Прометей № 5

Автор-составитель Александр Иванович Колпакиди

Авторы:

Р.Р. Вахитов, О.М. Хлобустов, А.И. Пиреев

Редакционная коллегия историко-публицистического альманах «Прометей»

Колпакиди Александр Иванович (главный редактор)

Вахитов Рустем Ринатович

Замостьянов Арсений Александрович

Кононова Ольга Алексеевна

Рузанов Станислав Александрович

Спицын Евгений Юрьевич

© Колпакиди А. И. (авт. сост.), 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Кредо «Прометея»

Слово редколлегии к читателям альманаха

Уважаемый читатель! В твоих руках новый выпуск историко-публицистического альманаха «Прометей» – принципиально нового издания, основанного участниками Клуба Левых Историков и Обществоведов (КЛИО).

Название альманаха не случайно. Прометей – легендарный древнегреческий титан, могучий защитник простых людей от произвола и деспотизма богов – Карл Маркс называл «самым благородным святым и мучеником в философском календаре». Ради счастья людей Прометей похитил божественный огонь у избранных, чтобы отдать его людям. Наш «Прометей» ставит именно такую задачу – сделать историческое знание уделом многих, осветить (и в прямом, и в переносном смысле) самые яркие эпизоды истории освободительного, антиабсолютистского движения нашего народа. Показать подлинные источники для его вдохновения, а также указать на влияние, которое оно оказало на современников и потомков. Свою задачу мы видим еще и в том, чтобы освободить от наветов и лжи имена замечательных людей, как в истории Родины, так и в истории мировой. Имена тех, которые подобно титану Прометею отдали пламень собственных душ во имя освобождения человека труда – самого благородного и жертвенного дела на Земле.

Данный альманах призван объединить усилия огромного числа ученых, которые в наше предельно трудное для отечественной науки время продолжают заниматься этой исключительно важной для нашей страны темой. Эту тему сегодня категорически не приемлют апологеты «официального» или «государственно-консервативного» взгляда на историю, представители которого безраздельно господствуют в общественно-политическом пространстве, независимо от того к какой из групп этого, на самом деле единого, лагеря они принадлежат – к условному «либеральному» или условному «консервативному».

Авторы альманаха открыто заявляют, что их главная задача состоит в том, чтобы на основе объективного исторического анализа и объективных данных поставить заслон воинствующим фальсификаторам наиболее героических страниц отечественной истории, и в особенности ее советского этапа, как безусловной вершины в тысячелетнем движении народов России на пути к независимости, свободе и прогрессу. Истории, вместившей в себя ярчайшие страницы, которыми все народы нашей страны по праву могут и должны гордиться, и на примерах которой могут и должны строить свое настоящее и будущее.

Так же как и многие герои нашего первого и всех последующих выпусков «Прометея», наш альманах отстаивает идеи прогресса, идею поступательного развития человечества. Мы будем спорить, предлагать новые идеи и трактовки, открывать архивы. Отживших «консервативных» стереотипов и представлений об истории Родины (в особенности тех, которые в нашей науке обанкротились еще 200 лет назад) «Прометей» категорически не признает. То же самое относится и к мировой истории, к ее ангажированным интерпретациям, которые, к несчастью, завладели сегодня многими умами.

Свою наиглавнейшую задачу «Прометей» видит в том, чтобы на примерах русского и мирового исторического процессов приучить наш народ к той важной, но категорически неприемлемой для многих представителей сегодняшних «элит» мысли, что не они (эти самые «элиты») и не их нынешние венценосные и скрепоносные кумиры-охранители есть подлинные вершители судеб Отечества и истории в целом. Что именно народ, который должен знать всю правду о своей собственной истории – как раз и является самым первым и самым главным ее созидателем и творцом. Именно эту, казалось бы, банальную, но крайне непопулярную сегодня истину, словно легендарный огонь Прометея, как раз и будет доносить до читателя наш одноименный альманах.

Хотите знать правду о прошлом и настоящем, правду об обществе и государстве, о социализме и черносотенстве, о «святых» царях и полузабытых революционерах-героях? Правду о том, как меняется мир – иногда даже непосредственно на наших с вами глазах? О том, кому выгодны религии и войны, кто и почему стравливает народы и усыпляет в нас классовое сознание?

Читайте «Прометей»! Редакция издания будет признательна всем, кто готов сотрудничать и поддерживать альманах в нашей общей борьбе за объективную историю любыми доступными вам способами: подписывайтесь на него, присылайте свои материалы, обсуждайте его и распространяйте среди товарищей и друзей. Наш альманах сможет сделать важные открытия в области общественных наук только при условии, если мы будем взаимодействовать в режиме диалога и взаимопомощи, если будем вместе. Если мы будем действительно товарищами.

Вместе – победим!

100 лет без Ленина: исторические уроки и современность

Вахитов Рустем Ринатович,

кандидат философских наук, доцент Башкирского государственного университета

Ленин – спаситель России от фашизма

К 100‑летию со дня смерти В.И. Ленина

1.

В январе этого года исполнилось 100 лет со дня смерти Владимира Ильича Ленина. Антисоветская пропаганда навязывает россиянам образ Ленина – злого гения нашей истории. Нам говорят, что Российская империя якобы поступательно развивалась к демократии и капитализму, но пришли «злые большевики» во главе с «черным гением Лениным», устроили «бессмысленный и жестокий эксперимент» и затормозили движение российской цивилизации на семьдесят долгих лет. А не будь Ленина и его партии, Россия, дескать, наслаждалась бы свободами, всевозможными гражданскими правами, строила Днепрогэс и Магнитку без жертв и надрыва, по инициативе наших местных прогрессивных капиталистов…

Об этом пишут в учебниках истории и обществоведения, это вбивают в головы юным студентам преподаватели университетов и академий, об этом вещают модные телерадиоведущие. Немудрено, что значительное количество наших современников, особенно молодых людей, впитавших навязываемое им пропагандистское пойло еще в том возрасте, когда они не были способны к критическому мышлению, убеждены во всем этом как в самоочевидной истине. Им и в голову не приходит, что помимо либеральной альтернативы развития, кстати говоря, довольно-таки неправдоподобной для аграрной дореволюционной России, была и еще одна. И если бы она реализовалась, то нашу страну ждал бы гораздо худший вариант развития событий.

2.

Есть такой крупный американский социолог Баррингтон Мур-младший, который, к сожалению, почти неизвестен у нас, но считается классиком исторической и сравнительной социологии на Западе. Он был специалистом по СССР, работал в центре русских исследований в Гарварде и еще в 1960‑е годы написал и опубликовал фундаментальный труд «Социальные условия диктатуры и демократии» (который перевели на русский язык лишь через 50 с лишним лет – в наши дни). В нем он отмечает, что все страны, которые играют сколько-нибудь значимую роль в современном мире, прошли путь от аграрного общества к индустриальному, современному, который в науке называется модернизацией. Но вопреки уверенности либералов, которые склонны отождествлять модернизацию с установлением рыночного капитализма и либеральной демократии, история знает не один-единственный, не допускающий отклонений, а целых три варианта модернизации. Это и упоминавшийся уже демократический капитализм, и кроме него еще и капитализм недемократический, или фашизм, а также «реальный коммунизм». Первый вариант реализовался в истории Англии, США и Франции, второй – в истории Германии и Японии, третий – в истории России и Китая (разумеется, Мур рассматривал только самые крупные страны, воплощающие тот или иной путь модернизации, при желании к странам либеральной модернизации можно присовокупить другие западноевропейские государства, к странам фашистской модернизации – Италию Муссолини и Испанию Франко, к странам коммунистической модернизации – Корею, Вьетнам, Кубу).

Хотя симпатии Мура-младшего явно на стороне либеральной демократии, он признает, что все три пути потребовали огромных кровавых жертв, сопровождались революциями, гражданскими войнами и диктатурами (это несколько необычно для профессионального советолога, которые любят представить либеральную модернизацию как благостный и мирный процесс, а вот по поводу коммунистических революций, репрессий и террора склонны не без удовольствия поморализировать).

Мур ставит в своей книге важный вопрос: «Почему же Англия и Франция вошли в современный индустриальный мир через ворота либерализма, Германия, Италия или Япония – через ворота фашизма, а Китай, Вьетнам и Россия – через ворота коммунизма?» И дает на него четкий ответ, основанный на скрупулезном сравнительном анализе развития экономики и разных классов в разных обществах. Англия и Франция в начале процесса модернизации уже представляли собой общества с развитыми городами, сильным и готовым бороться за свои права городским населением и прежде всего буржуазией и ослабленными, не способными на организованное и длительное сопротивление крестьянством и аристократией. Германия и Япония, напротив, располагали слабой буржуазией, нуждающейся в поддержке полуоппозиционных прогрессивных слоев аристократии и чиновничества, а крестьянство в этих странах при всей его многочисленности и забитости так и не смогло подняться и развернуть крестьянскую войну. Что же касается России и Китая, то здесь на закате аристократических режимов буржуазия была слаба, аристократия практически вся выродилась, зато крестьянство обладало мощной революционной энергией и вполне было способно в протестном порыве разрушить существующие режимы. Что оно и сделало под руководством узкой прослойки городских пролетариев и коммунистических партий.

В.И. Ленин в рабочем кабинете в Кремле.

Фотография П.А. Оцупа. 1918 г

Итак, либеральный путь развития возможен там, где есть сильная буржуазия. Причем сила ее должна быть настолько велика, что она не нуждается в союзниках.

Фашистский путь открывается там, где смыкается слабая буржуазия и сильная, перешедшая к коммерческой деятельности аристократия, чиновничество и «средние» городские слои. Они, подавив зреющий бунт беднейшего крестьянства и пролетариев, производят «революцию сверху». Антидемократизм фашизма и объясняется тем, что он и приходит на сцену истории как инструмент контрреволюции, подавления «низовой революции», альтернатива коммунистической «модернизации снизу».

Коммунистический путь развития характерен для стран со слабой, попавшей в подчинение государству, недоразвитой буржуазией и выродившейся аристократией, но с сильным, энергичным, склонным к неповиновению и восстаниям крестьянством и радикальной городской интеллигенцией.

3.

Исходя из рассуждений Мура хорошо видно, что либеральный путь развития для России ХХ века был практически нереален. Если Англия в начале эпохи модернизации представляла собой развитую городскую цивилизацию, то в Российской империи по статистике в 1913 году в городах проживало лишь 15 % населения, да и города эти часто мало чем отличались от деревень – с одноэтажными домиками и жителями, занимавшимися сельским хозяйством на своих огородах. Лишь 29 российских городов имели население, превышающее 100 000 человек и лишь 2 – Москва и Санкт-Петербург – были «миллионниками» (напомним, в империи проживало около 180 миллионов человек!). Поэт и писатель Андрей Белый иронизировал, что, кроме Петербурга, в России: «…русские города представляют собой деревянную кучу домишек». Ему было с чем сравнивать, он часто бывал за границей, а ведь к тому времени в Англии, например, города с населением более 100 000 человек составляли 50 % от общего числа английских городов.

А ведь не случайно класс собственников средств производства и капиталов – буржуазию – принято именовать именно так, то есть горожанами. Капитализм развивается в городах (сельские буржуа – уже вторичный феномен), и преимущественно больших, «мировых городах», где люди разобщены, оторваны от традиций, предоставлены сами себе – а значит, существуют предпосылки для развития частной инициативы в самых разных областях – от политики и техники до торговли. Во всяком случае именно так дело обстояло на Западе в эпоху Нового времени.

Страна, 85 % населения которой – крестьяне, по определению не может быть развитой капиталистической страной – с сильной буржуазией и пролетариатом. Так оно и было в России начала ХХ века. Даже значительное количество городских рабочих на деле были крестьянами, которые отправлялись в города на сезонную подработку, а весной, только наступит время сева, возвращались в деревню (по переписи 1897 года около 40 % российских «горожан» по паспорту принадлежали к крестьянскому сословию). Только после реформы Столыпина у крестьян появилась возможность продать свой участок земли и навсегда остаться в городе, превратившись в настоящего городского рабочего.

Да и российский капиталист был зачастую тот же патриархальный купец, только в цилиндре и лайковых перчатках, и он совсем был не похож на веберовского буржуа с его «протестантской этикой» и «духом капитализма». Сегодня много пишется о том, что значительное число старообрядцев-заводчиков на самом деле не являлись даже частными собственниками: заводы и капиталы были лишь на них записаны, а принадлежали старообрядческим общинам.

И это не говоря уже о том, что значительный сегмент дореволюционного российского капитализма составлял иностранный капитал. К началу Первой мировой войны доля иностранного капитала в российской промышленности равнялась 47 %, а в таких областях, как горнодобывающая промышленность (каменноугольная, нефтяная, золото-платиновая), западным компаниям принадлежала куда более значительная доля – до 66 %. В сфере высокотехнологических разработок все было еще хуже: 90 % электротехнических предприятий России начала ХХ века было собственностью немецких компаний.

Показателен такой конкретный пример. На знаменитом Путиловском заводе из 32 коммерческих директоров 21 был немцем, также немцами были 60 % рабочих, а финансовый контроль над заводом осуществлял французский банк «Унион паризьен».

Царское правительство понимало, что Россия нуждается в своей национальной буржуазии, и поэтому стремилось всячески ее поддерживать. В России начала ХХ века существовало беспрецедентно лояльное по отношению к предпринимателям законодательство. Не случайно публицисты-народники той поры утверждали, что капитализм в России насаждается «сверху» и является вполне искусственным. Но оборотной стороной этого протекционизма явилась зависимость русской буржуазии от государства, ее слабость и несамостоятельность и в общем-то нежелание каких-либо кардинальных перемен в стране.

Эти черты русской буржуазии и представлявших ее политических деятелей ярко выявила революция 1905 года. Как известно, в самом начале этой революции русские буржуазные либералы, от которых деятели революционного лагеря ожидали активности, последовательности и твердости их французских «предшественников» в аналогичный исторический период, пошли на соглашение с самодержавием, удовлетворившись куцыми «свободами», дарованными царем. Разногласия между лидерами меньшевиков и В.И. Лениным в это время и свелись к тому, что меньшевики выступали за союз социал-демократов с русской буржуазией, утверждая, что в условиях буржуазно-демократической революции именно буржуазия должна была выступать как центральная движущая сила. Ленин же, возражая им, указывал, что марксистская схема меньшевикам «застилает глаза». Возможно, буржуазия должна была выступать в качестве таковой, но тем не менее русская буржуазия оказалась не на «высоте положения», встала на сторону самодержавия, предав действительную революционную силу России – крестьянство, с которым Ленин и предлагал заключить союз революционной марксистской партии. Впоследствии в докладе о революции 1905 года Ленин писал о буржуазных либералах: «Так называемая Булыгинская Дума должна была быть создана на основании избирательного закона, который предполагал курьезно малое количество избирателей и не предоставлял этому своеобразному “парламенту” никаких законодательных, а только совещательные, консультативные права! Буржуазия, либералы, оппортунисты готовы были подхватить обеими руками этот “дар” напуганного царя». А о крестьянах он писал следующее: «В русской деревне появился новый тип – сознательный молодой крестьянин. Он общался с “забастовщиками”, он читал газеты, он рассказывал крестьянам о событиях в городах… он призывал их к борьбе против крупных землевладельцев-дворян, против попов и чиновников. Крестьяне собирались группами, обсуждали свое положение и мало-помалу втягивались в борьбу: толпами шли они против крупных землевладельцев, жгли их дворцы и усадьбы или отбирали их запасы, захватывали хлеб и другие жизненные припасы, убивали полицейских, требовали передачи народу земли громадных дворянских поместий. …соединения пролетарской массовой стачки в городах с крестьянским движением в деревне было достаточно, чтобы поколебать самую “прочную” и последнюю опору царизма… армию».

Но наиболее показательным было поведение русской буржуазии в лице ее политических представителей после февраля 1917‑го. Профессора, знаменитые адвокаты, думские витии, они произносили пламенные речи, писали умные брошюры, заседали в бесчисленных комиссиях и комитетах. Но так и не сумели организовать жизнь в городах, включая самое необходимое – обеспечение продуктами питания, налаживание работы транспорта, не смогли что-либо противопоставить разгулу преступности, утвердить дисциплину в армии, успокоить многомиллионное крестьянство и хотя бы объяснить ему, как правительство собирается ответить на их чаянья, не удержали отпадающие национальные окраины бывшей империи. Впоследствии в эмиграции лидер кадетов В. Набоков с горечью признавал эту политическую импотенцию правительств либералов-февралистов: «В первое время была какая-то странная вера, что все как-то само собой образуется и пойдет правильным организованным путем… Имели, например, наивность думать, что огромная столица со своими подонками, со всегда готовыми к выступлению порочными и преступными элементами, может существовать без полиции или с такими безобразными и нелепыми суррогатами, как импровизированная, щедро оплачиваемая милиция, в которую записывались и профессиональные воры, и беглые арестанты. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Москве и Петербурге начала развиваться анархия».

Да и в период Гражданской войны белые, политическое руководство которых состояло из тех же буржуазных либералов и правых социалистов, не сумели противопоставить железной твердыне большевистской республики сколько-нибудь крепкий государственный организм. Об этом А. Деникин: «Ни одно из правительств (имеются в виду антибольшевистские правительства времен Гражданской войны – Р. В.) не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать и заставлять других действовать. Большевики… бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать».

Но самое важное было в другом – слишком экзотично выглядели буржуазные европейские либералы с их рассуждениями о конституции, народном представительстве, суверенитете нации в патриархальной, крестьянской России. Вспоминается исторический анекдот о восстании декабристов, согласно которому солдаты, которых вывели на Сенатскую площадь начитавшиеся французских просветителей дворяне, думали, что Конституция – это имя жены царевича Константина… За сто лет в России, скорее всего, мало что изменилось, и крестьяне, слушавшие кадетского оратора во время избирательной компании в Учредительное собрание, понимали мудреные словеса столичного профессора не менее причудливо… Ведь и еще через сто лет, во время избирательной компании уже в постсоветскую Госдуму 1993 года, простые избиратели, послушав выступление либерала-гайдаровца, после слов «в макроэкономике мы – монетаристы» потихоньку покидали зал, твердо решив в душе голосовать за Жириновского, который, мол, говорит понятнее.

Основатели Рабоче-Крестьянской Красной Армии, члены ВЦИК и СНК РСФСР принимают один из первых парадов РККА на Красной площади. 7 ноября 1919 г.

Либералы в России даже в наши дни находятся в цивилизационном диссонансе со страной, в которой они живут, но которую так и не хотят понять и принять; а что уж говорить о России 1917 года – стране крестьян-общинников, которые носили бороды, имели фольклорно-религиозное мировоззрение и слыхом не слыхивали о демократии и парламентаризме. Либеральный путь развития той России был практически невозможен. Перед Россией, беременной рабоче-крестьянской, низовой, народной революцией, стоял иной выбор – коммунизм или фашизм.

4.

В значительном количестве стран периферии тогдашнего капитализма, таких же аграрно-индустриальных отсталых обществах был реализован именно фашистский (в широком смысле слова) сценарий модернизации. Возьмем к примеру Италию. Н.В. Устрялов в своей интереснейшей книге, посвященной итальянскому фашизму, описывает состояние Италии перед приходом к власти Муссолини и его «чернорубашечников». Читая это описание, ловишь себя на мысли, что он говорит о России начала ХХ века. Устрялов пишет: «Италия – страна, главным образом, аграрная: земледельческого населения в ней вдвое больше, чем связанного с промышленностью (10 и 5 миллионов)». Но почти то же самое можно сказать и о дореволюционной России, 80 % населения которой были крестьянами. «Политическая демократия, лишенная глубоких традиций на Апеннинском полуострове, не без труда справлялась с экономическими нестроениями и социальными противоречиями, характерными для Италии», – отмечает Устрялов. Но то же самое можно сказать и о русском парламентаризме, который с самого своего возникновения в 1905 году был куцым и вялым, а когда он освободился от диктата самодержавного государства, то вообще показал свою недееспособность (даже защитнику идеалов февраля Колчаку пришлось избавиться от депутатов «Учредилки», которые лишь грызлись и вносили сумятицу, и перейти к личной диктатуре). Наконец, характеристика итальянской буржуазии у Устрялова мало отличается от того, что Ленин писал о русской либеральной буржуазии: «Итальянская буржуазия, с своей стороны, проявляла и социальную, и моральную неподготовленность стать действительным ферментом государственного порядка».

Но одно очень важное и, как мы увидим впоследствии, оказавшееся ключевым отличие все-таки было. Итальянское крестьянство имело довольно-таки большую прослойку зажиточных фермеров – «кулаков» и близких к ним более или менее благополучных индивидуальных собственников или арендаторов земельных наделов. Согласно данным 1911 года, вместе они составляли более 5 миллионов человек, тогда как сельскохозяйственных батраков было несколько меньше – около 4 миллионов. Этим Италия напоминала Германию, где в 1930‑е гг., перед приходом к власти нацистов, доля богатых, «кулацких» крестьянских хозяйств составляла 35 %, а бедных – 25 %, и этим обе названные страны отличались от России и Китая (в первой перед 1917 годом «кулаков» было около 2 %, во втором перед революцией помещики и богатые крестьяне-кулаки составляли 4 % и 6 % соответственно).

Зажиточные землевладельцы-крестьяне, а также средние слои деревни вкупе с городскими средними слоями: служащими, торговцами, ремесленниками и составили социальную базу фашизма. Это признают практически все его исследователи: как марксистские, вроде современного историка А. Галкина, так и либеральные, как тот же Б. Мур. Более того, это хорошо понимали сами фашисты: французский поклонник Муссолини К. Эймар писал: «Фашизм – это… восстание среднего класса против национального распада».

Отсюда видно, что послужило той «железнодорожной стрелкой», которая перенаправила «локомотив российского общества» начала ХХ века в сторону победы большевистской революции. Конечно, это была неудача реформы П.А. Столыпина.

Как известно, целью столыпинской реформы было разрушение крестьянской общины и создание прослойки крестьян-фермеров, которые стали бы опорой царского режима (в отличие от общинников, которые выказали свою склонность к бунтам еще во время аграрных волнений 1902–1903 гг., а затем и в революцию 1905 г.). Реформу следует считать неудачной, потому что слой крестьян-единоличников получился слишком уж худосочным (в европейской части России лишь 10 % крестьянских хозяйств образовали хуторские хозяйства, в целом из общины вышел лишь 21 % крестьян), а община наоборот укрепилась и по сути дела стала ударной силой в революции 1917 года в деревне (Ленин признавал, что «Декрет о земле» был лишь констатацией факта; к октябрю 1917‑го крестьяне-общинники уже экспроприировали практически все помещичьи земли и поделили их между общинами).

А что бы было, если бы реформа удалась и кулацкий слой в российской деревне оказался бы крепким и жизнеспособным, а главное – многочисленным? Те, кто в наши дни создает культ П.А. Столыпина, обычно отвечают известной фразой самого реформатора, брошенной им в адрес революционеров: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Вот только мало кому приходит в голову, что эта «Великая Россия» была бы фашистской.

Не секрет, что Столыпин брал за образец путь «прусского капитализма». Как уже говорилось, он хотел создать в русской деревне класс – «крепких хозяев», буржуа из народа (союзников таких же городских «хозяйчиков» и лавочников), которые остановили бы лавину крестьянской и городской, «интеллигентской» революции. В Германии (а также в Италии, Испании и других странах периферии капитализма) так все и сложилось: к началу 1930‑х гг. в немецкой деревне окончательно господствовал кулак и середняк (напомню, доля кулацких и середняцких хозяйств составляла 35 % от общего числа, а бедняцких – 25 %). В городе тоже преобладали средние слои (служащие, ремесленники, торговцы), настроенные скорее консервативно. Именно поэтому коммунистической революции родине Маркса и Энгельса удалось избежать. Однако теперь, глядя из XXI века, мы знаем, что принесли Германии эти «крепкие хозяева». В 1933 году они в массовом порядке проголосовали за Адольфа Гитлера.

Можно не сомневаться, что, если бы Столыпин добился своей цели, схожая судьба ждала бы и Россию. Объективно эта реформа готовила социальную базу русского фашизма. Современники, кстати, интуитивно понимали это. Не случайно известный политик-черносотенец Василий Шульгин с гордостью называл Столыпина «предтечей Муссолини». Он писал: «“Освободительное движение” 1905 года еще и потому не разыгралось в революцию, которая наступила двенадцать лет спустя, что вырождение русского правящего класса тогда не подвинулось еще так далеко. В нем нашлись еще живые силы, сумевшие использовать народное патриотическое движение, то есть “низовую контрреволюцию”, до организованного отпора разрушителям и поджигателям России. В частности, нашелся Столыпин – предтеча Муссолини».

Шульгин имел в виду, что Столыпин, как и Муссолини, выступил как лидер контрреволюции, но фраза эта гораздо глубже и содержательней. Ведь, как уже сказано, Столыпин, может, сам того не желая (поскольку по своим взглядам он был умеренным либералом-государственником), готовил почву для политического движения и строя, подобного итальянскому фашизму или немецкому национал-социализму.

А кто сыграл бы роль самого русского Муссолини, а то и русского Гитлера? Это можно попытаться угадать по эволюции русской белогвардейской эмиграции.

Если в старшем поколении эмигрантов еще немало было деятелей с либеральным мировоззрением (Милюков, Набоков, Керенский) и сочувствовавших им, то среди эмигрантской молодежи («младороссы», «национал-максималисты») мы видим уже остро критическое отношение к «идеалам 1789 года» и явный интерес к итальянскому фашизму, впрочем, вкупе пока еще с критикой его примитивного национализма и этатизма. Представители же второго поколения эмигрантов или близки к фашистам и нацистам до неразличимости (как «нацмальчики», будущие «энтээсовцы»), или прямо объявляют себя русскими фашистами и национал-социалистами (как Константин Родзаевский).

Так что если бы России было отведено 20 лет, о которых мечтал Столыпин, то аккурат к 1926 году какой-нибудь Казембек организовал бы поход младороссов на Петербург, который бы закончился дуумвиратом Главы (как официально именовался вождь партии младороссов) и императора Михаила Второго, или просто и цивилизованно председатель Всероссийской фашистской партии Родзаевский победил бы на выборах в Думу.

Впрочем, даже неудача реформы Столыпина полностью не закрывала России фашистский путь развития. Не появись на сцене истории Ленин и большевики, крестьянская революция захлебнулась бы, не обретя руководство в лице городской, сильной, организованной партии. И тогда к власти пришла бы единственная дееспособная в период Гражданской войны небольшевистская сила – конечно, имеются в виду белые военные диктаторы вроде Колчака и Врангеля. Трансформация их самих либо фигур из их ближайшего окружения в русских фашистов была бы лишь делом времени. Вспомним, что политическим наставником Константина Родзаевского – создателя зарубежной русской фашистской партии, являлся бывший член правительства Колчака Георгий Гинс, а одним из руководителей врангелевского РОВС (Российский общевоинский союз) был генерал фон Лампе, в годы Второй мировой войны активно сотрудничавший с нацистами и даже вошедший в 1944 году в состав власовского КОНР (Комитет освобождения народов России).

Если бы лавина крестьянского восстания 1917 года захлебнулась, большевистская революция в городах была бы подавлена (в 1905–1906 гг. так и произошло) и эти, и подобные им лица непременно вошли бы в круги высших руководителей постреволюционной России…

5.

Коммунисты провели в России успешную модернизацию, приняв страну с сохой и оставив ее с современной промышленностью, космическими кораблями и атомным оружием. Фашисты – лично я в этом ничуть не сомневаюсь – привели бы Россию к краху. Россия, в отличие от Италии, Испании, Японии, – многонациональная страна. Фашистская идеология построена на доведенном до крайней степени национальном эгоизме, и для многонациональной страны такая идеология, очевидно, крайне опасна. В Германии в начале 1930‑х гг. жили около 500 000 евреев (из почти 66 миллионов граждан Германии). Превращение немецкого нацизма в государственную идеологию, определяющую политику государства, привело к разнообразным формам дискриминации евреев, а затем и к катастрофе Холокоста. В Российской империи к 1914 году проживало лишь 73, 3 % славян (из них русских, или, как тогда их называли, великороссов, – 44, 6 %). Понятно, что русский национализм был не той идеологией, которая могла спаять воедино столь лоскутное в этническом отношении пространство. Скорее наоборот – Гражданская война показала, что именно идеология русского национализма, даже в его либеральном, умеренном варианте, которая была взята на вооружение белыми правительствами, отпугнула от белых и украинцев, и народы Кавказа, и татар с башкирами. Яркий пример – Башкирское войско, которое первоначально воевало на стороне Колчака, но, когда «верховный правитель» твердо заявил, что никаким национальным автономиям после победы над большевиками не бывать, башкиры почти в полном составе перешли на сторону красных; ведь Ленин обещал подписать с лидерами башкир договор о создании БАССР – и обещание свое сдержал.

Думаю, вполне очевидно, что победа русского фашизма сделала бы распад страны лишь вопросом времени. Центральное правительство в лучшем случае удержало бы территорию этнографической Великороссии и Сибирь (удержание Дальнего Востока при наличии сильной Японии было проблематичным). А ведь и такая Россия также заселена далеко не одними русскими, что сделало бы заметно уменьшившееся российское государство тоже крайне нестабильным.

Особого внимания заслуживает положение с «еврейским вопросом» при таком развитии событий. Протофашистские русские организации вроде разных вариаций черносотенцев, как известно, были крайними антисемитами. На совести белых армий – также многочисленные еврейские погромы. Причем речь не о стихийных действиях низших чинов, как иногда пытаются доказать. Идеологи белого движения тоже были далеко не юдофилами. Самый известный философ «белой идеи» Иван Ильин в своей статье «Национал-социализм. Новый дух», написанной в 1933 году, сразу после прихода Гитлера к власти, зная о начавшейся дискриминации и травле евреев Германии и о возмущении этим за границей, защищал гитлеровцев: «Европа не понимает национал-социалистического движения. Не понимает и боится… Нам, находящимся в самом котле событий, видящим все своими глазами, подверженным всем новым распоряжениям и законам, становится нравственно невозможным молчать. Надо говорить; и говорить правду… Мы советуем не верить пропаганде, трубящей о здешних “зверствах”… Что сделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе…» Несколькими строками ниже Ильин прямо поддерживает Гитлера в его преследовании евреев: «…я категорически отказываюсь расценивать события последних трех месяцев в Германии с точки зрения немецких евреев, урезанных в их публичной правоспособности, в связи с этим пострадавших материально или даже покинувших страну. Я понимаю их душевное состояние; но не могу превратить его в критерий добра и зла, особенно при оценке и изучении таких явлений мирового значения, как германский национал-социализм. Да и странно было бы; если бы немецкие евреи ждали от нас этого. Ведь коммунисты лишили нас не некоторых, а всех и всяческих прав в России; страна была завоевана, порабощена и разграблена…»

В.И. Ленин с группой командиров обходят строй войск всевобуча, 25 мая 1919 г.

Из этих слов главного идеолога белых ясно видно, что бы стало с российскими евреями, если бы в гражданской войне победили белые армии. Как минимум, официальное установленное государством объявление негражданами и запрет на профессии, прозябание. А вероятнее всего – многочисленные погромы и беззаконные расправы, массовые аресты, помещение в концлагеря и расстрелы по обвинению в участии в революционной деятельности.

Отсюда вытекает еще один важный вывод. Не победи в России социалистическая революция и пойди наша страна в начале ХХ века по пути фашистской модернизации, она могла бы стать союзницей фашистской Италии, а затем и нацистской Германии. Вторая мировая война все равно бы произошла, но в ней столкнулись бы Германия, Россия, Италия и Япония с Великобританией и США. И еще неизвестно, что было бы хуже для нашей страны – поражение антизападного блока, которое привело бы к расчленению России на сферы влияния между державами-победительницами, как это произошло в нашей реальности с побежденной Германией, или победа стран «оси».

Наконец, фашистская модернизация России оказалась бы, вероятнее всего, гораздо менее радикальной и глубокой, чем коммунистическая. Такие страны, как Италия или Испания, конечно, превратились при Муссолини и Франко из аграрных в индустриальные, но все равно остались отсталыми, странами периферии мирового капитализма (немецкая модернизация была более внушительной, но у нее был хороший задел еще со времен Германии кайзеров). Так что все равно далеко бы было этой «альтернативной России» до космических кораблей и атомного оружия…

6.

Философ Лейбниц однажды заявил, что мы живем в лучшем из возможных миров. Он не имел в виду, что в нашем мире нет зла, страданий и несправедливости. Он просто считал, что любой иной возможный мир был бы еще хуже, так что в том, что мы имеем, проявляется забота и промысел Бога о людях. То же самое можно сказать и об истории России ХХ века. Большевистская революция, Гражданская война, индустриализация, коллективизация, репрессии, Вторая мировая война – все это полно трагизма, крови, боли (хотя результат этой трагедии – величие и сила нашей державы, остатками которых мы живем до сих пор). Но альтернативой советскому пути были бы националистическая истерия, развал России, «русский Холокост», «белый террор» и «белый ГУЛАГ». В мире, где Ленин не произнес бы в октябре 17‑го знаменитые слова о победе социалистической революции в России, зла было бы значительно больше, а добра существенно меньше.

Об этом следует помнить тем, кто желает вычеркнуть из истории нашей страны социалистический период и видит в большевиках губителей России.

Хлобустов Олег Максимович,

историк спецслужб, член Союза писателей России, Общества изучения истории отечественных спецслужб

В.И. Ленин и терроризм в России. Об одном историческом мифе

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы, связанные с отношением В.И. Ленина и партии большевиков к идее индивидуального террора как средства политической борьбы. Автором приводятся убедительные доказательства, что представление Ленина как идеолога тактики терроризма, встречающееся как у наиболее последовательных радикальных противников большевизма, так и у представителей крайне левых политических фракций современной России, является малообоснованным результатом новейшей политической мифологии.

Ключевые слова: Ленин, Плеханов, РСДРП, большевизм, революция, индивидуальный террор.

В последние десятилетия во многих источниках встречается утверждение о том, что российские социал-демократы – большевики, якобы, являлись террористами, а их признанный идеолог В.И. Ульянов / Ленин был чуть ли не «идеологом» политического терроризма.

О.В. Будницкий, например, писал по этому поводу, что террористических идей «не чурались, вопреки распространенному мнению, не только эсеры и анархисты, но и социал-демократы», но не приводит никаких доказательств справедливости этого утверждения [1]. Мы еще вернемся к этому обстоятельству далее.

В газете «Молния» (2004, N 12, 21 июня, с.5) отмечалось: «не стоит забывать и об историческом опыте леворадикальных движений народовольцев и эсеров. Конечно, их акции не раз подвергались осуждению со стороны классиков марксизма-ленинизма, так и со стороны современных коммунистических движений. Тем не менее, подобные радикальные действия, а по-современному, терракты были направлены на устранение самодовольных тиранов и палачей народов России. Нельзя недооценивать их подвиг и бескорыстный вклад в свержение самодержавия в России».

Наиболее обстоятельно тему участия большевиков в терроризме пытается развивать американский исследователь Анна Гейфман [2], хотя она и оговаривается, что большевистская «Искра» выступала с критикой террористических идей. Однако, на наш взгляд, А. Гейфман недостаточно глубоко изучила прежде всего партийную публицистику большевистской фракции РСДРП, являвшуюся, по известному выражению В.И. Ленина, не только коллективным пропагандистом и коллективным агитатором, «но и коллективным организатором» [3], что представляется чрезвычайно важным для понимания действительной позиции партии по вопросу о терроризме.

Меньшевики же, с которыми большевики вели непримиримую полемику по вопросу о терроризме, показаны А. Гейфман как более последовательные противники террора, хотя автор и признает, что они, и национальные социал-демократические группы также, участвовали в террористических актах и экспроприациях [4].

Парадоксально, но факт, что олицетворение Ленина как идеолога революционного террора встречается как у наиболее последовательных радикальных противников большевизма, так и у представителей крайне левых политических фракций современной России.

В этой связи исследование этого предмета представляет, на наш взгляд, вопрос не только восстановления исторической справедливости, но и имеет важное общественное значение. А его ложные интерпретации вряд ли отвечают интересам общества и обеспечения его безопасности.

Встречаются, однако, и противоположные точки зрения. Например, в статье Л. Криштаповича «Что такое терроризм?», в частности, содержится утверждение о том, что терроризм «…по природе своей – это западное явление.» [5].

Как будет показано далее, это отнюдь не безобидная ошибка. Проведенный нами анализ заставляет однозначно опровергнуть подобные утверждения. И, в то же время, он показывает, что политический терроризм, или как он тогда назывался, террор, имел действительно немалое распространение в России и немалое число его апологетов и последователей. Не даром же большевики во главе с Лениным вели активную идейно-политическую борьбу против идеологии и практики политического террора.

Этот вопрос крайне актуален и сегодня для последовательной борьбы против идеологии «левацкого» терроризма, в 70‑е годы прошлого века получившего весьма широкое распространение по всему миру. И слава «ура-р-р-революционеров» не дает покоя кое-кому и сегодня. В этой связи обратимся как к развернувшейся в российском обществе в конце XIX века дискуссии о «правомерности» терроризма, так и к критике «революционного авантюризма».

Это делается, во-первых, для того, чтобы показать принципиальное отношение В.И. Ленина и большевиков к практике и идеологии политического терроризма. Во-вторых, чтобы показать и раскрыть содержание дискуссии, развернувшейся в российском обществе в конце XIX – начале XX веков по вопросу о «допустимости и правомерности» политического терроризма.

В-третьих, для того, чтобы представить развернутые и обоснованные аргументы для борьбы с экстремистско-террористическими настроениями и пропагандой, опирающимися на ложную идейно-теоретическую посылку. Сделать это тем более необходимо, что по замечанию известного жандармского генерала А.И. Спиридовича, началу очередной волны политического террора в России – будь то «народовольческий», или эсеровский терроризм, предшествовали годы, как правило, десятилетие, пропаганды «целесообразности и эффективности террористического» метода политической борьбы» [6].

И именно поэтому правда об истории терроризма в России актуальна и сегодня. Кстати сказать, автор данной статьи не одинок в своей оценке отрицательного отношения основоположников научного социализма к терроризму. Германский исследователь Х. Линке, профессор университета Св. Августина, также подчеркивал отрицание К. Марксом и Ф. Энгельсом терроризма, сформировавшееся в процессе спора с анархистами (М.А. Бакунин и другие) [7]. Аналогичную точку зрения высказывал и старший криминолог Австралийского Института криминологии Гранд Вордлоу в своей монографии «Политический терроризм: теория, тактика и меры противодействия»(Political terrorism. Theory, tactics and cuonter-measures) [8].

Обратимся теперь непосредственно к работам на эту тему одного из признанных лидеров российской социал-демократии В.И. Ленина (Ульянова). Так был ли Ленин сторонником политического, пусть и «революционного», терроризма? Как нам представляется, отнюдь нет. Еще в 1897 г., в написанной в ссылке брошюре «Задачи русских социал-демократов», явившейся своеобразным ответом на развернувшуюся в обществе дискуссию о месте терроризма в политической борьбе, он писал о предшественниках партии соцалистов-революционеров: «безыдейность и беспринципность ведут их на практике к «революционному авантюризму», выражающемуся… в их шумной проповеди «систематического» террора…»[9]. Как видно из приведенной цитаты, Ленин не только терроризм, но и пропаганду его, относил к «революционному авантюризму».

Обложка программного произведения Л.Д. Троцкого «Терроризм и коммунизм». 1920 г.

В 1899 г. в «Проекте программы нашей партии», говоря о вопросах тактики, он отмечал: «Сюда же относится… и вопрос о терроре: обсуждение этого вопроса, и, конечно, не с принципиальной, а с тактической стороны, непременно должны поднять социал-демократы, ибо рост движения сам собой, стихийно приводит к участившимся случаям убийств шпионов, к усилению страстного возмущения в рядах рабочих и социалистов, которые видят, что все большая и большая часть их товарищей замучивается насмерть в одиночных тюрьмах и в местах ссылки. Чтобы не оставлять места недомолвкам, оговоримся теперь же, что, по-нашему лично мнению, террор является… нецелесообразным средством борьбы, что партия (как партия) должна отвергнуть его… и сосредоточить все свои силы на укреплении организации и правильной доставки литературы» [Ленин В.И. ПСС, Т. 4, С. 223].

Как видно из приведенных выше цитат, вопрос о терроризме в то время широко дискутировался в российском обществе. Достаточно сказать, что в начале 1900‑х годов определенную его допустимость признавал и будущий лидер кадетов Павел Николаевич Милюков, слывший за либерала.

При встрече с Лениным в 1903 году в Лондоне он очень упрекал большевиков «за полемику против террора после убийства Балмашевым Сипягина и уверял… что еще один-два удачных террористических акта – и мы получим конституцию» [10].

В статье «Попятное направление в русской социал-демократии» Ленин, передавая психолого-политическую атмосферу того времени, писал: «В либеральных и радикальных салонах буржуазного общества социал-демократы могли слышать нередко сожаления о том, что революционеры оставили террор: люди, дрожавшие больше всего за свою шкуру и не оказавшие в решительный момент поддержки тем героям, которые наносили удары самодержавию, эти люди лицемерно обвиняли социал-демократов в политическом индифферентизме и жаждали возрождения партии, которая бы таскала для них каштаны из огня. Естественно, что социал-демократы проникались ненавистью к подобным людям и их фразам и уходили в более мелкую, но зато более серьезную работу пропаганды среди фабрично-заводского пролетариата» [Ленин В.И. ПСС, Т. 4, сс. 266–267].

Исторической справедливости ради отметим также, что последовательную критику идеологии, теории и практики терроризма в то время вел не только В.И. Ульянов. Не менее, если не еще более ощутимый удар по теории и идеологии терроризма нанесла публикация осенью 1895 года в «Московских ведомостях» цикла статей Льва Александровича Тихомирова под названием «Почему я перестал быть революционером» (этот цикл статей являлся переработанным изданием его одноименной брошюры, ранее вышедшей в Париже). В них бывший народоволец напрямую говорил своим согражданам о пагубности терроризма, предчувствуя его вероятное возрождение в России. Публицистическое выступление Тихомирова являлось попыткой ответа на дискуссию, которая в то время велась в некоторых радикально настроенных кругах и через семь лет привела к возобновлению «террористической борьбы» партией социалистов-революционеров. Блестящая социально-политическая критика Тихомировым идеологии и практики политического терроризма, по нашему мнению, не утратила своего значения и сегодня. В частности, Тихомиров отмечал: «Не буду касаться нравственной стороны подобной (террористической – О.Х.) системы действий, хотя предвижу серьезные опасности, которые в нравственном отношении может породить привычка решать вопрос о жизни человеческого существа, основываясь только на собственном, личном усмотрении… Ограничиваясь даже разбором вопроса политического и с этой точки зрения террористическую идею должно признать абсолютно ложной. Одно из двух: или имеются политические силы способные ниспровергнуть данный режим, или нет. В первом случае нет надобности в политических убийствах, во втором они ни к чему не приведут. Мысль запугать какое-нибудь правительство, не имея силы его низвергнуть – совершенно химерична: правительств настолько несообразительных не бывает на свете… Или не нужен, или бессилен – вот единственная дилемма для терроризма как системы политической борьбы» [11].

И далее он прозорливо продолжал: «Надежды на политическое убийство обличают полное непонимание законов общественности. Кинжал и динамит способны только запутывать всякое положение. Распутать его способны лишь идеи – здоровые, положительные, умеющие указать России дорогу не для пролития крови, а для развития силы. Нужно иметь идею созидательную, идею социального творчества. Только тогда стоит толковать о политических вольностях» [12].

Позднее Тихомиров вновь повторял казавшуюся ему очень важной мысль: «Идея террора сама по себе слаба: терроризм как система политической борьбы или бессилен, или излишен; он бессилен, если у революционеров нет средств низвергнуть правительство; он излишен, если эти средства есть» [13]. Похожую аргументацию далее мы встретим и в статьях Ульянова – Ленина.

Однако неправильно полагать, что сторонниками террора были исключительно эсеры: некоторые зарубежные группы российских политических эмигрантов, связанные как с «экономизмом» (журнал «Рабочее дело»), так и ставшие впоследствии меньшевиками (В.И. Засулич, Ю.О. Мартов и другие) также выступали за террористические методы «борьбы» против самодержавия. В этой связи газета «Искра» в номере от 1 мая 1901 года писала: «Нам говорят уже, что „исторический момент“ выдвинул перед партией „совершенно новый“ вопрос – о терроре… Вопрос о терроре совершенно не новый вопрос, и нам достаточно вкратце напомнить установившиеся взгляды русской социал-демократии».

Приводимая ниже цитата из центрального печатного органа РСДРП, на наш взгляд, однозначно свидетельствует об отрицательном отношении будущих большевиков к терроризму: «Суть дела именно в том, что террор выдвигается как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единоличного нападения. Да при отсутствии центральной и слабости местных революционных организаций террор и не может быть ничем иным.

Вот поэтому-то мы решительно объявляем такое средство борьбы при данных обстоятельствах несвоевременным, нецелесообразным, отвлекающим наиболее активных борцов от их настоящей, наиболее важной в интересах всего движения задачи, дезорганизующей не правительственные, а революционные силы… Наш долг со всей энергией предостеречь от увлечения террором, от признания его главным и основным средством борьбы, к чему так сильно склоняются в настоящее время очень и очень многие» [Ленин В.И. ПСС, Т. 2, сс. 7–8].

Далее по этому поводу в декабре 1901 г. В.И. Ленин писал в «Искре», что «не взяв в свои руки руководство общедемократическим движением, социал-демократия не может свергнуть самодержавия» [Ленин В.И. ПСС, Т. 5, сс. 365].

В предисловии к программной работе «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения», написанной в январе 1902 года, Ленин вновь подверг критике журнал «Рабочее дело», который «в одно и тоже время преподносит нам заявление: «мы думаем, что задачей социал-демократии не может и не должно быть противодействие подъему террористических настроений» («Р.[абочее] Д.[ело], № 10, С. 23), и резолюцию съезда (зарубежных российских социал-демократических организаций. – О. Х.):

«Систематический наступательный террор съезд признает несвоевременным». «Как это замечательно ясно и связно! – иронизировал Ленин, – Не противодействуем, но объявляем несвоевременным, притом объявляем так, что несистематический, а оборонительный террор «революцией» не отменяется!» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, с. 73].

Понятно, что в работе, призванной стать своего рода «альфой и омегой» партии, требовалось дать ясный и недвусмысленный ответ на отношение этой партии к терроризму. Причем ответ этот не мог быть лишь для «внутреннего употребления», а должен был стать составной частью партийной идеологии.

И, разбирая одну из публикаций того времени, Владимир Ильич дает обстоятельный ответ всей «философии терроризма», которой, по его мнению, страдали тогдашние, да и многие нынешние, «революционисты». Отметим попутно, что эта «критика из прошлого» объективно оказывается направленной и против эсеровской и бакунинской апологии терроризма, которая, по нашему мнению, служила также и идейно-теоретической основой для «левого терроризма» 1950–1980‑х годов прошлого века на Западе.

В.И. Ленин писал: «Очень интересно отметить ту особенную аргументацию в защиту террора, которую выдвинула «Свобода» (журнал одной из революционно-социалистических групп российских эмигрантов, издававшийся в Швейцарии – О.Х.). Устрашающую роль террора она «совершенно отрицает»…, но зато выдвигает его «эксцитативное (возбуждающее) значение». Это характерно, во-первых, как одна из стадий разложения и упадка того традиционного (до социал-демократического) круга идей, который заставляет держаться за террор. Признать, что правительство теперь «устрашить», – а следовательно, – и дезорганизовать, – террором нельзя, значит, в сущности, совершенно осудить террор как систему борьбы, как программой освещаемую сферу деятельности. Во-вторых, это образец непонимания наших насущных задач в деле «воспитания революционной активности масс». «Свобода» пропагандирует террор как средство «возбуждать» рабочее движение, дать ему «сильный толчок». Трудно себе представить аргументацию, которая бы более наглядно опровергала сама себя! Неужели, спрашивается, в русской жизни мало еще таких безобразий, что нужно выдумывать особые «возбуждающие» средства?» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, сс. 76–77].

По ироничному ленинскому определению, «революционисты» пасуют перед господствующим кустарничеством, не верят в возможность избавления от него, не понимают нашей первой и самой настоятельной задачи: создать организации революционеров…» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, С. 105].

И вновь возвращаясь к казавшейся ему крайне актуальной критике идеологии террора, Ленин пишет: «Группа «Свобода», внося в программу в программу террор, тем самым зовет к организации террористов, а такая организация действительно отвлекла бы наше войска от сближения его с толпой, которая еще, к сожалению, не спрашивает или мало спрашивает нас о том, когда и как открывать военные действия» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, С. 175].

В связи с опубликованием Донским комитетом РСДРП прокламации «К русским гражданам» по поводу убийства эсерами министра внутренних дел Д. Сипягина Владимир Ильич рекомендовал не впадать «в ту ошибку, которую делают социалисты-революционеры. На первый план социал-демократы выдвигают рабочее (и крестьянское) движение. Требования к правительству они ставят от имени рабочего класса и всего народа (здесь и далее курсив мой, – О.Х.), а не связывают их с угрозой дальнейших покушений и убийств» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, с. 371].

В мае 1902 года в опубликованной в «Искре» статье «Смерть Сипягина и наши агитационные задачи» Г.В. Плеханов, предупреждая об опасности «заражения идеей террора», писал: «Русское «общество» опять переживает теперь то оппозиционное настроение, в котором оно находилось лет двадцать тому назад и благодаря которому оно сочувствовало «террористической борьбе» партии Народной воли… Некоторые социал-демократы начинают поговаривать о том, что демонстрации обходятся слишком дорого и что террористические действия скорее поведут к цели. Опыт семидесятых годов показал, что от таких разговоров недалеко и до мысли о „систематическом терроре“. Но тут и заключается серьезная опасность для нашего освободительного движения. Если бы это движение стало террористическим, то оно тем самым подорвало бы свою собственную силу. Его сила состоит в том, что идея политической свободы, увлекавшая некогда одну интеллигенцию, проникла в некоторые слои рабочего класса. Сознательная часть пролетариата является теперь самым надежным борцом за политическую свободу… Терроризм при наших нынешних условиях привел бы к тому, что из нее (революционной армии рабочего класса – О.Х.) выделились бы и слились бы с терроризмом отдельные личности и группы личностей, вся же остальная масса ее стала бы гораздо менее активной». [14].

Как видим, Г.В. Плеханов повторяет основные доводы Ленина, что можно считать общей позицией будущей группы большевиков и ЦК РСДРП по вопросу о терроризме и отношению к нему.

Правда, в следующем номере «Искры» в сообщении о том, что по приказу виленского губернатора фон Валя были избиты участники первомайской демонстрации, упоминалось, что «вполне достойным и при данных условиях необходимым ответом явилось произведенное 5‑го мая покушение на фон Валя» (губернатор Вильно был легко ранен, а покушавшийся на него Г.Д. Леккерт впоследствии казнен. – О. Х.).

Однако даже столь краткое замечание в статье вызвало резкие возражения со стороны Г.В. Плеханова, в связи с чем Ленину пришлось специально разъяснить, что эта строчка стала вынужденным компромиссом, поскольку члены редколлегии Ю.О. Мартов и В.И. Засулич посчитали необходимым выразить «моральную солидарность» с Леккертом [Ленин В.И. ПСС, Т.46, с. 449].

По просьбе Ленина Плеханов подготовил для очередного номера «Искры» пространную статью «Русский рабочий класс и полицейские розги», в которой, в частности, подчеркивал: «герой погиб, но иго царизма по-прежнему давит на израненные плечи рабочего класса, и по-прежнему розги угрожают всему трудящемуся населению России за малейшее проявление самосознания и независимости. Как избавиться от этой угрозы, одно существование которой есть кровная обида всему трудящемуся населению?

Наша ближайшая практическая задача не в том, чтобы карать отдельных слуг царя, – мы все равно не в состоянии были бы покарать каждого из них, – а в том, чтобы вообще отбить у правительства охоту отвечать на демонстрации розгами».

На покушение Леккерта откликнулся и Виктор Михайлович Чернов, один из лидеров партии социалистов-революционеров. В статье «Террористический элемент в нашей программе», соглашаясь с Лениным относительно того, что «вопрос о своевременности или несвоевременности, вреде или пользе террористических действий вновь возродился в революционной литературе», он заявлял: «Сколько ни высказывалось сомнений, сколько возражений ни выставляли против этого способа борьбы партийные догматики, жизнь в который раз оказывалась сильнее их теоретических предубеждений, террористические действия оказывались не то что просто «нужными» и «целесообразными», а необходимыми, неизбежными» [15].

Здесь мы видим прямо противоположную точку зрения на террор, которой придерживались члены партии социалистов-революционеров: «Даже «Искра», выставившая в последнее время (см., например, № 20 от 1‑го мая), положения, что терроризм изолирует революционную партию и тем «обрекает ее на поражение», «террор мешает организации, а, следовательно, и вообще политическому воспитанию рабочих», – даже «Искра» не может закрывать глаза на действительность, и все ею сообщаемые фактические известия идут вразрез с принципиально антитеррористической тенденцией газеты… Но «Искра» против террора. Ей кажется почему-то, что такой поворот в современном революционном движении… «означал бы его сужение и грозил бы ему неудачей»» [16].

Полемика большевиков с эсерами продолжалась и позднее.

В июле 1902 г. Ленин писал: «ставя в свою программу террор и проповедуя его как средство политической борьбы в современной ее форме, социалисты-революционеры приносят этим самым серьезный вред движению, разрушая неразрывную связь социалистической работы с массой революционного класса… Организация террористических актов отвлекает наши крайне немногочисленные организаторские силы от их трудной и далеко еще не выполненной задачи организации революционной рабочей партии, что на деле террор социалистов-революционеров является не чем иным как единоборством, всецело осужденным опытом истории. Даже иностранные социалисты начинают смущаться той крикливой проповедью террора, которую ведут теперь наши социалисты-революционеры… Эти вредные иллюзии могут привести только к быстрому разочарованию и к ослаблению работы по подготовке натиска масс на самодержавие» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, сс. 375–376].

В августе и сентябре того же года «Искра» (№ 23 и 24) поместила статью Ленина «Революционный авантюризм», в которой, констатируя «новый поворот к террору в настроениях некоторых революционеров», он подчеркивал: «социалисты-революционеры наивно не замечают того, что их склонность к террору связана самой тесной причинной связью с тем фактором, что они с самого начала стали и продолжают стоять в стороне от рабочего движения, не стремясь даже сделаться партией ведущего свою классовую борьбу революционного класса» [Ленин В.И. ПСС, Т. 6, сс. 380–384].

В ноябре («Искра» № 26) В.И. Ленин вновь бичует «голоса в пользу повторения старой тактики отдельных политических убийств как необходимого и обязательного в настоящее время приема политической борьбы», «нелепость и вред предпринятой социалистами-революционерами попытки реставрировать народовольчество со всеми его теоретическими и тактическими ошибками (выделено мной, – О.Х.) [Ленин В.И. ПСС, Т. 7, сс. 58–59].

Летом 1903 года Ленин подготовил ко II съезду РСДРП специальную резолюцию, посвященную вопросу о терроре, в которой говорилось: «Съезд решительно отвергает террор… как способ политической борьбы, в высшей степени нецелесообразный…, отвлекающий лучшие силы от насущной и настоятельно необходимой организационной и агитационной работы, разрушающий связь революционеров с массами революционных классов населения, поселяющий и среди самих революционеров и среди населения вообще самые превратные представления о задачах и способах борьбы с самодержавием» [Ленин В.И. ПСС, Т. 7, С. 251].

Газета «Вперед», ставшая преемницей большевистской «Искры», в редакционной статье в декабре 1904 г. писала по поводу убийства министра внутренних дел В.К. Плеве: «И чем удачнее было это террористическое предприятие, тем ярче подтверждает оно опыт всей истории русского революционного движения, опыт, предостерегающий нас от таких приемов борьбы, как террор. Русский террор был и остается специфически интеллигентским способом борьбы. И что бы ни говорили нам о важности террора не вместо народного движения, а вместе с ним, факты свидетельствуют неопровержимо, что у нас индивидуальные политические убийства не имеют ничего общего с насильственными действиями народной революции. Массовое движение в капиталистическом обществе возможно лишь как классовое рабочее движение. У нас так часто встречается сочувствие террору среди радикальных (или радикальничающих) представителей буржуазной оппозиции. Неудивительно, что из революционной интеллигенции особенно увлекаются террором (надолго или на минуты) именно те, кто не верит в жизненную силу пролетариата и пролетарской классовой борьбы» [Ленин В.И. ПСС, Т. 9, С. 130].

В вышедшей в феврале 1905 г. редакционной статье в № 7 «Вперед» Ленин писал, что социал-демократия России «боролась всегда не только против террора, но и против тех шатаний в сторону террора, которые обнаруживали не раз представители интеллигентского крыла нашей партии. Как раз поэтому спорила против террора и «старая» «Искра», когда она писала в № 48 «теперь же, когда демонстрации переходят в открытое сопротивление власти, наш старый терроризм перестает быть исключительно смелым приемом борьбы. Теперь героизм вышел на площадь; истинными героями нашего времени являются теперь те революционеры, которые идут во главе народной массы…» [Ленин В.И. ПСС, Т. 9, сс. 276–277].

Как видим, вопрос об отношении к политическому терроризму в России в начале ХХ века обсуждался весьма активно, причем далеко не большевики были его апологетами и пропагандистами.

В июле 1908 г. в «Пролетарии» [17] вновь критикуется эсеровская газета «Знамя труда» за «перепев на тысячу ладов призывов к террору, за неумное, неумелое, наивное приспособление к этому якобы новому, а на деле старому и очень старому и очень старому приему взглядов на революцию, на массовое движение, на значение партии вообще и т. д.» [Ленин В.И. ПСС, Т. 17, С. 140].

В 1910 г. в статье «Уроки революции» в качестве первого и основного урока революции 1905 года Ленин называет тот, что «никакая героическая борьба одиночек-террористов не могла подорвать царского самодержавия» [Ленин В.И. ПСС, Т. 19, с. 419].

В резолюции совещания ЦК РСДРП в 1913 г. отмечалось, что «партия социалистов-революционеров продолжает официально отстаивать террор, история которого в России совершенно оправдала социал-демократическую критику этого метода борьбы и закончилась крахом» [Ленин В.И. ПСС, Т. 2, с. 60].

В речи на съезде швейцарской Социал-демократической партии в ноябре 1916 г. Ленин вновь подчеркивал, что «опыт революции и контрреволюции в России подтвердил правильность более чем двадцатилетней борьбы нашей партии против террора как тактики» [Ленин В.И. ПСС, Т. 30, С. 183].

А в интервью корреспонденту шведской газеты «Фолькете дагблат политикен» 1 мая 1918 г. он вновь отмечал, что история русской революции показывает, что партия всегда прибегает к индивидуальному террору, если она не пользуется поддержкой масс» [Ленин В.И. ПСС, Т. 36, с. 482].

В мае 1920 г. в обращенной к делегатам II Конгресса Коминтерна книге «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» В.И. Ленин в числе уроков российской социал-демократии счел нужным особо подчеркнуть, что «в 1900–1903 годах, когда закладывались основы массовой партии… большевизм воспринял и продолжил борьбу с партией, всего более выражавшей тенденции мелкобуржуазной революционности, именно с партией «социалистов-революционеров», по трем главным пунктам. Во-первых, эта партия отрицавшая марксизм, упорно не хотела (вернее, пожалуй, будет сказать: не могла) понять необходимость строго объективного учета классовых сил и их взаимоотношения перед всяким политическим действием. Во-вторых, эта партия видела свою особую «революционность» или «левизну» в признании ею индивидуального террора, покушений, что мы, марксисты, решительно отвергали» [Ленин В.И. ПСС, Т. 41, сс. 15–16.].

Такой вывод, и такой урок для коммунистов делал признанный лидер российской социал-демократии.

Поскольку нередко и сегодня еще доводится слышать о том, что, якобы, коммунисты в последующие годы «героизировали» террористов-эсеров. Для опровержения подобных суждений и утверждений представляется достаточным обратиться к главному историко-идеологическому документу 1930–1950‑х годов – «Краткому курсу истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)».

В нем подчеркивалась ошибочность, бесполезность политического терроризма исторических предшественников социал-демократов: «Убийством отдельных лиц нельзя было свергнуть царское самодержавие, нельзя было уничтожить класс помещиков. На месте убитого царя появился другой – Александр III, при котором рабочим и крестьянам стало жить еще хуже. Избранный народниками путь борьбы с царизмом посредством отдельных политических убийств, посредством индивидуального террора был ошибочным и вредным для революции» (выделено мной. – О. Х.) [18].

На наш взгляд, в этих словах прослеживается сходство с антитеррористической аргументацией, ранее представленной в цитируемой работе Л.А. Тихомирова. Далее в «Кратком курсе истории ВКП(б)» вновь подчеркивалось, что «Ленин в ряде своих работ этого периода (конца XIX – начала XX века. – О. Х.), подвергал критике те средства политической борьбы народников, которыми пользовалась основная группа народников – народовольцы, а позднее – продолжатель народников – эсеры, в особенности тактику индивидуального террора. Ленин считал ее вредной для революционного движения, так как она подменивала борьбу масс борьбой одиночек-героев. Она означала неверие в народное революционное движение» [19].

В.И. Ленин среди делегатов III конгресса Коминтерна. 1921 г.

Предпринятый нами исторический экскурс показывает, что проблемы терроризма и борьбы с ним не только волновали, но и широко обсуждались в российском обществе еще в конце позапрошлого и в начале прошлого века. К сожалению, содержание этой дискуссии оказывается актуальным для нашей страны и сегодня. Вот почему анализ воззрений идеологов большевизма на место терроризма в общественной жизни страны не утратил своей злободневности и сегодня.

В статье «О «терроризме» и опять о наших партиях» [20] ее авторы обоснованно констатировали, что «с первых лет возникновения научного социализма он (В.И. Ленин – О. Х.), постоянно боролся против тактики личного террора (направленного против отдельных ненавистных представителей и слуг капитала), именно с разоблачения бесполезности и вредности проповедуемого народниками массового террора против царя и его слуг началась теоретическая борьба российских марксистов. Но, в тоже время, ставшая хрестоматийной фраза «Мы пойдем иным путем!», известная больше, чем теоретические работы Плеханова (и затем и самого Ленина) против терроризма народников, эсеров и анархистов, но она верно отражает отношение социал-демократов к индивидуальному террору».

Источники и примечания:

1. См. История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях. / Автор-составитель О.В. Будницкий / Ростов-на-Дону. 1996, С. 16.

2. Гейфман А. Революционный террор в России. 1894–1917 гг. М., 1997, сс. 121–174. Рецензию на исследование Гейфман см.: Отечественная история. М., 1995, № 5, сс. 185–189.

3. Ульянов (Ленин) В.И. Полное собрание сочинений (ПСС) Т. 5 С. 11.

4. Гейфман А. Революционный террор в России. 1894–1917 гг. М., 1997, сс. 138–171.

5. Политическое просвещение. М., 2003, № 2 (14), С. 15.

6. См.: например, Спиридович А.И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. 1886–1916. Издание второе, дополненное. Петроград, 1918, сс. 2–4.

7. Позицию Энгельса и Маркса по вопросу о терроре Х. Линке подытоживает следующим образом: – индивидуальный террор не разрушает государственную систему, но во всяком случае ведет к замене руководящих персон и таит в себе опасность, что атакуемый режим, оброняясь, станет еще более жестоким и репрессивным; – опыт показывает, что при применении террора убивают больше не причастных к нему лиц из числа того самого народа, за интересы которого якобы ведется борьба, чем действительно виновных в его угнетении; – террор не воодушевляет угнетенные массы, но делает их недееспособными и обостряет чувство бессилия и апатию. Подытоживая эти возражения, Х. Линке считает, что их можно привесвести к одному к одному общему знаменателю: индивидуальный терроризм, то есть террор против конкретных лиц, «больше чем преступление, это – политическая ошибка». – см.: Линке Х. Корни терроризма в России и Германии: общие черты и различия. // Проблемы терроризма. М., 1997, С. 138.

8. See: Wardlaw G. Political terrorism. Theory, tactics and counter-measures. Cambridge, 1989, p. 23.

9. Ленин / Ульянов / В.И. Полное собрание сочинений. 5‑е издание. Т. 2, с. 439. Далее по тексту статьи в квадратных скобках будут указываться соответствующие тома и страницы этого издания.

10. Цитируется по: История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях…, С. 18.

11. Здесь и далее цитируется по: Тихомиров Л.А. Критика демократии. Статьи из журнала «Русское обозрение» 1892–1897 гг. М., 1997, С. 27.

12. Там же, С. 27.

13. Там же, с. 36.

14. Искра, № 20, 1 мая 1902 г.

15. Цитируется по: История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях…, сс. 192–193.

16. История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях…, сс. 198–199.

17. «Пролетарий» – в 1906–1909 гг. еженедельная нелегальная газета большевистской фракции РСДРП.

18. История ВКП(б). Краткий курс. М., 1938, С. 12. Учитывая, что данное издание является библиографическим раритетом, отметим также, что все указываемые нами положения присутствуют на тех же самых страницах репринтного воспроизведения «стабильного издания 30‑х – 40‑х годов «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1997.

19. Там же, С. 21.

20. Газета «Момент истины», № 1 (35), январь 1998 г.

Владимир Николаевич Литов (В.Н. Лизун),

доктор политических наук, профессор

Ленин, социализм и современная Россия

«Ленин и теперь живее всех живых. Наше знанье, сила и оружие».

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы, связанные с проблемой становления и развития системы диктатуры пролетариата в СССР – основы советской государственности – в условиях форсированного строительства социализма, а также практического претворения в жизнь ленинского учения о государстве в противоречивой обстановке 1930–1950‑х гг. Особое внимание уделяется влиянию на указанные выше процессы «Сталинской» 1936 г. Конституции СССР.

Ключевые слова: Маркс, Ленин, социалистическое государство, Советская власть, социализм, Сталин, Конституция СССР 1936 г.

Сталин недаром назвал Маяковского лучшим поэтом того раннего советское времени, когда строился социализм. Приведенные выше его строки точно выражают то, что называется исторической истиной. Причем истиной, справедливость которой со временем становится все более очевидной. Недаром тираж его произведений занимает первые строчки в мире многие десятилетия, и эта закономерность будет сохраняться и впредь.

И вот интересная особенность. Нынешняя российская элита уже официально признает Сталина выдающимся деятелем, много сделавшим для страны. Хотя совсем недавно она же представляла его в виде кровавого деспота и тирана, уничтожившего десятки тысяч невиновных людей. А вот к Ленину ее позиция не смягчилась, Он по-прежнему кровавый диктатор, террорист и разрушитель Великой России, ненавидевший свою страну и заложивший атомную бомбу под ее территориальную целостность. Но ведь Сталин по сути реализовал разработанный Лениным план социалистических преобразований и был его самым верным и преданным учеником. «То я, а то Ленин», – сказал он, отказываясь от повышения тиража своих книг, когда ему предлагали сделать это, ссылаясь на огромные тиражи ленинских произведений. А ведь это говорилось в 1948 году, когда Сталин достиг апогея своего влияния и славы и мог издавать свои произведения любыми, даже самыми космическими тиражами. Спрашивается, в чем дело? А в том, что Ленина боятся больше Сталина, понимая, что учитель куда опасней ученика, даже самого талантливого и преданного своему делу.

О Ленине как общепризнанном вожде угнетенных масс, как главном архитекторе социалистического строительства и великом государственном деятеле написано много. Он весь в делах, как рыба в чешуе, как образно выразился по этому поводу Максим Горький. В данной статье речь пойдет о том, на что мало обращалось и обращается внимания. Даже в советский период засушившие до омертвелых догм живое марксистско-ленинское учение сусловские идеологи старались не касаться этой темы, всячески замалчивая ее. Речь идет о противоречиях, включая и антагонистические, внутри самого социализма, о враждебных новому строю силах и веяниях, которые могли привести к его крушению. Но впервые вопрос об этом поднял именно Ленин.

Даже сегодня, когда в России произошла буржуазная реставрация, нет ответа на вопрос, почему не удержался по-настоящему справедливый социально-политический строй, о котором лучшие умы человечества мечтали в течение всего периода его существования. Сколько теорий, концепций, разного рода идеологических и конспирологических схем выдвинуто и продолжает выдвигаться. А глубже и точнее всех причины развала социалистического государства и неизбежной капиталистической реставрации на его развалинах определил именно Ленин. Приведем сначала прямые выдержки из его основных программных произведений, относящихся к этой теме.

«Будет диктатура пролетариата. Потом будет бесклассовое общество. Маркс и Энгельс беспощадно боролись с людьми, которые забывали о различии классов, говорили о производителях, о народе или о трудящихся вообще». Сама же диктатура пролетариата состоит в том, что «только определенный класс, именно фабрично-заводские промышленные рабочие в состоянии руководить всей массой трудящихся и эксплуатируемых в борьбе за свержение ига капитала… в деле создания нового социалистического, общественного строя, во всей борьбе за уничтожение классов». Отстаивая свои цели, рабочий класс выражает одновременно интересы подавляющего большинства трудящихся, всего общества, включая крестьянство и интеллигенцию, и поэтому «…с точки зрения основных идей марксизма интересы общественного развития выше интересов пролетариата».

Что касается своего осинового направления, то диктатура пролетариата есть «упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и административная, против сил и традиций старого общества. Сила привычки миллионов и десятков миллионов – самая страшная сила. Без партии, железной и закаленной, пользующейся доверием всего честного в данном классе, без партии, умеющей следить за настроениями масс и влиять на него ВЕСТИ успешно такую борьбу невозможно». Невозможно потому, что враждебные социалистической идеологии социальные группы и слои как в стране, так и за рубежом, их влияния и настроения «окружают пролетариат со всех сторон мелкобуржуазной стихией, пропитывают его ею, развращают его ею, вызывают постоянно внутри пролетариата рецидивы мелкобуржуазной бесхарактерности, раздробленности, индивидуализма, перехода от увлечения к унынию». «…труп буржуазного общества … нельзя заколотить в гроб и зарыть в землю. Убитый капитализм гниет, разлагается среди нас, заражая воздух миазмами, отравляя нашу жизнь, хватая новое, свежее, молодое, живое, тысячами нитей и связей старого, гнилого, мертвого».

Борьба со всем этим и особенно «навыками и привычками частнособственническими, насквозь пронизывающими толщу масс», является продолжением в новой форме «старой» классовой борьбы, поскольку представляет собой войну против хранителей традиций капитализма, в число которых входят «худшие враги социализма и народа – партийно-государственные бюрократы» и даже те отнюдь не малочисленные рабочие, которые «продолжают смотреть на Советское государство по-прежнему: дать «ему» работы поменьше и похуже, содрать с «него» денег побольше». Борьба с «силами и традициями старого общества», классовая по своей сути, будет по мере строительства коммунистического общества все более смещаться в сферу психологии и нравственности, в тонкую и сложную область человеческой души, переделать и перевоспитать которую в коммунистическом духе во много раз сложнее и труднее, чем одолеть капитализм в военном, политическом и даже экономической отношении. «Наша задача – побороть все сопротивление капитализма, не только военное и политическое, но и идейное, самое глубокое и самое мощное».

Суммируем сказанное Лениным в тезисном виде для удобства последующего сопоставления с реальностями социалистического развития в разные периоды развития нашей страны:

– строительство бесклассового общества можно осуществить лишь путем диктатуры рабочего класса, политическим авангардом которого является Коммунистическая партия; всякие разговоры о «народе», трудящихся вообще – вредная иллюзия, не имеющая ничего общего с ленинизмом,

– самая опасная и самая страшная преграда на пути строительства коммунизма – «силы и традиции старого, эксплуататорского общества», в особенности бюрократизм, индивидуализм, частнособственнические навыки и другие веяния мелкобуржуазной стихии, захватывающей как рабочий класс, так и его партию, включая руководящих деятелей самого высокого ранга,

– борьба с «силами и традициями старого общества» является по своей сути продолжением «старой классовой борьбы в новой форме»,

– эта борьба по мере строительства коммунистического общества обостряется, охватывая самые сложные и трудно переделываемые сферы общественной жизни – сознание, психологию, поведение людей, – перенося центр тяжести противоборства двух общественно-политических систем на его главный и решающий участок – формирование нового человека.

В хрущевско-брежневские времена марксистско-ленинское учение омертвили настолько, что прилежно изучавшие его студенты и слушатели партийных курсов упали бы в обморок, услышав, что победивший в Советском Союзе социализм мог рухнуть не из-за внешней империалистической агрессии, а по внутренним причинам. Как и в любом другом общественном организме, в нем назревали противоречия и конфликты, шла борьба различных политических и идеологических течений, которая вполне могла разрушить его изнутри. Еще К. Маркс предвидел это и в своей известной работе «18 брюмера Луи Бонапарта» прямо писал, что первая попытка социалистической революции даже в случае ее успеха может закончиться неудачей в силу того, что старое, капиталистическое начнет возрождаться и возродится в рамках новых форм. И лишь когда человечество убедится, что нет другого пути к его развитию, да и выживанию, кроме как путь социализма, тогда, по словам Маркса, создастся «положение, отрезывающее всякий путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно: «Hiс Rhodus, hiс salta! Здесь Родос, здесь прыгай!»

Типовая скульптурная группа «В.И. Ленин и И.В. Сталин в Горках» по мотивам одноименной фотографии 1922 г. Являлась одной из самых массово тиражируемых в Советском Союзе.

Авторы эталона: скульпторы Ю.И. Белостоцкий, Г.И. Пивоваров и Э.М. Фридман,1939 г.

Маркс был гениальным теоретиком, и сила его теории как раз и состояла в том, что она была связана с реальной жизнью. Логика его подхода была очевидна. Человечество существует многие тысячи, если не десятки тысяч лет. И весь этот период можно назвать его предысторией, поскольку его развитие шло стихийно, по непознанным законам природы, как это идет, например, в том же животном мире. Социализм впервые делает это развитие осознанным, планомерным и регулируемым, причем не в интересах ничтожного меньшинства, а подавляющего большинства. Понятно, что такая кардинальная ломка не может произойти в одночасье, она будет идти долго, болезненно и противоречиво, с периодическим возвратом к старому и даже откатом назад. Для Маркса это было также очевидно, как и неизбежность краха капиталистической системы, как и переход к первой стадии коммунистического общества – социализму, который один только способен решить многочисленные проблемы, стоящие перед человечеством.

Ленин, конечно же, был знаком с этим гениальным теоретическим предвидением, но не просто воспроизвел его, а пошел дальше, дав четкое определение диктатуры пролетариата как главного средства построения нового общества, и указал на основные опасности, которые подстерегают его.

Начать с того, что Ленин, как видно из приведенных выше высказываний, считал диктатуру пролетариата или, что по сути одно и то же, руководящую роль рабочего класса обязательным условием социалистического строительства вплоть до построения коммунизма. Утрату классового подхода, всякую «общенародность» и «общенациональность» расценивал как отход от марксизма, уклон в сторону мелкобуржуазной идеологии, враждебной по своей сути социалистическому обществу. К сожалению, Сталин, самый верный и талантливый ученик Ленина, допустил здесь серьезный просчет, который уже после его смерти способствовал ослаблению, а затем и созданию необходимых предпосылок для разрушения социализма. Очевидные успехи социализма в 30‑е годы, массовый энтузиазм рабочего класса и крестьянства создал впечатление непоколебимой прочности нового общественного строя и невозможности подрыва его изнутри. Тогдашнее руководство во главе со Сталиным отошло от принципа сохранения диктатуры пролетариата или руководящей роли рабочего класса вплоть до фазы уже коммунистического строительства, которого придерживался Ленин. Будучи человеком крайне эмоциональным и впечатлительным, в теории и в политике он не поддавался своим чувствам и эмоциям, а подходил ко всему со строго реалистических научных позиций. Выше уже было приведено его высказывание о недопустимости «общенародности» в оценке общественных явлений и в практической политике.

Но, к сожалению, такая «общенародность» послужила стимулом и основанием для разработки и принятия советской Конституции 1936 года, многие статьи которой, кстати, писались Н. Бухариным, который, по мнению Ленина, никогда не понимал марксистской диалектики, что и отражалось на его теоретической деятельности. Сталин в отличие от Бухарина такой диалектикой владел, но, тем не менее, отошел от строго научного учета объективной реальности в Конституции 1936 года. Она фактически была «общенародной», снимала все социальные барьеры и ограничения не только для остатков эксплуататорских классов, так называемых «лишенцев», но и трудового крестьянства и интеллигенции, что было просто необходимо для сохранения руководящей роли рабочего класса. Только он являлся и является надежной опорой социалистической идеологии и потому нуждался в конституционном закреплении своей роли как гегемона социалистического строительства.

Сталин, правда, был выдающимся и чрезвычайно эффективным политиком, до конца своих дней сохранявшим верность коммунистическим убеждениям. В своих практических действиях он исправлял допущенный теоретический и идеологический просчет. Но его политические преемники, которые такой убежденностью, да и деловыми качествами не обладали, стали уже открыто отходить от ленинских положений. Сначала под напором возрождающейся мелкобуржуазной, а затем уже и открыто буржуазной, как в годы горбачёвской перестройки, идеологии. Именно «общенародность», от которой предостерегал Ленин, и стала главной пробоиной в мощном, казалось бы, корабле социализма, которая, постепенно расширяясь вместе с другими «отверстиями» и «щелями», и привела к его затоплению. Сначала Хрущев со своей провалившейся авантюрной программой строительства коммунизм, затем Брежнев со своим «зрелым» социализмом – все это основывалось на отходе от классового подхода и мелкобуржуазной «общенародности». Ее активно пропагандировали ильичевы, федосеевы и другие сусловские идеологи. Им на смену пришли арбатовы, бурлацкие, бовины и другие брежневские социал-демократы, ставшие предтечей горбачевско-яковлевских перестройщиков, которые открыто взяли курс на реставрацию капитализма.

В отличие от всей этой социал-демократической братии Сталин куда больше был связан с реальной жизнью, корректируя на практике допущенный в теории и идеологии просчет. В частности, он отказался от намерения провести выборы с участием альтернативных кандидатов, что прямо вытекало из «общенародной» Конституции 1936 года. Была проведена чистка и укрепление партийно-государственного аппарата в «пролетарском духе», которая также противоречила «общенародности». Хрущев и его сторонники, тяготевшие к этой «общенародности», представили все это в виде массовых политических репрессий, тем более что в ходе этой чистки допускались подчас трагические кадровые перегибы и ошибки.

Сильно ослабило социалистическое государство, его сохранявшийся вплоть до смерти Сталина «пролетарский» характер и гибель 4‑х с половиной миллионов коммунистов в годы Великой Отечественной войны. Коммунистов настоящих, а не липовых, которые преобладали в партии в хрущевско-брежневский период. Восполнить потери можно было за счет притока новых членов партии преимущественно именно из работников производственной сферы. Это обеспечивалось бы пролетарской направленностью кадровой политики, непосредственно связанной с такой же классовой направленностью советской Конституции. Но она была уже «общенародной» и способствовала постепенному «разбавлению» партии «средними» слоями, то есть служащими и интеллигенцией, которые уже в конце 60‑х годов составляли в ней большинство. А это и стало как раз социальной основой усиливавшегося напора мелкобуржуазной стихии, «сил и традиций старого» общества, по словам Ленина, которые входили в «толщу масс», захватывая постепенно и руководящие слои советского общества.

Другая серьезная опасность для социализма по Ленину состояла в обострении классовой борьбы, принимавшей в новых условиях новые формы. Сталин правильно отмечал закономерность обострения этой борьбы по мере строительства социализма. Но он связывал ее с отчаянным сопротивлением остатков эксплуататорских классов, их сторонников и идеологов, хватающихся за любое средство, чтобы только «напакостить» социалистическому государству. Ленин оценивал эту проблему гораздо глубже и видел дальше, считая, что главная опасность исходит не от этих остатков, а от «сил и традиций старого общества», то есть пережитков частнособственнической, индивидуалистической психологии внутри самого победившего класса, и даже партийных и советских руководителей, подвергшихся ее влиянию. Таких руководителей он беспощадно вычищал из партии, снимал с руководящих постов, не позволяя им занять ключевые должности в партийно-государственном аппарате. Исторической заслугой Сталина было то, что он продолжал делать это в гораздо больших масштабах, учитывая огромный размах социалистического строительства. Не империалистическая агрессия, не враждебные внешние силы и даже не затаившиеся остатки свергнутых классов, а именно эти мелкобуржуазные перерожденцы и несут основную ответственность за развал Советского Союза и крушение социализма. Воспользовавшись ослаблением борьбы с ними в хрущевско-брежневский период, они постепенно пробирались на ключевые посты и стали задавать тон в партийной политике. Хотя субъективно и считали себя, а кое-кто и считает до сих пор приверженцами социализма, что только увеличивает их опасность для него. Как скрытые симптомы болезни создают куда более серьезную угрозу для здоровья, чем открытые. Тем более, когда заболевший искренне считает себя здоровым, а эти симптомы, когда они уже начинают проявляться открыто, кажутся ему мелкими и вполне преодолимыми без какого-либо лечения.

Более 70 процентов партийных и советских руководителей общесоюзного уровня советского периода происходили из рабоче-крестьянской среды. Но это не гарантировало им иммунитета от буржуазно-обывательского перерождения, которое и стало главной причиной развала социалистического государства. Сталин, который придерживался ленинского подхода к борьбе с таким перерождением, дал на редкость точную характеристику подобного рода руководителей. Он постоянно пытался, правда, не всегда успешно убирать их со своих высоких постов с помощью внутрипартийной демократии, то есть голосованием рядовых коммунистов. По его словам, сказанным еще на 15‑ом партийном съезде в 1927 году, такие партийные деятели желают «…плыть по течению, плавно и спокойно, без перспектив, без заглядывания в будущее, так, чтобы кругом чувствовалось праздничное и торжественное настроение, чтобы каждый день были у нас торжественные заседания, да чтобы везде были аплодисменты, и чтобы каждый из нас попадал по очереди в почётные члены всяких президиумов. Вот это безудержное желание видеть везде праздничное настроение, эта тяга к декорациям, ко всяким юбилеям, нужным и ненужным, это желание плыть, покуда плывётся… всё это и составляет… основу наших недочётов в нашем партийном быту. Гребут честно, не покладая рук, плывут плавно, отдаваясь течению, а куда их несёт, не только не знают, но даже не хотят знать. Работа без перспектив, работа без руля и без ветрил – вот к чему приводит желание плыть обязательно по течению. А результаты? Результаты ясные: сначала они обкладываются плесенью, потом они становятся серенькими, потом их засасывает тина обывательщины, а потом они превращаются в заурядных обывателей. Это и есть путь действительного перерождения».

Вот она, убийственно точная характеристика Брежнева, Суслова, Кириленко, Громыко и других видных деятелей послесталинского руководства. Одно время они «гребли честно», «не покладая рук», «гребли плавно», неплохо поработав на становление и развитие социалистического общества. Но затем стали «обкладываться плесенью», становиться серенькими и превращаться в заурядных обывателей. Им давно надо было уходить, но они все медлили и тянули. Именно эти «переродившиеся» и к тому же на глазах дряхлевшие деятели расчистили дорогу к власти бездарному управленцу и недоумку Горбачеву с его уже не скрывавшимися мелкобуржуазными убеждениями. Новоявленный «перестройщик» уже открыто гробил социализм, создавая почву для капиталистической реставрации.

В послесталинском Советском Союзе процесс этот приобрел парадоксальные формы. Коммунистическую партию возглавляли люди с чуждыми ее идеологии и политической линии убеждениями. Н.С. Хрущев был мелкобуржуазным авантюристом, склонным к троцкистским методам руководства, М.С. Горбачев – карьерным приспособленцем мелкобуржуазного, социал-демократического толка. И тот, и другой происходили, как говорится, из трудовых низов, что не помешало этим деятелям в своей политике прямо или косвенно создавать предпосылки для буржуазной реставрации, игнорируя при этом интересы простых людей. Ну разве не прав был Ленин, когда называл таких перерожденцев с партийными билетами и на высоких постах «худшими врагами» социализма и советского строя?

Принято считать, что краеугольное положение большевизма «Кадры решают все» выдвинул Сталин. На самом деле его обосновал Ленин, когда в своих последних статьях много раз подчеркивал, что у большевиков, пришедших к власти, было все для успешного строительства социалистического общества. И это в условиях отсталой страны с полуразрушенной в результате мировой и гражданской войн экономикой, в условиях, когда сам Ленин сравнивал страну со «смертельно избитым человеком». Но и в таких условиях все зависело, как он совершенно обоснованно считал, от того, какой класс и какая партия стояли у государственного руля. То есть все решали руководящие кадры, которые могли возродить или, наоборот, добить до конца страну. Которые могли обеспечить его быстрое развитие в интересах широких слоев народа или наоборот заблокировать его, ориентируясь только на узкий слой привилегированной элиты. Сталин в свойственной ему афористичной форме выразил это в кратком и четком лозунге. Кстати, его фактически повторил китайский лидер Дэн Сяопин, политика которого и поставила его страну на рельсы бурного промышленного и научно-технологического развития: «Какие руководители у руля в стране, так она и будет развиваться». Примерно так он высказался в одном из своих последних интервью. Бесспорная, очевидная для любого трезвомыслящего человека истина. Вполне применимая, кстати, и к сегодняшней буржуазной России

И.В. Сталин с соратниками у здания Совета министров СССР перед выходом на Красную площадь. На фото – М.Ф. Шкирятов, Л.П. Берия, М.А. Суслов, Г.М. Маленков, Л.М. Каганович, Н.С. Хрущев, А.И. Микоян, В.М. Молотов, Н.А. Булганин, М.Г. Первухин.

7 ноября 1952 г.

Другое важное положение ленинизма – смещении классовой по своей сути борьбы в сферу психологии и нравственности, в тонкую и сложную область человеческой души, переделать и перевоспитать которую в коммунистическом духе во много раз сложнее и труднее, чем одолеть капитализм в военном, политическом и экономической отношении. Именно идейное сопротивление капитализма – самое глубокое и мощное, и потому задача воспитания нового человека становится решающим направлением противоборства двух социально-политических систем. Добиться этого за годы советской власти не удалось в силу разных обстоятельств: тяжелейших условий социалистического строительства, сильнейшего сопротивление со стороны империалистических держав, включая агрессивные войны. Ну и, конечно, труднопреодолимого наследия прошлого, как капиталистического, так и феодального в умах и сознании людей. Это и стало главной причиной крушения советской державы и реставрации буржуазных порядков.

Недооценка опасности обостряющегося идейного противоборства как новой формы классовой борьбы отражалась и на отношении Сталина к руководящим кадрам, включая и своих близких соратников. Прекратив постоянные чистки партии и ослабив требования к своему ближайшему окружению, он невольно способствовал усилению тех самых настроений и тенденций в руководстве страны, с которыми боролся всю жизнь Ленин.

Сталин, считавший себя его учеником до самых своих последних дней, при всей своей жесткой требовательности к кадрам страдал излишней доверчивостью и терпимостью к тем, кто не обладал необходимой твердостью и стойкостью своих коммунистических убеждений, проявлял склонность к методам, несовместимыми с принципиальными большевистскими позициями и подходами. Тот же Хрущев, например, довольно долго входил в состав высшего партийного руководства, Политбюро ЦК партии, хотя по своему интеллектуальному уровню и моральным качествам явно не отвечал необходимым для такого уровня требованиям. Сам Сталин, хорошо разбиравшийся в людям, называл его «сволочью и проходимцем, на котором пробы ставить негде». Но тем не менее держал с своем близком окружении, учитывая его незаурядные организаторские качества: энергию, умение сплачивать вокруг себя людей, а также высокую исполнительскую дисциплину.

Хрущев был выходцем из рабочей среды, поднявшимся на высокий уровень с самых трудовых низов, что также импонировало Сталину, прощавшему ему троцкистское прошлое, а также низкий уровень образования и культуры и другие недостатки. Ленин, был здесь куда строже и взыскательней. Конечно, он «милел» к своим соратникам «людскою ласкою», как верно заметил Маяковский, но в политике проявлял «железобетонную» принципиальность и никогда не допустил бы пребывание в составе высшего партийного руководства деятеля, явно недостойного такого уровня. Конечно, он терпел пребывание в нем даже таких «небольшевистских» политиков, как Троцкий, Зиновьев и Каменев, но это все-таки были крупные политические фигуры, за которыми стояли весьма влиятельные в партии группы их сторонников. С ними приходилось считаться, перетягивая одновременно на свою сторону. Но это был временный союз, отход этих деятелей от генеральной линии партии был неизбежен, и партия неизбежно должна была отмежеваться от них, все понимали это. Хрущев же был фигурой куда более мелкого плана, за ним не стояли никакие сколько-нибудь влиятельные группы. При Ленине, хорошо понимавшем опасность мелкобуржуазного влияния в условиях обострения классовой борьбы, смещения ее центра тяжести в идейно-нравственную сферу, Хрущев в силу своего теоретического, да и просто образовательного невежества никогда не сумел бы надолго обосноваться в высшем партийном руководстве, даже несмотря на свое «пролетарское» происхождения, которое, впрочем, некоторые историки подвергают сомнению.

Ленин лучше кого-либо знал царскую, помещичье-буржуазную Россию. Но он и лучше всех видел опасности, которые подстерегают новый строй, установленный в результате социалистической революции. Самыми главными из них в первые годы советской власти, что он постоянно подчеркивал в своих статьях и выступлениях, были взяточничество и бюрократизм, особенно в форме «комчванства», проявлявшиеся в рядах пришедшей к власти коммунистической партии. Ленин, а затем Сталин боролись с этими «вражескими» веяниями беспощадно. И если «взятки», то есть коррупцию, удалось, особенно в первые десятилетия советской власти свести к малозаметной величине, то бюрократизм в послесталинский период разросся до крайне опасных масштабов, превратившись в серьезный тормоз развития социалистического общества. Ну а коррупция, стала главным злом, парализовавшим работу аппарата управления, уже в сегодняшней, капиталистической России. Хотя и бюрократизм здесь увеличился в геометрической прогрессии по сравнению даже с самыми «застойными» брежневскими временами. Современные российские управленцы, начиная с самого высокого уровня, умудрились взять все самое худшее как от социалистических так и капиталистических порядков, «заморозив», по сути, в последние два десятилетия развитие страны.

Ленин увидел все недостатки, ограничения и тормоза управленческой системы в социалистической России уже в первые годы ее существования, четко определив ориентиры и критерии ее эффективной работы. «Машина советской администрации, – не уставал повторять он, – должна работать аккуратно, честно, быстро. От ее расхлябанности не только страдают интересы частных лиц, но и все дело управления принимает характер мнимый, призрачный». Главным средством этого Ленин считал не реорганизации и перестройки, чем увлекались бездарные управленцы, проникшие в государственный аппарат, а подбор кадров и проверку исполнения. Сталин как раз много и упорно работал в этом направлении, добившись к концу 40‑х годов самой высокой в мире эффективности работы государственного аппарата.

Ленин начал бороться и с другой опасностью, ослаблявшей социализм, точнее его систему управления. В силу специфики самой этой системы эффективность ее работы напрямую зависит от реалистичности, объективности оценки состояния самого объекта управления. Если во главе этой системы, тем более на государственном уровне, находятся люди, поставившие своей целью быстрое развитие своей страны и выход ее на самые передовые экономические рубежи, они заинтересованы именно в такой реалистической оценке. И наоборот, когда они приходят к власти с чисто амбициозными целями или при поддержке влиятельных как в экономике, так и политических кругах групп, преследующих свои особые интересы, такая заинтересованность резко ослабевает. На первое место выходит забота не о благе страны, а о том, чтобы как можно больше сохранить себя, собственное благополучие и поддержку стоящих у него за спиной влиятельных групп. Буржуазные политики, включая и нынешних российских, как раз и принадлежат к этой категории. Исключений, когда они все-таки заботятся о национальных интересах своей страны, по мере деградации самой капиталистической системы становится все меньше.

При всей своей коммунистической убежденности и возвышенности стремлений Ленин, как, впрочем, и Сталин, был строгим реалистом в оценке ситуации, он не допускал никакого розового приукрашивания ее, даже если это прикрывалось необходимостью пропаганды достижений нового социалистического строя. Когда один из чиновников Государственного банка, стал расписывать его успехи, Ленин прервал его, заявив, что не видит успехов в том, что Госбанк переложил деньги из одного государственного кармана в другой. А молодому угодливому чиновнику, явно рассчитывавшему на похвалу, посоветовал трезво оценивать ситуацию, чтобы не «погибнуть во цвете лет в тине казенного вранья». Сталин также быстро ставил на место аллилуйщиков «нового социалистического строя», без промедления убирая их с высоких постов, когда они продолжали хвалиться тем, чего не было на самом деле. И разве не прав был Ленин, оценивший «казенное вранье», – более 100 лет назад! – как угрозу эффективному государственному управлению? Именно это вранье и стало одной из причин «заморозки» экономического и научно-технического развития нынешней России в течение последних десятилетий. На фоне стремительного движения вперед социалистического Китая все это выглядит, мягко говоря, суровым приговором кремлевскому руководству, которое продолжает тешить себя иллюзиями относительного благополучия и оптимистическими оценками ближайших перспектив. Хотя куда более быстрый рост большинства других капиталистических стран, если взять многолетнюю тенденцию, а не конъюнктурные улучшения, стал уже реально угрожать суверенитету и безопасности российского государства.

Вообще, 54‑й том ПСС В.И. Ленина, где помещены письма, записки, инструкции и другие материалы, касающиеся вопросов управления страной – это настоящее учебное пособие для тех, кто стремится добиться высокой эффективности работы государственного аппарата в интересах широких слоев трудового народа. Ленинский гений высветил тогда все основные проблемы этого управления и четко указал пути и средства их решения. Впрочем, это отдельная тема. Здесь уместно лишь процитировать убийственно точное высказывание Ленина, касающееся опасности «казенного вранья», которым начинают упиваться руководители высшего звена: «Нет ничего пошлее самодовольного оптимизма». Ленин резок в этой своей формулировке, но эта резкость полностью оправдана. Действительно, этот «самодовольный оптимизм» действует разлагающе, то есть «пошлым» образом как на того, кто его проявляет, стоя на самой высокой трибуне, так и на тех, кто воспринимает «казенное вранье» всерьез. Вместо реальной трудной и долгой работы по решению все обостряющихся проблем, такой руководитель расхолаживает себя и других, как своих подчиненных, так и свой народ оторванными от жизни розовыми иллюзиями. Что же удивляться результатам развития нашей страны, достигнутым при нынешнем руководстве…

Ну а теперь о ленинской внешней политике, подходы и принципы которой стали еще более актуальными в наши дни.

Ленин признавал необходимость мирного сосуществования, то есть контактов, взаимодействия и даже временных соглашений с капиталистическими странами. Первое в мире социалистическое государство функционировало во враждебном окружении и не могло в тех условиях «улететь на Луну». Но цель всех этих контактов и соглашений – укрепление позиций социализма в той борьбе, которую он ведет с мировым капиталом. По Ленину капитализм и социализм как в области внутренней, так и внешней политики по своей сути непримиримы, «генетический» антагонизм между ними непреодолим, он может завершиться для каждой из противоборствующих сторон либо победой, либо поражением, другого просто быть не может. Отсюда неизбежно следует невозможность и иллюзорность сколько-нибудь долгосрочного и крупномасштабного соглашений между ними. В мировом капиталистическом разделении труда России определена роль сырьевого придатка развитых стран, «партнерство» с ними может быть лишь партнерством всадника и лошади.

Тезисы «от конфронтации к сотрудничеству», от «эры противоборства к эре переговоров» разрывают с ленинским подходом, являясь, по сути, рецидивом мелкобуржуазного социал-демократизма. Но они стали одним из основных направлений внешней политики еще в брежневский период. Первое проявление такого курса – это так называемые Хельсинские соглашения 1975 года, до сих пор расхваливаемые как выдающееся достижение советской внешней политики. Ссылаются на то, что они зафиксировали незыблемость сложившихся тогда государственных границ в Европе. Но это можно было сделать, и реально уже было сделано в рамках двусторонних отношений с конкретными странами. Это намного прочней крупномасштабных и долгосрочных политических конструкций, которые Запад в любой момент может, руководствуясь своими текущими выгодами, разрушить, что фактически и произошло. Но главное в том, что тогдашнее советское руководство одобрило так называемую 3‑ю корзину Хельсинского Акта, согласившись со стандартным набором «прав и свобод» в их буржуазной интерпретации, который потом активно использовался в идеологической борьбе против Советского Союза. Ну а если взять более широкий аспект, тогдашнее руководство страны добровольно в силу начавшегося мелкобуржуазного перерождения ограничило влияние «мягкой силы» социализма на ход международных дел, которая в тот период имела немалое значение в противоборстве двух полярных систем. Прежде всего, конечно же, в странах Азии, Африки и Латинской Америки, где советское государство пользовалось немалым авторитетом. Последствия резкого ослабления его позиций в этих странах ощущаются и до сих пор.

Внешняя политика есть продолжение внутренней. Ленин не раз повторял эту азбучную истину, которая в полной мере относится и к нынешней России. На ее внешней политике сказывается, во-первых, зависимость от правящих олигархических группировок, которые тесно связаны с капиталистическим Западом. Отсюда непоследовательность, нерешительность, двойственность путинского руководства в международных делах и привычная для него тактика «шаг вперед, два шага назад». Взяли Крым, но побоялись создания Новороссии, хотя и объявили об этом на весь мир. Продекларировали, что в русской тайге, должен быть один хозяин – медведь, а допустили к урегулированию украинской ситуации чуждых тайге других хищных зверей – Германию и Францию, то есть заведомо тех, кто поддерживал бандеровский режим и занимал враждебную России позицию. И даже сейчас, когда Запад развернул против России тотальную войну, – одних только санкций введено более семнадцати с половиной тысяч – эта двойственность, сохраняется. Сказывается сильное давление со стороны олигархических группировок, пытающихся восстановить свои связи с западным капиталом и мировым рынком даже за счет неоправданных уступок с российской стороны. Это проявляется и на ходе военной операции на Украине, размах боевых действий в которой, а, значит, и приближение победы, искусственно ограничивается российскими политическими верхами; и в продолжении торговли и экономических связей с враждебными государствами и силами; и, наконец, в постоянно повторяемой готовности к мирным переговорам с Западом и даже бандеровским режимом. При всем том, что они многократно доказали, что не будут соблюдать даже подписанных соглашения и договоренностей, если сочтут их для себя невыгодными. Словом, восьми лет, когда российское руководство, по словам В. Путина, «водили за нос», западным партнерам было мало. Кремлевские политики готовы, чтобы их обманули в очередной раз, поскольку стоящие у них за спиной олигархические группировки меньше всего волнует судьба страны, а больше всего возврат своих «замороженных» активов, того, пускай подчиненного, но все-таки выгодного для них места в мировом капиталистическом разделении труда.

И здесь невольно вспоминаются слова Ленина о том, что тот, кто не решил общей проблемы, будет постоянно натыкаться на частные вопросы и увязнет в них. Нынешняя российская дипломатия, похоже, постоянно увязает в них. Решить жизненно важную для безопасности нашей страны проблему Украины можно лишь свержением там нацистского режима, пользующегося поддержкой Запада, и недопущения его вмешательства в дела единого русского мира. Все это можно было сделать еще в 2014 году поддержкой, в том числе военной Донецкой и Луганской народных республик, а также созданием Новороссии из восьми русскоязычных областей Юго-Востока, обеспечивающих 80 % экономического потенциала Украины. Тем более что о возможности такого создания было заявлено с самой высокой трибуны. Увы, увязли в частностях, поверили лживым обещаниям западных «партнеров» и «союзников» соблюдать подписанные ими Минские договоренности. Не решив же этой общей проблемы, российская политика так и будет пробуксовывать в решении стоящих перед страной проблем.

И еще один ленинский завет, не утративший значения в наши дни – твердость и смелость в отстаивании своих интересов даже в самой тяжелой и кажущейся безвыходной обстановке. Ленин даже в условиях разрушенной мировой и гражданской войнами страны, страны, по его словам, похожей «на смертельно избитого человека» давал твердый отпор попыткам повлиять на внутреннюю и внешнюю политику молодого социалистического государства. Еще в те годы он писал об «идиотизме американских сенаторов», пытавшихся навязать молодому советскому государства свои представления и порядки. И даже предлагал направить наркома иностранных дел Чичерина на срочное лечение, когда тот предложил уступить американцам в обмен на их финансовую помощь. Решимость и твердость большевистского руководства отбивала охоту и желание империалистических кругов навязывать ему свою волю. Когда они отсутствуют, Запад, чувствуя податливость и слабину, наоборот будет лезть во внутренние дела страны, шантажировать ее, вводить, все новые и новые санкции.

И последнее, относящееся уже к перспективам нашего развития. Ленин как-то сказал, что, когда народ позволяет себя обмануть, увлечь на неправильный путь, нужно много десятилетий, чтобы он прозрел и пошел наконец за теми, кто отстаивает его жизненные интересы. К этому все идет, прозрение неизбежно. Настоящая борьба за возрождение великого социалистического государства еще впереди.

Рузанов Станислав Александрович,

старший преподаватель Кафедры Истории и философии РЭУ им. Г.В. Плеханова

Москва траурная. Прощание с В.И. Лениным глазами участников и очевидцев

Аннотация. В настоящем материале представлена реконструкция событий, связанных с прощанием трудящихся Советской России и СССР с основателем государства, председателем Совета народных комиссаров Союза ССР В.И. Лениным. Приводятся важные свидетельства современников – участников и очевидцев церемонии прощания и погребения тела В.И. Ленина на Красной площади – убедительно доказывающие всенародных характер похорон вождя великой русской революции.

Ключевые слова: Ленин, великое прощание, некрополь у Кремлёвской стены, Мавзолей, революционный пантеон.

Смерть в Горках: вокруг вымыслов

Сообщение о смерти вождя русской социалистической революции было передано по всесоюзному радио еще ранним утром 22 января, однако вышедшие из печати советские газеты о случившемся хранили молчание. Это уверенное спокойствие советских газет – куда более массового средства информации в те годы, нежели радио, – в какой-то мере передавалось и населению необозримой страны. Однако были и те, кто, согласно поздним воспоминаниям, переживали труднообъяснимое чувство волнения и даже тревоги.

Ближе к одиннадцати часам утра центр советской столицы наводнили делегаты XI Всероссийского Съезда Советов, собравшегося в преддверии Съезда Всесоюзного еще 19 января. Несмотря на решавшиеся Съездом первостепенные вопросы жизнедеятельности советской Республики (помимо прочего, Съезду предстояло сформировать и направить свою делегацию для участия в высшем властном форуме недавно образованного Советского Союза), все первые дни его работы проходили в обычном штатном режиме.

Нечто неожиданное стало происходить только перед самым открытием утреннего заседания 22 января. Председательствующий на Съезде глава ВЦИК РСФСР Михаил Калинин, с трудном поднявшийся над полупустым президиумом (что для мероприятий подобного уровня являлось более чем необычным), неожиданно попросил «товарищей делегатов» подняться с мест. И далее, без мало уместных в такой ситуации пауз, словно отвечая на немой вопрос участников Съезда – и о том «чего они мешкают» (с открытием), и о том «отчего президиум, как вырубленный, поредел?»[1] – «всесоюзный староста» объявил собравшимся, что вследствие резкого и неожиданного ухудшения состояния здоровья, накануне вечером в шесть часов пятьдесят минут не стало Ленина.

Оба этих вопроса, словно повисших в напряженной атмосфере «пятиэтажного здания Съезда Советов», безошибочно передал позднее читателям своей монументальной поэмы-эпоса «Владимир Ильич Ленин» В.В. Маяковский. Оказавшемуся в тот день среди делегатов XI Съезда Советов Маяковскому, таким образом, довелось одним из первых в Москве услышать официальное сообщение о смерти вождя. Находясь под глубоким впечатлением от увиденного на заседании Съезда, а еще более – от всех последующих траурных дней, поэт революции поставит своей целью написать масштабное поэтическое полотно, посвященное всемирно-историческому значению ленинского феномена.

Кстати, то обстоятельство, что президиум Съезда, на что и обратил внимание Маяковский, оказался в этот день весьма малочисленным, – вполне себе достоверный исторический факт, а отнюдь не эффектный художественный прием революционного поэта. Известно, что весть о кончине Ленина стала для большей части населения весьма неожиданной. Многие отмечали, что состояние Председателя СНК в дни, предшествовавшие смертельному кризису, значительно улучшилось, что давало даже надежду на его полное выздоровление с последующим возвращением ко всему объему государственной и партийной работы. Скоропостижный уход Ленина, ставший неожиданностью даже для его лечащих врачей, потребовал значительного напряжения сил всего руководящего звена – в первую очередь для должной организации похорон основателя и вождя первого в истории рабочего государства. К событиям в Москве, скованной жесточайшими январскими морозами, было приковано внимание всего мира.

Сразу же после получения трагической вести из подмосковных Горок (по данным газеты «Рабочая Москва» от 24 января 1924 года, об этом в 19 часов 30 минут по прямому проводу членов Политбюро проинформировала соратник и сестра покойного Мария Ильинична Ульянова), туда на автосанях немедленно выехала группа членов ЦК РКП (б). Кстати, одновременно газета сообщила еще одну интересную деталь, на которую в суматохе тех дней тогда мало кто обратил внимание. Однако впоследствии именно эта деталь в угоду политической целесообразности надолго выпадет из официального контекста советской ленинианы.

Дело в том, что прямо по соседству с т. н. «Большим» «центральным» домом бывшей усадьбы, где и проходил лечение В.И. Ленин, располагался также «партийный» санаторий Московского Комитета РКП (б). По случайному стечению обстоятельств, именно 21 января в этом пустовавшем санатории оказался один единственный пациент – приехавший накануне с тяжелой простудой член ЦК РКП (б) Николай Бухарин. Помимо Бухарина в Горках оказался также его давний соратник и приятель, секретарь недавно созданного Института Ленина Владимир Сорин. Считается, что именно он, заметив непривычное оживление в «Большом доме», немедленно поспешил сообщить об этом Бухарину[2], который, таким образом, и оказался свидетелем последних минут жизни (как отмечал позднее сам Бухарин, «последнего вздоха») Владимира Ильича.

Конечно, появление Бухарина у смертного одра Ленина первым вряд ли могло существенным образом изменить политический расклад в разворачивавшейся внутрипартийной борьбе. Другое дело, что сам Бухарин являлся одним из фигурантов ленинского «Письма к съезду», в котором содержалась характеристика всех наиболее видных руководящих работников партийного ЦК. Учитывая, что данное «Письмо» планировалось обнародовать на предстоящем XIII съезде РКП (б), и что помимо личностных характеристик в нем содержалось конкретное организационное предложение: «обдумать способ перемещения» И.В. Сталина с поста Генерального секретаря ЦК РКП (б)[3], – в этих условиях вопрос о появлении Бухарина в Горках раньше других членов Политбюро мог приобрести важное политическое звучание и, вероятно, несколько укрепить его, «любимца всей партии»[4], позиции.

Вот почему Григорий Зиновьев, председатель Коминтерна, член Политбюро и один из лидеров недавно оформившегося политического «триумвирата» с Каменевым и Сталиным против Троцкого, в срочном порядке отозвал Бухарина по телефону из Горок в Москву. И только после своего немедленного возвращения, Бухарин вновь, теперь «уже вместе со всеми высшими политическими руководителями партии и страны, снова приехал в Горки»[5].

В дни прощания с В.И. Лениным в Москве.

Пока Зиновьев решал вопрос с «неуместным» пребыванием в Горках Бухарина, Сталин, как считается, обезопасил «триумвират» от «фактора Троцкого» (по популярности в те годы он следовал сразу за Лениным и стране был известен в качестве второго по значимости руководителя Октябрьской революции и признанного вождя РККА). Дело в том, что Троцкий в день смерти Ленина находился на пути в Сухум, куда по решению Политбюро был направлен на лечение. Уже в дороге он получил шифрограмму от Сталина, в которой сообщалось, что похороны должны состояться 26‑го, из чего следовало, что Троцкий на них прибыть никак не успевал, а потому принял решение поездки не прерывать. В последующие годы Троцкий не раз высказывал предположение, что относительно даты похорон его намеренно ввели в заблуждение. «На самом деле, – отмечал он позднее, – похороны состоялись только в воскресенье, и я вполне мог бы поспеть в Москву»[6]. При этом факт своего отсутствия на похоронах В.И. Ленина сам Троцкий менее всего склонен был соотносить с исходом последовавшей далее политической борьбы, и главным образом, с поражением, нанесенным ему и его сторонникам представителями сталинской группы.

С началом массированной антикоммунистической кампании, развернувшейся в советских СМИ в конце 1980‑х гг., упомянутое выше предположение Л.Д. Троцкого стало однозначно и безапелляционно трактоваться в пользу «коварства» И.В. Сталина. И это при том, что сами инициаторы данной кампании, очерняя последнего, не испытывали ни малейшей симпатии также и к самому Троцкому, которого упорно именовали «демоном революции», а подлинную цель массированной атаки на недавнее прошлое видели в тотальной «декоммунизации» всего, тогда еще советского, пространства еще единой страны.

Вполне закономерно, что в пылу жарких «разоблачений» никто тогда так и не удосужился обратить внимание (правда, подобная задача организаторами данной кампании никогда не ставилась), что в качестве первоначальной даты ленинских похорон действительно называлось 26 января. На это беспристрастно указывают многочисленные сообщения советских и партийных газет, четко фиксировавших соответствующие постановления и решения высших правительственных органов Советской России и Союза ССР. Следовательно, шифрограмма Генерального секретаря, разосланная во все властные инстанции в центре и на местах поздним вечером 21 января, не могла называть никакую другую дату церемонии похорон, кроме той, что была определена экстренным заседанием союзного ВЦИК и партийного пленума. Последнее означает, что наркомвоенмор, одновременно со всеми другими лидерами государства получивший аналогичную шифрограмму, извещавшую о дне погребения вождя, введен в заблуждение не был. Другое дело, что впоследствии от первоначально установленных сроков пришлось отступить, о чем Троцкого, прибывшего к тому времени в Абхазию, судя по всему, действительно не проинформировали.

Что же касается подлинной причины переноса сроков похорон ровно на сутки – на 27‑е января, то и здесь говорить о злом умысле вряд ли приходится.

Дело в том, что к моменту прибытия гроба В.И. Ленина в Москву и установки его для прощания в Доме Союзов, стало совершенно очевидно, что отведенных на это четырех дней (с вечера 23 по утро 26‑го) будет явно недостаточно. Наплыв в Москву многочисленных делегаций, а также не менее многочисленные просьбы делегаций, еще только формировавшихся, отодвинуть по срокам церемонию погребения пролетарского вождя, заставили ЦИК СССР принять историческое решение. На своем утреннем заседании 24 января «в целях предоставления всем желающим, которые не успеют прибыть в Москву ко дню похорон, возможности проститься с любимым вождем» главный Президиум страны постановил: «гроб с телом Владимира Ильича сохранить в склепе, сделав последний доступным для посещения». «Склеп соорудить у Кремлевской стены, на Красной площади, среди братских могил борцов Октябрьской революции»[7].

Таким образом, речь шла исключительно о том, чтобы соорудить над местом погребения (могилой) В.И. Ленина временный склеп, заменив его впоследствии сооружением более монументальным. Сам склеп еще некоторое время (сроки не оговаривались) должен был быть открыт для прощания уже после официального церемониала похорон, т. е. после внесения в него гроба с телом вождя. (Временное бальзамирование останков Ленина было произведено профессором Абрикосовым, и предполагалось, что оно позволит насколько это возможно продлить процедуру прощания с ним для всех желающих).

Первое заседание по вопросу обустройства могилы В.И. Ленина состоялось еще утром 23 января, т. е. накануне упомянутого выше постановления ЦИКа. Еще ранее была образована соответствующая Комиссия под председательством Ф.Э. Дзержинского. Определиться с местом для погребения тела вождя было поручено бывшему управделами Совнаркома РСФСР и фактическому секретарю его председателя В.Д. Бонч-Бруевичу. Он, собственно, и предложил тот единственный проект обустройства места погребения Ленина, к воплощению которого и предстояло вскоре приступить Комиссии. Проект, навсегда определивший неповторимый облик революционного погоста Красной площади, который с тех пор не раз совершенствовался, но никогда более не видоизменялся концептуально.

«Тут, перед стеной, – вспоминал много лет спустя о мотивах своего выбора Бонч-Бруевич, – где немного дальше покоится тело Я.М. Свердлова…, где направо и налево тянутся длинной полосой могилы коммунаров, погибших в огне борьбы за социалистическую революцию, тут… немного впереди, но среди них… возле той башни, где всегда поднималась трибуна» [с которой выступал Ленин], «вот здесь пусть будет его могила, его последнее место покоя»[8].

Строительство временного склепа (слово «мавзолей» по отношению к ленинской могиле тогда еще не вошло в устоявшийся обиход), было поручено известному еще с дореволюционных времен архитектору А.В. Щусеву. По сути, Щусеву предлагалось сделать невозможное. В кратчайшие сроки, к раннему утру 26‑го (при условии, что приступить к выполнению работ он смог только в ночь на 25 января), архитектору предстояло соорудить монументальною конструкцию временного склепа-обелиска, причем сделать это в условиях жесточайшего мороза, обрушившегося в дни прощания с Лениным на Москву. Однако уже в процессе сооружения каркаса усыпальницы Щусеву стало очевидно, что к установленным срокам завершить начатые на Красной площади работы не представляется возможным. Учитывая это, а также чрезвычайный наплыв желающих поклониться праху вождя в Доме Союзов, Комиссия под председательством Дзержинского принимает единственно возможное в данной ситуации решение – перенести начало церемонии похорон на утро 27 января.

Однако прежде, чем продолжить непосредственно о Мавзолее – надгробном монументальном сооружении над могилой вождя (к слову сказать, весьма распространённом в мировой практике), стоит отдельно сказать о другом. О самой атмосфере ленинских похорон, во время которых, собственно, и зародилась неординарная для того времени идея – правда, не столько в силу ее новизны, сколько в силу нереальности исполнения. Ведь речь шла не просто о том, чтобы сделать усыпальницу над могилой вождя открытой для посещения широкими массами, что логично и закономерно. Предполагалось попытаться сохранить прижизненный облик покойного в склепе, чтобы дать возможность еще не одному поколению людей с ним проститься.

Стоит только поразиться грандиозностью идеи: каждое новое поколение, пришедшее на Красную площадь к его усыпальнице, должно было в исторической перспективе продолжать поступь того самого траурного шествия января 1924 года, участники которого клялись исполнить начатое им, и так – до полной победы вселенского Октября. Кстати, именно в этом состояло подлинное значение поразительного по своему символизму лозунга, реявшего со страниц партийных газет и над массами демонстрантов на Красной площади в дни похорон: «Могила Ленина – колыбель свободы всего человечества». Прийти к этой могиле – значило приобщиться, чтобы, приобщившись, вынянчить, будто в колыбели, свою собственную свободу, формула которой была впервые открыта человечеству русской социалистической революцией и ее героическим вождем.

Без осознания подобного никогда не понять, что зародившаяся ровно в те самые траурные дни идея бальзамирования останков вождя на годы вперед – не менее логична и закономерна. Что отчасти, она естественным образом проистекает из глубинного и потаенного стремления веками замордованного народа обрести, наконец, своего освободителя здесь, на этой земле. А когда потеряли – на века запечатлеть его прижизненный облик, смертью смерть поправ. Как вечный символ того, что свобода не дается заклинаниями и молитвами, но добивается величайшими лишениями, страданиями и жертвами в первую очередь тех, кто эту борьбу направляет и ею руководит.

Великое прощание: опыты реконструкции

Так получилось, что церемония прощания с Владимиром Ильичом Лениным, начиная в морозное утро 23 января, осталась запечатленной в истории едва ли не по минутам. Причем, главная заслуга в деле реконструкции грандиозных, поистине народных проводов народного вождя принадлежит отнюдь не воспоминаниям его участников и очевидцев. Несущие часто отпечаток субъективизма, они для такого дела подходят далеко не всегда. Другое дело – советская пресса. Ей в данном вопросе следует отдать должное. В условиях все еще слабого радиовещания, в отсутствие телевидения и тем более интернета, многочисленные периодические издания, к культуре чтения которых уже основательно успело приобщиться население необозримой страны, стремились максимально восполнить информационный вакуум, подробно информируя читателей о событиях, связанных с проводами вождя.

К тому же именно пресса – по точному наблюдению свидетеля века экономиста Н.Валентинова (Вольского) – еще и верный показатель общественно-политической атмосферы[9]. Глядя на необычайное разнообразие информационных материалов и особенно на их подачу, стиль изложения, круг авторов и т. д. за один лишь январь 1924 года, нельзя не отметить очевидного. Что за редким исключением все позднесоветские СМИ, не говоря уже о нынешних, выглядят на их фоне исключительно поверхностными, до невозможности обезличенными и шаблонными. Данное обстоятельство, вероятно, лучше других свидетельствует о самом содержании последовательно сменявших в истории страны эпох: от грандиозного, окрыляющего старта и более чем триумфального марша государства Советов – к периоду политической стагнации и «застою» его общественной системы, а оттуда, через ее слом, – к подлинному общественному упадку и деградации.

В подтверждении сказанного выше, обратимся к уникальному документу эпохи – изданному по итогам траурных ленинских дней фолианту «У великой могилы»[10]. Данное издание вполне могло быть отнесено к разряду самостоятельных художественных произведений, не будь одного важного обстоятельства. По своей структуре книга представляет собой не что иное, как собранные воедино самые разнообразные материалы – репортажи, свидетельства, отклики современников и очевидцев на смерть и похороны вождя пролетарской революции, исполненные в виде факсимиле газетных полос или перепечатки отдельных, наиболее значимых материалов в них содержавшихся. При том, что, как особо оговаривается редколлегией, перечень включенных в книгу материалов далеко не полный и сформирован исключительно на основе данных московской периодической печати, издание насчитывает свыше шестисот страниц не единожды не повторяющихся по стилю и содержанию материалов. Не повторяющихся даже в том случае, когда речь идет о политических воззваниях, обращениях и декларациях, – т. е. документах официального характера.

Даже спустя десятилетия, ведущие издания советской периодической печати буквально по минутам доносят до нас размеренный, строгий распорядок траурных ленинских дней в Москве. А также – непередаваемую их атмосферу и колорит.

Ровно в 9.30 утра 23 января гроб с телом В.И. Ленина был вынесен из «Большого дома» в Горках. К тому моменту соратники и сотрудники Ленина, члены партийных Политбюро и ЦК, союзного и российского ЦИК и СНК, делегаты обоих Съездов Советов перемешались с огромными массами желающих сопровождать процессию местных жителей. Дело в том, что еще накануне прощания, ошеломленные правительственным сообщением о кончине вождя, к его смертному одру устремились жители окрестных с Горками подмосковных деревень, чтобы собственным присутствием запечатлеть уважение к человеку, чья подпись стояла под историческим Декретом о земле. Документом, который решительнее и последовательнее всех прочих мероприятий предшествующих властей покончил с пережитками крепостнического рабовладения в России.

Через четверть века подмосковные Горки, ставшие для Ленина и домом, и больничной палатой и даже местом заточения (известно, что врачи настоятельно требовали от Владимира Ильича строго дозировать интеллектуальную деятельность, что для него, без сомнения, являлось источником неподдельных страданий), специальным постановлением советского правительства обретут официальный статус мемориального Музея. В ознаменовании этого события скульптор С.Д. Меркуров, которому тотчас после смерти В.И. Ленина было поручено изготовление посмертной маски покойного, передал в дар Горкам одно из самых уникальных своих произведений – поразительную по своему напряжению и драматизму скульптурную композицию «Похороны вождя».

Монументальная, высеченная из массивного гранитного монолита скульптурная группа С.Д. Меркурова изображает момент выноса тела Ленина из здания бывшей усадьбы. Так как работа над монументом была начата задолго до эпохи «культа», в 1927 году, несущие гроб пролетарского вождя представлены скульптором подчеркнуто условно. В их лицах как бы запечатлен собирательный образ всего русского пролетариата. (Согласно задумке Меркурова, ничто не должно было отвлекать зрителя от основного смыслового центра композиции – покрытого саваном тела Ленина, подчеркивая тем самым подлинно народный характер проводов вождя).

Неудивительно, что впоследствии, во многом именно из-за этого обстоятельства – Меркуров не запечатлел никого из тех, кто к концу 1930‑х гг. входил в официально утвержденный «канонический» круг «учеников и соратников Ленина» – к данному произведению прославленного в Союзе скульптора официальная пропаганда будет относиться с некоторой прохладой. К примеру, подчеркивался якобы «односторонний подход» Меркурова «к решению [ленинской] темы в… скульптурной группе», получившей вследствие этого «лишь символически скорбное звучание»[11].

Только в 1958 году меркуровская композиция по праву займет более чем символическое место в Горках. С момента своей установки на территории Музея и по настоящее время она открывает «Траурную аллею» – ту самую, по которой 23 января 1924 года многолюдная похоронная процессия направилась к железнодорожной станции Герасимовка.

Помимо скульптора Меркурова, который и запечатлел позднее увиденное в камне, очевидцем и непосредственным участником грандиозного шествия за гробом (его кроме как на руках перенести из заснеженных Горок возможным не представлялось) оказался поэт Демьян Бедный. Потрясенный и растроганный одновременно, ровно через год он написал стихотворение «Снежинки» («…И падали и падали снежинки / На ленинский – от снега белый – гроб»), в котором поспешил засвидетельствовать все пережитое в те дни. Всё увиденное – и «народный плач у Горок, / И проводы вождя, и скорбь, и жуть, / И тысячи лаптишек и опорок, / За Лениным утаптывавших путь», – все это с поразительной точностью запечатлел он в небольшом, но удивительно лиричном стихотворении, которое даже спустя годы после незаслуженного отлучения поэта и от общественной, и от литературной жизни (в 1938 году Демьян Бедный был исключен из ВКП (б) и Союза писателей СССР), по-прежнему оставалось его заметным вкладом в копилку отечественной поэтической ленинианы.

Похороны вождя. Скульптор С.Д. Меркуров, 1927 г.

К половине двенадцатого участники величественной, растянувшейся на многие километры процессии достигли железнодорожной станции. Здесь многотысячную колонну уже ожидал специальный экстренный поезд (паровоз У127 и багажный вагон № 1691), названный впоследствии «Траурным». В 11 часов 40 минут красный гроб с телом пролетарского вождя был установлен в вагоне поезда, который должен был доставить его в Москву. К моменту отправления состава температура на улице опустилась ниже 35 градусов, но даже несмотря на жестокий мороз, с самого раннего утра к Павелецкому вокзалу и прилегающим к нему улицам стали стекаться желающие сопроводить прах вождя к Дому Союзов. Именно там, согласно решению похоронной комиссии, должна была состояться церемония гражданского прощания с председателем СНК.

Ровно в час дня Траурный поезд прибыл на Павелецкий вокзал. Кремлевский шофер Степан Гиль, бывший и телохранителем, и водителем Ленина одновременно (именно ему было поручено доставить на автосанях в Горки предназначавшийся для похорон красный гроб), засвидетельствовал: «у вокзальной площади, на перроне и на улицах – сотни тысяч людей». Когда заиграл траурный марш, то «несмотря на лютый мороз» все, включая детей, обнажили головы[12].

С Павелецкого вокзала до здания Дома Союзов на Охотном ряду соратники, попеременно меняя друг друга, без всяких катафалков понесли гроб с телом Ленина на руках. Маршрут движения процессии «по городу, взятому им у господ»[13] был строго определен Комиссией под председательством Дзержинского: площадь Павелецкого вокзала – Зацепский вал – Кузнецкая улица – Климентовский переулок – Пятницкая улица – Чугунный мост – Балчуг – Москворецкий мост – Красная площадь – проезд между Историческим музеем и Кремлевской стеной – площадь Революции – площадь Свердлова – Дом Союзов[14]. На всем протяжении маршрута процессии, особенно по мерее ее продвижения к центру, к колонне, шествовавшей за гробом, присоединялись все новые тысячи людей. Достигнув по приближении к Кремлю нескольких сот тысяч человек, траурное шествие по факту переросло в грандиозную манифестацию московского пролетариата.

Говоря о масштабах развернувшегося в Москве прощания с вождем, следует обратить внимание на следующее важное обстоятельство. Несмотря на необычайно массовый характер траурных мероприятий, охвативших не один только центр советской столицы, но, безусловно, большую ее часть (многолюдные траурные собрания и митинги на протяжении всех пяти дней прощания с Лениным проходили в большинстве районов, на всех крупных предприятиях и в трудовых коллективах), не было зафиксировано не единого случая нарушения норм общественного порядка или сбоя в проведении похоронного церемониала.

Последнее выгодно разнилось с событиями 6–9 марта 1953 года в Москве, когда прощание с И.В. Сталиным обернулось трагической давкой, спровоцированной не столько выставленными бронетранспортёрами и грузовиками на улицах города, сколько слабой организационной подготовкой со стороны Похоронной комиссии при Совете Министров СССР. При том, что некоторые исследователи усматривают умышленные действия части высшего политического руководства страны по дезорганизации прощания с их вчерашним лидером (здесь чаще всего указывают на фигуру несостоявшегося «реформатора системы» Берия), бросается в глаза другое. А именно: безусловная растерянность членов новоявленного «коллективного руководства», за исключением, пожалуй, все того же вездесущего Лаврентия Павловича, от которого вскоре его «соратникам» дружно предстояло избавиться. Растерянность руководства, порождённая годами безынициативности и конформизма, прикрывавшихся личным авторитетом Сталина, не могла, в свою очередь, не отразиться и на общей атмосфере тотчас после ухода последнего. Не могла не породить в массах ощущение смятения и неуверенности, что, собственно, и вылилось в стихию и неразбериху на московских улицах в дни, которые с легкой руки поэта Алексея Суркова едва ли не официально именовались советскими газетами не иначе как «великим прощанием»[15].

Следует признать, что не в пример членам «коллективного руководства» образца марта 1953‑го, руководителям государства Советов и лидерам РКП (б) в январе 1924 года (и это при всех еще «многих недостатках в организации Советской власти»[16], на которые при жизни не единожды указывал сам Ленин), удалось обеспечить подлинно железную дисциплину масс и более того – их самоорганизацию.

В соответствующем обращении «Комиссии Президиума ЦИК Союза ССР по организации похорон Вл. Ил. Ленина» (так в оригинале. – С.Р.) от 22 января особо оговаривалось, что всем желающим «сотням тысяч московского населения» (т. е. еще без учета многочисленных делегаций как Российской Федерации, так и Союза ССР в целом) будет дана возможность «отдать последний долг Владимиру Ильичу Ленину», «но только соблюдая строжайший порядок, население Москвы, теснящееся на улицах во время похорон… сможет избежать опасной давки и многочисленных несчастных случаев». С этой целью, председатель Комиссии Ф.Э. Дзержинский обращал внимание на необходимость со стороны «провожающих строго исполнять все распоряжения и указания распорядителей во время следования тела Владимира Ильича с Павелецкого вокзала в Дом Союзов, а также и в день похорон во время погребального шествия»[17].

Одновременно с постановлением Комиссии Президиума ЦИК последовал вполне логичный и более чем своевременный «Приказ по гарнизону Москвы и войскам Московского Военного Округа № 8» за подписью начальника гарнизона и командующего войсками Николая Муралова. Учитывая ожидаемый наплыв желающих проститься с В.И. Лениным, а также экстремальные погодные условия в дни похорон, начальнику санитарной части города Приказом Н.И. Муралова предписывалось на всем протяжении маршрута процессии «открыть своим распоряжением врачебные пункты к 9 часам утра… Обеспечить пункты медикаментами, перевязочными средствами и опознавательными знаками». Кроме того, устанавливалось посуточное дежурство медицинского персонала, непосредственно в самом здании Дома Союзов.

Итогом подобной, практически непрерывной (начиная с позднего вечера 21 января) работы Комиссии под председательством Дзержинского стало отсутствие любых мало-мальски значимых эксцессов и несогласованностей в траурные ленинские дни. Молодое Советское государство в дни прощания со своим организатором и вождем впервые представало перед зачарованным миром, равно как и перед своими собственными соотечественниками, мощным самоорганизующимся организмом. Потоки его колоссальной энергии решительно и уверенно направлялись тогда еще абсолютно здоровой мобилизующей массы силой – «воюющей партией» с подлинно большевистским коллегиальным руководящим ядром во главе. Сплоченным и вдохновляемым политическим и организационным гением усопшего.

Председатель Исполкома Коминтерна и член ленинского Политбюро Григорий Зиновьев в передовой «Правды» от 30 января 1924 года отмечал: «700 тысяч людей прошли через этот [Колонный] зал за четыре дня. И эта волна катилась бы дальше, если бы в субботу перед похоронами она не была приостановлена. Величавее этой картины не видел мир. Толпа сорганизовалась сама. Пять милиционеров легко справлялись с задачей охраны порядка там, где было 50 тыс. людей. Дело просто: эти 50 тысяч сами соблюдали порядок. Молча, охваченная одной мыслью, спаянная одним чувством, эта безбрежная масса сама сорганизовала себя. Можно было почти физически слышать, как гений Ильича шевелил крыльями над этой изумительной народной массой.

Все были как-то чрезвычайно мягки, вежливы и добры друг к другу. Все как бы заглядывали друг к другу в глаза, ища утешения и понимания. Лица стали выразительнее. Каждый переживал исторический момент, и это запечатлелось на каждом лице. Бесконечным могучим потоком волна эта вливалась в Колонный зал и оттуда через ряд других дверей столь же организованно выливалась назад. Как море ласкает утес, так эта могучая людская волна ласкала глазами мёртвое тело любимого, родного, друга народа.

Уйти из этого зала было невозможно. Часами простаивал каждый из нас, наблюдая эту прекрасную толпу, вбирая в себя ее чувства. Нельзя было оторваться от этой картины. И днем, и в пять часов утра вы находили здесь сотни самых занятых товарищей. А толпа все шла и шла – все более прекрасная, все более спаянная. Рабочая масса второй раз переживала свою революцию… Простой народ, одухотворенный идеями Ленина, сымпровизировал эти похороны вместе с нами»[18].

Гроб с телом В.И. Ленина с павелецкого вокзала несут соратники: Ф.Э. Дзержинский (сверху), С.М. Буденный и С. Орджоникидзе.

23 января 1924 г.

Словно предвосхищая и оправдывая одновременно еще одну стихийную, коллективную импровизацию, связанную с последующим особым выбором способа и формы погребения покойного, Зиновьев, не скупясь на эмоции, восклицал: «Как хорошо, что решили хоронить Ильича в склепе! Как хорошо, что мы вовремя догадались это сделать! Зарыть в землю тело Ильича – это было бы слишком уже непереносимо…»[19].

Заметим, что по-прежнему речь шла исключительно о том, чтобы еще некоторое время сделать возможным обозревать лицо покойного в склепе у Кремлевской стены. До исторического решения о долговременном бальзамировании останков пролетарского вождя оставалось ровно два месяца.

Массы и вождь: в сердцевине Истории

Похоронная процессия, начавшаяся в далеких Горках, завершилась в Колонном зале Дома Союзов, который к тому моменту был полностью подготовлен к церемонии прощания. Общий маршрут движения колоны от Большого Дома в Горках до центра Москвы занял в общей сложности шесть часов. С семи часов вечера к Дому Союзов многотысячным сплошным потоком устремились две людские колонны, растянувшиеся на многие километры. На всем их протяжении через каждые несколько метров жгли костры.

Гроб с телом вождя, покрытый торжественным красным крепом, был установлен на невысоком постаменте в самом центре зала, что делало его максимально открытым для обозрения. Владимир Ильич был облачен в защитный полувоенный френч. На левой стороне груди покойного к карману френча был прикреплен небольшой красный флажок – значок члена ВЦИК, высшего органа государственной власти российской советской Республики. С правой стороны – запомнившийся многим современникам орден Красного Знамени РСФСР, украшавшийся в те годы розеткой алого «революционного» банта. Интересно, что уже после бальзамирования и возведения второго деревянного Мавзолея на Красной площади, этот орден будет перемещен на левую сторону ленинского френча, что с точки зрения его статута (орден полагалось носить исключительно на левой стороне груди) было, безусловно, правильно. Коллизия состояла в другом. При жизни у Владимира Ильича Ленина не было никаких государственных наград. За исключением одной: ордена Труда Хорезмской Народной Советской Республики, судьба которого оказалась на удивление непростой.

На протяжении длительного времени после смерти вождя этот единственный орден, которым он был официально награжден при жизни, незаслуженно пылился в запасниках Центрального Музея В.И. Ленина, пока в недрах партийного архива не были, наконец, обнаружены давно затерявшиеся сопроводительные документы. Тогда и выяснилось, что замысловатый «восточный значок», является высшей государственной наградой одной из самых первых и самых крупных советских республик Средней Азии: Хорезмской Народной (с октября 1923 – Социалистической Советской) Республики, просуществовавшей на политической карте страны с апреля 1920 по осень 1924 года.

О мотивах награждения этим «экзотическим» орденом руководителя российской социалистической революции долго гадать не пришлось. Оказалось, что почетным председателем Первого Всехорезмского Народного курултая (съезда), на котором 27 апреля 1920 года и была провозглашена Республика, его делегаты избрали именно В.И. Ленина – «искреннего друга и учителя трудящихся масс Востока». Вот почему сразу после учреждения ордена (аккурат ко второй годовщине хивинской революции в апреле 1922 г.) не возникло ни малейших сомнений в том, кто должен стать его первым заслуженным кавалером. В августе 1922 года, ввиду отсутствия главы Совета Народных Комиссаров РСФСР в Москве (вождь, как известно, находился на лечении в Горках), официальная делегация советского Хорезма передала орден Труда Республики вместе со всеми сопроводительными к нему документами в секретариат Совнаркома для последующего его вручения В.И. Ленину. На этом эпизод с награждением главы первого рабоче-крестьянского правительства Советской России, собственно, и завершился.

Иная история сложилась с орденом Красного Знамени – первой официальной наградой Советского государства. Дело в том, что данным орденом Владимир Ильич никогда не награждался – ни при жизни, ни посмертно. Откуда в таком случае этот орден оказался на френче вождя во время прощания с ним в Доме Союзов, а в последующем, вплоть до 1941 года, неизменно пребывал на его облачении в Траурном зале ленинской усыпальницы у Кремлевской стены? Поиск ответа на данный вопрос вновь возвращает нас к уже приводившемуся выше замечанию Г.Е. Зиновьева относительно «коллективной импровизации» (или точнее, самоорганизации масс) в ходе ленинских похорон.

Впервые орден Красного Знамени появился на груди покойного еще в Горках. За день до отправки тела Ленина в Москву, когда в Большой Дом усадьбы началось массовое паломничество местных крестьян, управляющий делами Совнаркома Николай Горбунов собственноручно снял с лацкана своего пиджака орден Красного Знамени за номером 4274 и приколол его к ленинскому френчу. (Впоследствии Н.П. Горбунову был выдан дубликат награды, а оригинал ордена в Мавзолее пережил его самого: в феврале 1938 года Горбунов был необоснованно репрессирован и в том же году расстрелян). Имеется информация, что примеру Горбунова уже во время прощания с Лениным в Москве последовали и некоторые другие. Однако дальнейшая судьба этих наград так и осталась неизвестной.

Так, например, один из орденов Красного Знамени был прикреплен к венку, возложенному в Колонном зале, делегацией Военной Академии РККА. Сообщается также, что еще один орден был передан в фонд похоронной комиссии неким, так и оставшимся неизвестным ветераном Гражданской войны, якобы просившим «передать» этот свой орден покойному. Данный эпизод был отражен в «Балладе о наградах» поэтом Яковом Хелемским, а орден Н.П. Горбунова на груди вождя запечатлела в своем стихотворении «Пять ночей и дней» поэтесса Вера Инбер («…И потекли людские толпы, / Неся знамена впереди, / Чтобы взглянуть на профиль желтый / И красный орден на груди»).

Впрочем, не одна только Вера Инбер была в числе тех, которые в те дни «в Москве не спали из-за того, что он уснул».

Доподлинно известно, что несколько раз (!) перед гробом Ленина удалось пройти поэту Владимиру Маяковскому. Очевидец тех дней Л.Никулин вспоминал, как несколько раз подряд Маяковский заходил в помещение редакции «Рабочей газеты», чтобы отогреться (редакция располагалась в более не существующем здании близ нынешней гостиницы «Москва»), а после «опять и опять» шел «в самый конец очереди, где-то за Страстным монастырем, чтобы еще раз… пройти через Колонный зал[20]».

В длинной очереди, выстроившейся к гробу вождя, вполне закономерно оказался и другой русский гений – Сергей Есенин. Символично, что место в многокилометровой очереди поэт, также как и Маковский, занял в районе бывшего Страстного монастыря, строго напротив которого до начала 1950‑х стоял никогда не дававший покоя Есенину-поэту памятник А.С. Пушкину. Ныне, видя в Есенине исключительно поэта-лирика и в упор не замечая в нем поэта-гражданина с однозначной и ярко выраженной общественно-политической позицией, многие предпочитают не вспоминать, что теме постижения Ленина поэт впоследствии посвятил не мало своих поэтических образов и строк.

В стихотворении «Капитан земли» (написано 17 января 1925 года, т. е. аккурат к первой ленинской годовщине) Есенин и того больше – настаивает на принципиальной «несродности» мотивов народной русской революции 1917 года с событиями «удалого» «русского бунта» прошлых столетий. («Нет! / Это не разгулье Стеньки! / Не пугачевский / Бунт и трон!»). В событиях Октября Есенин усматривал мотивы глубоко народного и одновременно планетарного характера – строго осмысленное движение, берущее свое начало в самих народных низах и их обостренной потребности в социальной справедливости и свободе. Именно это, по мысли поэта, и позволило «русскому» Октябрю претендовать на «всепланетность» и универсальность. Стать по факту прологом революции мировой, а, следовательно, и предрекаемой поэтом Инонии – сказочно иной страны-коммуны, «где живет божество живых».

Но категорически не признав в Октябре «бессмысленного русского бунта», поэт даже не думал отказывать ему в другом – в праве быть подлинным социальным творчеством народа. Вот почему и Ленин у Есенина – «слегка суров и нежно мил» – «он много мыслил по-марксистски, совсем по-ленински творил». Об этом мало кто задумывается, но именно в этой, всего в одной поэтической строке содержится политически точная отповедь всем тем, которые как тогда, так и теперь продолжают рассматривать события русской пролетарской революции преступно однобоко. Одни – абсолютизируя «национал-большевистский» тезис о том, что революция в России произошла не «по Марксу», а исключительно «по Ленину». Другие – продолжая твердить о ее глубоко «антинациональном» («троцкистско-ленинском», «антирусском», и т. д.) посыле.

Нам неизвестно, думали ли о чем-то подобном люди, упорно и стойко ожидавшие своей очереди на пути к Дому Союзов, но рукописи, которые, как известно, не горят, беспристрастно доносят до нас тогдашние мысли и чувства современников. И те, которые были запечатлены ровно в те самые дни, и те, что легли на бумагу много позднее.

Писатель Михаил Булгаков был в числе тех многих, которые прошли через Колонный зал. Фиксируя увиденное и прочувствованное в те дни, он писал: «Лежит в гробу на красном постаменте человек. Он желт восковой желтизной, а бугры лба его лысой головы круты. Он молчит, но лицо его мудро, важно и спокойно. Он мертвый. Серый пиджак (На самом деле – френч. – С.Р.) на нем, на сером красное пятно – орден Знамени. Знамена на стенах белого зала в шашку – черные, красные, черные, красные. Гигантский орден – сияющая розетка в кустах огня, а в сердце ее лежит на постаменте, обреченный смертью на вечное молчание человек. Как словом своим на слова и дела подвинул бессчетные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караулы и реку идущих на последнее прощание людей. Молчит караул, приставив винтовки к ноге, и молча течет река. Все ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда»[21].

Свидетельствует Константин Паустовский: «Кострами и дымами Москва была окрашена в черно-красный траур. Черно-красные повязки были надеты на рукавах у людей, следивших за бесконечной медленной толпой, продвигавшейся к Колонному залу, где лежал Ленин.

Очереди начинались очень далеко, в разных концах Москвы. Я стал в такую очередь в два часа ночи у Курского вокзала. Уже на Лубянской площади послышались со стороны Колонного зала отдаленные звуки похоронного марша. С каждым шагом они усиливались, разговоры в толпе стихали, пар от дыхания слетал с губ все судорожнее и короче. Кто-то запел вполголоса… но тотчас замолк. Любой звук казался ненужным среди этой полярной ночи. Только скрип и шорох многих тысяч ног по снегу был закономерен, непрерывен, величав, – к гробу шли люди с окраин, из подмосковных поселков, с полей, с остановившихся заводов. Шли отовсюду.

Молчание застыло над городом. Даже на далеких железнодорожных путях не кричали, как всегда, паровозы. Страна двигалась к высокому гробу, где среди цветов и алых знамен не сразу можно было рассмотреть изможденное лицо человека с большим бледным лбом и закрытыми, как бы прищуренными глазами.

Шли все. Потому что не было ни одного человека, на жизни которого не отразилось бы существование Ленина, ни одного, кто бы не испытал на себе его волю. Он сдвинул жизнь. Сдвиг этот был подобен исполинскому геологическому сбросу, встряхнувшему Россию до самых недр.

В промерзшем насквозь Колонном зале стоял пар от дыхания тысяч людей. Время от времени плавное звучание оркестров разбивали пронзительные плачущие крики фанфар. Но они быстро стихали, и снова мерно звучал оркестр, придавая печали торжественность, но не смягчая эту печаль.

Со мной в толпе шел капитан дальнего плавания, сотрудник морской газеты ”На вахте” Зузенко – мой сосед по даче в Пушкине. Мы медленно прошли мимо гроба и замедляли шаги, стремясь в последнем взгляде удержать увиденное – лицо Ленина, его выпуклый лоб, сжатые губы и небольшие руки.

Он был мертв, этот человек, стремительно перекроивший мир. Каждый из нас думал о том, что теперь будет с нами. Куда пойдет страна? Какая судьба ждет революцию? Казалось, что время застыло. Эпоха отыграла свое, замолкла, и вряд ли кто-нибудь сможет удержать ее на прежнем пути.

– Наши дети, – сказал Зузенко, когда мы вышли из Колонного зала, – будут завидовать нам. Если не вырастут круглыми дураками. Мы влезли в самую середину истории. Понимаете?

Я это прекрасно понимал, как все, кто жил в то тревожное и молниеносное время. Ни одно поколение не испытало того, что испытали мы. Ни такого подъема, ни таких надежд, ни такой жути, разочарований и побед. Зеленых от голода и почернелых от боев победителей вела только непреклонная вера в торжество грядущего дня»[22].

Поэт Андрей Белый не мог не усмотреть в происходящем высокого символизма, а еще – катастрофически скорое, стремительное наступление «великого будущего», – возможно, целого периода мировой истории, а, возможно, даже новой цивилизации, шифры которой еще только предстояло «вычитать» и разгадать современникам. В частной переписке поэт-символист отмечал: «Мы не учитываем грандиозности того, что происходит в мире. Москва представляла собой в дни похорон невиданное зрелище… А жест остановки движения по всей России, а ревы гудков по всей России? Лица, бывшие у гроба Ленина, возвращались потрясенные; все было так устроено, чтобы вызывать впечатления физического бессмертия; с людьми делалась истерика у гроба… А обелиск, внутри которого можно будет еще долго видеть лицо Ленина, – разве это не напоминает все о каком-то новом культе; не вступаем ли мы в какой-то новый период, подобный периоду египетскому…»

«Я когда-то… – продолжал А.Белый – жил с чувством, что ”великое будущее” приближается, жил с чувством, что ”серенькие, понятные будни” – кругом; будущее казалось ”непонятным, великим”; и это будущее пришло; и оно не обмануло; оно, может быть, иному будет казаться и мрачным, но оно – ”велико”…»

Между тем неумолимо приближался день похорон. О процедуре погребального шествия с точностью до минуты общественность информировали советские газеты. «Завтра в 4 часа дня весь мир хоронит великого вождя всех трудящихся. На 5 минут все замрет». – Информировала трудящихся столицы в своем субботнем, дневном выпуске от 26 января «Вечерняя Москва»[23]. В экстренном выпуске «Вечерки», вышедшем ранним утром того же дня, под общим заглавием «Погребение Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и РСФСР Владимира Ильича УЛЬЯНОВА (ЛЕНИНА) состоится в воскресенье 27‑го января в 16 (4 ч. дня) часов», размещались материалы, которые в деталях, практически поминутно, расписывали проведение погребальной процедуры[24].

В заметке «Где будет похоронен великий борец и страдалец» «Бурят-Монгольская Правда» за 26 января сообщала: «Ленин будет похоронен на Красной Площади, между каменной трибуной и статуей рабочего»[25].

Траурная процессия трудящихся Москвы в день погребения Ленина на Красной площади. 27 января 1924 г.

«Сегодня русский и международный пролетариат опускает в могилу тело Владимира Ильича Ленина», информировала читателей утром 27 января «Советская Сибирь». Примечательно, что «передовой» материал «СЕГОДНЯ ХОРОНИМ ЛЕНИНА» соседствовал на первой полосе издания с расшифровкой радиообращения председателя Коминтерна Г.Е. Зиновьева «Кончина Ленина и задачи ленинцев»[26]. С аналогичным, только куда более крупным заглавием, чем у «Советской Сибири», ранним утром 27 января вышла и партийная «Правда»[27]. Над заглавием, во всю ширину газетной полосы размещался графический рисунок классика советского плаката Дмитрия Моора, изображавший десятки тысяч человеческих рук, несущие «на спинах рыданий и маршей» ленинский саркофаг.

В 12 часов ночи допуск в Колонный зал был прекращен. У гроба Ленина происходят последние смены участников почетного караула. Поочередно меняя друг друга через каждые десять минут, в него заступали: Зиновьев, Сталин, Калинин, Каменев, Бухарин, Рыков, Молотов, Томский, Дзержинский, Чичерин, Петровский и Сокольников, Куйбышев, Орджоникидзе, Пятаков, Енукидзе. Причем каждые из четырех представителей партийно-государственных органов неизменно дополнялись четырьмя представителями от рабочих делегаций. В 8 часов 50 минут место в последнем карауле заняли Красин, Андреев, Мочутовский, Браун, Чубарь, Самойлов, Кржижановский, Кожевников. Зал заполнился представителями ЦК РКП (б), Исполкома Коминтерна, ЦИКов и Совнаркомов СССР и РСФСР, различных делегаций. В 8.55 исполняется революционный марш «Вы жертвою пали», а следом – «еще более гордо, чем всегда… торжественно, как клятва навеки»[28] – государственный гимн «Интернационал». В 9 часов 20 минут гроб выносят из Дома Союзов. Над гробом, сообщает «Вечерняя Москва», три наклонённых знамени: ЦК РКП, Коминтерна и Общества бывших политкаторжан. Миновав площади Свердлова и Революции, торжественно-скорбная процессия вступила на Красную площадь.

В 9 часов 45 минут красный гроб был установлен на специальном временном постаменте-помосте прямо напротив «покрытого многочисленными венками большого склепа». Начались выступления ораторов, сменившиеся затем многочасовым (в две колонны по восемь человек в ряду) шествием мимо гроба Ленина на траурном постаменте. К моменту начала процессии температура в Москве опустилась ниже тридцати пяти градусов. Каждые несколько минут на возвышении у гроба меняется почетный караул. В 3.55 Сталин, Зиновьев, Каменев, Дзержинский, Молотов, Бухарин, Томский, Рудзутак «поднимают с возвышения горб и несут его к склепу». В 4 часа «вниз по деревянным лестницам склепа сносят гроб. Он устанавливается на покрытом красной материей возвышении». В 4 часа 3 минуты «перед склепом, на площади, сплошь заполненной людским потоком, все, как один человек, поют траурный марш». Последний сменяется «бодрыми звуками мощного ”Интернационала”». После этого участники колонн, еще не успевшие пройти мимо гроба до его погребения в мавзолее, вновь начинают движение мимо невысокого монументального куба, воздвигнутого в самом сердце площади. По сообщениям прессы, последние ряды колонны, замыкавшие траурное народное шествие, прошли по площади в седьмом часу вечера.

Всего, по разным данным, за время прощания с основателем первого социалистического государства на планете, мимо его гроба в Доме Союзов прошли от 900 тысяч до 1 миллиона человек[29]. Почетный караул несли до 9.300 тысяч. За все это время на гроб вождя возложили до тысячи венков, а мимо гроба по Красной площади пронесли до 10 тысяч знамен[30]. Аналогичные масштабные мероприятия прошли по всему Советскому Союзу. При этом многие траурные делегации продолжали пребывать в Москву в надежде успеть посетить временный склеп с установленным в нем гробом Ленина.

Подводя итоги пятидневному прощанию с прахом вождя, главный редактор газеты «Известия ВЦИК», публицист и историк Юрий Стеклов писал: «В воскресенье 27 января Красная Москва хоронила Ленина… Русский народ хоронил своего величайшего вождя. Именно народ… весь народ, кроме, быть может, ничтожных отщепенческих единиц, ощутил смерть Ленина как величайшую национальную потерю». «Такой колоссальной демонстрации, – отмечал Ю. Стеклов, – Москва еще не видала».

И еще небезынтересное замечание редактора «Известий» – между прочим, ветерана российского революционного движения. «До смерти Ильича, – особо подчеркивал Стеклов, – мы и сами не представляли себе, насколько он популярен в широчайших массах, насколько популярно его дело, какие глубокие корни пустила социальная революция во всех группах населения Советского Союза. Мы сами этого не знали, а еще меньше это знали наши враги. Но теперь и сами ожесточенные противники должны признать, что дело Октябрьской революции есть дело всего русского народа, что советская власть неискоренима, и что никому не удастся вырвать ее из сердца миллионов и миллионов трудящихся. Ленин и за гробом продолжает служить делу социальной революции»[31].

Но вот что важно отметить. Одно дело, когда подобное писали люди, разделявшие идейно-политические установки усопшего или тем более при жизни бывшее его сподвижниками, но дело другое, когда схожие мысли высказывали его идейные, порой даже непримиримые оппоненты.

Прекрасно отдавая себе отчет, что прощание с В.И. Лениным стало важнейшим явлением общественной жизни страны, по факту – свидетельством глубочайшей легитимации утвердившегося в России политического строя и массовой с ним солидарности, «выраженной миллионами людей, стоявших с непокрытыми головами 27 января»[32], свое отношение к покойному вынуждены были обозначить и церковные иерархи.

Так, уже 25 января в ряде центральных советских газет («Правда», «Известия ВЦИК», «Вечерняя Москва») были опубликованы слова соболезнования «правительству Союза Советских Республик по поводу тяжкой утраты, понесенной им в лице неожиданно скончавшегося Председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ульянова (Ленина)» за подписью Патриарха Тихона (Василия Беллавина). Как сообщалось, копии указанного письма в редакции советских изданий Тихон собственноручно разослал накануне.

Одновременно с опубликованным письмом, корреспондент «Вечерней Москвы», взял краткий комментарий у бывшего Патриарха как по вопросу его личного отношения к покойному, так и по вопросу участившихся (судя по всему, массовых) случаев поминовения Председателя рабоче-крестьянского правительства посредством РПЦ. «В беседе с представителем печати, – сообщала читателям «Вечерняя Москва», – бывший патриарх Тихон заявил: В.И. Ленин не был отлучен от православной церкви, поэтому всякий верующий имеет право и возможность его поминать. Хотя, сказал Тихон, мы идейно и расходились с Лениным, но я имею сведения о нем, как о человеке добрейшей, поистине христианской души». Относительно участия официального церковного духовенства в церемонии погребения Председателя Совнаркома республики, Тихон вполне резонно отметил, что «считал бы оскорблением памяти Ленина (а отнюдь не наоборот! – С.Р.), его близких и семьи, если бы православное духовенство участвовало в похоронах, ибо Ленин никогда не выражал желания, чтобы православное духовенство провожало его тело»[33].

Важно подчеркнуть, что во всех без исключения газетных публикациях тех дней Тихон неизменно именуется «бывшим Патриархом»: к тому моменту он был отлучен от высшей церковной власти представителями «обновленцев» – целого движения в рамках официального российского православия, которому на короткий период удалось взять верх в РПЦ и даже получить официальное над ней руководство. Новые церковные иерархи также сочили своим долгом выразить соболезнования Советской власти по случаю кончины ее признанного организатора и вождя. Соответствующее обращение «В Центральный Исполнительный Комитет СССР Председателю М.И. Калинину» было опубликовано советскими и партийными СМИ одновременно с письмом Тихона. (Примечательно, что оба указанных заявления публиковались под общим газетным заголовком «В церковных кругах», чем подчеркивалась «равноудаленность» от Советского государства обеих противостоявших друг другу групп внутри РПЦ).

В указанном обращении председатель «Священного Синода российской православной церкви» в 1923–1925 гг. митрополит Евдоким (в миру Василий Мещерский) выразил «искреннейшее сожаление по случаю смерти великого освободителя нашего народа из царства великого насилия и гнета на пути полной свободы и самоустроения», «великого борца и страдальца за свободу угнетенных, за идеи всеобщего подлинного братства». Одновременно с этим, словно перекликаясь с обнародованным в «Вечерней Москве» комментарием Тихона, глава Священного Синода провозглашал: «Вечная память и вечный покой твоей многострадальной, доброй и христианской душе…»

«Мы знаем, – заявил от имени Священного Синода Евдоким, – что его (В.И. Ленина. – С.Р.) крепко любил народ. Пусть могила эта родит еще миллионы новых Лениных и соединит всех в единую великую братскую, никем неодолимую семью». И далее: «Грядущие века да не загладят в памяти народной дорогу к его могиле, колыбели свободы всего человечества. Великие покойники часто в течение веков говорят уму и сердцу оставшихся больше живых. Да будет же и эта отныне безмолвная могила неумолкаемой трибуной из рода в род для тех, кто желает себе счастья»[34].

Приведенные выше заявления интересны сразу по нескольким причинам. Но прежде всего – своим содержанием. Само их существование – важный аргумент в деле противодействия попыткам т. н. «деленинизации» России, которую в качестве повестки дня то и дело пытаются навязать обществу, в том числе посредством реакционного духовенства РПЦ. На другое, пожалуй, даже решающее обстоятельство, справедливо обращает внимание общественности историк и публицист Александр Майсурян[35].

На момент указанной публикации в «Известиях» (т. е. на 25 января 1924 года), отмечает он, Мавзолея на Красной площади еще даже не существовало: сотрудники мастерской Щусева приступили к сооружению первого, временного склепа-мавзолея ровно в этот день. Что же касается вопроса о постоянном монументальном сооружении над могилой вождя, то он переносился на более отдаленную во времени перспективу, когда для этого появятся более благоприятные погодные условия.

Если говорить о проектах будущей усыпальницы, то их в то время также еще не существовало – первое развернутое предложение Л.Б. Красина относительно ее устройства появилось в «Известиях» только 7 февраля 1924 года[36]. А, значит, ни о какой трибуне, как элементе данного сооружения, речи также пока не шло. (На официальном уровне идея общественной трибуны над ленинской усыпальницей также была впервые обнародована именно Л.Б. Красиным). При этом единственное, в чем сомнения не было в то время ни у кого – так это в том, что Мавзолей на Красной площади будет представлять собой «склеп, предназначенный для широкого общения с массами народа»[37]. Т. е. по факту станет «неумолкаемой трибуной» «для тех, кто желает себе счастья». Таким образом, до конца еще даже не оформленная идея гробницы-трибуны, не единожды возникавшая в траурные январские дни 1924 года, наиболее четко была обозначена именно иерархами РПЦ. И в этом нет ничего удивительного.

Уже современникам – таким, например, как поэт Владимир Маяковский или один из первых партийных биографов В.И. Ленина Емельян Ярославский, было очевидно, что Мавзолей – это не о смерти. И даже не о бессмертии прижизненного ленинского облика в траурном зале его всемирно известной усыпальницы. Мавзолей – это о бессмертии грандиозного социального проекта, «ради которого жил и умер Ленин»[38], силой мысли и энергии которого он и был реализован сначала в России, а следом и далеко за ее пределами. Именно по этой причине любые попытки дегероизации Ленина путем его «перезахоронения» заранее обречены. Но как бы не покоился этот «великий борец и страдалец» – в прозрачном, стеклянном саркофаге или в закрытой от человеческих глаз мраморной гробнице[39] – к его делу никогда «не зарастет народная тропа».

Замечательные биографии

Пиреев Артур Иванович,

кандидат исторических наук, начальник отдела публикации и использования документов Государственного архива Саратовской области

«Народник в лучшем смысле этого слова». Алексей Петрович Феологов (1853–1914)

Аннотация. В материале рассказывается о малоизвестном представителе революционного народничества в России второй половины XIX в. А.П. Феологове. Оставаясь в целом в рамках революционного направления политической мысли и практики, он сочетал революционную деятельность с теорией «малых дел». Феологов рассматривал культурно-просветительскую деятельность в качестве одного из средств радикального переустройства общества, что, как правило, не вписывалось в политический контекст самодержавной России.

Ключевые слова: А.П. Феологов, земство, сельские школы, судебная палата, революционно-демократическое движение, Государственная дума, Положение об усиленной охране, административная высылка.

Алексей Петрович Феологов принадлежал к революционно-народническому направлению, получившему широкое распространение в России в 70‑ е гг. XIX в. В революционном движении состоял с 1878 г. Участник «Земли и воли» в Саратовской губернии[40]. Известен был под псевдонимами Балашовец, Балашовец – гов, Петров, Алексей[41]. Феологов не был участником «хождения в народ» в традиционном его понимании (летучая и оседлая пропаганда). Родившийся в Саратовской губернии, он не был пришлым. К моменту «хождения» уже находился «в народе», накрепко связав свою судьбу с саратовским крестьянством, осев в Ивановке 2‑й Балашовского уезда, став для неё «своим».

Обращение к общественно-политической деятельности А.П. Феологова разрушает сложившийся образ революционера-народника как фанатика с бомбой, расширяет наше представление о народническом движении в целом, уточняет различные его оттенки.

Алексей Петрович Феологов.

Балашовский краеведческий музей. Фотография.

По воспоминаниям революционерки В.И. Дмитриевой, познакомившейся с Феологовым в Балашовском уезде в 70‑е гг., он был человек «несомненно даровитый, с большой инициативой и природным даром красноречия, с практическим складом ума и сильною волей»[42]. Как представитель народнического движения он был «крайне оригинальной личностью»[43]. Основная масса народников сеяли революционные идеи в надежде поднять крестьянство на борьбу с самодержавием и ожидали скорых результатов. Феологов рассказывал: «Приезжали тогда, в 70‑х годах, разные люди, приносили свет истины. Я был местным человеком, приспосабливал их, кого писарем, кого учителем, но только не сиделось им…не терпелось им, чтобы увидеть плод»[44]. Хорошо знавшие Феологова отмечали, что он был человеком мирным и законником, пытавшимся переустроить жизнь на селе здесь и сейчас, не возлагая надежды исключительно на революцию. Феологов вел в течении трех десятков лет спор с теми, кто полагал, что только массовое революционное выступление способно изменить жизнь к лучшему. На скептический вопрос в свой адрес «Что может сделать в деревне интеллигентный человек?», отвечал «Все может сделать. Один человек может целое село переделать»[45]. И своей культурно-просветительной деятельностью он продемонстрировал это на примере с. Ивановки 2‑й. «Про Ивановку рассказывали различные чудесные вещи. Там все подростки грамотные, а старики не пьют водки. Мужья не дерутся с женами, а родители не бьют детей»[46].

В то же время он видел, что власть была несправедлива и глуха к народным чаяниям, вызывая все нарастающее общественное недовольство и ненависть. В будущем предвидел великую «драку», в которой не мог не быть с народом: «Драться будем сперва все и во всю, потом видно будет… Еще жечь будут…», так как «слишком много нечисти развелось кругом. Не ошпарить ее без хорошего кипятку»[47]. При этом пытался сдерживать друзей и учеников временам выкрикивая свое – «полегче, милые!». Идеи просвещения, справедливости, внедрявшиеся им в повседневную ткань сельской жизни, в тех социально-политических условиях входили в противоречия с окружающей действительностью, способствовали революционизированию крестьянского населения. «Драка» надвигалась неизбежно и положение его в гуще предстоящей борьбы становилось трагическим. Писатель-народник В.Г. Тан (Богораз) писал: «Жизнь шла вперед, куда-то в багровый туман, к зареву бурного рассвета. И Алексей Петров следовал за нею, вооружаясь на ходу школами, лекциями и другими культурными средствами, стараясь не отставать…»[48].

Феологов не входил в число лидеров народнического движения российского масштаба. Он представлял собой тип провинциального народника второго эшелона. Этим объясняется скудная информация о нем. Специально изучением его жизнедеятельности не занимались: для историков и советских, и постсоветских он был недостаточной крупной фигурой.

Между тем он был довольно широко известен в Саратове и губернии. Деятельность Феологова отмечалось в местной губернской периодической печати («Саратовском листке», «Саратовском дневнике», «Саратовском вестнике»). Некоторые писатели публиковали статьи и художественные произведения о Феологове. Образ его легко узнается в рассказах прозаика, драматурга И.А. Салова[49], в рассказе «Доброволец» упомянутой выше В.И. Дмитриевой[50]. Путешествовавший по Саратовской губернии в 1905 г. В.Г. Тан в целом ряде статей в «Русских ведомостях», а впоследствии изданных отдельно под названием «Новое крестьянство», рассказал о своем знакомстве с Феологовым, доведя повествование до 1905 г.[51] О знакомстве с Феологовым рассказывает в своих воспоминаниях Дмитриева[52]. Отдельная статья о нем помещена в биобиблиографическом словаре деятелей революционного движения в России, изданном в 1932 г.[53] Но в ней даны самые общие сведения, при этом неправильно указана дата смерти Феологова[54]. К жизнедеятельности земляка обращались современные балашовские краеведы[55]. Общественно-политическая деятельность Феологова отображена в ряде опубликованных документов[56]. Очень фрагментарно о нем говорится в «Очерках истории Саратовского Поволжья. (1855–1894 гг.)»[57], в некоторых научных работах и пособиях[58]. Сведения о Феологове, почерпнутые главным образом из воспоминаний Дмитриевой (уложенные ею на трех страничках), воспроизводятся из работы в работу. При этом повествование свое Дмитриева довела до 1907 г., кода, как она пишет, «незадолго до смерти мы встречались с ним в кулуарах II Государственной Думы»[59], чем породила миф о депутатстве Феологова и о его смерти в 1907 г.

А.П. Феологов не чужд был литературной деятельности. Публиковался в местных газетах и в некоторых журналах – «Русское Богатство», «Бодрое слово», помещая статьи за подписями «Алексей Петров», «Скромный наблюдатель»[60]. Оставил несколько сочинений[61].

Александр Петрович родился 1 июня 1853 г в с. Варыпаевке Аткарского уезда Саратовской губернии, в семье дьякона Петра Алексеевича[62]; потомственный почетный гражданин. Из-за сложностей в семье в возрасте 7–8 лет ушел из дома к сестре, проживавшей в 25 верстах от Варыпаевки. В 9 лет поступил в духовное училище, но был исключен из 4 класса за «неправильный образ мыслей». В 15 лет стал народным учителем в волостной школе. Затем волостным писарем в Даниловской волости Аткарского уезда, некоторое время был сельским писарем в одной из колоний того же уезда[63].

В 1876 г. Феологов прибыл в Балашовский уезд и поступил в волостные писари Ивановской 2‑й волости. Приписался к Ивановскому обществу, получил от него приговор на земельный надел, «сел на землю». По воспоминаниям Дмитриевой: «Пахал, сеял, косил, все как следует по мужичьему обычаю»[64]. Был выбран затем в уполномоченные на волостной сход и в судьи волостного суда. Являлся ходатаем по крестьянским делам. Феологов усвоил себе крестьянский язык, с его пословицами и поговорками, надел крестьянское платье, женился на дочери крестьянина с. Ивановки 2‑й Анисима Бунина Пелагеи. «Одевался он по-крестьянски, но видом больше смахивал на деревенского дьячка, да и речь свою, обычно весьма колоритную, проникнутую чисто народным юмором, любил уснащать разными текстами и изречениями «от писания»»[65].

Появление в крестьянской среде человека со свободным образом мыслей не могло не вызвать у властей подозрений. Такова была тенденция общественной-политический жизни того времени. Близость местной разночинной интеллигенции к крестьянской среде была для власти желательна, т. к. привносила в крестьянство культуру. Но такое сближение с народом в то же время представлялось власти политически опасным и подозрительным – пусть интеллигенция «окультуривает» сельское население, но так, чтобы с ним не соприкасаться. В этом было кредо власти. В отношении Феологова этот принцип работал безотказно. Весь период его жизни с момента его переселения в Ивановку 2‑ю и до самой смерти – это бесконечные попытки властей изолировать Феологова из крестьянской среды, ограничить его влияние на народные массы.

С момента появления Феологова в Ивановке местное кулачество, духовенство, а затем и уездное начальство всполошились, посыпались доносы, началась слежка и травля. Уже весной 1876 г. на него пало подозрение в распространении противоправительственных идей[66]. Балашовский исправник, расспросив местных крестьян о поведении Феологова, сообщал по начальству, что жизнь он ведет скромную, знакомства его ограничивались только приходским священником и учителем школы, время проводит за книгами, много посылает на почту от себя писем и часто и помногу получает таковые сам. Однако исправника смущало, что в деле взыскания податей с крестьян он не принимает никакого участия и на все просьбы старосты дать совет как поступать с неплательщиками, он уклонялся, говоря лишь, что «никак не поступать, а как взыскиваются подати, так пусть и взыскиваются, начальство взыскивает подати на жалование господам, поэтому оно и хлопочет». Свободное и независимое поведение Феологова, уже само по себе, порождало у исправника чувство безотчетной тревоги. В связи с этим весьма любопытна концовка донесения: «Поведения писаря я не понимаю, думаю, что он действует что-то не ладно и, хотя он человек умный и нравственный по жизни, но я его боюсь и боюсь, как бы он не сделал какого вреда; простого мужика сбить с толку не трудно»[67].

Полученных сведений оказалось достаточно, чтобы провести в апреле того же года обыск в помещении Феологова при волостной правлении. Из акта обыска узнаем, что ничего подозрительного найдено не было: несколько книг, журналы «Дело», «Отечественные записки», «Современник» за 1863 и 1873 гг., перевод с французского и некоторые другие издания, дозволенные цензурой[68]. Обнаруженная при обыске переписка с местными учителями составляла товарищескую переписку и ничего вредного не содержала[69].

В период с весны 1876 по весну 1879 г. никаких сведений о политической неблагонадежности Феологова исправнику не поступало[70]. Но подозрения в его адрес и надзор за ним сохранялись. В феврале – марте 1878 г. в Ивановку для секретных розысков был командирован жандармский офицер, но данных, уличающих Феологова в преступной деятельности, собрать не смог. Однако в начале 1878 г. он был все же уволен с должности писаря.

В мае 1879 г. вновь появилась информация о преступной пропаганде Феологова среди крестьян Ивановки 2‑ой, исходившая от местного крестьянина Дудина. О том, что же говорил крестьянам Феологов становится известно из донесения балашовского исправника губернатору. От Феологова, сообщал исправник, крестьянам стало известно, что «на свете есть страна Швейцария, где люди благоденствуют и управляются без царя, своими выборами, а называется она республика….. что в 1879 году вспыхнет восстание, будет перемена правления»[71]. Исправник опасался, что подобные речи могут навести неграмотных крестьян на мысль, что и Россия может управляться выборами от народа, поэтому царь и правительство не нужны. По сообщению того же исправника, Феологов «внушал крестьянам неуважение к государю и начальству, подстрекал к неуплате долгов за арендованную землю и к самоуправству… Круг знакомств Феологова хотя не очень велик, но состоит из таких личностей, которые навлекают на себя подозрение в склонности к противоправительственной деятельности»[72]. Со слов Дудина, Феологов яко бы говорил крестьянам, что есть старинная книга с предсказанием о приходе антихриста, который заберет все в свои руки. «Вот антихрист явился – это царь, а все носящие кокарды его слуги, пьющие кровь человечества, им не следует отдавать почтения и кланяться»[73]. Ввиду этих показаний Феологов был привлечен к дознанию при Саратовском губернском жандармском управлении и заключен в балашовский тюремный замок[74].

Арест пропагандиста. Картина художника И.Е. Репина. 1880–1889.

Однако собрать улики, подтверждающие преступную деятельность Феологова, власти не смогли. При опросе крестьян выяснилось, что Дудин, на показаниях которого строились подозрения, прибегал к подкупу крестьян, чтобы скомпрометировать Феологова, так как последний обвинял Дудина в растрате денег при строительстве церкви в с. Ивановке 2‑ой[75]. «Таким образом, – доносил начальник Саратовского губернского жандармского управления губернатору – сила улик, собранных против Феологова и Бунина, утратила свое первоначальное значение»[76]. Доведение дела до суда становилось проблематичным. Кроме того, на этом пути появилось неожиданное затруднение. Дмитриева вспоминала: «Арест Феологова имел совершенно неожиданные для начальства последствия: к острожным воротам потянулись крестьянские подводы с Ивановцами, Кочетовцами, Тростянцами и пр., буквально осаждавшими тюремного сторожа своими просьбами передать «Лексей Петрову» – от кого яичек и пирожка, а от кого и денег. Пробовали прекратить этот беспорядок насильственными мерами, т. е. попросту гнать мужиков от острога в шею, ничего из этого не вышло. Вереница телег по-прежнему тянулась к острогу, а среди многочисленных клиентов Феологова, пошел говор – послать ходока в губернию и хлопотать об освобождении крестьянского защитника»[77].

Балашовский исправник в донесении губернатору неуспех жандармского дознания объяснял тем, что Феологов «действовал крайне осторожно и систематически и старался вести дело так, чтобы всякое свое действие прикрывать какой-нибудь благовидной целью»[78]. В итоге кроме Дудина, в Ивановке 2‑й не оказалось никого, кто готов был дать сведения против Феологова. За отсутствием оснований по соглашению министров внутренних дел и юстиции дело в августе 1880 г. было прекращено. Феологова освободили, но оставили под надзором полиции.

Настойчивое стремление властей «завести дело» на Феологова связано было не только с подозрениями в его политической неблагонадежности, но и одним весьма важным и нетерпимым для власти обстоятельством. Дело в том, что Феологов, занимаясь правовым просвещением крестьян, учил их добиваться правды и справедливости, опираясь на существующие законы. Весьма примечательны случаи с арендованной крестьянами у помещиков землей. Последние не составляли договора аренды. Это давало им возможность беспрепятственно начислять неграмотным крестьянам дополнительные выплаты. На жалобы крестьян Феологов отвечал, что в таких случаях можно помещикам не платить. Логика была проста – нет договора, нет и обязательств сторон. Уездное начальство отмечало, что крестьяне Ивановской волости до переселения Феологова всегда отличались повиновением, но под его влиянием у них появилось упорство и непокорность властям: крестьяне, стали поднимать голос против произвола лавочника, священника, урядника, отстаивать свои права, и, что самое опасное, увидели, что это возможно и дает результат[79]. Это чрезвычайно раздражало начальство, которому сыпались жалобы помещиков и купцов. Но поделать они ничего не могли, разве что найти уголовные или политические основания для преследования. Не привлекать же его за знание законов и умение их отстаивать. Такова и была подоплека дела 1879 г., о котором та же Дмитриева писала «за Феологовым действительно ничего преступного в политическом отношении не числилось»[80].

Как человек энергичный, деятельный Феологов внушал крестьянам мысль о необходимости наращивания мирского капитала, который можно было бы использовать для нужд Ивановского общества. В 1878 г. на складочной капитал открывается в Ивановке общественный питейный дом. По окончании года заведение принесло прибыли 1500 р. В 1879 г. по инициативе Феологова открывается общественный кабак и общественная лавочка (торговля продуктами и предметами первой необходимости) [81]. Через два года было открыто общество потребителей. В том же году Ивановское общество потребителей решило открыть лавку в с. Мелик в 30 верстах от Ивановки и ходатайствовало перед правительством о предоставлении в его распоряжение свободного участка казенной земли для раздачи членам общества[82]. Ивановцы завели у себя общий посев, который Феологов планировал расширять постепенно на весь надел[83]. В 1885 г. общество, получив с кабака 800 р. и со сдачи общественной земли 150 р., 200 из них потратило на уплату недоимок, а остальные деньги пошли на мирские расходы: ремонт церковной сторожки и колокольни, магазина, мостов, пожарного обоза[84].

Авторитет Феологова в уезде был чрезвычайно высок. В 80‑е годы, вспоминала Дмитриева, «Феологов был как бы центром, вокруг которого толкались все революционно настроенные элементы Балашовского района – учителя и учительницы сельской школы, исключенные за какие-то беспорядки саратовские семинаристы, мелкие земские служащие и др.»[85]. Особым влиянием он пользовался среди крестьян, отчетливо осознававших, что «ежели бы не он, нашему брату, мужику, господа купцы давно бы голову отъели»[86].

В 1885 г. власть попыталась выслать Феологова из губернии на основании Положения об усиленной охране, т. е. в административном порядке[87]. Губернатор предписал балашовскому исправнику собрать необходимые для высылки сведения. В итоге удалось лишь установить, что Феологов поддерживал связи с местными политически неблагонадежными лицами. Исправник свой отчет подытожил весьма красноречиво – «Вообще же фактов, подтверждающих положительно личную неблагонадежность Феологова в политическом отношении, которые давали бы основания возбудить против него судебное преследование, или ходатайство об административной высылке, наблюдениями настоящего времени не обнаружено. Тем не менее он настолько неблагонадежен, что за ним необходимо постоянное наблюдение»[88].

Сами по себе знакомства Феологова с неблагонадежными лицами не доказывали его преступной деятельности. В связи с этим было решено поднять старое дело 1879 г. в надежде найти там основания для высылки. Однако и там «зацепок» не нашлось.

Поскольку высылка из губернии представлялась проблематичной, со временем был найден способ удалить Феологова из крестьянской среды. После 12 лет пользования имущественными правами крестьянина, Сенат, на основании общего положения о крестьянах, лишил Феологова крестьянских прав состояния. В итоге он лишился земельного надела и как следствие был выведен из крестьянского сословия.

Об отношениях с властью за весь свой «крестьянский» период жизни он говорил: «И за все двенадцать лет, пока я был крестьянином, не было дня, чтобы я под судом не состоял, либо по политическому поводу, либо уголовным образом. Под конец даже дипломатический повод был. В [18] 89 году, в столетнюю годовщину французской революции, мы составили проект адреса. Тогда подобрали нас целую группу и стали обвинять в сношениях с иностранными державами…»[89].

Мытарства по судам и дознаниям дали толчок к изучению законов. После одного из процессов, на котором Феологов как подсудимый произнес речь, в результате которой всех обвиняемых оправдали, адвокаты стали поздравлять его и предлагать: «отчего Вы не сдадите экзамен на частного поверенного, будете адвокатом»[90]. Последовав их совету, он сдал экзамены на частного поверенного и занялся адвокатской практикой. Балашовский съезд мировых судей выдал Феологову свидетельство на ведение дел в мировых учреждениях[91].

В дальнейшем, покинув Ивановку 2‑ю, Феологов проживал в Балашове. Он оказывал помощь крестьянам, нищим мещанам, арендаторам городской земли, брошенным «на поедение городским торговцам». К нему шли волостные старшины с жалобами на земских начальников, стекались обиженные с Хопра и Медведицы, Волги и Дона. Помогая отстаивать свои права, добиваться правды, он «каждому давал совет, составлял прошение, или указывал надежную инстанцию»[92]. Это вызывало недовольство со стороны властей и имущих классов. Председатель Балашовского уездного по крестьянским делам присутствия в 1886 г. сообщал губернатору, что влияние Феологова в крестьянстве усиливается, дальнейшее пребывание его в Балашовском уезде приведет к плачевным результатам[93]. В адрес Феологова шли анонимные письма с угрозами – «Смотри, бить будем!.. Дождешься, Алексей Петров, пристрелим тебя, сатану…»[94]. Замечательно, что те же самые анонимщики охотно прибегали к адвокатской помощи Феологова, ибо о нем, как о Гришке Отрепьеве, у них сложилось общее мнение: «хоть вор[95], да молодец»[96].

В качестве уполномоченного от Ивановского 2‑го общества он направлял усилия на благоустройство села. В интересах селян Феологов помогал создавать крестьянские артели, организовал в Ивановке народный дом. По его инициативе началось строительство сельской школы, на которую он положил много личных трудов и средств – в продолжении целого года Феологов наблюдал за постройкой, покупал материалы, на свои средства совершал поездки по делам постройки школы, пожертвовал на неё 1000 р. и дал обществу беспроцентно на три года 1781 р.[97] В 1896 г. школа была открыта. Учрежденная в память Священного Коронования, школа, по оценке уездного земского собрания, представляла «исключительное явление в уезде», была высоко оценена и инспектором народных училищ[98]. Очередное уездное земское собрание в 1896 г. поддержало ходатайство Ивановского 2‑го общества о преобразовании школы в министерское училище. Ходатайство ивановцев было поддержано и губернским земством. Феологов, по поручению общества, ходатайствовал перед уездным земским собранием о выделении средств на устройство помещения для учителей будущей министерской школы, пожертвовал для этой цели часть своих денег. Кроме того, для квартир учителям и надворных построек он жертвовал деревянное, крытое железом, здание, находящееся на школьном дворе и готов был внести на его ремонт 500 р.[99] В последствие школа получила статус 2‑х классного народного училища и была отнесена к Министерству народного просвещения[100], что обеспечивало более высокое положение учебного заведения и дополнительное финансирование от земства и казны. В дальнейшем Феологов оставался постоянным попечителем училища.

К началу XX в. Ивановка располагала врачебным пунктом, больницей, школой, читальней. Даже губернатор П.А. Столыпин, прилагавший не мало усилий к выдворению Феологова из губернии, отмечал, что деятельностью своей последний «Завоевал себе в этой местности громадное, а среди молодежи даже преобладающее влияние»[101].

Вероятно, не без поддержки земских деятелей, мировых судей, считавших Феологова полезным на поприще земского и городского самоуправления, с 1898 г. он был избран гласным Балашовской городской думы, а с 1900 г. – гласным Балашовского уездного земского собрания[102].

В качестве земского деятеля он продолжал деятельность по благоустройству уезда. Феологов способствовал осуществлению бесплатной раздачи письменных принадлежностей ученикам школ в уезде, которые ранее должны были их покупать, а за неимением средств, покупка ложилась на учителей[103]. Поддержал идею губернской управы организовать агрономическую помощь крестьянам для введения травосеяния на заброшенных в уезде землях[104]. Инициировал ходатайство Ивановского 2‑го общества перед Министерством земледелия об открытии при министерском училище в Ивановке 2‑й сельскохозяйственного отделения с 3‑х летним курсом обучения, для чего общество готово было отвести 10 дес. земли. Идея была поддержана уездным земским собранием[105].

Одновременно Феологов проповедовал среди крестьян идею несправедливости сосредоточения земли в руках помещиков, купцов и «мироедов». В итоге определением Балашовского уездного съезда в марте 1902 г. ему было запрещено ведение крестьянских дел за намеренную дискредитацию земских начальников, а саратовский губернатор Энгельгардт намеревался выслать Феологова из губернии[106].

В марте 1903 г. при Саратовском губернском жандармском управлении было возбуждено дело о создании в с. Ивановке 2‑й антиправительственного кружка под руководством Феологова. Основанием послужили сведения все того же Моисея Дудина[107]. С его слов Феологов устраивал «сходки» с участием крестьян в помещении чайной и общества трезвости[108], на которых читались издания, не значившиеся в списке разрешенных: сочинения Л. Толстого «Сколько нужно земли мужику»[109], «Письмо к фельдфебелю [110]. Со слов Дудина Феологов готовил крестьян к восстанию весной текущего года и с этой целью вооружил до 100 человек револьверами[111]. Однако при опросе Дудина выяснилось, что ему не известно, чтобы Феологов доставлял своим приверженцам револьверы, коих он не видел у односельчан. Дудин, как выяснилось, лично не видел ни одной запрещенной книги у местных крестьян, но из разговоров с ними понял, что таковые читаются[112]. В итоге начальник Саратовского губернского жандармского управления признал сведения о кружке недостаточно полными и потребовал принять меры к выяснению дополнительной информации.

Видимо, не найдя никаких новых сведений о существовании кружка, было решено использовать данные Дудина для административной высылки Феологова из губернии. 26 марта начальник Саратовского губернского жандармского управления распорядился информацию Дудина, «заключающую в себе более или менее положительные указания на преступную деятельность входящих в состав кружка лиц», оформить в виде протокола для высылки «крестьянского заступника» из губернии на основе Положения об охране[113]. Что и было сделано. Весной 1903 г. саратовский вице-губернатор М.П. Азанчевский воспретил Феологову проживание в губернии. «А когда меня выслали, – рассказывал Феологов – Его Превосходительство собственными устами изволил мне сказать. – «Уезжайте отсюда! Где вы, там нет места власти»[114].

После высылки из Саратовской губернии Феологов проживал в Борисоглебске Тамбовской губернии. В 1904 г. вошел в тамбовское отделение партии социалистов-революционеров[115]. Поддерживал постоянные отношения с ивановскими крестьянами. Состоял частным поверенным при Тамбовском окружном суде. По настоянию нового саратовского губернатора П.А. Столыпина, который считал Феологова «главным вдохновителем и руководителем крестьян деревни Ивановки 2‑ой»[116], товарищ министра юстиции С.С. Манухин в марте 1904 г. отстранил Феологова от ходатайств по судебным делам, производящимся у земских начальников, городских судей и в уездных съездах. Это сильно подорвало материальное положение Феологова. «Сошел я с трехсот рублей на семь с полтиной в месяц, a жене голодать приходилось»[117]. В поисках заработка Феологову приходилось кочевать из Борисоглебска в Майкоп, из Майкопа в Воронеж.

Осенью 1904 г. г., после снятия в Саратовской губернии Положения об охране, Феологову было разрешено возвратиться в губернию. По возвращению Феологов постоянно находился под негласным надзором полиции, но общественной деятельности не прекращал. Столыпин доносил в МВД о Феологове: «поселившись вновь в Балашове, и, редко сам показываясь в Ивановке, он является главным советником крестьян и действует через преданную ему группу крестьян и через учителей министерской школы»[118].

Сельский сход. Фотография конца XIX в.

Политическая волна, поднявшаяся в стране и губернии осенью 1904 г., связанная с празднованием 40‑летия судебных уставов Александра II, захватила и Феологова. Он принял самое активное участие в «банкетной кампании» в конце 1904 – начале 1905 г., носившую ярко выраженный антиправительственный характер. 14 декабря 1904 г. в Балашове в помещении биржи состоялся банкет, о котором Столыпин доносил министру внутренних дел: «За Токарским произнес речь частный поверенный А.П. Феологов; в своей речи он возмущался правами, дарованными правительством уряднику и даже простому сотскому, которые при желании могут поэтому сделать большой вред крестьянину. Он говорил, что в России много царьков; начиная с государя и кончая сотским или урядником, все своего рода царьки. Далее Феологов, сравнивая политических заключенных с апостолами, проповедывающими правду, и называя их честными русскими людьми, высказывался за необходимость просить немедленно у правительства об освобождении всех политических заключенных и о возвращении сосланных. В заключение Феологов сказал, что царь и правительство лишние, что они требуют на себя только больших расходов и что они с успехом могут быть заменены выборными от народа.

Речь Феологова была покрыта бурными рукоплесканиями, из толпы слышались отдельные высказывания: «долой царя, долой правительство, хорошо, что убили министра Сипягина и фон Плеве, так им и нужно». Феологова подхватили на руки и долго носили по комнатам»[119]. С речью в защиту крестьянства, против администрации и духовенства он выступил 27 декабря 1904 г. в с. Тростянке, Балашовского уезда, где была устроена в школе елка[120]. С декабря 1904 г. в Ивановке 2‑й действовал возглавляемый Феологовым кружок социалистов-революционеров, просуществовавший до августа 1906 г.[121]

Многочисленные документы, изученные при подготовке статьи, не содержат сведений об участии Феологова в крестьянских антипомещичьих выступлениях в Саратовской губернии 1905 г. Феологов не был доморощенным Пугачевым, как его называли местные помещики[122], и не предводительствовал крестьянскими отрядами. Размах крестьянских выступлений в уезде имел под собой глубокую объективную основу – острое крестьянского малоземелье. Волнения носили, главным образом, стихийный характер. Хотя, конечно, нельзя не отметить, что крестьянское недовольство в Балашовском уезде вылилось не без влияния Феологова. Безусловно, не без его участия появился известный в Саратовской губернии и стране приговор сельского схода Ивановки 2‑й в мае 1905 г., направленный в совещание министра внутренних дел А.Г. Булыгина, занимавшееся разработкой законодательства о введении в России представительных органов власти. Думаем не ошибемся, если скажем, что приговор, по сути, был изложением взглядов и самого Феологова. В приговоре высказывалось недоверие «начальству», «пастырям церковным», которые «своими делами бесчестными и корыстными … совершенно оттолкнули нас от себя», крестьяне требовали немедленного прекращения ведущейся русско-японской войны, выступили за общность земли, «так как люди все – дети одного Бога, значит и земля принадлежит всем, всех общая». Решение своих проблем связывали с народным представительством, созыв которого «дело великое, дело нами жданное и желанное»[123].

В течение весны-лета 1905 г. Феологов курсировал между Балашовом и Борисоглебском. Во время погромов, устроенных монархически настроенной толпой в Балашове 21 июля 1905 г., квартира Феологов подверглась полному разгрому и разграблению. Столыпин доносил министру внутренних дел: «У Феологова была одна из лучших обстановок в городе – остались стены»[124].

После балашовских событий с июля 1905 г. по конец ноября Феологов в Балашов не приезжал. Сначала жил в Борисоглебске, а с середины августа до 20‑х чисел декабря – в Саратове.

В декабре 1905 г. он принял участие в работе нелегально собравшегося в селе Покровском Новоузенского уезда губернского съезда Всероссийского крестьянского союза – массовой революционной организации, объединявшей крестьянство и интеллигенцию. В связи с этим с 18 января 1906 г содержался в саратовской тюрьме[125]. Феологов в составе группы обвинялся по ст. 126 Уголовного уложения – ниспровержение существующего общественного строя – предусматривавшей в качестве наказания каторгу до 8 лет[126]. Ему вменялось в вину произнесение речей на съезде, а также избрание членом губернского комитета Крестьянского союза. Однако подтвердить эти сведения нам не удалось. По мнению сидевшего с ним в одной тюремной камере «Железнодорожника» (фамилия не установлена[127]) Феологов на момент ареста «не успел еще вступить в организацию Крестьянского союза»[128]. Свидетели, выступавшие по делу, отрицали факт его избрания в комитет и произнесение речей, но не отрицали его присутствие на съезде[129].

В отношении Феологова следственные материалы, в связи с болезнью обвиняемого, были выделены в отдельное производство[130]. Защищали подсудимого известные саратовские адвокаты – князь С.И. Девлет-Кильдеев, В.Н. Поляк, А.А. Никонов[131]. Феологов не признал себя виновным и произнес большую речь в свое оправдание, после которой сословные представители единогласно признали его не виновным[132]. Окончательно дело в отношении Феологова завершилось в декабре 1910 г. приговором Саратовской судебной палаты гласившем, что Феологов признан невиновным и считается по суду оправданным[133].

Крестьянское движение 1905 г. в губернии, начавшееся с весны и нараставшее к осени, с неизбежными эксцессами, как со стороны власти, так и – крестьян, усиливало реформаторские настроения Феологова. Являясь членом партии эсеров, он все более тяготел к мирным, постепенным методам борьбы с властью. Он с воодушевлением воспринял Манифест 17 октября 1905 г., учреждавший в стране законодательную Государственную Думу. Несмотря на то, что эсеры выступили за бойкот Думы, он в нее глубоко верил и ждал от ее «дел великих и богатых результатов». Когда ему возражали, что ничего из этой затеи с Думой не выйдет, и что грядет новая социальная революция, он огорчался и говорил: «Эх, полегче на поворотах»[134].

Но попасть в думу Феологову не было суждено. Дело о Крестьянском союзе стало препятствием для участия в выборах в I Государственную думу в 1906 г. Упомянутый выше сокамерник Феологова («Железнодорожник») не без основания писал: «По моему глубокому убеждению, арест Ченыкаева и Феологова составляет ни что иное, как административную меру пресечения способов участвовать в предстоящих выборах в Государственную думу, на что оба они имеют право»[135]. Находясь в тюрьме, Феологов прошел все стадии предвыборной кампании. Он шел по списку избирателей г. Балашова от партии Народной свободы[136]. Избранный выборщиком в губернское избирательное собрание, но, как находящийся под следствием, был, однако, лишен властями права участия в его работе.

Аналогичная ситуация сложилась и в период предвыборной кампании во II Государственную думу в 1907 г. По предписанию губернатора Балашовская уездная избирательная комиссия исключила Феологова из числа избирателей по Балашовскому городскому избирательному съезду[137]. Повод тот же – продолжавшееся в отношении него следствие[138]. Газета «Приволжский край» в связи с этим писала: «Этим самым гг. Чумаевский, Ченыкаев и Феологов и в эту избирательную кампанию, как и в прошлом году, устраняются от участия в государственных выборах, а кандидатуры их уже были направлены – первого по городу Саратову, а гг. Ченыкаева и Феологова по Балашову»[139].

По некоторым данным Феологов все же был избран членом II Государственной думы[140], но был «разъяснен» правительством[141]∗. Это представляется маловероятным. На последнем заседании губернской по выборам комиссия 22 января 1907 г. по протестам губернатора Феологов был окончательно исключен из списков избирателей[142]. Таким образом, он не мог быть в списках губернских выборщиков, которые избирали, и из числа которых избирались депутаты Государственной думы.

Однако, не попав в думу, он, как писала Дмитриева, «аккуратно посещал думские заседания и с сияющим лицом толкался среди крестьянских депутатов»[143].

Отстранен Феологов был и от участия в выборах в III Госдуму осенью того же года. Возможно, он изначально не был внесен в избирательные списки, как находящийся под следствием. Поэтому нет никакой информации о нем в архивных документах и газетах в период избирательной кампании.

Еще в мае 1906 г. определением Судебной палаты Феологов был освобожден из тюрьмы под поручительство в 1000 р.[144] В 1908–1909 гг. находился на лечении на Кавказе, затем в Петербурге и Москве[145]. После лечения он возвратился в Балашов.

Феологов не принял столыпинскую аграрную реформу. Агитировал против закона 9 ноября 1906 г., стоял за сохранение общинного землепользования. В феврале 1911 г., за пропаганду против аграрной реформы выслан за пределы Саратовской губернии на все время действия объявленного в губернии Положения об охране. Выбыл на жительство в Борисоглебск Тамбовской губернии[146].

Административная высылка создала проблемы и с участием в выборной кампании в IV Государственную думу. Балашовская уездная по выборам в Государственную думу комиссия 24 августа 1912 г. постановила исключить Феологова из списка городских избирателей Балашова «по не нахождении его на жительстве в г. Балашове»[147]. Однако в сентябре, после поданной Феологовым жалобы в губернскую избирательную комиссию, его избирательные права были восстановлены, так как лица, подвергшиеся взысканиям в административном порядке, не лишались права участия в выборах[148]. Первый избирательный съезд (представители торгово-промышленного класса) в Балашове, состоявшийся 3 октября, подавляющим большинством (52 против 9) голосов, заочно избрал Феологова выборщиком в губернское избирательное собрание для выборов членов в Государственную Думу. Для участия в дальнейших выборах Феологов подал губернатору докладную записку: «я имею честь покорнейше просить учинить надлежащее распоряжение о том, чтобы чины полиции не препятствовали пребыванию моему в г. Саратове во весь выборный период»[149]. В итоге свою предвыборную компанию Феологов начал практически лишь с середины октября, т. е. на завершающей стадии, что сказалось на ее результатах. Он участвовал в собрании губернских выборщиков (20 и 21 октября), был намечен одним из кандидатов от левого блока, но не собрал необходимое количество голосов и в Думу не прошел[150]. Сразу же после завершения работы избирательного собрания последовал предписание губернатора – немедленно оставить пределы губернии[151].

Таким образом Феологов весь период работы Государственной думы, на деятельность которой возлагал большие надежды, оставался вне ее стен.

В дальнейшем все просьбы Феологова бывать в губернии по текущим делам отклонялись. Лишь после обращения к губернатору игуменьи Балашовского женского монастыря матери Марии с просьбой позволить Феологову приезжать в Балашов по делам монастыря губернатор П.П. Стремоухов в июне 1911 г. все же разрешил последнему бывать в Балашове сроком не более недели[152].

В ноябре 1911 г., вероятно, в связи с отменой действия в губернии Положения об охране, Феологов ходатайствовал о полном возвращении в губернию. Однако последовал запрет губернатора[153]. Без последствий оставлена была просьба жителей Балашова (март 1912 г.) вернуть Феологова[154], также как и очередное обращение Феологова в МВД в апреле 1912 г.[155]. Отклонена и петиция в МВД купцов и землевладельцев Балашова (октябрь 1912 г.), просивших разрешить проживание ему в губернии, т. к. многие хозяйственные вопросы были связаны с Феологовым[156].

Сведениями о возвращении Феологова в Саратовскую губернию в конце 1912 г., когда последовала отмена Положение об охране, к сожалению, мы не располагаем. Документы об этом умалчивают. Нет сообщений и в саратовских газетах. Известно, однако, что новое Положение об охране было введено в губернии осенью 1912 г. и действовало до сентября 1913 г. В связи с этим можно предположить, что он не вернулся ни в 1912, ни в 1913 гг. А учитывая, что некоторые статья «Положения», в том числе и право губернатора на административную высылку, сохранялись за ним еще на год, до сентября 1914 г.[157], вероятно, что въезд в губернию Феологову не был разрешен и в 1914 г. Бывать в губернии он мог лишь короткими наездами и под бдительным надзором полиции.

Умер А.П. Феологов скоропостижно в Балашове 21 мая 1914 г.[158] на заседании правления Общества взаимного страхования. Похороны состоялись 23 мая в Балашове. Газеты «Саратовский вестник» и «Саратовский листок» поместили на своих страницах некрологи, к которых Феологов характеризовался «проводником демократизма», который «был и остался народником в лучшем смысле этого слова»[159]. Проводить прах собралась большая толпа горожан. На гроб были возложены венки от крестьян Ивановки 2‑й, от адвокатов, приказчиков, друзей и почитателей, Учительского общества, членов правления отдела туберкулезной лиги, крестьянской молодежи и Пелагеи Буниной (Феологовой). Гроб из дома до собора был донесен на руках друзьями и почитателями, а из собора до могилы крестьянами Ивановки 2‑й, Грязнухи и Тростянки[160]. Похоронен Алексей Петрович на кладбище при Покровском женском монастыре[161].

Весьма примечательно, что город ничем не выразил своего отношения к умершему: на похоронах не было ни одного представителя управы, на гроб не было возложено венка от города.

Соловьёва Ольга Евгеньевна,

секретарь Пушкинской окружной общественной организации Союза краеведов России, журналист, экскурсовод

Товарищ Инесса

Аннотация. В настоящем материале рассматриваются страницы биографии известной российской революционерки, ближайшей соратницы В.И. Ленина Инессы Арманд, связанные с подмосковным городом Пушкино. Особое внимание уделяется истории пушкинского микрорайона Арманд, а также историческим объектам, связанным с семьей Армандов.

Ключевые слова: город Пушкино, Инесса Арманд, микрорайон Арманд, село Ельдигино.

26 апреля 2024 года исполняется 150 лет со дня рождения Инессы Арманд, пламенной революционерки и ближайшего соратника Ленина.

Её имя неразрывно связано с историей города Пушкино: здесь Инесса провела свои юные годы и сюда же вернулась в 1917 году, дабы способствовать установлению власти Советов.

Память об этой удивительной женщине запечатлена в топонимике нашего города, в 1985 году среди одноэтажных домов села Пушкино появился новый микрорайон – Арманд. Примечательно, что это событие по времени совпало с началом перестройки и приходом к власти М.С. Горбачева, который взял тогда курс на «восстановление» ленинских идеалов и заявлял: «Перестройка – это реализация идей Октября, дела Ленина, продолжение тех свершений, которыми мы обязаны всем поколениям советских людей. Замысел, пафос ее – в том, чтобы полнее раскрыть на благо человека потенциал социализма, его материальные, демократические и гуманистические возможности».

История не знает сослагательного наклонения, но микрорайон Арманд в г. Пушкино мог называться совсем иначе.

История микрорайона Арманд в г. Пушкино

«Территориальная проектная мастерская № 1 института «Мосгражданпроект» разработала проектно-сметную документацию на застройку микрорайона № 4 города Пушкино», – говорится в сообщении газеты «Маяк» от 23 января 1986 года. На тот момент строительство домов было в самом разгаре, а вот с объектами социальной инфраструктуры запаздывали.

Инесса Арманд.

Фрагмент фотографии.

Строительство нового микрорайона осуществлялось генеральным подрядчиком – трестом «Мособлстрой» № 20 Главмособлстроя. На 1 января 1986 года в микрорайоне было уже возведено 10 жилых девятиэтажных домов на 1288 квартир общей полезной площадью 67,7 тысячи кв. м.

«К сожалению, по ряду причин здесь, кроме жилых зданий, пока нет социально – бытовых объектов, предусмотренных проектом застройки. Сейчас приняты конкретные меры по исправлению создавшегося положения», – говорится в заметке газеты.

Так, в план 1986 года было включено начало строительства школы на 1176 мест с вводом в 1987 году и детского комбината на 320 мест с вводом также в 1987 году. Для ЖСК «Родина» планировали построить девятиэтажный жилой дом с вводом в эксплуатацию в 1987 году. Кроме того, намечали осуществить работы по благоустройству территории микрорайона со строительством внутриквартальной дороги. По факту школа на ул. И. Арманд, д. 15 появилась в 1988 году, сейчас это средняя общеобразовательная школа № 3 г. Пушкино.

Новому микрорайону (с населением более 6 тыс. человек на тот момент) не хватало и объектов торговли. «В связи со сносом магазина № 79 в четвертом микрорайоне еще более обострилось положение с торговым обслуживанием, поэтому срочно будут рассмотрены вопросы начала строительства в 1986 году торговой галереи вдоль домов № 2, 4, 6 по Пушкинскому шоссе», – сообщалось в «Маяке». Как мы знаем, эта торговая галерея действительно была построена, она функционирует и по сей день.

Одновременно с завершением строительства первой очереди микрорайона, где кроме жилого дома ЖСК, школы и детского комбината, планировали корпуса еще трех жилых 14—этажных зданий, продолжали освоение второй очереди. Уже к концу 1986 года должны были закончить строительство 144—квартирного дома. По проекту микрорайон № 4 намечали соединить с уже существующей к тому моменту застройкой микрорайона «Серебрянка».

Автором небольшого газетного очерка о ходе строительства микрорайона № 4 значится работник горплана Волин. По всей видимости, он сыграл значимую роль в процессе выбора названий для нескольких новых объектов в городе и окрестностях.

Например, именно Волин внес предложение о названии нового киноконцертного зала в г. Пушкино, которое впоследствии было одобрено исполкомом городского Совета (кинотеатр «Победа»).

В том же номере «Маяка» от 23 января 1986 года Волин внес на обсуждение читателей предложения по названию нового микрорайона № 4 в городе Пушкино. Работник горплана предлагал:

Первый вариант – «Арманд» – в честь соратницы Ленина Инессы Арманд.

Второй вариант – «Текстильщик» – по названию основной профессии прилегающих предприятий: «Серп и молот», тонкосуконной фабрики.

Третий вариант – «Строитель» – как признание благородного труда строителей, осуществлявших застройку новых микрорайонов.

Четвертый вариант – «Южный» – по географическому признаку.

Победил первый вариант. Вероятно, этому способствовали не только тогдашние настроения в высших политических кругах, но и мощная историческая подоплека.

Вид на микрорайон Арманд, 1980-е гг.

Даже сегодня в междуречье Учи и Серебрянки, можно найти объекты, напоминающие о той далёкой эпохе, когда Инесса жила в Пушкино: это и большой дом семьи Арманд, куда Инесса вошла на правах невестки, и бывшая ткацкая фабрика, рабочие которой активно включались в идейную борьбу задолго до падения царского режима, а еще множество почти заросших тропинок, связывавших когда-то подпольщиков нескольких предприятий.

Именно здесь на рубеже ХIХ-ХХ веков разворачивались события, во многом определившие развитие революционного движения: в 1897 году под руководством Инессы Арманд в городе был создан нелегальный марксистский кружок, члены которого несколько лет спустя организовали первый в Пушкино митинг, а в мае 1906 года при участии Инессы Арманд в Пушкино возникла первая подпольная организация РСДРП.

Особого внимания заслуживает Никольская церковь – один из самых старых храмов города связан с судьбоносными переменами в жизни Инессы. 3 октября 1893 года священник Игнатий Казанский совершил бракосочетание потомственного почетного гражданина, московской гильдии купеческого сына Александра Арманда первым браком с французской гражданкой, девицей, дочерью артиста Инессой Елизаветой Стефан. Спустя годы брак фактически распался, но Александр навсегда остался для Инессы очень близким человеком: он воспитывал их совместных детей, усыновил племянника Андрэ, поддерживал Инессу материально, вызволял ее из тюрьмы.

Именно в Никольском храме произошло и другое, не менее важное событие: первый сын Инессы появился на свет 10 сентября 1894 года, и вскорости молодая мать пошла в церковь, чтобы заказать благодарственный молебен. Однако в дверях ее остановил батюшка: «Тебе сюда нельзя. Ты после родов. Придешь, когда очистишься». Инесса задохнулась от возмущения. Больше она никогда не переступит порог храма. И только потом Инесса признается друзьям, что Бог видимо наказал ее за гордыню, отняв самого дорого человека – ее возлюбленного. Им был младший брат Александра, Владимир Арманд. Он умер в Швейцарии от обострившегося туберкулеза в 1909 году.

Ельдигино: школа имени Инессы Арманд

С именем Инессы связаны страницы истории села Ельдигино, которое ныне входит в состав Пушкинского городского округа.

Здесь Инесса вместе с семьей проживала на рубеже ХIХ – ХХ веков и попечительствовала в школе для крестьянских детей. В современной Ельдигинской средней общеобразовательной школе, которой в 1966 году было присвоено имя Инессы Арманд, организован небольшой краеведческий уголок.

Большая часть нынешней экспозиции ранее размещалась в здании бывшей усадьбы Армандов, где в советские годы и находилась Ельдигинская школа – как раз на тот момент, когда ей было присвоено имя Инессы.

В апреле 1966 года в связи с 90‑летием со дня рождения видного деятеля Коммунистической партии и международного революционного движения отдел народного образования Мособлоно поддержал решение Исполкома Пушкинского горсовета с просьбой о присвоении Ельдигинской средней школе имени Инессы Федоровны Арманд. Решение было принято Исполкомом Мособлсовета 16 июня 1966 года (оригинал документа хранится в Центральном государственном архиве Московской области).

В сентябре 1966 года в Ельдигинской школе было организовано торжественное мероприятие, на котором побывали преподаватели со всего района, приезжала и дочь Инессы, Варвара Александровна. Сегодня фотографии того памятного дня можно увидеть на одном из стендов школьного музея Ельдигинской школы. Тогда же на здании была установлена мемориальная доска, а во дворе школы появился памятник Инессе (скульптор О. Коржинская). Сейчас гипсовый бюст находится внутри здания, на втором этаже.

«Ельдигинская школа выгодно отличается от некоторых других тем, что здесь не забывают своего прошлого», – заметил в своей публикации учитель Алексей Михайлов, который работал в Ельдигинской школе в начале 2000‑х и занимался вопросами изучения истории этого места.

Алексей писал, что в дореволюционное время школы имели разных учредителей: были школы городские, земские, частные, фабричные, церковно-приходские, школы министерства Народного Просвещения. По его мнению, существующая ныне Ельдигинская школа берет свое начало от земской школы, открытой еще в 1878 году. На всем протяжении своего существования учреждение располагалось в разных зданиях села, на средства мужу Инессы, Александра Евгеньевича Арманда, было построено пятое по счету здание школы, обучение детей в котором началось к концу 1898/99‑го учебного года.

Позднее школа занимала и здание бывшей усадьбы Армандов, и даже здание нынешней администрации поселения – уже в наши дни этот дом был сильно перестроен и дополнен еще одним этажом.

Как вспоминает сотрудник школы Светлана Терлецкая, которая сама училась здесь в 1970 году, обучение было организовано в нескольких корпусах: в бывшей усадьбе Арманд находились младшие классы и кабинет биологии, а в ныне перестроенном здании администрации села занимались ученики более старшего возраста. Причем здание администрации и соседний дом (так называемый «домик учителей») были построены еще до революции, в 1912–1915 гг.

Об этом и многом другом можно узнать в современной Ельдигинской школе. Небольшая, но емкая экспозиция школьного музея содержит сведения по истории этого края, материалы по семейному древу Армандов, на отделом стенде приведены отрывки из литературных произведений, песен и стихов об Инессе, здесь же представлен и макет теплохода «Инесса Арманд», который курсировал в районе Одессы вплоть до 1998 года.

Жизнь самой Инессы тоже оборвалась весьма рано – она скончалась в 1920 году от холеры, ей было всего 46 лет. В числе других революционеров она похоронена возле стен Кремля. Супруг Инессы, Александр Арманд, и ее возлюбленный, Владимир Арманд, похоронены на территории Пушкинского городского округа – на сельском кладбище в Алешино.

Для справки

Инесса Федоровна Арманд (Элизабе́т Пешё д’Эрбанви́лль), (26 апреля 1874 года, Париж – 24 сентября 1920 года, Нальчик).

Дочь французского оперного певца Теодора д’Эрбенвилля (сценическое имя – Теодор Стефан) и актрисы-комика, певицы Натали Вильд. Вместе с сестрой она приехала в Россию к своей тёте, которая давала уроки музыки и французского языка в богатой семье текстильных промышленников Арманд.

В 1893 году вышла замуж за Александра Арманда, в браке с ним родила четверых детей.

В 1902 году Инесса ушла от мужа к его младшему брату Владимиру, от которого в 1903 году родила сына. Под влиянием Владимира сблизилась с эсерами.

В 1904 году вступила в РСДРП. За активное участие в революции 1905–1907 годов отправлена в ссылку в Мезень, откуда в 1908 году бежала.

В 1909 году состоялось ее знакомство с В.И. Лениным, стала доверенным лицом будущего вождя. Работала в партийной школе пропагандистов в Лонжюмо, занималась переводами. В 1912 году написала брошюру «О женском вопросе», в которой выступала за свободу от брака.

В 1912 году нелегально приехала в Россию, за подпольную работу снова была арестована, 20 марта 1913 года освобождена под залог.

В 1914 году занималась агитацией среди французских рабочих, призывая их отказаться от работы в пользу стран Антанты.

В апреле 1917 года прибыла в Россию, была председателем Московского губернского совнархоза. В 1919–1920 годах Арманд возглавляла женский отдел ЦК РКП(б). Была организатором и руководителем 1‑й Международной женской коммунистической конференции в 1920 году, принимала участие в борьбе женщин-революционерок с традиционной семьёй.

Умерла в Нальчике от холеры, подхваченной на станции Беслан. Похоронена 12 октября 1920 на Красной площади в Москве, в некрополе у Кремлёвской стены.

Яцынина Ирина Николаевна,

публицист, театральный критик, в 1994–2021 гг. – помощник Художественного руководителя, заведующая архивом театра «Содружество актёров Таганки»

Пряный вкус креольской политики

К 95‑летию национального героя Панамы Омара Торрихоса

Аннотация. В статье прослеживаются основные вехи биографии и политической деятельности бригадного генерала Омара Торрихоса – государственного и военного деятеля Панамы, возглавлявшего группу антиимпериалистически настроенных панамских офицеров Национальной гвардии, совершивших в октябре 1968 государственный переворот.

Ключевые слова: Торрихос, Панама, Панамский канал, антиимпериализм, Движение неприсоединения.

Тот, кто посвящает жизнь борьбе против социальной несправедливости, должен как следует взвесить свой выбор. Он должен сознавать, что едва ли ему придется умереть от старости в постели. Генерал Торрихос знает, что он умрет насильственной смертью… я это знаю, это предусмотрено и это меня не беспокоит.

Омар Торрихос

У тех, кто жертвует собой ради людей, в груди вместо сердца горит звезда. И когда герои умирают, их сердца остаются в небе. Так появляются новые звезды.

Жоржи Амаду

О генерале Омаре Торрихосе я узнала благодаря Николаю Сергеевичу Леонову. Именно он, разведчик и дипломат, переводчик первых лиц Советского государства, друг Фиделя, Рауля Кастро и Че Гевары, открыл для русского читателя эту личность исполинского масштаба, знаковую фигуру в политике, истории и освободительной борьбе Американского континента.

Однако у Николая Сергеевича были выдающиеся предшественники. О генерале Торрихосе, лидере Панамы, сумевшем в жестком противостоянии победить вездесущих наглых янки и вернуть знаменитый Панамский канал многострадальному народу этой центральноамериканской страны, писали Габриэль Гарсиа Маркес и Грэм Грин, панамский ученый, мыслитель и литератор Хосе де Хесус Мартинес.

Будущий генерал родился 13 февраля 1929 года и учился на отлично, что, наверное, не удивительно для человека, названного в честь великого Омара Хайяма. На формирование его мировоззрения повлияли общение с участниками Гражданской войны в Испании, а также более чем скромный достаток семьи родителей. В 17 лет, убежав из дома и поступив в военную академию, Омар Торрихос выбрал для себя карьеру военного. После антиимпериалистического бескровного госпереворота 1968 года Торрихос фактически становится руководителем Панамы.

Генерал Омар Торрихос.

Простого перечисления главных вех в судьбе молодого Омара Торрихоса было бы достаточно для того, чтобы признать этого человека неординарным. Однако все упомянутое стало только началом короткого и, как комета в темном небе, яркого жизненного пути национального героя Панамы.

Ненависть к Соединенным Штатам, грубо вмешивающимся во внутренние дела других стран, старающимся подчинить себе экономику и политику формально независимых государств, является общей чертой, характерной для Южной и Центральной Америки. Не стала исключением и Панама. Более того, знаменитый Панамский канал был вожделенным лакомым куском для «Агрессивных Штатов Америки», практически колонизировавших Панаму и получавших баснословные барыши от его эксплуатации.

Став лидером страны, «генерал бедняков» Торрихос, поддержанный практически всеми слоями населения, – от солдата и рабочего до интеллигенции и мелкой буржуазии – начал проводить экономические и политические преобразования в стране.

Необходимо отметить одну из главных черт Омара Торрихоса как лидера государства: он всегда старался избегать силовых действий и кровопролития, находя мирные решения абсолютного большинства проблем и конфликтов, поэтому его реформы отличались чрезвычайной осторожностью. Ведь надо было, чтобы каждый гражданин страны, почувствовав улучшение своей жизни, связанное с преобразованиями, понял их смысл и социальную направленность. Кроме того, не желавшие терять свои прибыли и подчас связанные с американской администрацией панамские богачи, разумеется, сопротивлялись новому «вектору развития».

Генерал Торрихос не называл себя марксистом, однако проводимые им реформы, затронувшие все сферы жизни человека, – от резкого увеличения ее государственного сектора и национализации американских компаний до решения проблем здравоохранения, образования и культуры – имели ярко выраженный социалистический характер. «Для генерала экономика в руках государства являлась основой его политической силы, основой его независимости и достоинства».

Как и Че Гевара, генерал Торрихос считал одной из главных задач создание Нового человека, человека будущего: «…изменить социальную структуру общества без изменения человека равносильно облачению в чистые одежды не отмытого от грязи тела».

Омар Торрихос ставил знак равенства между олигархами внутри страны и империализмом за ее пределами, полагая, что противодействие этим силам является главным направлением классовой борьбы. «…Он был абсолютным догматиком антиимпериалистом, – так характеризовал лидера Панамы его друг, соратник и телохранитель марксист Хосе де Хесус Мартинес в своей книге «Мой генерал Торрихос». – «Религией Америки» называл Торрихос борьбу за национальный суверенитет против империализма янки, и, как следствие этого, нарекал «священными» наши войны за независимость».

Однако было бы неверно представлять себе этого выдающегося политического и государственного деятеля лишь «кабинетным» дипломатом и мудрым лидером, черпающим знания исключительно из книг по истории и экономике. Омар Торрихос был чрезвычайно тонким аналитиком, чувствовавшим законы диалектики и умевшим проверять свои выводы на практике, постоянно «совершенствуя самого себя», а его своеобразное чувство юмора могло покорить даже самого искушенного собеседника. Создается впечатление, что этот целеустремленный и отважный человек никогда не терял присутствия духа и умел, делясь им с друзьями, ободрить их в нужный момент.

Однажды в письме, адресованном Фиделю Кастро, которое должен был доставить на Остров Свободы его друг и единомышленник Габриэль Гарсиа Маркес, генерал Торрихос рассказал о полученной им гневной ноте от госсекретаря США, на которой лидер Панамы собственноручно начертал «Не получено». А заканчивалось послание вождю Кубинской революции словами: «Вперед, Фидель. Кто распускает слюни, тот сдается».

«Генерал Торрихос, действуя и работая, постоянно творил, – отмечает Хосе де Хесус Мартинес, – разрабатывал глубокую и основанную на самой жизни философию для бедного люда… Ее главное направление – борьба против империализма и эксплуататоров. И в этой борьбе он был на стороне бедняков, угнетенных и на стороне революционеров».

Главным делом своей жизни и основной политической целью генерал Торрихос считал достижение независимости и суверенитета Родины. Результатом упорного труда Омара Торрихоса стал договор с США, в соответствии с которым Панамский канал передавался стране, на территории которой он находится.

Примечательно, что в случае негативного развития событий бесстрашный генерал готов был на такой отчаянный шаг как разрушение канала (и это стало неотразимым аргументом, поскольку действительно пугало, казалось бы, несокрушимого противника!) и военные действия против США. Однако, благодаря в том числе и личным качествам президента Джимми Картера проблему удалось решить, не прибегая к крайним мерам.

«…Это была не моя победа, – отметил тогда Омар Торрихос. – Это была победа всего народа… Завоевание нашей независимости не является результатом деятельности одного человека, независимость стала возможной благодаря борьбе многих поколений, чьи усилия как бы слились воедино за 70 лет».

На торжествах, посвященных победе маленькой Панамы над заведомо сильнейшим противником, лидер страны не присутствовал. «Он не на словах, а на деле оставил народу в этот день роль главного действующего лица» (Н.С. Леонов).

Генерал Торрихос планировал обеспечить жильем обитателей ужасающих трущоб в столице и Колоне, построить приют для сирот, ввести бесплатные школьные завтраки. Однако, по свидетельству Грэма Грина, который считал его «не только своим другом, но и учителем», «панамские землевладельцы… строили совсем другие планы. В случае ратификации договора на жизнь генерала не поставила бы ни одна солидная страховая компания… Не удивительно, что ему часто снилась смерть, и что эти сны отражались в его глазах».

Омар Торрихос умел общаться, становясь близким и понятным для любого собеседника. Его считали своим крестьяне и индейцы, высокопоставленные дипломаты и никарагуанские партизаны, деятели культуры и искусства; с ним разговаривали на равных папа Римский и президент США. А великий Фидель Кастро посылал в подарок кубинские сигары… Простые рыбаки, возвращаясь с работы и проходя мимо его скромного домика в Фаральоне на побережье Тихого океана, не забывали поздороваться с лидером своей страны, а иногда и заглянуть к нему на стаканчик рома…

«Помню, как однажды в Рио мы долго искали с ним дом Жоржи Амаду, – рассказывает Хосе де Хесус Мартинес. – Нашли, но ему было неловко, не будучи представленным, звонить в дверь. К счастью, дома залаяла одна из собак, и знаменитый бразилец подошел к двери сам и открыл ее. Генерал, подобно начинающему автору перед литературным маэстро, скромно представился ему. Через полчаса они говорили друг с другом так, будто знали друг друга многие годы».

До сих пор не расследованы причины авиакатастрофы, в которой погиб славный сын панамского народа. Большинство независимых исследователей считает, что гибель генерала Торрихоса была организована ЦРУ США, и, думается, для такого вывода есть все основания.

Хосе де Хесус Мартинес: «…политические доказательства являются такими же убедительными, как и любые другие. А у американцев политических причин для убийства генерала было предостаточно…

В 1973 году, в период Уотергейтского скандала… всплыл проект ЦРУ о физической ликвидации Торрихоса. Проект стал тогда официально публичным, поэтому и не мог быть реализован, но он был «посеян», чтобы созреть для лучшего случая».

«У него было призвание мученика, – так сказал о своем друге Габриэль Гарсиа Маркес, – …массы скорбящего народа, которые проводили его в последний путь, конечно, понимали своей неосознанной мудростью, что эта неуместная смерть является одной из самых благородных форм мученичества».

Преемник и единомышленник Омара Торрихоса Мануэль Норьега был свергнут Соединенными Штатами во время их вторжения на территорию независимой Панамы, последовавшего через несколько лет после гибели генерала.

20 декабря 1989 года американцы нанесли жестокий удар по столичному району Чоррильос, где проживали бедняки. Они выжгли его напалмом дотла вместе с мирными жителями. Дипломат, переводчик, торгпред России в Панаме Юрий Шемелин: «Потери панамцев… были тщательно сфальсифицированы и до сих пор не раскрыты. Иначе как варварским актом не назовешь и уничтожение американцами урны с прахом генерала, находившейся в мемориальном монументе близ горы Анкон и мыса Амадор».

Итогом операции по «защите демократии» стало воцарение в Панаме подотчетного могущественному соседу марионеточного правительства, а Мануэль Норьега был приговорен к 40 годам заключения за хранение наркотиков, которые при проведении экспертизы оказались… мукой для изготовления лепешек. Всё по традиционному для Соединенных Штатов сценарию.

После нападения США на Панаму в 1989 году проамериканские власти сделали все, чтобы уничтожить память панамцев о борце за независимость их Родины, что также является непременной составляющей любого либерально-глобалистского переворота.

Генерал Торрихос и команданте Кубинской революции Фидель Кастро.

Уже в первые три месяца после вторжения были изданы новые школьные учебники, в которых эра правления Торрихоса и Норьеги была названа «21 годом военной диктатуры»; переименованы международный аэропорт Панамы и муниципальный стадион, ранее названные именем Торрихоса. «Торрихос – это угроза империализму», – сказал Хосе де Хесус Мартинес. И даже его имя. И даже сама память о нем.

Затем было объявлено о расформировании вооружённых сил Панамы. За ненадобностью. Официальная причина: «зачем кормить свою армию, если защиту страны берут на себя американцы?» У нас подобная формулировка вызывает множество ассоциаций, не правда ли?

Однако войну с памятью Соединенные Штаты начали еще раньше, когда музей Торрихоса был сожжен американскими ракетами. «Музей не был ни в коей мере никаким военным объектом, – свидетельствует Н.С. Леонов, – он расположен далеко от казарм Национальной гвардии. Кому-то надо было уничтожить саму память об уникальном явлении в истории панамского народа – жизни и деятельности Омара Торрихоса».

Генерал Торрихос оставил почти мистический след в сердцах тех, с кем он близко общался. Его друзья (от знаменитых Габриэля Гарсиа Маркеса и Грэма Грина или выпускника Сорбонны Хосе де Хесус Мартинеса до дружившего с Торрихосом простого панамского крестьянина из городка Санта-Фе-Сатурнино) так и не смогли до конца поверить в его смерть, принять и осознать эту историческую и человеческую трагедию. Черный день 31 июля 1981 года уже остался в прошлом, а Фидель Кастро по-прежнему посылал в подарок своему другу именные кубинские сигары. И через год, и через два, и через пять лет.

«Генерал бедняков» как будто растворился в самом воздухе Американского континента, поддерживая борьбу за суверенитет и независимость не сломленных Соединенными Штатами стран, указывая путь к свободе лидерам непокоренных государств, идя плечом к плечу с партизанами и революционерами.

Позволю себе в заключение этого очерка добавить лишь одну маленькую реплику. Генерал Торрихос, несмотря на короткую, полную труда и суровых испытаний жизнь и трагическую гибель, был счастливым человеком. Ему довелось родиться в великую эпоху. Его современниками и практически ровесниками были Фидель Кастро и Че Гевара, он стал свидетелем триумфа сандинистской революции в Никарагуа, которой сочувствовал и по мере скромных возможностей своей страны помогал, борьбы патриотов в Сальвадоре, множества поражений и провалов Соединенных Штатов в их человеконенавистнической преступной политике. И автором одной из побед над агрессивным соседом, сеющим по всему миру разрушения и смерть, был он сам – генерал Омар Торрихос. Поэтому мир должен помнить и чтить этого легендарного патриота несломленной Панамы, по праву занявшего свое почетное место в пантеоне великих людей планеты.

Из истории освободительной мысли

Прокудин Борис Александрович,

кандидат политических наук, доцент Кафедры истории социально-политических учений факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова

Революция или мирное развитие: что «пропагандирует» Н.Г. Чернышевский в романе «Что делать?»

Аннотация. «Что делать?» – один из самых крупных политических романов XIX в., воздействие которого на русское общество ощущалось представителями нескольких поколений. В этой статье предпринята попытка ответить на вопрос, можно ли считать Чернышевского революционером, и насколько идеи насильственной революции «пропагандировал» роман «Что делать?». На протяжении всего советского периода хрестоматийной считалась точка зрения, что роман содержит «призыв к революции» и образ революционера, «особенного человека»-Рахметова, последовательно готовящего себя к революционной деятельности. Однако в постсоветском литературоведении стала доминировать другая точка зрения, что в качестве «формата модернизации» Чернышевский выбирал не революцию, а мирное развитие, а сам был «реформатором и постепеновцем», из которого власть создала «фантом революционера». Роман же «Что делать?» стало принято интерпретировать не как призыв к революции, а как проповедь мирной созидательной деятельности, и даже в качестве христианского сочинения, в котором Чернышевский проповедует евангельские истины. По мнению автора, эти крайние и противоположные позиции не выдерживают критики. Они, скорее, характеризуют потребность читателей разных эпох, существующих в контексте разных идеологических установок, увидеть в Чернышевском «пламенного революционера», «эволюциониста», «материалиста» или «христианского мыслителя».

Ключевые лова: Н.Г. Чернышевский, политический роман, «Что делать?», русская революция, радикализм

Был ли Чернышевский революционером?

«Что делать?» – один из самых резонансных политических романов, который значительно способствовал формированию разночинного сословного сознания, а воздействие его на русское общество и политический процесс в России ощущалось представителями нескольких поколений.

Долгое время в нашей науке не нуждалось в доказательствах суждение, что Чернышевский был революционером, верил, что разночинцы могут стать инициаторами восстания, поэтому герои его романа «Что делать?» представляют собой совершенно определенный «новый тип» людей с ясным мировоззрением и общественным идеалом. Его герои, действительно, – люди с ясным мировоззрением. Но был ли в действительности Чернышевский пропагандистом крестьянской революции и хотел ли видеть разночинцев инициаторами восстания? Этот вопрос совсем не праздный, ведь Чернышевский был убежден, что литература оказывает прямое воздействие на действительность. И свой роман он писал не для того, чтобы рассказать, какие были в его время разночинцы, а чтобы показать представителям молодого поколения, как нужно жить и мыслить, чтобы стать «новыми людьми».

Портрет Н.Г. Чернышевского.

Несмотря на долгие десятилетия существования в отечественном литературоведении образа Чернышевского-революционера, заданного В.И. Лениным, вопрос, был ли Чернышевский революционером на самом деле, оставался не до конца проясненным и даже в советское время не раз становился предметом академических дискуссий. Э. Дрозд, автор, вышедшего в 2001 г., наиболее крупного на сегодняшний день англоязычного исследования, посвященного роману Чернышевского «Что делать?», приводит данные, в соответствии с которыми к 1967 г. в Советском союзе было защищено более 400 диссертаций о «любимом авторе Ленина», а к 1985 – уже более 600[162]. В постсоветский период количество исследований, посвященных Чернышевскому, сократилось, однако за последние тридцать лет отечественные и зарубежные авторы, получившие возможность переосмыслить его наследие, создали значительный корпус работ, посвященный как литературному, так и социально-политическому творчеству Чернышевского, в котором вопрос его революционности занимает важное место. Несмотря на обилие материалов, попытаемся в самых общих чертах и на самых ярких примерах обрисовать историю этого вопроса в советский и постсоветский периоды.

Фактическими свидетельствами непосредственной революционности Чернышевского, доказательством его участия в тайных организациях, ставивших целью насильственное свержение существующего строя, исследователи на обладают. Как не обладают и печатными призывами к революции, подписанными рукой Чернышевского. Однако есть ряд косвенных доказательств его революционности.

К 100‑летнему юбилею со дня рождения Чернышевского, в 1928 г., в «Литературном наследии» впервые полностью был опубликован его дневник 1848–1853 гг., который был признан тогдашними исследователями «документом огромной ценности», ведь дневник он писал единственно для себя и не сверял с цензурой[163]. Помимо ряда резких высказываний в адрес существующего строя и восторженных слов о произведениях Л. Блана и Ж. Прудона, в одном месте двадцатипятилетний Чернышевский признается, что не сможет отказаться от участия в «бунте» и «пожаре», если тот начнется: «Неудовольствие народа против правительства, налогов, чиновников, помещиков все растет. Нужно только одну искру, чтобы поджечь все это. Вместе с тем растет и число людей из образованного кружка, враждебных против настоящего порядка вещей. Вот готова и искра, которая должна зажечь этот пожар. Сомнение одно – когда это вспыхнет? Может быть, лет через десять, но я думаю, скорее. А если вспыхнет я, несмотря на свою трусость, не буду в состоянии удержаться: Я приму участие. <…> Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня»[164]. Эти слова цитировались в сотне советских исследований как безусловное подтверждение революционности Чернышевского, однако необходимо учитывать, что сказаны они были в разговоре с будущей женой, О.С. Васильевой, которую Чернышевский, заведомо сгущая краски, предупреждал об опасностях его «образа мыслей» для их дальнейшего брака.

Еще одним косвенным доказательством революционности Чернышевского, была оценка его взглядов В.И. Лениным. Среди важнейших факторов, определивших «революционную ситуацию» 1859–1861 г., Ленин выделял «могучую проповедь Чернышевского». «Оживление демократического движения в Европе, – писал он в статье 1901 г., – польское брожение, недовольство в Финляндии, требование политических реформ всей печатью и всем дворянством, распространение по всей России “Колокола”, могучая проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров, появление прокламаций, возбуждение крестьян, <…> студенческие беспорядки – при таких условиях самый осторожный и трезвый политик должен был бы признать революционный взрыв вполне возможным и крестьянское восстание – опасностью весьма серьезной»[165]. В статье 1911 г. Ленин повторил эту мысль: «Чернышевский был не только социалистом-утопистом, – писал он. – Он был также революционным демократом, он умел влиять на все политические события его эпохи в революционном духе, проводя – через препоны и рогатки цензуры – идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей»[166]. То есть Ленин был убежден, что Чернышевский был настоящим «революционером за письменным столом», пряча между строк пропаганду крестьянской революции в «безобидных» с политической точки зрения статьях «Современника». Но не только. В той же статье Ленин добавлял: «были и тогда уже (речь о 1861 г. – Б. П.) в России революционеры, стоявшие на стороне крестьянства и понимавшие всю узость, все убожество пресловутой “крестьянской реформы”, весь ее крепостнический характер. Во главе этих, крайне немногочисленных тогда, революционеров стоял Н.Г. Чернышевский»[167]. По-видимому, Ленин имел ввиду связь Чернышевского с молодыми деятелями освободительного движения того времени. Ведь с ним, как с одним из идейных лидеров «Современника», стремились завести знакомство члены разнообразных кружков, легальных и нелегальных обществ разной степени революционности: Н.В. Шелгунов и М.Л. Михайлов – авторы прокламации «К молодому поколению», организаторы «Земли и воли» А.А. Слепцов, братья А.А. и Н.Н. Серно-Соловьевичи, Н.И. Утин и другие. Однако никаких документальных «улик» своей связи с «революционным подпольем» Чернышевский не оставил.

Ленинская оценка взглядов Чернышевского и его роли в революционном движении была усвоена советской историографией, и с конца 1920‑х гг. редко подвергалась сомнениям. А поначалу часто даже усиливалась. Например, Ю.М. Стеклов, автор многочисленных статей о Чернышевском, в 1928 г. с энтузиазмом писал, что Чернышевский является «основоположником русского революционного коммунизма», который предсказал Советскую власть, «едва сойдя с университетской скамьи», а Октябрьская революция – именно та революция, «о которой некогда мечтал Чернышевский»[168]. В 1930‑е годы мнения исследователей о Чернышевском стали звучать более взвешенно, но в этих работах он неизменно предстает как «вождь крестьянской революционной демократии»[169], причем не только «идейный вождь», но и практик. Б.И. Горев в книге 1934 г. писал, что Чернышевский «впервые поставил проблему крестьянского вооруженного восстания как очередную и притом практическую задачу, требовавшую не только политической, но и военно-технической подготовки». Чернышевский у Горева «не только готовил штаб будущей революции, но и сам обнаруживал, несомненно, задатки практического политического вождя»[170].

В 1864 г. Чернышевский был осужден на семь лет каторги за якобы «нелегальные произведения и за секретную революционную пропаганду». Конечно, для советских исследователей, считавших его «практическим вождем» революции, такое обвинение могло звучать даже чересчур «мягко». «Большинство наших ученых, – писал в 1999 г. А.А. Демченко, автор наиболее полной биографии Чернышевского, – вслед за III отделением и правительством Александра II считали Чернышевского создателем и главой революционной подпольной организации, но документальных свидетельств на этот счет не существует. Нет безусловных доказательств и того, что прокламация “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон”, за которую его сослали в Сибирь, написана им»[171]. Вторым нелегальным произведением, автором которого многие исследователи считали Чернышевского было «Письмо из провинции», подписанное псевдонимом «Русский человек», опубликованное в «Колоколе» в 1860 г.

Большинство, но не все. Среди советских ученых были люди, высказывавшие сомнения в том, был ли Чернышевский автором прокламаций. Например, еще в 1828 г. М.Н. Покровский в работе «Чернышевский как историк» писал о прокламации «К барским крестьянам», что цитировать этот «замечательный документ» трудно, по причине того, что «нельзя сказать, что именно в этом тексте принадлежит самому Чернышевскому, а что прибавлено и подправлено его молодыми друзьями, нашедшими текст учителя слишком сухим (а может быть, присочинено или переврано даже и провокатором, через руки которого прошел документ: судьба его была так сложна; во всяком случае подлинника руки Чернышевского мы не имеем)»[172].

Нужно сказать, что серьезные наученные исследования творчества Чернышевского начались только в 30‑е годы XX века, тогда была инициирована подготовка академического собрания его сочинений, стали активно публиковаться документы эпохи 1860‑х гг. И в конце 1930‑х гг. закономерно появился ряд аргументированных работ, отрицающий авторство Чернышевского как в отношении прокламации, так и в отношении «Письма из провинции», автор которого призывал «Колокол» звать «Русь к топору»[173]. Это до определенной степени нарушало стройность концепции «Чернышевский – пламенный революционер».

И «порядок» в этом «хаосе мнений» восстановила в 1940 г. безусловная сторонница «революционной» концепции М.В. Нечкина. В статье «Н.Г. Чернышевский в годы революционно ситуации» она утверждала, что «Письмо из провинции» принадлежит руке Добролюбова, а прокламация «Барским крестьянам» все-таки написана Чернышевским. Нечкиной было важно говорить о «доказанности» последнего, потому что в системе ее аргументации именно прокламация «Барским крестьянам» была «центральным (документом. – Б. П.) при изучении темы Чернышевский в годы революционной ситуации. Он представляет собой ключ к подцензурным статьям Чернышевского»[174], – писала она. Получается, утверждение, что «Чернышевский был великим революционером своего времени» основано, прежде всего, на признании, что Чернышевский является автором этой прокламации, практически напрямую призывавшей к вооруженному восстанию, написанной «ясным языком революционера, за спиной которого не стоит цензура»[175]. Нечкина предлагала смотреть на статьи Чернышевского для «Современника» и роман «Что делать?» сквозь призму прокламации. Такая точка зрения была символически закреплена включением в 1950 г. прокламации «Барским крестьянам» в Полное собрание сочинений Чернышевского. В монографии 1952 г. «Политические и правовые взгляды Чернышевского и Добролюбова» С.А. Покровский посвятил главу чтобы «дать отпор реакционной литературе, стремящейся представить Чернышевского сторонником мирного развития». «В практической деятельности и литературном творчестве Чернышевского <…> основное – это вера в народную революцию, ожидание и подготовка ее»[176], – резюмировал Покровский.

В отечественной литературе вплоть до 1990‑х гг. «революционная» концепция оставалась доминирующей за исключением недолгого оттепельного периода конца 1950‑х – 1960‑х гг. Тогда ряд авторов предприняли попытку посмотреть на Чернышевского не только как на революционного демократа. Ш.М. Левин, например, показал Чернышевского как последовательного сторонника общинного владения, выступавшего за постепенное реформирование общества[177]. Л.М. Лотман тоже попыталась сместить акцент с «революционного» творчества Чернышевского, показывая, что в своих работах он в большей степени ратовал за «демократизацию интеллигенции, вооружение знаниями людей, кровно по своим интересам связанных с народом»[178]. Еще более смело, предваряя уже работы периода перестройки, прозвучали предположения А.И. Володина, Ю.Ф. Карякина и Е.Г. Плимака, авторов исследования «Чернышевский или Нечаев?» (с подзаголовком: «О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50–60‑х гг. XIX в.»), опубликованного в 1976 г. Авторы, делая множество вынужденных реверансов в сторону утвердившихся в советской литературе мнений о Чернышевском, все-таки попытались доказать, что Чернышевский был мыслителем, настроенным реформистски, развивавшим идеи предпочтительности эволюционного пути развития общества[179].

Но, разумеется, спор на этом не закончился, а только приобретал характер конфронтации. И в сборнике Саратовского университета, содержащим материалы конференции 1978 г., посвященной творчеству Чернышевского, мы читаем, что изучение «великого революционного демократа» сейчас актуально как никогда, ведь «современные буржуазные идеологи стремятся приглушить революционную активность Чернышевского, оторвать его (как и других революционных демократов) от социально-политической борьбы его времени, и – главное – отрицают объективную необходимость революционного преобразования эксплуататорского общества, замены его новым, социалистическим, сторонником чего и выступал Чернышевский»[180]. В этих словах, похожих на ответ Володину, Карякину и Плимаку, уже звучит тревожное ощущение представителей «старой школы» литературоведения, что молодое поколение исследователей будет добиваться пересмотра устоявшихся взглядов на освободительное движение в России. И что, начав с «ревизии» Чернышевского в новых исторических условиях, они могут закончить и «отменой» советского литературоведения, и отрицанием социализма в целом. Это тревога оказалась вполне обоснованной, но новому «ревизионизму» они могли противопоставить только старые идеологические штампы и «изъятия». Так на последнем этапе подготовки книги «Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников» (1982) из нее были изъяты воспоминания молодого знакомца Чернышевского Н.Ф. Скорикова, с которым он общался в конце 1880‑х гг. и которому высказывал свое скептическое отношение к революционным пристрастиям современной молодежи. Руководство издательства посчитало такие воспоминания противоречащими образу Чернышевского «революционера-подпольщика»[181].

Важным событием в споре о «революционности» Чернышевского уже постсоветской поры стал выход труда А.А. Демченко «Н.Г. Чернышевский. Научная биография» (1978–1994), который остается главным, наиболее полным и объективным монографическим исследованием жизни и творчества Чернышевского последнего времени. Помимо прочего, Демченко подробно исследовал историю прокламации «Барским крестьянам», свидетельства современников, приводил результаты ее текстологического изучения, предпринятого в советское время, и в очередной раз был вынужден констатировать, что «биографическое исследование дошедших до нашего времени материалов позволяет высказать сомнение в том, что автором прокламации “Барским крестьянам…” был Чернышевский»[182]. Равно как и в том, что он был «вождем» революционного подполья в начале 60‑х гг. XIX века.

Фрагмент памятника Н.Г. Чернышевскому в Москве.

Авторы монумента – скульптор Ю.Г. Нерода и архитектор В.А. Петербуржцев. 1988 г.

Современные российские и зарубежные исследователи творческого наследия Чернышевского отказались от советской «идеологической установки» воспринимать Чернышевского как «пламенного революционера». Важной работой нового времени стала книга русско-американской исследовательницы И. Паперно, начавшей изучать Чернышевского еще в 1977 г. в Тарту, а в 1988 г. выпустившей в издательстве Стэндфордского университета книгу «Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма» (на русском книга была опубликована в 1996 г.). Паперно утверждала, что «настоящие» изменения, по мысли Чернышевского, начинаются не на революционных баррикадах, а в семьях. Если с помощью просвещения удастся преодолеть неравенство и несправедливость в частной жизни человека, возможно, не понадобится никакая революция[183].

На сегодняшний день ключевым текстом зарубежного литературоведения о Чернышевском является книга Э. Дрозда «“Что делать?” Чернышевского: переоценка», опубликованная в 2001 г. Дрозд, что видно уже из названия работы, предпринимает попытку оспорить основные положения советского литературоведения относительно Чернышевского и революционной составляющей романа «Что делать?», заявляя, что идеологическая трактовка романа мешала корректно воспринимать его как литературный текст[184]. Сомнения в революционности Чернышевского высказывает Я.А. Никифоров автор монографии «Модернизация в социологическом дискурсе Н.Г. Чернышевского» (2013). На материалах публицистики и художественной литературы, он показывает, что в качестве «формата модернизации» Чернышевский выбирал не революцию, а мирное развитие[185]. Такой же позиции придерживается В.К. Кантор, написавший в 2016 г. новую биографию Чернышевского, где он называет своего героя «реформатором и постепеновцем» из которого власть создала «фантом революционера»[186].

И Демченко, и Никифоров, и Кантор приводят слова Чернышевского о революции, обращенные к Александру II, из запрещенной цензурой статьи «Письма без адреса»:

«Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки (революции. – Б. П.), – писал Чернышевский. – Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее, даже тот из наших интересов, который мы любим выставлять как единственный предмет наших желаний, потому что он совершенно чист и бескорыстен, – интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию»[187].

Звучащие совсем не демократично слава о «невежественности» народа, исполненного «диких привычек», возвращают нас к первому высказыванию Чернышевского о революции из дневника 1853 г. Я не смогу не принять участия в «бунте», если тот начнется, говорил он тогда будущей жене, «меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня». Похоже, Чернышевскому и в 25, и в 35 лет революция представлялась довольно неприглядным зрелищем насилия; событием, чреватым самыми разрушительными последствиями.

В публицистике, ссылаясь на исторические примеры, Чернышевский ни раз писал, что насилие не приводит к положительным результатам для общества. Например, в статье «О причинах падения Рима» (1861) он говорит: «Варварскими нашествиями почти все существовавшее хорошее было истреблено, римский мир отодвинут на несколько сот лет назад <…> передовые части человеческого рода низвергнуты были в глубочайшую бездну одичалости»[188]. Основная сила прогресса – в науке, в распространении знаний, резюмировал Чернышевский, «какая же тут может быть польза для прогресса, то есть для знания, когда люди сколько-нибудь образованные заменяются людьми, еще не вышедшими из животного состояния? Какая польза для успеха в знаниях, если власть из рук людей сколько нибудь развитых, переходит в руки невежд, незнанию и неразвитости которых нет никакого предела?»[189]. Конечно, революция и завоевание – вещи разные, но «невежественный народ», «пьяные мужики с дубьем» или «варвары» кажутся Чернышевскому одинаково опасными для самого важного с его точки зрения фактора общественного развития – для просвещения.

Что же в таком случае, по мысли Чернышевского, надо было делать для модернизации социальной и политической системы России? На что, если не на революцию, он надеялся в преддверии Великих реформ и в момент освобождения крестьян? Об этом можно судить, ссылаясь на мысли Чернышевского о ходе исторического процесса в целом, из статьи 1859 г. Чернышевский пишет, что главными субъектами изменений являются наиболее просвещенные и небезразличные к судьбе страны люди. Они занимаются тем, что доводят до общественного сознания свои прогрессивные идеи. Общество несколько лет «работает» над исполнением «тех немногих желаний, которые проникли в него от лучших людей», потом наступает некоторый консервативный откат. «Лучшие люди впадают в отчаяние», но некоторых результатов все же добиться удалось. На этом этапе отката, по словам Чернышевского, устраняются «несообразности и некрасивости» предшествующей работы, а «лучшие люди» призывают «вновь приняться за дело в широких размерах». Их идеи вновь овладевают умами масс, и прежняя преобразовательная работа возобновляется. «Таков общий вид истории, – пишет Чернышевский: – <…> Прогресс совершается чрезвычайно медленно, в том нет спора; но все-таки девять десятых частей того, в чем состоит прогресс, совершается во время кратких периодов усиленной работы»[190]. В советское время было принято считать, что под словами об «усиленной работе» Чернышевский подразумевал революцию, но из контекста статьи следует, что прогресс не нуждается в революции, старый общественный порядок не нужно крушить до основания, его нужно «перестать поддерживать» и упорно призывать к обновлению, чтобы общество было готово к следующему краткому периоду «усиленной работы».

Я.А. Никифоров, анализировавший конкретные механизмы модернизации, которые в своих статьях предлагал Чернышевский, пришел к выводу, что «модернизация как замена старых форм общественно-политического устройства новыми реализуется через остановку общественного обеспечения деятельности невостребованных социально-политических институтов и запуск современных. Этот процесс реализуется через механизмы, которые включаются в общественных системах, признаваемых Чернышевским ключевыми в данном отношении. Это легальная политическая борьба, законодательство, государственное управление. Однако решающую роль в обеспечении действия этих механизмов он считает модернизацию общественного сознания, просвещение и воспитание “нового человека” с помощью средств массовой информации»[191]. И прежде всего, – литературы. Чернышевский был убежден, что художественная литература оказывает прямое воздействие на действительность и обладает в этом смысле большим потенциалом, чем журнальные статьи. Она может воспитывать «нового человека», способного стать субъектом преобразований, на понятных примерах. Поэтому герои романа «Что делать?» сконструированы как желаемые общественные типы, ролевые модели для молодого поколения.

Что Чернышевский проповедует в романе «Что делать?»: революцию или мирное развитие?

Роман Чернышевского «Что делать?» был написан в Петропавловской крепости, удачно прошел цензурные ведомства и был опубликован в журнале «Современник». Однако все читатели романа понимали, что, желая легальной публикации, Чернышевский написал о социально-политических вопросах времени, используя иносказательный «эзоповский» язык. На протяжении всего советского периода никто из исследователей не ставил под сомнение революционное содержание романа. Вслед за Лениным и А.В. Луначарским, написавшим в 1928 г. статью о романе, во многом определившую курс советского литературоведения в отношении «Что делать?»[192], хрестоматийной стала точка зрения, что роман содержит «призыв к революции» и образ революционера, «особенного человека»-Рахметова, последовательно готовящего себя к революционной деятельности.

«Эзоповским языком он владел в совершенстве, – писал о Чернышевском в 1977 г. В.Г. Смолицкий. – Он не напишет “бунт”, а скажет: “попытка отомстить без соблюдения формальностей”, он не употребит слова “революция”, а заменит его словами: “эпоха одушевления” народа, “минута одушевления” или “светлые эпохи одушевленной исторической работы”. Он не назовет “революционеры”, но “люди, имеющие в себе силу инициативы”»[193]. Действительно, в романе, написанном в тюрьме, Чернышевский ни разу не упоминает таких слов как «революция», «революционер», «революционная организация», даже – «социализм», однако в его лексиконе много слов и оборотов, в которых при желании можно увидеть их замену. И современники Чернышевского видели. Наиболее показателен пример восприятия романа молодым В.И. Лениным. Рассказ о Чернышевском, который оказал на Ленина наибольшее влияние в период, предшествующий его знакомству с марксизмом, мы находим в мемуарах Н. Валентинова (Н.В. Вольского) 1904 г. Судя по этим воспоминаниям, в разговоре с Лениным Валентинов позволил себе высказаться о романе «Что делать?», как о произведении «примитивном и претенциозном». На это Ленин ответил:

«Под его влиянием (романа “Что делать?” – Б. П.) сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали “Что делать?”? Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда не годное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют. <…> До знакомства с сочинениями Маркса, Энгельса, Плеханова, – продолжал Ленин, – главное, подавлявшее, влияние имел на меня только Чернышевский и началось оно с «Что делать?». Величайшая заслуга Чернышевского в том, что он не только показал, что всякий правильно думающий и действительно порядочный человек должен быть революционером, но и другое, еще более важное: каким должен быть революционер, каковы должны быть его правила, как к своей цели он должен идти, какими способами и средствами добиваться ее осуществления. <…> Чернышевский, придавленный цензурой, не мог писать свободно, – добавил Ленин о его публицистике в целом. – О многих взглядах его нужно было догадываться, но если подолгу, как я это делал, вчитываться в его статьи, приобретается безошибочный ключ к полной расшифровке его политических взглядов, даже выраженных иносказательно, в полунамеках»[194].

В этих словах содержаться сразу несколько мыслей, которые дальше будут важны для определения общественного идеала в романе «Что делать?» и его восприятия современниками. Ленин говорит, прежде всего, что роман Чернышевского (как и его публицистика) сложен, зашифрован, но при внимательном чтении открывается как произведение революционное. Более того, роман обладает потенциалом колоссального воздействия на читателя, «дает заряд на всю жизнь», а благодаря образу Рахметова, способен сделать революционерами «сотни людей». Причем, последнее Ленин подтверждает собственным примером и примером своего брата, народовольца Александра Ульянова. Еще одна важная деталь, Ленин оговаривается, что по-настоящему понял революционное содержание романа только после казни брата, до этого – был мал и не понимал.

Ленинская оценка романа Чернышевского была усвоена советской историографией. Подробно освещать ее нет необходимости, достаточно сослаться на обобщающую работу У.А. Гуральника 1980 г. «Наследие Н.Г. Чернышевского-писателя и советское литературоведение»[195], в которой было рассмотрено несколько сот публикаций, касающихся романа «Что делать?». Работами, содержащими наиболее развернутый анализ романа и в то же время наиболее типичный для советского литературоведения взгляд на его социально-политическое содержание можно назвать монографии Г.Е. Тамарченко: «Романы Н.Г. Чернышевского» (1954) [196] и «Чернышевский-романист» (1976) [197].

В главе «“Эзоповский сюжет” и организационно-политические идеи Чернышевского» своей итоговой работы Тамарченко писал, роман «Что делать?» был построен Чернышевским «в самом легком и популярном духе», чтобы такой уловкой сбить с толку следователей и цензоров, добиться легальной публикации «безобидного» любовного романа и только в последнем номере «Современника», когда роман будет почти издан, а бдительность цензоров притуплена, высказать «основную идею», связанную с образом Рахметова. «В развитии “открытого” сюжета роль Рахметова ничтожна, – писал Тамарченко: – <…> Зато в идейном замысле Чернышевского и в многоэтажной сюжетной структуре романа он занимает центральное место: с его образом входит в роман “идея идей” – о необходимости революционного действия, о неотложности создания нелегальной организации революционеров»[198].

На миру. Картина художника С.А. Коровина. 1893 г.

Тамарченко писал о Чернышевском, что «уже в год (крестьянской. – Б. П.) реформы он видел в сложившейся исторической ситуации не одну, а две одинаково вероятные возможности развития страны (революционное и мирное. – Б. П.). Какая из них победит – зависело, в частности, и от субъективного фактора: от осознанности исторических задач людьми, представляющими ее оптимальную тенденцию, от их готовности к историческому действию и способности внести организованность в стихийное движение масс, если оно вспыхнет. Как последовательный революционер, Чернышевский ориентировал на оптимальную возможность – на вспышку революционной стихии в “низах” народа. Поэтому он был сторонником создания строго конспиративной организации, объединяющей “чисто народное меньшинство”. Только при наличии такой организации, уже готовой к моменту стихийного крестьянского возмущения, оно сможет, по мысли Чернышевского, победить, если станет достаточно массовым»[199]. При этом вспышки «крестьянского возмущения» многие современники Чернышевского ожидали к моменту завершения оформления договоров крестьян с помещиками об условиях их освобождения от крепостной зависимости, т. е. весной-летом 1863 г. И по логике Тамарченко (и множества советских исследователей), Чернышевский спешил в кратчайшие сроки закончить роман «Что делать?», который был написан с 14 декабря 1862 г. по апрель 1863 г., чтобы посредством него содействовать созданию некой революционной структуры, которая могла бы организовать «народную стихию» и обеспечить победу крестьянской революции в России.

При кажущейся стройности аргументации Тамарченко, вся его логика покоится на допущении, что основной текст романа, его «семейно-психологическая» часть является лишь прикрытием для «идеи о необходимости революционного действия» и не имеет самостоятельной ценности. Однако если посмотреть на роман, не пытаясь найти в нем главные и второстепенные мысли, мы обнаружим, что все его фрагменты, связанные с «линией» Рахметова, по своему объему несоизмеримо малы по сравнению с теми фрагментами, где описывается вполне мирная стратегия встраивания «новых людей» в наличные хозяйственные отношения самодержавной России. Да и главные герои романа: Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна настойчиво изображаются Чернышевским «обыкновенными порядочными людьми нового поколения». Они, безусловно, наделяются многими положительными достоинствами, они социалисты, но, по словам автора, и им еще свойственно искать личную выгоду в жизни, они сочетают в себе черты индивидуализма, присущие людям уходящей эпохи, с желанием служить бедным. Эти – отнюдь не «революционные типы» занимаются тем, что в своей повседневной деятельности пытаются изменить окружающую жизнь к лучшему. Лопухов, к примеру, бросив медицинский факультет, устраивается работать в заводской конторе, получает возможность благотворно влиять «на народ целого завода» и, по словам Чернышевского, «кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул от фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз»[200]. Чернышевский не говорит о конечной цели «воспитания» рабочих и в интересах сюжета резко меняет судьбу Лопухова, но вернувшись в Россию под фамилией Бьюмонт, Лопухов продолжает мирную созидательную деятельность, помогая развивать швейные мастерские Веры Павловны. Она, в свою очередь, тоже занимается «воспитанием» своих работниц, образовывает их, приучает к коллективному труду и личной ответственности. Третий же герой романа, Кирсанов, работает врачом.

Одним словом, никого из своих главных героев Чернышевский не отправляет в «революционное подполье», даже не намекает на это эзоповским языком. Их деятельность легальна, открыта, построена на новых принципах, но ведется в полном соответствии с действующим законодательством. И если попытаться посчитать, какое колоссальное количество страниц романа Чернышевский тратит на то, чтобы описать все выгоды идеи кооперативной мастерской Веры Павловны и жилищной коммуны для девушек-работниц, создается впечатление, что он звал современников не «к топору», а к «развитию» и труду. «Поднимайтесь из вашей трущобы, друзья мои, – обращается Чернышевский к читателям, – поднимайтесь, это не так трудно, выходите на вольный белый свет, славно жить, на нем, и путь легок и заманчив, попробуйте: развитие, развитие. <…> Жертв не требуется, лишений не спрашивается – их не нужно»[201].

Одним словом, если прав Тамарченко, утверждавший, что уже в 1861 г. Чернышевский видел «две одинаково вероятные возможности» развития страны, по революционному пути или мирному, то, кажется, предпочтительным ему казалось как раз мирное развитие. Что же касается спешки, с которой писался роман «Что делать?» в Петропавловской крепости, ее можно объяснить совершенно противоположной целью – предотвратить революцию. На это обратил внимание в В.Ф. Антонов в работе 2000 г., где представил новый взгляд на социально-политическое творчество Чернышевского. Он писал: «Не подстегнуть “крестьянскую революцию” и стать ее руководством должен был роман, а, напротив, предупредить молодежь от опасных увлечений, охладить горячие головы. Что делать? Заводить мастерские!»[202]. И Антонов продолжает, что в 1863 г. призыв Чернышевского к мирному социализму был услышан и понят современниками: «роман сфокусировал в себе стихийную практику трудовых объединений»[203]. Последователи идей романа не были в России изобретателями первых товариществ, однако после выхода «Что делать?» молодые социалисты получили мощный дополнительный импульс к созданию разнообразных трудовых артелей на коллективных началах. И можно говорить уверенно, что в момент выхода роман был прочитан, прежде всего, как пропаганда легальных трудовых объединений, а не «нелегальных организаций революционеров».

Остается образ Рахметова, «особенного человека». Чернышевский оставил по поводу поведения этого необычного героя такое количество недомолвок и одновременно так высоко его поставил, называя человеком «высшей натуры», «двигателем двигателей», что многие читатели романа легко разгадали в таинственном герое революционера, который пока не состоит в революционных организациях, но «годами вырабатывает» в себе интеллектуальные и волевые качества, необходимые для непосредственного участия в революционном восстании. В советской историографии его неизменно называли «профессиональным революционером». Однако и с образом Рахметова не все так однозначно.

4 апреля 1863 г. Чернышевский отправил из Петропавловской крепости пояснительную «заметку» для А.Н. Пыпина и Н.А. Некрасова по поводу продолжения уже написанного романа «Что делать?». Чернышевский рассказал там, что вторую часть романа хотел бы построить вокруг фигур Рахметова и «дамы в трауре», которая была им когда-то спасена. Это должна была быть история любви, которая закончится счастливым браком. «Общая идея второй части, – пишет Чернышевский: – показать связь обыкновенной жизни с чертами, которые ослепляют эффектом неопытный взгляд <…> У меня так и подделано: и Рахметов, и дама в трауре на первый раз являются очень титаническими существами; а потом будут выступать и брать верх простые человеческие черты, и в результате они оба окажутся даже людьми мирного свойства и будут откровенно улыбаться над своими экзальтациями»[204]. Разумеется, в советское время эта «заметка» считалась частью конспиративной кампании Чернышевского, она должна была ввести в заблуждение и следственную комиссию и цензурные ведомства по поводу образа Рахметова, который готовится якобы не к революции, а к мирной семейной жизни. Так Чернышевский пытался убедить цензуру в «безвредности» своих героев[205].

Однако в современной литературе о романе к этой «заметке» относятся иначе, а образ Рахметова подвергается радикальному переосмыслению. Упомянутый В.Ф. Антонов, например, склонен верить, что Чернышевский действительно мог бы сделать повзрослевшего Рахметова добропорядочным семьянином, ведь и в написанной части романа он только совершенствуется (что бывает свойственно молодым идеалистам 17–22 лет) и изредка дает полезные советы героям романа, выступает мудрым наставником. Кроме этого, Рахметов занимается благотворительностью (содержит на свои деньги семерых студентов), с риском для жизни спасает из дорожной катастрофы светскую незнакомку «и вообще постоянно выступает в роли доброго самаритянина»[206]. Упоминаний о его якобы профессиональной революционной деятельности в романе не найти, кроме единственного и достаточно туманного фрагмента: «у него беспрестанно бывали люди, то все одни и те же, то все новые; для этого у него было положено: быть всегда дома от 2 до 3 часов; в это время он говорил о делах и обедал»[207]. Кто бы ни были эти люди, считать их «революционерами-подпольщиками» – оснований мало. «Этот образ Рахметова-наставника далек от образа того героя, которого литература наделила чертами титанического разрушителя старого строя, – пишет Антонов. – Сам Чернышевский, о чем уже сказано выше, видел в нем не разрушителя, а созидателя нового, человека “мирного свойства”, который будет “откровенно улыбаться над своими экзальтациями” предшествующего времени. Это – человек будущего, но титан только лишь в сравнении с современниками»[208].

Если Антонов сомневается только в том, что Рахметов готовил себя исключительно к революции, то американский исследователь Дрозд, поставивший задачу переоценки романа, идет дальше и бросает вызов традиционной интерпретации Рахметова как идеала Чернышевского. Он посвящает главу своей монографии, чтобы показать, что в самом тексте романа содержится «много подсказок, что Рахметов отвергнут, а не одобрен автором»[209]. Однако такая интерпретация иносказаний и «подсказок» Чернышевского выглядит не меньшим насилием над текстом, чем попытка советских исследователей найти в романе написанную между строк «структуру революционной организации».

Итак, невозможно дать утвердительного ответа на вопрос, был ли Чернышевский революционером, и что он «пропагандировал» в романе «Что делать?»: мирное развитие или революцию. Вообще, такая постановка вопроса кажется не вполне корректной. Более продуктивным представляется подход к роману как к размышлению Чернышевского над двумя возможными сценариями развития страны. Основной текст романа представляет собой набор поведенческих моделей для молодых разночинцев, предназначенных для «мирной» жизни в капиталистическом обществе самодержавной России, которая нуждается в постепенной перестройке. Это эволюционный путь медленных изменений, который при благоприятных условиях может привести к чаемому социализму. Но, помимо этого, Чернышевский намекает в своем романе и на возможность другого сценария развития событий. Если правительство откажется от либерального курса, свернет реформы, продолжит подавлять любое инакомыслие, будет преследовать, в том числе, вполне легальные попытки молодых людей выстраивать новые хозяйственные отношения, ответом будет революция.

Две стратегии «новых людей»

Русские революционеры, а позже и многие советские литературоведы пытались расшифровать роман «Что делать?» как однозначное послание современникам. Они были убеждены, что в романе Чернышевский не только дал прямые наставления молодым разночинцам, как строить свою повседневную жизнь, но языком намеков призывал делать революцию. Но протяжении XX в. исследователи Чернышевского вели споры о том, какое именно послание зашифровано в романе, но мало кто сомневался, что послание есть.

Однако если мы изменим угол зрения и посмотрим на роман не столько, как на однозначное послание современникам, а как на размышление о возможных сценариях жизни для представителей молодого поколения русского пореформенного общества, мы можем увидеть социально-политическое содержание романа «Что делать?» несколько иначе, чем раньше. Итак, если мы представим, что Чернышевский в романе размышляет о возможности «мирного» и «революционного» сценария развития событий, можно предположить, что перед нами две стратегии поведения для представителей молодого поколения, предложенные автором в качестве альтернативных.

Первая стратегия – мирное встраивание «новых людей» в наличную социально-политическую действительность: создание производственных ассоциаций на началах коллективизма, благотворное влияние своим примером и образом мыслей на общественное мнение в стране, что создает предпосылки для «медленного прогресса». Вероятно, Чернышевский надеялся даже на участие «новых людей» в легальной политической борьбе, на их интеграцию в органы государственного управления. Мы вполне можем делать такое предположение, ведь известно, что Чернышевский поддерживал либеральные начинания правительства и надеялся на их развитие. «Мирная» стратегия кажется Чернышевскому предпочтительной, иначе он не потратил бы столько сил, чтобы убедить своих читателей в выгоде жилищных коммун и кооперативных мастерских, не пытался бы создать целостное мировоззрение для молодых разночинцев, объяснить, опираясь на какие принципы, им необходимо строить семьи и отношения с людьми предшествующих поколений и враждебных убеждений. Чернышевский написал не рассказ о том, какими были «новые люди», а набор моделей, какими они должны стать. И это был набор моделей, предназначенных для «мирной» жизни в капиталистическом обществе самодержавной России, которая нуждается в постепенной перестройке.

Но, помимо этого, Чернышевский намекнул в своем романе и на возможность другого сценария развития событий. Если правительство откажется от либерального курса, свернет реформы, продолжит подавлять любое инакомыслие, будет преследовать, в том числе, вполне легальные попытки молодых людей выстраивать новые хозяйственные отношения, ответом будет революция. Загадочный герой романа Рахметов, «особенный человек», пока только закаляет волю, читает авторов-социалистов и, может быть, даже собирается жениться. Он еще не революционер. Но если, благодаря правительству, жизнь в стране станет невыносимой, намекает Чернышевский, возможно, его «особые» качества смогут пригодиться.

В сюжете романа есть даже определенная поворотная точка, после которой события идут двумя альтернативными путями, и Чернышевский показывает «мирную» и «не мирную» стратегии развитии в некоторой перспективе, как будто предоставляя (и молодым людям, и власть предержащим) возможность выбирать, что им больше по душе. Эта поворотная точка – вершина успеха мастерских Веры Павловны, когда они множатся, расширяются, приобретают самостоятельную силу развития. В этот момент работницы, бывшие до этого безынициативными, все более становятся организаторами дела, и дело их растет благодаря заложенным в нем рациональным основам труда. Вера Павловна оказывается уже не так нужна в мастерских, а это показатель, что развитие их пошло по правильному направлению. Именно в этот момент Вере Павловне снится знаменитый четвертый сон о социалистическом будущем. Будто на первом камене новых хозяйственных отношений, который заложила когда-то Вера Павловна, естественным образом вырастает прекрасный мир будущего, социалистическая утопия. Чернышевский подчеркивает, что переход к желаемому социализму происходит мирным путем, когда критическое количество людей, развиваясь умственно, понимают наконец все выгоды нового строя. По логике Чернышевского, «новый мир» строят не пламенные идеалисты, а разумные эгоисты. И не сразу, должно смениться несколько поколений пока это произойдет.

Важно упомянуть еще об одном факторе перехода к новому обществу – гармонизации семейных отношений. Вообще, в центре романа о «новых людях», стоят сердечные отношения, вопросы «семьи, любви и верности». И если разбираться, почему оно так, и не удовлетворяться ответом, что о любви писал Чернышевский только с целью закамуфлировать призыв к революции, подсказку можно обнаружить в воспоминаниях Н.Я. Данилевского о своей юности, когда он был петрашевцем.

Данилевский писал, что в 1840‑е годы русские социалисты (в частности, петрашевцы), впитывая идеи Ш. Фурье, сосредотачивали свое внимание не столько на политических вопросах организации общества, сколько на вопросах бытовых, которые чаще всего «преобразователями» всех мастей игнорируются, на «ежедневные, домашние, так сказать, будничные отношения людей между собою, которые только для поверхностных наблюдателей могут казаться ничтожными, а которые в сущности играют самую важную роль в вопросе человеческого счастья»[210]. Социалисты полагали, что преобразования личных отношений, особенно супружеских, в конечном счете могут привести к «гармонии чувств», а это, в свою очередь, должно повлечь за собой и социальную гармонию. Поэтому в борьбе за социальное переустройство общества главной задачей становится – разобраться в человеческих чувствах и отношениях. Чернышевский разделял эту точку зрения и считал, что художественная литература, создающая модели для подражания, должна сыграть тут решающую роль. Именно поэтому в своем романе он так много размышляет о рецепте семейного счастья, основой которого является равноправие в отношениях мужчин и женщин.

Таким образом, предпосылками мирного перехода к социализму является гармонизация семейных отношений, свободный доступ людей к просвещению, которое даст понять им все выгоды новой социалистической организации. И, конечно, отсутствие препятствий развитию новых семейных и хозяйственных отношений со стороны государства.

Обложка романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». 1867 г.

Но в романе в качестве альтернативы предложен и негативный сценарий развития событий. Когда по сюжету мастерские стали разрастаться, получать много заказов, приносить большой доход, а Вера Павловна вместе с ее единомышленницей Мерцаловой решили открыть магазин на Невском, ими заинтересовалась полиция. «Мерцалова и Вера Павловна уже мечтали в своих разговорах, что года через два вместо двух швейных будет четыре, пять, а там скоро и десять, и двадцать»[211], но этому сбыться было не суждено. В черновой редакции романа Чернышевский пишет, что через два-три месяца после открытия «стали замечаться в магазине посетители, отличавшиеся любознательностью, несколько неловкою, которой как будто конфузились сами». Вслед за этим Кирсанова познакомили с неким «просвещенным человеком», который «по-дружески» предупредил: «Магазин г-жи Кирсановой имеет вредное направление, и я бы советовал ей, и в особенности вам, быть осторожнее»[212]. В окончательном варианте романа эти эпизоды описаны менее откровенно, однако идея Чернышевского понятна. Он показывает, что «социалистическим» магазином заинтересовались государство, Кирсанов предпринял усилия, чтобы убрать из его называния «труд» (в котором «просвещенный человек» увидел отсылку к французским революционным лозунгам), но вследствие всего этого «Мерцалова и Вера Павловна значительно порезали крылья своим мечтам и стали заботиться о том, чтобы хотя удержаться на месте, а уж не о том, чтоб идти вперед. <…> швейные и магазин продолжали существовать, не развиваясь, но радуясь уже и тому, что продолжают существовать. Новое знакомство Кирсанова продолжалось и приносило ему много удовольствия»[213]. Вероятно, Чернышевский намекает, что «просвещенный человек» состоит в Третьем отделении или каком-то другом государственном учреждении, если знакомство их с Кирсановым происходит в присутственном месте, куда тот приходит как «посетитель»; а «просвещенный человек» по своей должности «служит посредником между государственной необходимостью и частными интересами».

Из какого присутственного места «просвещенный человек», не так важно. В романе нет и прямого указания, почему после этого «знакомства» дело Веры Павловны перестало расти. Вряд ли такие катастрофические последствия для «коммерческого предприятия» могло иметь изменение «социалистического» слова «труд» на «консервативное» – «вера» в названии магазина. Мастерские богатели раньше и без магазина. Но очевидно одно, естественному развитию мастерских помешало «доброжелательное внимание» государства, и теперь разочарование и тревога не покидают их руководительниц. Так проходит два года. В конце романа есть сцена разговора Веры Павловны с другой героиней Катериной Полозовой о мастерских: «“Жаль, что нет возможности развиваться этим швейным: как они стали бы развиваться”, говорит иногда Вера Павловна. Катерина Васильевна ничего не отвечает на это, только в глазах ее сверкает злое выражение. “Какая ты горячая, Катя; ты хуже меня, – говорит Вера Павловна. – <…> Впрочем, Катя, ты меня заставила не знаю о чем думать. Мы проживем тихо и спокойно”»[214]. Ответ «мирных» «новых людей» – жить «тихо и спокойно», с представителями власти не конфликтовать, делать свое дело. Но злость и раздражение растет.

Вслед за разговором Веры Павловны и Катерины Полозовой следуют две последние сцены романа: «зимний пикник», где появляется новый загадочный персонаж, «дама в трауре», и короткая главка «Смена декораций». Фокус повествования смещается, и эта дама неожиданно становится главным действующим лицом финала романа. В Советское время было принято считать, что в двух последних сценах происходит встреча «обыкновенных порядочных людей», как называет Чернышевский Веру Павловну, Лопухова и Кирсанова, с еще одним «особенным человеком», женой или невестой революционера, который находится в тюрьме или в ссылке. Здесь же упоминается о необходимости возвращения «того русского» из Америки. Вероятно, намек на Рахметова, которому «пора бы вернуться». В главке «Перемена декораций» загадочная дама едет уже радостная по улицам Петербурга в ярко розовом платье со своим освобожденным другом. Происходит это через два года после «зимнего пикника». Появление этого человека, «мужчины лет тридцати», становится символическим итогом книги. Но кто он? В советской литературе спорили, мог ли Чернышевский показать таким образом собственное воссоединение с женой, Ольгой Сократовной, после освобождения из тюрьмы[215]. Робко в советское время и более уверено сегодня высказывается точка зрения, что это мог быть Рахметов[216]. Как бы там ни было, все соглашаются, что «шифр последних глав связан с символикой наступающих перемен».

«Переход к более прямым и опасным формам самоотверженного служения народу, – писал советский литературовед Г.Е. Тамарченко о смысле этих сцен, – составляет подлинную развязку и того “открытого” сюжета, который складывается из истории взаимоотношений “обыкновенных порядочных людей”»[217]. Если придерживаться мнения, что «революционная» линия романа является предостережением, то можно согласиться с Тамарченко: когда становится понятно, что государство не даст развиваться простым «новым людям», на сцену выходят революционеры.

Роман «Что делать?» был написан в 1862–1863 гг., тогда, несмотря на начавшиеся к тому времени правительственные репрессии, исход Великих реформ еще не был до конца ясен. Вполне возможно, что в таких условиях Чернышевский мог ставить перед собой и задачу «предупредить молодежь от опасных увлечений» революцией, направить их деятельность в созидательное русло, если еще есть шанс развития мирным путем; и задачу предупредить правительство от дальнейших репрессий и вмешательства в независимые хозяйственные предприятия, намекая на то, что чаша терпения может когда-то переполниться.

И нужно сказать, идея создания мирных производственных организаций нашла самый горячий отклик в среде молодежи. Например, члены кружка Н.А. Ишутина, вдохновленные деятельностью героев романа «Что делать?», загорелись идеями создать товарищество извозчиков, ассоциацию рабочих брянского металлургического завода, артель на ватной фабрике в Можайском уезде. Они обращались в министерство внутренних дел с просьбой выделить им землю во Владимирской или Симбирской губерниях для создания сельскохозяйственной фермы на коллективных началах. Но власти не разрешили открыть им ни одной производственной ассоциации. В 1864 г. году они завели переплетную мастерскую, а в 1865 г. по инициативе Ишутина была создана еще и швейная мастерская. Но эти начинания потерпели неудачу, что привело к радикализации общества. Ишутинцы, по словам В.Ф. Антонова, «оказались первой народнической организацией, которая из-за невозможности конструктивно сотрудничать с властями самодержавной России вынуждена была отказаться от надежд на мирное преобразование страны и перейти к подготовке и осуществлению насильственных мер уже с целью ниспровержения самого режима самодержавия»[218].

Печальный прогноз Чернышевского сбывался, к мастерским и ассоциациям на коллективных началах власть отнеслась враждебно. Пользуясь терминологией Чернышевского, можно сказать, что Ишутин и его сподвижник Каракозов постепенно из «обыкновенных порядочных людей» стали «особенными людьми» и придали кружку уже чисто политический характер. И после того, как Каракозов в 1866 г. осуществил первое покушение на Александра II, а правительство ответило суровыми мерами, процесс радикализации народнических организаций было уже не остановить. С тех пор молодым читателям Чернышевского все сложнее было увидеть в романе проповедь мирного встраивания «новых людей» в социально-политическую и экономическую жизнь самодержавной России. Эта возможность была упущена. Теперь они видели только вдохновляющий пример революционера-Рахметова и призыв к восстанию, высказанный эзоповским языком.

Несмотря на это, общественный идеал, выраженный в романе «Что делать?», сложно связывать с его зашифрованной «революционной линией», даже если она и задумывалась автором. Роман повествует о «новых людях» и живописует образ будущего, представленный в четвертом сне Веры Павловны. И если выделять характеристики общественного идеала (его носителей и способы осуществления), то носителями являются «обыкновенные порядочные люди» молодого поколения, а способом – мирное эволюционное развитие.

Общественный идеал в романе «Что делать?»

Первым из философов, кто выступил с развернутой оценкой системы взглядов Чернышевского, был марксист Г.В. Плеханов. В 1889 г. умер Чернышевский, а уже в 1890–1892 г. Плеханов выпустил четыре большие статьи, содержащие, по словам автора, «по возможности полную и беспристрастную» оценку его литературной деятельности. В 1894 г. на основе этих статей вышла на немецком языке книга «Н.Г. Чернышевский и его время», которая в окончательной дополненной редакции была опубликована в России в 1909–1910 гг. Плеханов показал там, что в романе Чернышевского «Что делать?» с идейной точки зрения нет ничего нового, ничего оригинального. Если говорить о любовной и семейной линии, она позаимствована из романа Ж. Санд «Жак», идея кооперативной мастерской Веры Павловны взята из книги «Организация труда» Л. Блана, а социалистический идеал из «Четвертого сна» «нарисован им целиком по Фурье». Однако заслуга Чернышевского, по Плеханову, состояла в том, что он адаптировал и популяризировал идеи французских социалистов, которые до этого были известны лишь узкому кругу читателей. Чернышевский придал идеям Санд, Блана, Фурье, Л. Фейербаха «небывалое до тех пор у нас распространение». Он ознакомил с ними широкую публику, писал Плеханов, и «уже ввиду одного этого можно сказать, что имя Чернышевского принадлежит истории, и будет оно мило людям, и будут вспоминать его с благодарностью, когда уже не будет в живых никого из лично знавших великого русского просветителя»[219].

Но для развития освободительного движения в России Чернышевский сделал нечто большее. Дело в том, что наши первые социалисты (А.И. Герцен, М.А. Бакунин, народники) представляли будущее как федерацию свободных крестьянских общин. Что ж – Россия крестьянская страна, крестьян угнетают, считали они, надо положить конец угнетению и дать крестьянам жить свободно и счастливо. Звучит справедливо и убедительно, только скучно, особенно, для представителей молодого поколения. Многим в России хотелось мыслить будущее не только в виде федерации свободный крестьянских общин, большой счастливой деревни, а как-то более современно. И Чернышевский, опираясь на идею фаланстера Фурье (с добавлением идей Р. Оуэна), подарил своим современникам мечту о технократическом рае. Но Чернышевский не механически повторял идеи великих предшественников, Фурье и Оуэна он улучшил и дополнил.

Итак, социалистическая утопия Чернышевского описана в главе, которая носит название «Четвертый сон Веры Павловны». Главной героине романа «Что делать?» снится будущее. И выглядит оно впечатляюще. Это совсем не деревня. Россияне будущего живут в небоскребах с «огромными залами», «широкими галереями», театрами, библиотеками, музеями и прочим.

Коллективные дома, фаланстеры, – это идея Фурье, который хотел застроить Францию Дворцами Гармонии. Для обширного фаланстера из 1600 лиц невозможно использовать ни одного из существующих крупных зданий, даже Версальского дворца, писал Фурье в работе «Теории всемирного единства», «тот, кто видел эти улицы-галереи (Дворца Гармонии. – Б. П.), стал бы смотреть на самые красивые дворцы, как на тюрьмы, как на жилища идиотов, которые после 3000 лет изучения архитектуры, не научились еще устраивать свои дома гигиенически и удобно, они только построили “простую” роскошь, но не имеют никакого представления о роскоши сложной или коллективной»[220]. Фурье нисколько не стыдился роскоши, наоборот. В работе «Новый промышленный и общественный мир…» он писал, что «заботы о коллективных украшениях, о роскоши целого становятся в ассоциации столь же драгоценными, как и другие отрасли индустрии»[221]. У Чернышевского коллективная роскошь изображена в виде небоскреба из чугуна с огромными общими залами, устланными мягкими коврами и заставленными легкой алюминиевой мебелью. В 1851 г. для Всемирной выставки в Лондоне был выстроен громадный Хрустальный дворец из стекла и железа, в котором помимо «достижений народного хозяйства» находился зимний сад с редкими южными растениями. Этот хрустальный дворец нимало поразил современников и Чернышевского в том числе. И он решил, что в его утопии люди будут жить в многоэтажных стеклянных дворцах.

Фурье допускал в своих производственно-потребительских обществах (фалангах) мирное сосуществование «представителей труда, капитала и таланта». Он считал такое неравенство «пружиной гармонии» при условии гарантированного минимума материальных благ. Чернышевский устранял это неравенство. В России будущего работают все с детского возраста. И работать, по Чернышевскому, важно не только потому, что это справедливо, но и потому, что не «наработавшийся вдоволь», нельзя «приготовить нерв» для удовольствий и веселья, которые наступают вечером в хрустальных дворцах.

Как у Фурье, у Чернышевского было убеждение, что работникам должно отводиться столько же времени на развлечение, сколько и на общественно-полезный труд. «Трудовые сеансы будут сменяться шумными праздниками», – писал он, и праздники во дворце выглядят не примитивными народными гуляниями. Тот факт, что все жители дворцов культурно развиты, делает вечерние развлечения изысканным и рафинированным. Выражаются они, прежде всего, в музицировании и пении и танцах. Причем, в большом оркестре дворца музыканты постоянно меняются, потому что на музыкальных инструментах умеют играть все; а голоса их лучше, чем у профессиональных оперных певцов Европы XIX века. Перед нами «всесторонне развитые личности».

Наконец, роднит Чернышевского и Фурье идея свободной любви. Под конец вечера из зала общих развлечений, где играет оркестр, парочки расходятся по специально устроенным тут же маленьким комнатам, где «занавесы дверей, роскошные ковры, поглощающие звук»[222]. «Он (Чернышевский. – Б. П.) оканчивает фаланстером, борделью, – писал Герцен. – Смело»[223].

Еще одно важное новшество. У Фурье фаланга была по преимуществу сельскохозяйственной ассоциацией. Промышленность у него занимала подчиненное место. Оуэн, напротив, был певцом крупной промышленности, пара и машин. Чернышевский придумал компромисс: ассоциации будущего тоже занимается преимущественно обработкой полей, однако все полевые работы ведутся людьми на больших машинах. «Почти все делают за них машины – и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, – люди почти только ходят, ездят, управляют машинами». Население земли перестало жить в городах, которых теперь меньше прежнего. «Петербурги, Парижи и Лондоны» существуют, но там практически никто не живет, туда приезжают на несколько дней для разнообразия. «99 человек из 100» живут в хрустальных небоскребах производственных ассоциаций, «потому что это им приятнее и выгоднее»[224].

Казалось бы, прав Плеханов, Чернышевский не предложил ничего нового, он лишь своими словами пересказал концепцию Фурье, слегка ее осовременив и адаптировав к российским условиям. Однако если бы не было романа «Что делать?», вероятно, мы жили бы в другой стране. Ведь «коллективной роскошью» Советского Союза мы, во многом, обязаны Чернышевскому, который когда-то произвел столь сильное впечатление на своих современников и на поколение революционеров, которые пришли им на смену. В.И. Ленин не вдохновлялся уже далекими для его поколения трактатами Фурье, он читал роман «Что делать?», и конечно, родному Чернышевскому, а французскому утописту, мы обязаны появлению по всей стране дворцов профсоюзов, дворцов культуры, дворцов пионеров и сталинских высоток.

Христианство Чернышевского

Итак, Плеханов высказал мысль, что в романе «Что делать?» Чернышевский выразил свой социалистический идеал наиболее наглядно и полно. Однако в новейшей литературе все больше говорят о том, что идеал Чернышевского был очень тесно связан с его пониманием христианства, на что нельзя не обращать внимания, а в романе «Что делать?» без труда находят большое количество библейских мотивов. Все это позволяет говорить о специфическом христианском социализме Чернышевского, который ставил перед собой задачу «духовного возрождения человека»: «Его еще покамест не распяли, / Но час придет – от будет на кресте, / Его послал бог Гнева и Печали / Рабам земли напомнить о Христе». Эти слова из стихотворения Н.А. Некрасова «Пророк (Из Барбье)», написанного в 1874 г. «в воспоминание» о Чернышевском, можно рассматривать как эпиграф к теме «Христианство Чернышевского».

Н.А. Некрасов, Н.Г. Чернышевский и Н. А Добролюбов в редакции «Современника». Художник В.М. Кузьмичев.

Прежде всего, нужно сказать, что уподобление «материалиста» Чернышевского Христу, а романа «Что делать?» евангелию, только в советское и постсоветское время стало звучать экзотично. В конце XIX столетия такие аналогии не только никого не смущали, а, скорее, были общим местом. Например, упомянутый Н.А. Ишутн говорил, что он знает лишь трех великих людей: Иисуса Христа, апостола Павла и Николая Чернышевского[225], а роман «Что делать?» сразу после выхода стали называть «евангелием нигилистов».

Кроме того, известно, что Чернышевский был хорошо знаком с многочисленными попытками европейских авторов XIX в. адаптировать христианские ценности к конкретным социально-политическим и этическим проблемам века. В романе «Что делать?» он дает базовый список литературы, необходимой для первичного знакомства с этой интеллектуальной традицией. Лопухов, «развивая» Веру Павловну, приносит ей две книги: «Социальную судьбу» (1834) В. Консидерана и «Сущность христианства» (1841) Л. Фейербаха. В романе несколько раз упоминается имя Ж. Санд, в произведениях которой концепция христианского социализма была тесно связана с романтической идеей «свободы сердца». И Санд, и Консидеран считали себя последователями А. де Сен-Симона, создателя теории «нового христианства». Французским христианским социалистам свойственно было отождествлять социализм с «подлинным» христианством, а Христа называть «первым социалистом». Гегельянец Фейербах, в свою очередь, считал, что идея Бога не выдерживает испытание наукой и нуждается в пересмотре, и в Боге необходимо искать символическую проекцию самого человека. В 1840‑е гг. идеи французского утопизма одновременно с фейербаховским антропологизмом активно усваивались молодыми русскими радикалами, А.И. Герценом, Н.П. Огаревым, В.Г. Белинским, молодым Ф.М. Достоевским и др. И разумеется, стали частью мировоззрения Чернышевского, причем, вероятно, они легли на благодатную почву хорошего богословского образования, полученного им в семинарии[226].

Одним из первых сделал евангельские мотивы в романе «Что делать?» объектом научного исследования американский исследователь Ф. Рэндалл. В монографии 1967 г. он писал об очевидных параллелях между образом Рахметова и Иисусом Христом[227]. Но переломной работой в этом отношении стала англоязычная монография И. Паперно «Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма» 1988 г.

Паперно пишет, что Чернышевский, выросший на духовной почве русского православия, предпосылкой для радикальных материалистических и социалистических убеждений сделал христианскую догматику – «хорошо известные истины православного катехизиса». С ее точки зрения, Чернышевский вырабатывал свою теорию, которая потом легла в основу социалистического идеала романа «Что делать?», последовательно пересматривая основные положения православного катехизиса. Паперно ставит перед собой задачу реконструировать этапы этого пересмотра. Прежде всего, с ее точки зрения, отталкиваясь от утверждения Фейербаха, что «надежда на вечную жизнь несовместима с борьбой за улучшение земной жизни человека», Чернышевский отказался от идеи личного бессмертия. Потом христианскую идею свободной воли заменил утилитаристским (в духе Милля и Бентама) утверждением, что личный выбор определяется суммой обстоятельств, не подвластных воле человека, и управляется фундаментальным принципом пользы. Отсюда вырастает концепция «разумного эгоизма» «новых людей» Чернышевского, в которой между утилитаризмом, эгоизмом и альтруизмом нет противоречия, и эгоизм вполне оказывается «совместим с принципами христианской морали». На следующем этапе размышлений Чернышевский отказывается от понятия греха. Для утилитаризма нет «греха», а есть «просчет», математическая ошибка, которая не может принести большого вреда обществу, люди в котором осознали свои «истинные потребности». А если нет греха, нужно отказываться от христианского догмата о добре и зле и пересмотреть идею спасения и загробной жизни. «Логический вывод из всей этой цепи рассуждений, – заключает Паперно, – таков: безгрешный человек примиряется с Богом. Назначение человека состоит в том, чтобы создать небесную гармонию в земной жизни. Цель и назначение человека – создания Царства Небесного на земле»[228].

Несмотря на то, что в соответствии с реконструированной системой, Чернышевский в своих построениях отталкивался от отрицания бессмертия души, Паперно особенно отмечала, что ее нельзя назвать в строгом смысле атеистической. На место Бога фейербаховская антропология ставила человека, обращая сферы сакрального и профанного. «Десакрализация сакрального, вызванная позитивистским пересмотром христианства, имела своим следствием сакрализацию повседневной жизни обычных людей, особенно тех, кто принимал активное участие в революционной борьбе, чувствуя себя апостолами новой веры»[229]. У молодых русских радикалов, многие из которых происходили из духовного сословия и воспитывались в семинариях, атеизм превращался в религию со своей священной историей, ревнителями и святыми.

В.К. Кантор в биографии Чернышевского, написанной в 2016 г., вступил в полемику с Паперно. С его точки зрения Чернышевский нисколько не «пересматривал» и не опровергал православный катехизис. Чернышевский, по Кантору, видел «омертвение» русской церкви и хотел «актуализации православия». Того же хотели в 1860‑е гг. Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков и др. «Именно об этом думал и сын саратовского иерея, пытаясь придать энергию старым религиозным текстам, прочитав их сквозь современную энергийную философию»[230]. Герои романа, исповедуя современную философию, ведут добродетельную жизнь, доказывая, что их добродетель происходит исключительно из соображений личной пользы.

В том же ключе Кантор трактует и четвертый сон Веры Павловны. Вслед за Паперно он указывает, что описания географического пространства, куда переносит «царица» Веру Павловну, чтобы показать мир будущего, полностью совпадает с описанием библейского Эдема из книги Исход, где Господь обещает Моисею поселить его народ. Но делает это не для того, чтобы быть понятным семинаристам, будить «особый эмоциональный отклик в среде молодых разночинных интеллигентов-шестидесятников – в умах, взращенных на современных идеалах позитивной науки, но при этом сформированных русской православной традицией»[231], – как полагала Паперно. Чернышевский, по Кантору, своим романом, полным евангельских реминисценций, прежде всего, «актуализировал Новый Завет, ибо его “новые люди” должны были возвещать совершенную жизнь»[232]. А Рахметов совсем не «профессиональный революционер», а «странник, пришелец, взыскующий Града Небесного»[233].

Итак, зачем же Чернышевский наполнил свой роман таким количеством библейских мотивов? Чтобы, пользуясь понятным для разночинцев-семинаристов языком, проповедовать им социализм и материализм? Или, напротив, притворяясь социалистом и материалистом, проповедовать евангельские истины? Ни то, ни другое. Эти крайние и противоположные позиции кажутся такими же неубедительными, как и крайние позиции по поводу революционности Чернышевского. Они, скорее, характеризуют потребность читателей разных эпох, существующих в контексте разных идеологических установок, увидеть в нем «пламенного революционера», «эволюциониста», «материалиста» или «христианского мыслителя».

Чернышевского сложно назвать последовательным материалистом, равно как и последовательным христианином или человеком «секулярной религиозности»[234]. А большое количество евангельских реминисценций в романе «Что делать?» совсем не обозначает, что он был христианином «под прикрытием». Или – пользовался ими как уловкой. Чернышевский был сыном своего времени, у него в голове был сложный и местами противоречивый набор идей, в котором было место и православной литературе и материалистической, и Фейербаху, и христианскому социализму, и позитивизму, и многому другому. И набор его позиций по отношению к каждому из этих направлений был подвижен, например, идеями О. Конта он мог сначала увлечься, потом – разочароваться. Чернышевский находился в постоянном поиске.

Но для нас важно, что человеку середины XIX века идеи христианства и социализма не казались столь противоречащими друг другу, как кажется теперь. Ленин называл Чернышевского «величайшим представителем утопического социализма в России домарксистского периода». А ведь только марксизм, который использовал французский социализм как один из источников, отбросив его насыщенную мистической фразеологией идею «истинного христианства», заявил позицию последовательного атеизма.

Для Чернышевского и его первых читателей это еще было совсем не так. В романе «Что делать?» он дал очертания социалистического общественного идеала, используя христианские реминисценции для усиления смысла. Постоянные отсылки к Ветхому и Новому Завету можно воспринимать как литературный прием, суть которого в очередной раз недвусмысленно намекнуть читателям, что социализм будущего – это не какой-нибудь «скотный двор», а рай; а Рахметов и люди его типа вовсе не аморальные разрушители всех устоев, а – святые подвижники. «Новые люди» же просто трудолюбивые аскеты, которые не ищут похвал, а скромно называют себя «разумными эгоистами». Проповедь труда, аскетизма и подвижничества в любом случае сделала бы роман «Что делать?» «христианской по духу» книгой, даже если бы в тексте не было ни одной библейской аналогии. Такими Чернышевский хотел видеть «новых людей» и, во многом, был сам. Н.А. Бердяев, очень высоко ценивший нравственные качества Чернышевского, писавший, что он был «человеком близким к святости», в «Русской идее» (1946) свои мысли о романе «Что делать?» резюмировал так: «Чернышевский имел самую жалкую философию, которой была заполнена поверхность его сознания. Но глубина его нравственной природы внушала ему очень верные и чистые жизненные оценки»[235].

Реакция на роман «Что делать?»

Читательский успех романа превзошел надежды автора и неприятно удивил цензоров, которые, кажется, до этого не понимали во всей полноте общественного масштаба явления. Журнальные номера «Современника» с этим «плохим» по качеству, «антихудожественным» романом жадно читали, передавали из рук в руки, а «программные» части «Что делать?» переписывали от руки и учили наизусть. «Ни одна из повестей Тургенева, никакое произведение Толстого или какого-либо другого писателя не имели такого широкого и глубокого влияния на русскую молодежь, как эта повесть Чернышевского», – писал П.А. Кропоткин в курсе лекций по истории русской литературы 1901 г. Потому что молодые люди искали в произведении Чернышевского не художественных красот, не остроумно поставленных философских вопросов, а понятных ответов на важнейшие вопросы их жизни. И находили. «Что делать?» стал энциклопедией или справочной книгой для молодежи. Под неуклюжей формой романа оказалось спрятано подробное руководство по переустройству всех общественных отношений. Эта повесть, продолжает Кропоткин, «сделалась своего рода знаменем для русской молодежи, и идеи, проповедуемые в ней, не потеряли значения и влияния вплоть до настоящего времени»[236].

Чиновники, осознавшие, что пропуск романа «Что делать?» в печать был ошибкой, стали принимать меры, чтобы по возможности «ослабить» влияние романа на молодежь[237]. С этой целью директорам гимназий некоторых учебных округов в 1864–1865 учебном году даже был разослан циркуляр, в котором говорилось: «Я нахожу крайне неуместным чтение учениками и разбор с ними в классе таких романов, как “Что делать?” Чернышевского <…> нам надлежит успокаивать ее (молодежь. – Б. П.) и отстранять всякие поводы к направлению ее впечатлительности в такую сторону, где она, кроме чувства горечи, не вынесет для своей будущности ничего полезного»[238].

Однако циркуляры, кажется, сильно не помогали. Об этом свидетельствовал профессор П.П. Цитович, выпустивший в 1870‑е гг. ряд брошюр, содержащих полемику с народниками и «утопистами». Среди них была брошюра о романе «Что делать?», где он утверждал: «За 16 лет пребывания в университете мне не удавалось встретить студента, который бы не прочел знаменитого романа еще в гимназии; а гимназистка 5–6 класса считалась бы дурой, если б не ознакомилась с похождениями Веры Павловны»[239].

Ради «ослабления» влияния Чернышевского на молодежь была усилена бдительность и по отношению к сочувственным критическим отзывам на роман. Но несмотря на усиленное внимание со стороны цензуры, газетно-журнальная полемика вокруг романа началась, и первые короткие отклики на отдельные части появлялись еще до того, как было закончено его печатание. Нет необходимости подробно рассказывать о журнальной борьбе вокруг «Что делать?» в год появления романа и в последующие годы, прежде всего, из-за того, что почти все рецензии были полны или «пылких одобрений» и «безоговорочных хулений» идей Чернышевского[240], но еще и потому, что на фоне колоссального воздействия романа на рядовых читателей и того влияния, которое роман оказал в целом на русскую литературу и социально-политическую мысль, «журнальные баталии» кажутся мелкими и несущественными. Скажем только двух статьях, которые содержали серьезный анализ романа и выбивались из общего хора «хвалителей и хулителей».

Одна из первых таких статей была написана Н.С. Лесковым. Она вышла в газете «Северная пчела». Лесков выступил здесь как «беспартийный» критик, но при этом человек, в силу жизненных обстоятельств, хорошо знакомый с кругом людей, которых в 1860‑е было принято называть «нигилистами».

С его точки зрения после выхода романа Тургенева «Отцы и дети» (добавим, и статей Д.И. Писарева о Базарове), действительно, «сердитые» молодые люди в России получили зримый образ для подражания и ряд идеологических максим, в соответствии с которыми можно было выстраивать свою жизнь. Они копировали лучшее, что было у Базарова, стремились самообразовываться и приносить помощь людям. Их Лесков уважительно называет «настоящими» нигилистами. Но вместе с ними, к несчастью, народились в большом количестве «уродцы российской цивилизации», люди, которые хотели копировать Базарова, но так как самообразовываться и приносить кому-то пользу сложно, оказались его «карикатурами», копируя не лучшие, а самые «резкие черты оригинала». «Базаровских знаний, базаровской воли, характера и силы негде взять, – писал о них Лесков, – ну копируй его в резкости ответов, и чтоб это было позаметнее – доведи это до крайности. Гадкий нигилизм весь выразился в пошлом отрицании всего, в дерзости и в невежестве. <…> Такова в большинстве грубая, ошалелая и грязная в душе толпа пустых ничтожных людишек, исказивших здоровый тип Базарова и опрофанировавших идеи нигилизма»[241].

И Чернышевский, по мнению Лескова, в своем романе рассказывает, какими должны быть «настоящие» нигилисты, из которых вышел Базаров. Что они должны делать на самом деле. Он показывает, как отличить «настоящих» нигилистов от «шальных шавок, окричавших себя нигилистами»: они «трудятся до пота» испытывают «уважение к взаимным естественным правам» и стремятся «дать благосостояние возможно большему числу людей». При этом Лесков довольно снисходительно отнесся к социалистической утопии Чернышевского. По его мнению, «экономической системы, создающей действительную гармонию» не существует. Но есть люди, «пытающиеся приладить эту систему», и их существование полезно обществу.

Вторая важнейшая идея, высказанная Лесковом в статье о романе «Что делать?», касалась его революционности. Лесков пишет, что к 1863 г. в обществе сложилось неверное представление о Чернышевском как о вожде революционеров. Возможно потому, что в своих многочисленных журнальных статьях он высказывал «только отрицание да отрицание, антипатии да антипатии, а симпатий своих ни разу не сказал. Он их не сказывал, конечно, по обстоятельствам, от него не зависящим, а “проницательные читатели” думали, что его симпатии… головорезы, Робеспьер верхом на Пугачеве. <…> Между тем г. Чернышевский из своего далека прислал нам роман, в котором открыл себя, как никогда еще не открывал ни в одной статье. Теперь перед нами его симпатии»[242]. И эти симпатии оказались вполне мирными. «Новые люди» его «не несут ни огня, ни меча», пишет Лесков, а если пытаться ответить на заглавие романа, то оказывается, надо «посвятить себя труду на основаниях, представляющих возможно более гармонии, в ровном интересе всех лиц трудящихся. Г-н Чернышевский, – резюмирует Лесков, – как нигилист, и, судя по роману, нигилист-постепеновец, не навязывает здесь ни одну из теорий <…> но заставляет пробовать: как лучше, как удобней? Где же тут Марат верхом на Пугачеве?»[243].

Таким образом «беспартийный» Лесков, знавший «настоящих» нигилистов, дает возможность несколько иначе посмотреть на то, что происходило с людьми, подражавшими Базарову в начале 1860‑х гг. Так откровенно и правдоподобно о двух типах нигилистов не смог бы написать никто из лагеря консерваторов и радикалов. Потому что для консерваторов-охранителей все нигилисты – одинаковые безнравственные разрушители. А радикалы не смогли бы назвать кого-то из своих собратьев «шальными шавками», потому что это обозначало бы усиливать позиции противников.

Еще одна интересная рецензия принадлежит Н.Н. Страхову. Свой отзыв о «Что делать?» он назвал «Счастливые люди» (1865). Страхов отнесся к роману Чернышевского серьезно, понимая, что он «останется в литературе». И будучи почти профессиональным борцом с нигилизмом и нигилистами, Страхов признал, что роман представляет собой «наилучшее выражение» враждебного ему направления, «он выражает это направление гораздо полнее, яснее, отчетливее, чем бесчисленные стихотворения, политико-экономические, философские, критические и всякие другие статьи, писанные в том же духе»[244].

Страхов говорит, что «господствующая мысль» романа состоит в представлении о «благополучной жизни», роман учит, как быть счастливым. И герои его, описанные Чернышевским с большим воодушевлением, «удивительно» счастливы. Но присматриваясь к ним, Страхов замечает, что они не очень похожи на людей. Прежде всего, они «умеют избегать всякого рода неудобств и несчастий», они вообще не терпят никаких неудач. «Новым людям» Чернышевского не нужно учиться жизни, им не свойственно ошибаться или сомневаться, они являются «совершенно готовыми, вполне окрепшими и установившимися. Для них невозможны ни ошибки, ни колебания, ни разочарования. Им нет в жизни ни испытаний, ни уроков. Учиться им нечему, а можно только учить других»[245]. А мудрость, которая делает из них «людей высшей натуры», достигается легко и скоро, «и вся она заключается в немецких и французских книжках», материалистов и утопических социалистов. Нужно только «развиться», говорят они, и не нужно будет никаких жертв и страданий, будет «безошибочное счастье» и «не разрушаемое спокойствие».

Страхов пишет, что после такого приглашения к счастью, читателя, кажется, должен «прихватить тонкий холод ужаса», потому что его проповедуют лица, не вполне человеческой природы. Более того, герои Чернышевского поступают так, как будто до них не было никакой тысячелетней культуры и житейского опыта, добытого тяжким трудом и ошибками многих поколений. И все им удается. Поэтому Кирсанова, Лопухова, Веру Павловну можно называть не «новыми людьми», а «людьми ниоткуда».

Со Страховым хочется согласиться. Действительно, герои-разночинцы были новым для России явление. В отличие от крестьян разночинцы не имели земельного надела и надежной сельской общины за спиной. В отличие от дворян – родового состояния, семейных преданий. У разночинцев не было еще собственной истории и развитого самосознания. Но самое главное, в силу своего происхождения, разночинцы не были связаны с вековой почвенной крестьянской культурой и с культурой дворянства. Представители разночинства получали образование. Только так можно было закрепиться в жизни. И самосознание они складывали из достижений современной им науки. Основанием разночинной культуры становились идеи Фейербаха, Фурье, Сен-Симона, материалистов, Жорж Санд. Эта культура не имела тысячелетней истории, как у дворян, крестьян, купцов, духовенства, но она была своя. Идеалы разночинцев были книжные, их еще не успели хорошенько проверить на опыте, но они были отличные от всех. Они были новые. И разночинцы гордились своей культурой, свободной от старых заблуждений, как им казалось. Заслуга Чернышевского была в том, что разрозненные части этого недооформившегося самосознания он объединил в единую доктрину. Из текстов непереведенных и часто превратно понятых авторов он сделал непротиворечивую программу жизнедеятельности. Роман «Что делать?» стал инструкцией для целого сословия. Не рассказом о том, какие были разночинцы, а набором моделей, какими они должны были стать.

Литература

Антонов В.Ф. Н.Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. Изд. 3‑е, доп. М.: ЛЕНАНД, 2017. 208 с.

Арк. А-н. (Анекштейн А.И.) Шарль Фурье. Его личность, учение и социальная система. Второе переработанное и дополненное издание. Харьков: «Пролетарий», 1925. 406 с.

Бердяев Н.А. <О романе «Что делать? > // Н.Г. Чернышевский: pro et contra. СПб.: Издательство РХГА, 2008. C. 616–617.

Бухштаб Б.Я. Записка Н.Г. Чернышевского о романе «Что делать?» // Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. М., 1953. Вып. 2. С. 158–169.

Валентинов Н. (Н.В. Вольский). Из книги «Встречи с В.И. Лениным» // В.И. Ленин о литературе и искусстве. Издание пятое. М.: «Художественная литература», 1976. С. 647–650.

Володин А.И., Карякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50–60‑х годов XIX века. М.: «Мысль», 1976. 295 с.

Герцен А.И. 152. Н.П. Огареву. 8 августа (27 июля) 1867 г. Ницца // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 29. Кн. 1. М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. С. 167–168.

Горев Б.И. Н.Г. Чернышевский. Мыслитель и революционер. М.: Издательство политкаторжан, 1934. С. 128.

Гуральник У.А. Наследие Н.Г. Чернышевского-писателя и советское литературоведение. Итоги, задачи, перспективы изучения. М.: Наука, 1980. 263 с.

Данилевский Н.Я. Учение Фурье // Петрашевцы в воспоминаниях современников: Сборник материалов.: [В 3‑х т.] / Ред. П.Е. Щеголева. Т. 2. М.-Л.: Государственное изд-во, 1927. С. 118–149.

Демченко А.А. Н.Г. Чернышевский. Научная биография (1859–1889). М.: Политическая энциклопедия, 2019. 687 с.

Демченко А.А. От редактора // Н.Г. Чернышевский. Статьи, исследования, материалы. № 13. Издательство Саратовского педагогического университета, 1999. С. 3–7.

Демченко А.А. Памяти М.И. Перпер // Новое литературное обозрение, 2002. № 53. С. 258–261.

Кантор В.К. «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 528 с.

Кропоткин П.А. Лекции по истории русской литературы. М.: Common place, 2016. 374 с.

Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60–70‑е годы XIX в. М.: Соцэкгиз, 1958. 512 с.

Ленин В.И. «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция // Ленин В.И. ПСС. Издание пятое. Т. 20. М.: Издательство политической литературы, 1973. С. 171–180.

Ленин В.И. Гонители земства и Аннибалы либерализма // Ленин В.И. ПСС. Издание пятое. Т. 5. М.: Издательство политической литературы, 1967. С. 21–72.

Лесков Н.С. Николай Гаврилович Чернышевский в его романе «Что делать?» (Письмо к издателю «Северной пчелы») // Н.С. Лесков о литературе и искусстве. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 48–56.

Лотман Л.М. Социальный идеал, этика и эстетика Чернышевского // Идеи социализма в русской классической литературе. М.: Издательство «Наука», 1969. С. 184–229.

Луначарский А.В. Н.Г. Чернышевский как писатель // Луначарский А.В. Статьи о Чернышевском. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1985. С. 54–86.

Морозов А.И. Социалистический общественный идеал Н.Г. Чернышевского // Н.Г. Чернышевский. История. Философия. Литература. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1982. С. 175–181.

Нечкина М.В. К историографии Н.Г. Чернышевского // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. Из истории русского революционного движения конца 1850‑х – начала 1860‑х годов XIX века. Сборник статей. М.: Издательство «Наука», 1980. С. 5—24.

Нечкина М.В. Н.Г. Чернышевский в годы революционно ситуации // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. Из истории русского революционного движения конца 1850‑х – начала 1860‑х годов XIX века. Сборник статей. М.: Издательство «Наука», 1980. С. 54–92.

Никифоров Я.А. Модернизация в социологическом дискурсе Н.Г. Чернышевского. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2013. 224 с.

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. 207 с.

Плеханов Г.В. Н.Г. Чернышевский [1909] // Плеханов Г.В. Избранные философские произведения: В 5 т. Т. IV. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1958. С. 181–417.

Покровский М.Н. Н.Г. Чернышевский как историк // Покровский М.Н. Избранные произведения: В 4 кн. Кн. 4. М.: Издательство «Мысль», 1867. С. 395–426.

Покровский С.А. Политические и правовые взгляды Чернышевского и Добролюбова. М.: Издательство Академии наук СССР, 1952. 382 с.

Полянский Валерьян (П.И. Лебедев) Три великих русских демократа. М.: Государственное издательство «Художественная литература», 1938. 280 с.

Процесс Н.Г. Чернышевского: архивные документы / Ред. и примеч. Н.А. Алексеева. Саратов: Саратов. обл. гос. изд-во, 1939. 359 с.

Сердюченко В.Л. Футурология Достоевского и Чернышевского. Князь Мышкин и Рахметов как ипостаси Христа // Вопросы литературы, 2001. № 3. С. 66–84.

Смолицкий В.Г. Из равелина. О судьбе романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Изд. 2‑е, доп. М.: «Книга», 1977. 96 с.

Стеклов Ю.М. Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889). М.: Издательство «Политкаторжан», 1928. 52 с.

Страхов Н.Н. Счастливые люди (Статья первая. Один из наших типов) // Н.Г. Чернышевский: pro et contra. СПб.: Издательство РХГА, 2008. C. 555–576.

Тамарченко Г.Е. Романы Н.Г. Чернышевского. Саратов: Саратовское книжное изд-во, 1954. 284 с.

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: Издательство «Художественная литература», 1976. 464 с.

Фурье Ш. Новый промышленный и общественный мир… // Фурье Ш. Избранные сочинения / Под общ. ред. А. Дровцова. Т. 2. М., 1939. 468 с.

Цитович П.П. Что делали в романе «Что делать?». Одесса: Тип. Ульриха, 1879. 50 с.

Чернышевский Н.Г. <Политика. Из «Современника». № 1 – январь 1859 года> // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 6. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1949. С. 5—52.

Чернышевский Н.Г. Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1939. С. 410–453.

Чернышевский Н.Г. Заметка для А.Н. Пыпина и Н.А. Некрасова // Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 744.

Чернышевский Н.Г. О причинах падения Рима // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1950. С. 643–668.

Чернышевский Н.Г. Письма без адреса // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 10. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. С. 90—116.

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях (Черновая редакция и варианты отдельных глав). Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 345–715.

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. 872 с. (Серия «Литературные памятники»).

Шеля А.И. О чем поет «дама в трауре»: к проблеме финала «Что делать?» // «Текстология и историко-литературный процесс». IV Международная конференция молодых исследователей [19–20 марта 2015 г.]: сборник статей. М.: Издательство «Буки Веди», 2016. С. 81–94.

Шилов А.А. Покушение Каракозова 4 апреля 1866 г. // Красный архив. Т. 4(17). М.-Л.: Государственное издательство, 1926. С. 91–94.

Drozd A. Chernyshevskii’s What Is to Be Done: A Reevaluation. Evanston, III.: Northwestern University Press, 2001. 332 p.

Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison: University of Wisconsin Press, 2011. 300 p.

Randall F.B. N.G. Chernyshevskii. New York: Twayne, 1967. 178 p.

Талеров Павел Иванович,

кандидат исторических наук, доцент, действительный член Петровской академии наук и искусств (Санкт-Петербург)

М. Бакунин и К. Маркс: неизбежный и трагичный разрыв

Аннотация. Статья посвящена историографии сложных взаимоотношений К. Маркса и М. Бакунина. На протяжении полутора веков эта тема не теряет своей актуальности у отечественных и зарубежных исследователей. Причина острого конфликта кроется не столько в личностных и идейных противоречиях двух идеологов революционного движения, сколько в разнонаправленности их образа мышления. Произошедший разрыв стал причиной не только раскола Первого Интернационала, но и более драматичных последствий в российской и всемирной истории.

Ключевые слова: коммунизм, анархизм, революционное народничество, революционное движение, Первый Интернационал, К. Маркс, Ф. Энгельс, М.А. Бакунин, Н.И. Утин.

Тема расхождения и разрыва Карла Маркса и Михаила Бакунина не нова: об этом писали, начиная с середины XIX в., достаточно много и подробно[246]. Однако не теряет она своей актуальности и сегодня. Дело в том, что это был не просто конфликт между двумя харизматичными личностями, хотя и представителями двух разных этносов, а противостояние двух разных подходов в революционном движении, двух различных идеологий. С этим конфликтом удивительным образом связалась судьба не только Международного товарищества рабочих – Первого Интернационала, но и дальнейшие пути развития как европейской, так и российской цивилизации. Именно тогда, в самом начале 1870‑х гг., сформировалась теория и практика российского народничества, через которое в своем онтогенезе прошло русское революционное движение. Молодежь, бросившаяся «в народ», чтобы найти в нем смысл своего бытия и стимул дальнейшего освобождения и процветания, разочаровавшись, стала искать более радикальные методы борьбы с ненавистным самодержавием.

Русский революционер, один из основателей и теоретиков анархизма и народничества М.А. Бакунин (1814–1876).

Фотография

В расколе «Земли и воли» в 1879 г. можно также увидеть последствия распада Первого Интернационала. Но радикализм «Народной воли» не принес ожидаемого успеха: террор со стороны одиночек привел лишь к усилению жестокости и насилия государства и власти. К жизни оказалась востребованной жестко регламентированная и глубоко законспирированная политическая партия по марксистскому образцу (РСДРП). Однако борьба различных взглядов и течений в русском революционном движении не завершилась. Разделение-размежевание российской социал-демократии на большевиков и меньшевиков – еще один разрыв в нашем историческом прошлом. И в дальнейшем все катаклизмы начала ХХ в. в России с нарастающим террором, революциями и войнами лишь усиливали противостояние до тех пор, пока не установилась монополия одной авторитарной партии, на долгие годы вставшей во главе русского государства. Был ли возможен иной, более демократический и менее кровавый, сценарий проведения социальных преобразований в нашей стране? Споры об этом среди специалистов разных направлений не утихают и поныне. Но вряд ли могло быть что-то иначе: сценарий событий был как бы сверстан еще на генетическом уровне, заложен теми давними историческими событиями середины XIX в.

Генезис и эволюцию конфликта К. Маркса и М. Бакунина большинство исследователей прослеживают, начиная с высказываний самих главных действующих лиц, справедливо считая, что их личные качества сыграли здесь не последнюю роль. И хотя причина противостояния была, главным образом, в направленности мышления обоих знаменитых социалистов – в различии их отношения к роли славянства и других малых народов и племен в европейском революционном процессе, «разногласия в мнениях между Марксом и Бакуниным по такому великому современному вопросу должны были иметь такое огромное практическое значение, по сравнению с которым их взаимные личные антипатии потеряли бы всякую важность и значение, если бы они не повели <…> к легковерному принятию одной стороной всевозможных политических подозрений против другой»[247]. Известно существовавшее предубеждение основоположников марксизма к русским и всем малочисленным славянским народам, которых они квалифицировали не иначе как контрреволюционные из-за стремления этих этносов к национально-освободительному движению в ущерб общему развитию цивилизации. Подвергая резкой критике бакунинское «Воззвание к славянам русского патриота», опубликованное в «Neue Rheinische Zeitung» («Новой рейнской газете») в феврале 1849 г., было откровенно заявлено: «кроме поляков, русских и, самое большее, турецких славян, ни один славянский народ не имеет будущего по той простой причине, что у всех остальных славян отсутствуют необходимые исторические, географические, политические и промышленные условия самостоятельности и жизнеспособности». И далее: «Народы, которые никогда не имели своей собственной истории, которые с момента достижения ими первой, самой низшей ступени цивилизации уже подпали под чужеземную власть или лишь при помощи чужеземного ярма были насильственно подняты на первую ступень цивилизации, нежизнеспособны и никогда не смогут обрести какую-либо самостоятельность». Речь должна идти не о «братском союзе всех европейских народов под одним республиканским знаменем, а о союзе революционных народов против контрреволюционных»[248]. Такой подход и стал одним из камней преткновения в отношениях бакунистов и марксистов.

Особую роль в сложившемся остром конфликте марксистов и бакунистов сыграла занявшая позицию Генерального совета Русская секция Первого Интернационала и, в особенности, один из ее организаторов – Н. И Утин. Эта секция специально была основана в Швейцарии весной 1870 г. для целей укрепления революционных связей с Россией, но также доподлинно известно, что ее создавали в противовес Бакунину, намеревавшемуся еще ранее образовать нечто подобное и обнародовавшему соответствующую программу. Николай Исаакович Утин со своими товарищами выступили, можно сказать, исполнителями полного и окончательного разрыва противоборствующих сторон, скрупулезно собирая и тщательно подбирая все необходимые для завершающего процесса размежевания документы. Кстати, в своем письме К. Марксу с просьбой похлопотать о включении в Интернационал и выступить их куратором организаторы Русской секции написали в качестве одной из своих задач: «мы передадим дело на суд Генерального Совета, чтобы Вы вынесли свой приговор о поведении, действиях и писаниях личностей вроде г. Бакунина»[249]. И это не могло не заинтересовать Маркса…

Начало биографии Утина весьма прозаично и типично для разночинной молодежи того времени: родился в 1841 г. в Петербурге в богатой купеческой семье (его отец – крестившийся еврей – нажил громадное состояние на винных откупах) и имел все возможности для блестящей карьеры. Однако в студенческие годы (учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, числился своекоштным студентом) напитался свободолюбивыми идеями, принимая самое непосредственное участие в движении петербургского студенчества, а также в подпольной революционной работе начала 1860‑х гг., входил в состав Центрального комитета «Земли и воли» – крупнейшего в те времена революционного объединения. Был лично знаком и тесно сотрудничал с Н.Г. Чернышевским, считая его своим учителем. Эмигрировал в начале 1863 г. при угрозе ареста (спустя два года военный суд при Динабургском ордонансгаузе признал Утина виновным в принадлежности к «Земле и воли», в издании ее журнала, в сношениях с польским революционным правительством, а также в побеге за границу. Заочно вынесенный приговор требовал лишить его «всех прав состояния и казнить смертью расстрелянием»[250]). Таким образом, Утин отправился в Европу помогать пролетариату бороться с засильем капитала. В Лондоне он возглавил «молодую эмиграцию». Сложившиеся ненадолго отношения Николая Исааковича с лондонскими пропагандистами А.И. Герценом и Н.П. Огарёвым, однако, расстроились, обнаружив целый ряд принципиальных личных и идейных разногласий. Всё завершилось при этом не просто разрывом и забвением, а длительной ожесточенной борьбой. Герцен даже назвал Утина «самым лицемерным из наших заклятых врагов»[251]. Вместе с тем, этот период эмиграции ознаменовался началом активной литературной деятельности Н.И. Утина, который, кроме публикации статей в «Колоколе» и «Энциклопедическом словаре» под редакцией П.Л. Лаврова, посылал свои статьи (большей частью на темы политической истории) из Швейцарии в Россию – в «Санкт-Петербургские ведомости» В.Ф. Корша, «Современник» Н.А. Некрасова и «Вестник Европы» М.М. Стасюлевича. Тогда же им был написан так и не опубликованный роман из жизни разночинной молодежи.

К концу 1863 г. относится также знакомство Утина с Бакуниным, когда тот в середине октября вернулся в Лондон из Швейцарии. Позже апостол анархизма (когда Утин стал его противником) весьма негативно высказывал свои первые впечатления о нем, сравнивая его с комаром: «маленький господин с большими претензиями», тщеславно-беспокойный жидок, который лезет «из кожи для того, чтоб делать себя во что бы то ни стало и каким бы то ни было средством известным». Бакунина поразил «его драматизм, фразерство, а потом его непроходимая бестолковость» и пустозвонно-великодушные речи. Утин ни на минуту не может забыть, что «он страшный революционер и конспиратор, неумолимый террорист и, вместе с тем, человек, обрекший себя на великий подвиг и на высокую жертву, на мучение, на верную гибель для спасения человечества вообще и России в особенности». Но это не более, чем фраза, которая делает его одновременно «беспрестанным мучеником и комедиантом и – увы – неутомимым интриганом»[252]. Несмотря на такую резкую и нелицеприятную критику, вполне дружеские и деловые отношения между Бакуниным и Утиным продолжались вплоть до выхода в свет совместного первого номера журнала «Народное дело» 1 сентября 1868 г., когда, собственно, и вскрылись принципиальные разногласия. Редакция и дальнейшее издание журнала были предоставлены Утину и его товарищам. К этому же времени относится нарастание конфликта между Бакуниным и Марксом в Международном товариществе рабочих, и Утин занял здесь промарксистскую позицию, превратившись тем самым в злейшего врага Бакунина и бакунистов.

В марте 1869 г. в Женеве объявился молодой русский революционер С.Г. Нечаев, который сразу не сошелся с Н.И. Утиным, с недоверием отнесшегося к новому знакомому и его героическим рассказам. По-видимому, авантюризм, свойственный им обоим, отталкивал их друг от друга. Однако Бакунин воспринял появление Нечаева как шанс пропаганды своих идей и взглядов в России, усиления влияния в ней недавно образованного им Альянса социалистической пропаганды. Всё, однако, оказалось – увы! – мыльным пузырем, а Бакунин сотоварищи были обвинены марксистами в неблаговидной нечаевщине – заговорщической деятельности под иезуитским лозунгом «цель оправдывает средства». Правда, Бакунин всё же, в конечном счете, разобрался кто перед ним, и выразил свое негативное отношение к Нечаеву и его методам в известном письме к последнему[253].

Итак, создание Русской секции и принятие ее в МТР стало завершающим этапом в окончательном размежевании с Бакуниным, приведшем к расколу Интернационала. Так случилось, что Н.И. Утину с товарищами пришлось выполнять весьма щекотливое поручение марксистов по сбору компромата против Бакунина и его сторонников[254]. Возможно, это и не было со стороны Утина интригой или заговорщической деятельностью, как были квалифицированы действия оппонентов марксистов, но, на мой взгляд, это лишь вопрос терминологии, но суть от этого не меняется… В воспоминаниях П.А. Кропоткина, приехавшего весной 1872 г. в Швейцарию в поисках информации о деятельности Интернационала, описано знакомство с Николаем Утиным, «образованным, ловким и деятельным человеком», жившим в Женеве «в хорошей квартире с мягкими коврами». Пропаганда среди рабочих, которую вели тогда женевские вожаки-марксисты, почти сразу вызвала у Петра Алексеевича сомнения в ее искренности, а интрига, разыгравшаяся во время сходки, посвященной планируемой стачке, и политиканство вожаков окончательно его разочаровали в методах марксистов. И Кропоткин, дружески расставшись с Утиным, решил познакомиться с бакунистами, отправившись в Невшатель в Юрские горы[255]. В дальнейшем, как известно, Кропоткин стал последователем Бакунина, продолжив его идейные изыскания в анархистской теории…

В 1972 г. Русская секция прекратила свое существование в связи с отъездом ее участников из Женевы. Специального на этот счет решения принято и обнародовано не было. Трудно судить, почему это произошло, но, по-видимому, был исчерпан необходимый ей ресурс. А, возможно, были достигнуты те самые цели, ради которых она и создавалась. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Можно предположить, что причиной бегства самого Н.И. Утина стала реально ощущаемая в последнее время в Швейцарии им исходившая от бакунистов опасность для жизни и здоровья своего и своей семье. В мемуарной литературе сохранились воспоминания о совершении на него в 1872 г. нападения политических противников, закончившееся травмами[256]… Одно дело – выступать в дискуссиях и на митингах с пространными речами, другое – отстаивать свои принципы кулаками или с оружием в руках, испытывая реальную угрозу физической расправы…

Карл Маркс за работой. Рисунок.

С этого момента Н.И. Утин отошел от участия в рабочем и революционном движении, коренных образом изменив свои жизненные приоритеты. Несколько лет он учился в политехникуме в Льеже (Бельгия), получая инженерное образование. А в конце 1877 г. через посредничество «железнодорожного короля» – предпринимателя-концессионера миллионера С.С. Полякова, на предприятиях которого в Румынии работал на строительстве железных дорог, Утин «обратился к Государю Императору с всеподданнейшею просьбою, в коей, выражая чистосердечное раскаяние в безумных увлечениях незрелого возраста, объяснил, что движимый этим чувством и всецелою преданностию Престолу и Отечеству, он <…> ходатайствует о даровании ему Монаршего помилования, с возвращением прав верноподданного»[257]. Вместе с прошением на адрес III-го отделения с.е.и.в.к. было переслано и его письмо на имя шефа жандармов и главы III-го отделения генерал-адъютанта Н.В. Мезенцова, в котором Утин также подтверждал свое полное и окончательное раскаяние. Разрешение на возвращение было получено в декабре, и в январе 1878 г. Николай Исаакович вместе с супругой благополучно оказались в Петербурге. С 1881 г. на Утина было возложено управление пятью уральскими горными заводами[258]. Умер Н.И. Утин в Петербурге в 1883 г.

Историография проблемы «Бакунин и Маркс» весьма обширна[259]. Вначале к этой теме обратились участники и свидетели конфликта, занявшие позиции по обе стороны. Отдельные свидетельства и оценки можно встретить, как в переписке К. Маркса, Ф. Энгельса, Н.И. Утина, других членов Русской секции Интернационала, так и в работах М.А. Бакунина, Д. Гильома[260], М. Неттлау[261], М.П. Сажина (Армана Росса) [262], З.К. Ралли-Артболи[263] и других сторонников бакунизма. К этой же группе источников нужно отнести документальные свидетельства, вошедшие в три тома материалов Базельского и Гаагского конгрессов I Интернационала[264]. Сюда, в частности, вошла и часть вышеупомянутой переписки.

Начало ХХ в. ознаменовалось появлением новых работ на эту тему как на Западе (Э. Бернштейн[265], Г. Лагардель[266], Ф. Меринг[267] и др.), так и в России (А.А. Корнилов[268], Д.Б. Рязанов[269], В.П. Полонский[270], Ю.М. Стеклов[271] и др.).

Исследования в Советском Союзе, начиная с середины 1920‑х гг., становятся всё более ориентированными на марксистско-ленинскую идеологию, установки выведенной из-под критики правящей партии коммунистов, наполняются стереотипными штампами, ярлыками и эклектикой[272], что, в принципе, относится не только к рассматриваемой теме. Такого типа работы публикуются и даже выносятся на защиту в качестве диссертационных[273]; в них отстаивается правота К. Маркса и Ф. Энгельса в их борьбе с анархизмом М.А. Бакунина и его сторонников. Авторы основанных на ограниченном круге источников «доброкачественных марксистских исследований», вместо глубокого и всестороннего анализа причин и последствий конфликта, резко критикуют более взвешенные и объективные работы своих предшественников и характеризуют Бакунина как склонного к эффектным жестам и саморекламе авантюриста и интригана, совершающего судорожные скачки в политике и беззастенчиво попирающего волю и взгляды самых ближайших своих сторонников[274] – по всей видимости, основоположников марксизма, разоблачавших выверты анархиста Бакунина и двигавших дальше марксистскую науку[275].

Более сдержанные и научные оценки этого конфликта появляются в нашей стране лишь в начале 1970‑х гг. и связаны, прежде всего, с исследованиями историков Н.М. Пирумовой[276], М.И. Михайлова[277], В.А. Твардовской и Б.С. Итенберга[278]. В этих работах говорится о первоначальном влиянии на Бакунина марксистских идей (материализма и атеизма Маркса, его политической экономии), но дальнейшем формировании «революционно-демократических мелкобуржуазных по своей классовой сути» системе взглядов и отходе от классовых теорий Маркса. Это стало причиной непонимания Бакуниным той «роли, которую было призвано сыграть Международное товарищество рабочих в становлении самостоятельного рабочего движения»[279] и, в конечном счете, углубления конфликта и раскола. В подготовленной, но не опубликованной И.С. Книжником-Ветровым статье «М.А. Бакунин и Парижская Коммуна 1971 г.» автор приходит к выводу, что хотя Бакунин высоко ценил Интернационал, как организацию, «долженствующую подготовить в массах и возглавить социальную революцию», однако сам не был склонен ждать наступления революции, а старался «провоцировать на нее Интернационал» путем организации внутри его своей собственной тайной группы – «Альянса». При этом Бакунин не понимал, что преждевременно устроенная социальная революция непременно приведет к разгрому Интернационала[280].

Одновременно в эти годы на русском языке выходит сокращенный перевод книги руководителя фракции ФКП во французском сенате Жака Дюкло «Бакунин и Маркс: Тень и свет»[281], полностью посвященной истории взаимоотношений и конфликта К. Маркса и М. Бакунина и в целом отразившей апологетику марксистских оценок негативной роли последнего в европейском революционном движении. По мнению автора, Бакунин, в жизни которого было много тени и который «не оставил живого учения, способного развиваться», проповедовал такую форму организации, которая «фактически отрицала всякую организованность, создавая все условия для разгула индивидуализма», и таким образом разоружал рабочий класс в его борьбе против эксплуататоров[282]. Такой подход к оценке противостояния в Интернационале вряд ли можно назвать научным и объективным, дающим пищу для поиска истины…

Горбачёвские «перестройка» и «новое мышление» второй половины 1980‑х гг. раскрепостили научные изыскания, дав возможность отечественным исследователям отойти от директивных установок идеологов КПСС и под иным углом взглянуть на сложные общественно-политические события прошлого. И у нас, хотя кто-то и продолжал отдавать дань сложившимся стереотипам[283], появились слова сочувствия и даже поддержки позиции М.А. Бакунина и его сторонников в конфликте вековой давности. В последней работе уже упомянутой Н.М. Пирумовой «Социальная доктрина М.А. Бакунина» утверждается, что раскол Интернационала был вызван «исключением по ложному обвинению Бакунина, организованным Марксом», но это исключение не ослабило влияния Бакунина в тех странах, которые шли в фарватере бакунизма, а в России 1870‑х гг., «стране с неразвитыми классовыми противоречиями капиталистического общества, бакунизм сыграл в целом крупную роль в развитии революционного движения»[284]. И роль, в общем-то, можно добавить, конструктивную, открыв новую страницу российской истории…

Новый век и новое тысячелетие с их техническими и политическими инновациями дали новые возможности для изучения исторической проблемы. Нам сложно судить и давать объективные и всесторонние оценки событиям давно прошедших лет, даже погружаясь в них методами исторической психологии, однако, высказать свою позицию, исходя из накопленного народом за эти годы опыта и социально-политических интересов сегодняшнего дня, вполне возможно и нужно. Практика циничной буржуазной реставрации 1991 г. в России и бывшем социалистическом окружении возбудила особый интерес к критике Бакуниным марксовой теории пролетарской революции. Аргументация Бакунина против этого учения оказалась актуальной и исторически подтвержденной: «народные представители быстро превращаются в самодовлеющую бюрократическую корпорацию». Диктатура же может «породить и воспитать в народе только рабство, считал Бакунин, точно характеризуя патерналистский характер социалистического государства»[285]. Итогом необъявленной кампании интриг и клеветы, организованной со стороны марксистской части Интернационала, стало «устранение идейной оппозиции, достижение единомыслия во всех его частях»[286]. Такая и в дальнейшем широко применяемая тактика под тем же сакраментальным иезуитским девизом «цель оправдывает средства» не могла не отразиться на дальнейшей судьбе не только Интернационала, но и всего революционного движения. Трудно представить, что было бы, если б Бакунин одержал верх в Интернационале, но вряд ли анархистская теория смогла в одночасье превратиться из утопии в реальность. Для этого мало искреннего желания освобождения человечества, сами условия окружающей реальности фаталистично направляют его судьбу по особому, никому не ведомому, пути. Сегодня и среди марксистов нередко можно встретить «достаточно критично относящихся к наследию своих идеологов», что в известной степени даже сближает их с современными анархистами. Последние же, также не лишенные внутренних споров «по разного рода тактическим и теоретическим вопросам, в своей массе продолжают антиавторитарную традицию Первого Интернационала. Причем анархистским авторам отнюдь не чуждо изучение марксизма»[287].

Среди современных исследований рассматриваемой проблемы особо следует отметить объемную монографию немецкого ученого В. Экхардта, вышедшую недавно на немецком и английском языках[288]. С привлечением объемного корпуса документальных материалов автор достаточно убедительно повествует о сложных взаимоотношениях как между К. Марксом и М. Бакуниным, так и различными направлениями европейского революционного движения второй половины XIX в. Исследователь приходит к неутешительному выводу о том, что если бы Маркс и Энгельс «не пытались изгнать современных им социалистов с помощью организационных и идеологических средств, то расслоение социализма на социал-демократию, коммунизм и анархизм в последней трети XIX века, возможно, произошло бы с меньшими противоречиями и более прозрачно». Однако такая упущенная возможность и ныне приводит к тому, что история различных социалистических движений «затушевывается полемически-идеологическим бросанием грязи в оппонентов»[289]. Почему же история нас так ничему и не научила?

Литература

Анархизм в истории России: от истоков к современности: Библиографический словарь-справочник / авторы-сост. В.Д. Ермаков, П.И. Талеров; Санкт-Петербургский гос. ун-т культуры и искусств. – СПб.: Соларт, 2007. – 724 с.

Бакунин М.А. Избранные труды / Ин-т общественной мысли; [сост. П.И. Талеров, А.А. Ширинянц]. – М.: РОССПЭН, 2010. – 816 с. – (Б-ка отечеств. обществ мысли с древнейших времен до начала ХХ века).

М.А. Бакунин: pro et contra, антология. – 2‑е изд. испр. / Сост., вступ. статья, коммент. П.И. Талерова. – СПб.: Изд-во РХГА, 2015. – 1052 с., портр. – (Русский путь).

Бернштейн Эд. Карл Маркс и русские революционеры. – [Харьков]: Пролетарий, 1923. – 74 с.

Гильом Дж. Интернационал: (Воспоминания и материалы. 1864–1878 гг.). – Т. I–II / Пер. с фр. Н.А. Критской, под ред. и с дополн. Н.К. Лебедева – Пб.; М.: Голос труда, 1922. – 322 с.

Дюкло Ж. Бакунин и Маркс: Тень и свет / Пер. с фр. [с сокр.] В.Н. Николаева. – М.: Прогресс, 1975. – 462 с.

Козьмин Б.П. Русская секция Первого Интернационала. – М.: АН СССР, 1957. – 411 с. – (АН СССР, Ин-т истории).

Корнилов А.А. Годы странствий Михаила Бакунина. – Л.; М.: Гос. изд-во, 1925. – 587, [4] с.

Кропоткин П.А. Записки революционера. – М., Моск. рабочий, 1988. – 543, [1] с.

Материалы для биографии М.А. Бакунина: В 3 т. – Т. 3: Бакунин в Первом Интернационале. – М.; Пг.: Гос. из-во, 1928. – XII, 602 с.

Меринг Ф. Карл Маркс: История его жизни / Пер. [с нем.] З. Венгеровой. – Пб.: Гос. изд., 1920. – VI, 442 с.

Михайлов М.И. Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. – М.: Наука, 1988. – 264 с.

Неттлау М. Жизнь и деятельность Михаила Бакунина / Пер. с нем. – Пб.; М.: Голос труда, 1920. – 99 с.

Пирумова Н.М. Бакунин. – М.: Молодая гвардия, 1970. – 399 с.;

Пирумова Н.М. Социальная доктрина М.А. Бакунина. – М.: Наука, 1990. – 318, [1] с.

Сажин М.П. (Арман Росс) Воспоминания: 1860–1880‑х гг. / С предисл. Вяч. Полонского. – [М.: Изд-во Всесоюз. общ-ва политкат. и ссыльнопос.], 1925. – 144 с.

Стеклов, Ю. [М.] Михаил Александрович Бакунин: Его жизнь и деятельность, 1814–1876: В 3 т. – Т. 1–4. – М.: Ком. академия, 1926–1927. – Т. 4: Раскол в Интернационале, [1872–1876]. – 1927. – IV, 502, [2] с.

Талеров П.И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860‑е – 1920‑е гг.: Монография. – СПб.: Ин-т иностранных языков, 2016. – 480 с.

Твардовская В. А., Итенберг Б.С. Русские и Карл Маркс: выбор или судьба? – М.: Эдиториал УРСС, 1999. – 215 с.

Eckhardt W. The First Socialist Schism: Bakunin vs. Marx in the International Working Men’s Association. – Oakland, CA: PM Press; Edmontom, Alberta (Canada): C/O Blak Cat Press, 2016. – 12, 604, 10 p.

Навечно в памяти народной

Палкин Алексей Геннадьевич,

кандидат юридических наук, г. Златоуст

Крестьянская война под предводительством Пугачева Е.И. (1773–1775 гг.) в концепции Южно-уральской региональной идентичности

К 250‑летию с начала войны

Аннотация. Автором настоящего материала рассматривается феномен «пугачевщины» в контексте актуальных вопросов социально-политической истории России, истории политических и правовых теорий, а также конституционного права. Особо отмечается преемственность данного явления по отношению к массовым социальным движениям как российской, так и всемирной истории.

Ключевые слова: Пугачев, пугачевщина, крестьянская война, народные движения, национально-освободительная борьбы, народное восстание, социальная революция.

С целью проведения объективной научной дискуссии по современным проблемам российского федерализма и регионализма, лежащих на стыке истории и теории государства и права, истории политических и правовых теорий, а также конституционного права, настоятельно требуется изучение историко-правовых коллизий и прецедентов, имевших место в отечественной истории, в свете новейших государственно-правовых концепций. В данном контексте одним из ярчайших и показательных феноменов как на государственном, так и региональном уровне выступает пугачевщина.

Изучение феномена «пугачевщины». Первым в ряду создателей образа Емельяна Ивановича Пугачева смело можно поставить А.С. Пушкина с его персонажем, который им самим был назван «славным мятежником». Облик Пугачева в литературе постоянно уточнялся, – от книги к книге, от автора к автору – достигнув пика где-то в 60‑х годах. Описаниям свойственен высокий стиль, вот несколько примеров: «Полная нужды и забот, тяжелого труда и испытаний, обид и тревог жизнь… Испытания… оторвали его (Пугачева) от чисто казацкой среды, бросили в пучину народного горя… воочию, на себе познал всю тяжесть гнета крепостнической системы в целом»; «Простой донской казак из бедной казачьей семьи, Пугачев испил до дна всю горькую чашу обид, горя и бед, которая была уготована царизмом для множества таких, как он»; «Пугачев понимал, что народ стоит у порога восстания страшной силы и весь вопрос в том, кто и где его начнет» (В. Мавродин) [290]; Пугачев был харизматической личностью, понявшей, что «уйти от этого мира гнета и нищеты некуда, и единственный способ добиться воли – это бороться с этим миром и ниспровергнуть его» (В. Мавродин) [291]; «Ловкость, отвага, смелость, кипучая энергия и вольнолюбие – характерные черты Пугачева», «умный, сильный духом, волевой и решительный вожак» (А. Андрущенко) [292]; «натура бесстрашная и бесшабашная, удаль и молодечество» (В. Буганов) [293]; «острым воинским глазом он подмечал, и цепким крестьянским умом он учитывал» рост недовольства народа (И. Гвоздикова) [294]; «Выдвинутый волею обстоятельств в лидеры движения, взяв на себя исключительно сложную роль новоявленного «Петра Третьего» и мастерски исполняя ее, Пугачев вырос в выдающегося вожака восставшего народа. Ему присущи были редкостная энергия, неукротимая воля и смелость, великодушие, верность избранному пути, сострадание к угнетенному народу» (Р.В. Овчинников) [295] и т. д. и т. п.

Прости, народ православный (Казнь Е.И. Пугачёва).

Художник В.В. Маторин. 2000 г.

Пугачевский бунт характеризовался грандиозным всплеском насилия, длившегося больше года и затронувшего сотни тысяч человек на нескольких тысяч квадратных миль. В Европе XVIII столетия пугачевщина до 1789 года была самым длительным, самым масштабным и самым разрушительным выступлением против основ старого порядка. Это обстоятельство ставит пугачевский бунт в один ряд с революциями, охватившими Европу и Америку в последние десятилетия XVIII века. В 1767 году Екатерина II с гордостью провозгласила Россию европейским государством. Грандиозное восстание, потрясшее ее трон шесть лет спустя, по-своему подтвердило правоту этого утверждения императрицы. Россия действительно вошла в эпоху революционных выступлений Нового времени.

На первый взгляд Пугачев выглядит белой вороной в ряду благородных вождей «века демократических революций» в других странах. Он больше похож на разбойника, чем на Вашингтона, Джефферсона, Берка, Вольтера или Иосифа II. В то время как пресса Западной Европы и Северной Америки считала русского повстанца дворянином, Екатерина II откровенно насмехалась над «маркизом де Пугачевым». Сравнение бунта на восточных окраинах западной цивилизации с началом другого народного выступления на противоположной части европейского мира – Американской революции – может показаться бессмысленным. Их движущие силы, состав, организация, руководство, программа, продолжительность и итоги абсолютно несопоставимы. Но Американская революция и восстание Пугачева обладают удивительным сходством: оба эти движения нанесли мощные удары по старому режиму с его представлениями об общественном устройстве, основанном на привилегиях дворян. Хотя Пугачев потерпел поражение, он с удивительной силой обнажил ограниченность и изъяны «просвещенной» общественной программы Екатерины Великой.

На основе классификации революций Крейна Бринтона в его сочинении «Анатомия революции»[296] пугачевщину следует считать неудавшейся революцией с элементами территориально-национального восстания. Восстание Пугачева было региональным, ограниченным в основном российской юго-восточной границей и примыкавшими к ней землями; оно никогда не было общенациональным движением. Ни казаки, ни башкиры не составляли гражданскую нацию в современном смысле этого слова. Они боролись за свою автономию в составе Российской империи, а не за национальную независимость.

Недавно Роберт Форстер и Джек Р. Грин, опираясь на Марка Раеффа, определили пугачевщину как «крупное региональное восстание с ограниченными возможностями, не переросшее в революцию», хотя сам Раефф отмечает его пограничный и казачий характер[297][298].

Опираясь на теорию Чалмерса Джонсона[299], попытаемся выяснить, каковы были цели восстания, возглавлявшегося Пугачевым. Первоначально казаки хотели изгнать царскую администрацию из Яицкого городка и восстановить свой автономный статус в составе Российской империи. Поскольку первая их атака на Яицкий городок потерпела неудачу, они обратили свои взоры на Оренбург, олицетворявший царскую власть в регионе. Затем восстание перекинулось на Урал и соседние регионы, где имелись дополнительные силы и оружие для осады Оренбурга. Затем, особенно после присоединения к восстанию башкир, целью повстанцев стало уничтожение царской власти и ее сторонников в регионе. Однако основной целью движения оставалась власть, которую Джонсон определяет как «политические и административные институты, порождающие и исполняющие волю общества». Только в самом финале, летом 1774 года в Поволжье, восстание сфокусировалось на истеблишменте или власти, то есть «на государстве, на основе основ, на «фундаментальных принципах». Затем повстанцы призвали к массовому истреблению дворянства. Этот период характеризовался также множеством жертв как среди повстанцев, так и среди их противников. Не стоит воспринимать всерьез туманные угрозы Пугачева идти на Москву или на Санкт-Петербург – это никогда не было целью восстания. Не была целью пугачевцев и Казань. Повстанцы оказались у ее стен случайно, застав город врасплох. Поскольку пугачевщина, не считая ее кровавого финала в Поволжье, в основном была направлена против правительства, она соответствует первому критерию Джонсона для крестьянского восстания.

Кем были пугачевцы? Зачинщики восстания и его руководители являлись простыми казаками. Их этническая принадлежность и социальное происхождение отличаются чрезвычайной пестротой. По религии – старообрядчеству – и укладу жизни они отличались и от соседних кочевников, и от жившего севернее русского населения. Однако их территория, экономика и тесные отношения с империей связывали их с тюркскими кочевниками и калмыками, православными и мусульманскими крестьянами. Эти связи были как бы кузнечными мехами, с помощью которых казаки могли раздуть свой маленький повстанческий костер в огромный региональный пожар. Они успешно привлекали на свою сторону местное население, хотя, очевидно, не осознанно. Ясно, что восстание Пугачева было массовым стихийным движением. Как правило, его лидерами являлись крестьяне в широком смысле этого слова, тогда как казаки (и староверы) вдобавок в чем-то напоминали сельские тайные общества. Короче говоря, такие отличительные черты данного восстания как массовость и стихийность удовлетворяют теории Джонсона.

Яицкие казаки вошли в состав Российской империи недавно и не полностью и, подобно жившим севернее башкирам, еще помнили о своей былой независимости. Их отношения с казахами и пример калмыков, ушедших в 1771 году в Китай, лишний раз свидетельствовали о политической нестабильности на степной границе. Но как только казацкие повстанцы отважились двинуться вглубь страны, их воинский дух и боеспособность ослабли. Случайный успех Пугачева в Казани не должен заслонять тот факт, что действия повстанцев на севере практически всегда были неудачными. Если их последний марш в Поволжье воспринимался властями и русским дворянством как нашествие, то для самих мятежников он был бегством. В этом походе казаков сначала покинули их временные спасители – башкиры, а в финале и поволжские крестьяне. У казаков всегда были исключительно локальные цели, и они не помышляли о всеобщем восстании.

Один из ведущих советских специалистов по данной проблеме, профессор В.В. Мавродин, полагает, что отказ Пугачева осенью 1773 года идти вглубь страны и его стремление захватить Оренбург не были ошибкой, поскольку именно в этот период восстание превратилось в региональное движение, а повстанцы создали для себя территориальную базу. Кроме того, согласно Мавродину, у Пугачева тогда не было выбора. Казаки хотели сокрушить Оренбург как бастион царизма в своей среде, что характерно для «крестьянской войны». Вероятно, поэтому они воевали против Яицкого городка и отказались идти на Москву после захвата Казани[300][301].

Обращения повстанцев учитывали состав населения и поэтому их призывы к казакам, туземцам, крестьянам, горожанам, староверам и т. д. не были одинаковыми. Также в этих призывах звучали эсхатологические мотивы. Таким образом, знаменитый манифест конца июля 1774 года после призыва к истреблению дворянства – по Джонсону, «чистки местных элит массами» – обещал, что «по истреблении которых противников злодеев-дворян всякой может возчуствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет». Пугачев в своих публичных заявлениях иногда изображал из себя пророка, обещая восстановить старую веру и избавить страну от засилья иностранных порядков.

Пугачевский бунт разом разрушил столь тщательно создаваемый Екатериной II образ просвещенной, процветающей, прогрессивной России. Разграбленные дворянские усадьбы и повешенные на воротах их владельцы опровергли неуклюжие заверения властей о дружбе между помещиком и крестьянином. Восстание сорвало с имперского правительства маску, и оно предстало перед миром в качестве лицемера, громко трубившего о согласии и равенстве прав всех граждан, а на практике установившего над большинством собственного населения тиранию дворян и дворянской военщины.

Институты, способствовавшие формированию у различных социальных классов чувства политического единства, в стране отсутствовали. «Между крестьянской Россией и правительством страны не было никакого диалога и не существовало основ и механизмов для политического компромисса»[302]. Поэтому страна оставалась политически нестабильной, ее эволюция была проблематична, а будущее – неясным. В царской империи самодержавный деспотизм и народная анархия были странными, но взаимодополняющими друг друга партнерами.

Региональные ценности. Теперь рассмотрим Крестьянскую войну под предводительством Пугачева Е.И. в свете концепции региональной идентичности писателя и философа А.В. Иванова. На каждой территории есть свой наиболее эффективный способ хозяйствования. Он образует свой социум, который в свою очередь формируется вокруг какой-то одной или двух ценностей. И всю Россию можно рассматривать не как цельный организм, деградирующий от центра к окраинам, а как систему из разных идентичностей. Есть, например, южно-уральская идентичность, казачья. На Южном Урале самый эффективный способ построения территорий – казачьи поселения, потому что там есть сельское хозяйство и свобода от крепостной зависимости. Потому что там вечная вражеская угроза и крестьянские войны. И казачья идентичность формируется вокруг главной ценности – свободы и равенства.

Различные идентичности – это не разные миры, это не разные страны, это разные варианты одного и того же русского мира. Если говорить в философском смысле, то для каждой идентичности есть своя главная ценность, то, что их объединяет. Ценности у всех разные: у рабочих – труд, у казаков – справедливость, у сибиряков или северян – предприимчивость, у националистов – традиция.

Главное, что объединяет русское пространство, – это то, что для всех свобода является ценностью номер два. Вот на этом и базировалась всегда Российская империя – на попрании идеи свободы, поскольку региональная идентичность не ставит свободу во главу угла, как ставит европейский социум. Поэтому империя жизнеспособна.

Поэтому понятно, почему, например, весь юг России – красный пояс, и почему там красные губернаторы против всех реформ. Да потому что главная ценность там – справедливость и равенство, ценность, которая больше соответствует Советскому Союзу.

Пугачевщину никто так и не осмыслил. Даже Екатерина сказала: «Предадим забвению». И реку Яик переименовали в Урал. А Пушкин вспомнил и подал эту историю как борьбу черни против знати. Действительно, Пугачев хотел казаков сделать новой элитой России – сформировать казачью Россию. Для советских историков это была война угнетенных и угнетателей, то есть классовая война. На нынешнем этапе, уже в XXI веке, можно говорить о пугачевщине как о войне идентичности. Когда каждый социум воевал за собственную идентичность – за право жить так, как он хочет. Например, уральские заводы Пугачева не поддержали. Они выступили против него. На заводе, разумеется, работали рабочие, но было огромное количество черной работы, в которой использовать рабочих было экономически невыгодно. То есть рубить лес, возить грузы, копать руду. И действовала система приписки. Это когда огромное количество деревень было приписано каждому заводу, и крестьяне занимались этими работами. И в итоге крестьяне восстали и пошли разрушать те самые заводы. А рабочие сами, без войск, без начальства обороняли свои заводы, потому что это был их хлеб. Это была война идентичностей. И если нам в школе говорят, что Пугачев нес свободу, ничего подобного. Половина мятежников были башкирами и калмыками, которые были свободны, оставшиеся были казаками, которые были лично свободны.

Для России единственный способ выживания – это возвращение к политическим свободам, которые за собой потянут экономические. Экономические свободы потянут за собой восстановление идентичности. И только восстановленная идентичность сделает Россию привлекательной для мира.

Наследие Пугачева. Но у Пугачева были и наследники. Его имя и дела сохранялись в фольклоре, о нем шептались в семьях дворян, громко кричали грабители и разбойники[303]. Произведения Пушкина на эту тему, санкционированные самим Николаем I, получили широкую известность у читающей публики начиная с 1830‑х гг. С 1840‑х гг. радикальная интеллигенция рассматривала это восстание как свидетельство исконности русского радикализма. Радикалы типа Михаила Бакунина (1814–1876) считали восстание Пугачева доказательством того, что крестьянство может стать источником революции в России. Народники 1860‑х и 1870‑х гг., вдохновленные этими идеями, организовали что-то вроде «пугачевщины наоборот», идя в деревни поднимать крестьян на борьбу с царизмом. Их наследники, социалисты-революционеры начала XX века, продолжали верить в революционный потенциал крестьянства. Это же мнение разделяли различные анархистские группы 1890‑х гг. Нестор Махно, яркий представитель украинских крестьян-анархистов периода Гражданской войны в России, имел столько же прав на идейное наследие Пугачева, сколько последователи Ленина. То же можно сказать и об антисоветских крестьянских повстанцах Тамбовской губернии в 1920 году и тех, кто поднял Кронштадтское восстание в 1921 году. Даже Мао Цзэдун, вероятно, может претендовать на часть целей Пугачева. Поэтому наследие Пугачева не может целиком принадлежать какой-то одной группе.

Емельян Иванович Пугачёв.

Неизвестный художник.

Картина написана между 1774 и 1775 гг. Ростовский Кремль.

И народ этот, сочувствовавший Пугачеву и его делу, ждавший его с надеждой по всем градам и весям Российской империи, вынужденный молчать и подчиняться, когда в первопрестольной казнили их заступников, не забыл, прославил его в песнях и легендах, пронес память о нем через долгие годы страданий и борьбы, вспоминая имя и дела его в трудные моменты своей жизни и в годы бесстрашной борьбы с угнетателями.

Пугачев при всей своей безграмотности, темноте, будучи человеком острого ума, «проворным» и проницательным, несомненно, понимал значение и смысл того дела, на которое он поднял огромные массы людей, пошедших за ним. Не мог он не думать о том, что его выступление, несмотря на поражение, не было одиноким в жизни русского народа, истинным сыном которого он был. Он, конечно, как и все его современники, хорошо знал о Разине, его атаманах и казаках, слышал предания о нем, пел, может быть, песни об удалом сыне Дона. Он действовал в тех местах, где за сто лет до этого воевали с царскими войсками Разин и разинцы. Пугачев, собственно говоря, продолжил дело Разина, Болотникова, Булавина и других борцов за народную долю. Не мог он не думать и о том, что простой народ, с восторгом встречавший пугачевцев, их манифесты, на его стороне и сейчас, и в будущем. Недаром он столько раз и недвусмысленно говорил о российской «черни», что она, конечно, пойдет за ним, поскольку терпит великие обиды и отягощения, стремится избавиться от барской неволи.

И простой народ и его лучшие представители не только не забыли Пугачева, героические деяния повстанцев последней в истории России Крестьянской войны. Они прославили имя народного заступника, которое снова и снова звало их к борьбе с гнетом, несправедливостью. В середине XIX века грозный призрак «пугачевщины», витавший над российским дворянством, несомненно, ускорил падение крепостного права. Еще в начале XX века, как отмечал В.И. Ленин, русским помещикам мерещились вилы и топоры повстанцев Разина и Пугачева. Их далекие потомки в новых исторических условиях и на качественно ином, гораздо более высоком уровне организации и идейной оформленности довели до конца борьбу с эксплуататорами в октябре 1917 года. Многие люди воздают должное высокому подвигу Пугачева и пугачевцев. В 1985 году в Саранске был поставлен единственный в мире памятник Пугачеву Е.И. Пора и на территории города Оренбурга увековечить славное имя Пугачева. Имя и дела его стали одной из самых выдающихся страниц истории Отечества, деяний наших великих предков.

Антигерои истории: только факты

Кононова Ольга Алексеевна,

историк, политолог, участник Клуба левых историков и обществоведов

«… С верою в силу и истину самодержавной власти»: реакционная политика Александра III как фактор усиления радикализации общественных сил

«В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победносцев над Россией

простер совиные крыла…»

А. Блок. Возмездие

Аннотация. В статье рассматриваются проблемы, связанные с наступлением консервативных сил на общественно-политическое движение в Российской империи после прихода к власти императора Александра III. На основании обширного источникового материала доказывается непосредственное воздействие репрессивной политики правительства на радикализацию оппозиционных настроений и политических сил в российском обществе.

Ключевые слова: Александр III, консерватизм, К.П. Победоносцев, Манифест о незыблемости самодержавия, «Конституция» М.Т. Лорис-Меликова.

Практически сразу после удавшегося покушения на императора Александра II (осуществленного 1 марта 1881 года), партия Народная Воля понесла серьезные потери. Только что образованны новый охранительный орган, призванный бороться с революцией, Департамент полиции, серьезно взялся за работу. Использование осведомителей и провокаторов, казалось бы, оправдывало ожидания. (После ареста Веры Фигнер, выданной провокатором Сергеем Дегаевым в 1883 г. и Германа Лопатина в 1884 г., в организации осталась, фактически, одна неопытная молодежь). В стане революционеров царило подавленное настроение, дезорганизация. Это было время растерянности, апатии, неуверенные попытки найти выход из идейного и тактического тупика на фоне наступающей реакции. Но это было время апатии не только для революционеров. Очень скоро всем стало понятно, что монархия окончательно заморозила реформы и идти на уступки не собирается. Но ведь реформ чаяли не только радикалы.

Славянофил И.С. Аксаков писал в одном из писем в 1886 г. своему корреспонденту (из Полтавского земства):

«Как трудно живется на Руси! … Есть какой-то нравственный гнет, какое-то чувство нравственного измора, которое мешает жить, которое не дает установить гармонии духа и тела, внутреннего и внешнего существования. Фальшь и пошлость нашей общественной атмосферы и чувство безнадежности, беспроглядности давят на нас»[304].

Взошедший на престол Александр III никого не удивил. По крайней мере, при дворе было понятно и раньше, что от сына стоит ждать изменения курса. 9 января 1880 г. Председатель Комитета министров граф П.А. Валуев после разговора с императором, происходившем при наследнике, написал в своем дневнике:

«Присутствовавший цесаревич явно недоброжелателен всякому органическому изменению status quo и всякий «конституционализм» считает гибельным. Ясно также, что он весьма неверно осведомлен о настроении в империи, считая конституционные стремления исключительно столичными бреднями»[305].

И, все же, стоит отметить, что в течении непродолжительного времени (февраль 1880 г. – апрель 1881 г.) – от назначения М.Т. Лорис-Меликова, автора т. н. «Конституции», главным начальником Верховной распорядительной комиссии до завершения его политической карьеры – между цесаревичем, а впоследствии императором Александром III шел диалог. Наверное, было бы преувеличением утверждать, что Александр проявлял глубокий интерес к проекту «успокоения Отечества» с помощью программы, предложенной Лорис-Меликовым. Сохранившаяся переписка свидетельствует о том, что музыкальные вечера и охота в Гатчине постоянно отвлекали его внимание[306]. Но, тем не менее, со стороны Александра проявлялось хотя бы любопытство.

1 марта 1881 г. нанесло непоправимый удар психике недавнего беззаботного цесаревича. Дело было не только и не столько в идеологии. Каждый человек, прежде всего человек, даже если он царь. Александра называли не только «Миротворцем», у него было еще несколько прозвище – «Царь-удав», «Бегемот в эполетах», «Гатчинский узник». Этот огромный человек был очень сильно напуган. Он, буквально, забаррикадировался в Аничковом дворце, позже перебрался в Гатчину, которая, по описанию Д.А. Милютина имела «вид тюрьмы», оцепленной «несколькими рядами часовых с добавлением привезенных из Петербурга полицейских чинов, конных разъездов, секретных агентов и проч.»[307].

Валуев сделал запись в дневнике о коронационных торжествах с горькой усмешкой, сквозящей в словах: «Слияние царя и народа! Обожаемый самодержец! А между тем он едет короноваться, тщательно скрывая день и час своего выезда, и едет не иначе, как ощетинив свой путь часовыми!»[308].

В силу того, что абсолютная монархия по сути своей не имеет никаких сдержек и противовесов, способных, устанавливать некоторый баланс в управлении государством, огромная страна была дана на откуп фобическому расстройству одного человека. Все это привело к сворачиванию реформ, выходу на политическую сцену наиболее реакционных сил, последующей радикализации общественных сил.

Видный российский реакционер, обер-прокурор Синода Константин Победоносцев (1827–1907).

Уже в апреле 1881 г. уходит в отставку Лорис-Меликов вместе со своим проектом т. н. «Конституции». Хотя, это был очень осторожный проект (поэтому и слово мы берем в кавычки). Он предлагал создание подготовительных комиссий, состоящих из членов правительственных ведомств и людей, сведущих в различных отраслях знаний, задача которых готовить законопроекты. А также формирование общей комиссии под председательством избранного императором лица, в которую, предположительно, должны были войти лица, принимающие участие в подготовительных комиссиях (назначенные, опять же, высочайшим повелением), выборные от губерний (34 губ.) и некоторых «значительнейших городов» и из назначенных особым порядком членов тех местностей, в которых положение о земствах не действует (западные губернии, некоторые национальные регионы, Астрахань, Ставрополь и др.; земства вводились постепенно). Представители губерний избираются земскими собраниями, городов – городскими думами, особый порядок должен был быть определен для тех регионов, где не действовало положение о земских учреждениях. Для действия общей комиссии назначался определенный срок работы. Работа комиссии имеет СОВЕЩАТЕЛЬНОЕ значение. Рассмотренные комиссией законопроекты поступают в Государственный совет.

Вскоре после гибели Александра II, на заседании Кабинета министров 8 марта 1881 г. по предложению Лорис-Меликова на обсуждение была вынесена тема перспективы формирования вышеупомянутых комиссий с участием представителей от земств и городов. И сразу стало понятно, что перспективы нет. Зачитывая записку об успехах, достигнутых, благодаря поиску компромиссов с обществом («примирительная политика»), Лорис-Меликов был остановлен репликой нового царя: «Кажется, мы заблуждались»[309]. Даже такое шаткое перемирие с собственным народом не входило в картину мира Александра III. При этом он весьма дорожил мнением германского императора: «… Вильгельм, до которого дошел слух о том, будто бы батюшка хочет дать России конституцию, умолял его в собственноручном письме – не делать этого; на случай же, если бы дело зашло так далеко, что нельзя отступить и обойтись вовсе без народного представительства, император германский советовал устроить его как можно скромнее, дав представительству поменьше влияния и сохранив власть за правительством»[310].

В истории важна последовательность и хронология. Говоря о трагической гибели Александра II-го, мы должны понимать, что первично было запаздывание реформ, которые Александр начал. Но они исторически опаздывали, они были половинчаты, они встречали различные препоны со стороны внутривластного консервативного лагеря. Сам Александр был человеком нерешительным и не цельным. Появление радикальных сил было не случайно. Оно не объясняется конспирологией, «злым умыслом», «злыми силами». Данный тезис подтверждает письмо, написанное Исполнительным комитетом Народной воли молодому императору, в котором говорилось, что партия гарантирует, что свернет свою деятельность, при условии созыва народного представительства, амнистии, введения гарантированных свобод – печати, слова, сходок, избирательных программ[311].

Отчего же наследник не пошел по этому, подчеркиваю, очень постепенному, «с оглядками назад» пути? Вопрос, скорее, риторический. Было ли это умно – отказаться, даже от таких осторожных изменений государственной системы управления? Было ли это полезно для государства в тот момент, который оно переживало – полный отказ от реформ и крайняя реакция, не допускающая компромисса?

Итак, уходит Лорис-Меликов. Лидер «партии реформ» вел. кн. Константин Николаевич уходит с поста председателя Государственного совета еще раньше, Д.А. Милютин, А.А. Абаза – те, кто представляли эту т. н. «партию», являлись группой поддержки реформ – все отходят от государственных дел. 29 апреля 1881 года выходит Манифест о незыблемости самодержавия, насмешливо прозванный в народе «ананасным» – в нем были слова «… а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления». Текст манифеста был подготовлен знаменитым обер-прокурором Священного синода К.П. Победоносцевым, который ярко проявил себе еще на заседании 8 марта. Бледнея и закатывая глаза перед царем, запугивал его, еще более расшатывал и без того травмированную психику: «… все мы, от первого до последнего, должны каяться в том, что так легко смотрели на совершавшееся вокруг нас; все мы виновны в том, что несмотря на постоянно повторявшиеся покушения на жизнь общего нашего благодетеля мы, в бездеятельности и апатии нашей, не сумели охранить праведника! На нас всех лежит клеймо несмываемого позора, павшего на русскую землю. Все мы должны каяться!»[312]. Народ же, по мнению обер-прокурора, в любом случае, не может обойтись без сильной власти над ним, в силу своей темноты.

Итак, Манифест подводил черту под «эпохой великих реформ». Кроме всего прочего в нем говорилось: «Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений». Эти слова очень важны, они и стали лейтмотивом всей политики нового императора – охрана от «всяких поползновений». Любых, а не только радикальных.

Охрана от «поползновений» нашла свое выражение, прежде всего, в «Положении о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», которое было утверждено 14 августа 1881 года. Понятно, что и до него власть обладала неограниченным арсеналом средств. Но, все же, ранее была «вилка» между законами постоянными и исключительными (ситуативными), то теперь эта преграда устранялась. Теперь, в любой момент ту или иную местность можно в любой момент привести «в состояние усиленной охраны». Положение наделяло широкими персональными полномочиями генерал-губернаторов и серьезно урезало значение судебных уставов. Губернаторы и полиция трактовали понятие «угрозы государственному порядку» так, как им позволяло умственное развитие и совесть. Даже министр юстиции Н.В. Муравьев, проводя инспекцию всей системы безопасности в 1895 г., выразил обеспокоенность по поводу прикрытия этим понятием злоупотребление ресурсами и ненадлежащих методов работы[313].

«Доносят по злобе, по неудавшейся любви, доносят спьяна и т. д.». Агент Народной воли Н.В. Клеточников, прослуживший почти два года в царском сыске говорил на суде: «Меня просто поразило число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывается верным. А между тем, почти все эти доносы влекли за собой арест, а потом и ссылку»[314].

И еще один важный документ в картине совсем не миротворческой в отношении собственного же народа политики Александра III. В рескрипте к 100‑летию Жалованной грамоты дворянству, изданном в 1885 г., Александр подчеркнул «первенствующее место» дворянства в государстве и назвал его «главной опорой» самодержавия. Опора составляла – 1,5 % населения.

Социолог, экономист, публицист, видный идеолог народничества В.В. Берви-Флеровский делает устрашающее «предсказание» в своей книге «Три политические системы: Николай I, Александр II, Александр III»:

«Не в горах Балканского полуострова, не в узких улицах восточного города придется народу добиваться своих прав: его будут расстреливать массами на Невском проспекте, на обширных площадях и широких улицах Петербурга. От оной этой мысли о том, что будет в эти минуты, можно с ума сойти. И все-таки здравый рассудок продолжает повторять вам холодно и безжалостно, что невозможно обойти этой горькой чаши; действительная конституция может быть добыта только рабочими руками трудящегося народа и за счет крови этого народа. Сколько неудачных попыток, сколько безжалостных избиений ожидает его, сколько тысяч и сотен тысяч невинных жертв должен он будет принести на алтарь Отечества и молоху императорского властолюбия прежде, чем он достигнет своей цели. Как медлен, как тяжек будет путь развития безграмотного народа среди тех препятствий, которые перед ним создают на пути к приобретению политических знаний!»[315].

Архивы свидетельствуют.

К истории Белого террора в России

Заяц Николай Алексеевич,

кандидат исторических наук

Ижевское восстание и белый террор[316]

Аннотация. Настоящий материал посвящен событиям Ижевско-Воткинского восстания 1918 г., которое первоначально соответствовало духу «демократической контрреволюции», однако вскоре декларативная демократия на практике быстро стала превращаться в неподконтрольную военную диктатуру, которая проводила ничуть не менее жестокий, чем у большевиков, террор против своих противников, но при этом негласный и тщательно скрываемый, что внесло свой вклад в провал восстания. Реконструкция эволюции политики террора повстанцев таким образом дает представление о причинах провала антибольшевистского движения и в целом.

Ключевые слова: Ижевское восстание, белый террор, красный террор, гражданская война, антибольшевистское движение, повстанческие движения в России.

Ижевско-Воткинское восстание является одной из наиболее изученных тем в истории антибольшевистского повстанчества в Гражданской войне. Большое количество материала позволило исследовать разные аспекты этого сюжета. Изучалась в том числе и политика террора новой власти восставших. Много материала на этот счет содержали уже ранние советские очерки, составленные по материалам Истпарта[317]. В 1980‑е ижевские советские ученые составили четко выстроенную картину разворачивания повстанческого террора[318]. Подробно эту тему уже в XXI в. освещал Д.О. Чураков, который составил на этот счет отдельную работу[319]. Однако с тех пор исследователи накопили большой фактологический материал, который позволяет лучше уточнить многие нюансы данной темы[320]. На этом материале, в том числе с привлечением архивных данных, в которых содержатся воспоминания жертв восстания и приказы самой повстанческой власти, и написана эта статья. Ее цель – полноценная историческая реконструкция этого сюжета.

Ижевский оружейный и сталеделательный заводы. Около 1916 г.

Восстание в Ижевске началось 7 августа 1918 г. с бунта «Союза фронтовиков», к которому примкнули рабочие и другие добровольцы. В течение дня восставшие овладели всем заводом. Разумеется, в разгар восстания были и неизбежные жертвы стихии. Так, был выведен из больницы и расстрелян тяжело раненый в бою с повстанцами заместитель главы исполкома большевик В.С. Жечев. По всей видимости, это была не единственная «стихийная» жертва со стороны восставших, особенно от особенно жестоко настроенных к большевикам «фронтовиков». Так, 11 августа подпольщик из Ижевска сообщал: «От офицеров исходило приказание расстреливать беспощадно»[321]. В городе был установлен режим военного положения. Город охраняли многочисленные караулы – только по документам их было 43, и в них состояло несколько сотен человек. По ночам передвижение было запрещено, и кварталы патрулировала самоохрана квартальных старост. Ко всему этому надо прибавить отряды формирующейся Народной армии и вооруженных «фронтовиков». Понятно, что такое громадное количество вооруженных людей без должного контроля только провоцировало самовольные обыски, аресты и бесчинства.

Арестованных уже в первый день было очень много. По воспоминаниям, только в помещении под заводской башней, где располагалась мастерская оружейной школы, в первые дни набралось 350 чел. По самым ранним документам отдела арестованных управления коменданта города, на 27 августа числилось 767 человек: «под башней», в школе на Береговой улице, здании высшего начального училища, военном отделе, арестном помещении на 7‑й улице, военном лазарете и при Совете[322]. Ко всему этому надо добавить многочисленные импровизированные камеры в частных домах. Контингент арестованных был самым разным – наряду с большевиками, максималистами, анархистами, красноармейцами задержаны были их родственники, подростки, старики, женщины и просто случайные люди. Встал вопрос, что делать с арестованными. Еще 8 августа сразу после восстания на заводском митинге были споры, расстрелять их или судить. Со стороны фронтовиков раздавались крики, что большевиков надо загнать в кирпичные сараи и сжечь заживо. Однако в конечном итоге, не без влияния более умеренных меньшевиков, было решено передать их дела следственной комиссии. Действительно, она была созвана уже 9 августа[323].

К сожалению, практически никаких сведений о том, как именно она была создана и работала, не сохранилось. По воспоминаниям представших перед ней большевиков, комиссия состояла примерно из 15 человек и заседала в здании исполкома. Председательствовал в ней рабочий-эсер Матвеев (по другим данным, меньшевик Н.Д. Чухланцев), в состав ее входили бывший судебный следователь и представители общественности: рабочие, студенты, делегаты мастерских и т. д. По сути, как минимум на тот момент никакого следствия комиссия не вела, а выявляла, кто был схвачен в первые дни восстания, а потом сортировала арестованных по степени опасности, в частности, освобождала случайных и отделяла уголовников. «Главари» большевиков были быстро вычислены и помещены отдельно от всех. На время этих разборов арестованные доставлялись из разных мест в Совет и располагались в обычных комнатах вместо камер[324]. 10 августа Ижевский Совет пригласил в комиссию по 1 представителю от 30 мастерских, которые должны были удостоверить личность и партийность арестованных. Через 7—10 дней их отпустили обратно и больше не приглашали[325].

О том, как в этот период шла классификация заключенных, можно только догадываться. Известно, что 21 августа следственная комиссия повстанцев отослала в Штаб милиции список на 134 человек. Как мы знаем, 28 августа их было уже 767. Ижевский краевед Ренёв выдвигает малоубедительную гипотезу, будто бы такой резкий рост вызван боями под Ижевском и взятием пленных[326]. На наш взгляд, куда более вероятно, что следственная комиссия элементарно зарегистрировала схваченных пленных и арестованных – и скорее всего это была не окончательная цифра. В пользу этой версии говорит то, что в список 28 августа не попали частные дома, хотя известно, что арестанты содержались и там.

По воспоминаниям жертв, параллельно фронтовики отделили наиболее важных руководителей большевиков и под строгим караулом отвели в здание военного отдела Совета. Так они добились долгожданной цели. Известно, что еще в первые дни восстания руководители фронтовиков под руководством коменданта города Шабалина пытались вывести из оружейной школы под заводской башней некоторых арестованных, в том числе военного комиссара П.Н. Лихвинцева и лидера максималистов К.В. Посаженникову. Целью их было явно убийство. Но тогда попытка сорвалась, так как многочисленные арестованные категорически отказались выдавать своих. Лихвинцев спокойно заявил: «Из арестованных ночью никто не пойдёт. Если нужно, забирайте всех или днём расстреливайте»[327].

Теперь для прикрытия расправы над ними «фронтовики» пошли на фальсификацию. Они продавили резолюцию рабочих чугунолитейной мастерской о наказании Лихвинцева, которая была отредактирована так, будто рабочие требовали его казни. Утром 13 августа состоялся митинг у здания Совета, на котором Солдатов поздравлял собравшихся с победой над красными и раздавал награды отличившимся. Со стороны тех же фронтовиков стали раздаваться крики с требованием расправиться над арестованными большевиками. Тогда перед лицом толпы Солдатов торжественно объявил, что желание это исполнено и контрразведкой на днях произведён в исполнение смертный приговор над следующими лицами: председатель военного отдела Исачев, военный комиссар Лихвинцев, председатель Чрезвычайной комиссии Бабушкин, председатель ревтрибунала Михайлов, начальник милиции Рогалев, члены ревкома Папирмейстер, Посаженникова и Баталов, причём они были не расстреляны, а переколоты штыками[328]. Толпа встретила объявление аплодисментами и криками «Ура». Нетрудно догадаться, что все это было откровенно срежиссировано, что заметил даже содержавшийся в Совете арестованный Г.К. Ожигов[329]. Правда, для отвода глаз «в тот же день и с той же трибуны было объявлено Солдатовым, что отныне смертная казнь отменяется навсегда и что расстрелянные вожди предателей-большевиков будут первыми и последними жертвами переворота»[330].

Эта была сознательная ложь. Другие арестованные тоже были недалеки от смерти. В разгар этих событий 14 августа красные повели наступление на Ижевск. Из окон Совета арестованные отлично видели, как повстанцы собирают на площади митинги и спешно формируют отряды для отражения. Обозленные конвоиры сделали все, чтобы арестованные не оказали сопротивления – угрозами и побоями им было приказано неподвижно лежать на полу. Если кто-то вставал, начальник караула А.И. Бекенеев сбивал их с ног револьвером, а другие конвоиры били прикладами. Начальники караулов Сорочинский, Яковлев и другие лично ходили по комнатам, избивали арестованных и угрожали закидать их бомбами. Уже ночью некоторых большевиков повели на расстрел через собравшуюся у Совета озверелую толпу фронтовиков. После прихода в военный отдел их построили в две шеренги. Однако вовремя прибывшая весть об отходе красных сорвала расстрел – и пленников рассовали по камерам[331].

Так как все эти бессудные расправы стали широко известны, более умеренные эсеро-меньшевики попытались сохранить репутацию демократической власти. Председатель исполкома П. Михайлов выступил на новом митинге у Совета и объявил резолюцию от 15 августа об отмене смертной казни[332]. Вскоре она была опубликована в газете повстанцев «Ижевский защитник»: «Принимая во внимание, что российская демократия всегда стояла за отмену смертной казни, а Совет состоит из сынов этой демократии, Ижевский Совет… единогласно постановил, что он не может одобрить постановление Чугунолитейной мастерской о расстреле Лихвинцева»[333].

Позднее в статье «Ижевское белогвардейское восстание 1918 года», составленной по материалам Удмуртского Истпарта М.А. Баландиным, данные события были описано неточно, как будто постановление Ижевского Совета вышло до объявления Солдатова[334]. На самом деле все было наоборот, что доказывают аналогичные работы В. Сергеева и Н. Сапожникова, который, по всей видимости, еще и был свидетелем происходящего в городе.

Примечательно, что в резолюции Совета ни слова не было сказано о расправе фронтовиков, как будто бы Совет о ней даже не знал. Это ярко показывает, насколько узки были реальные возможности Совета по ограничению террора и власти военного штаба, за которым скрывалось влияние «Союза фронтовиков». Именно они заняли многие ведущие позиции в охране города и командовании формирующейся армии и отметились особенно жестоким отношением к арестованным. Себе они подобрали аналогичных лиц в помощники. Особенно заключенным запомнились своими расправами сам Солдатов; первый комендант города Шабалин, ижевский обыватель; его помощник по арестной части – член правления Союза фронтовиков, бывший разметчик слесарной мастерской Сорочинский; другой член правления Союза фронтовиков Егор Яковлев; караульный начальник арестного помещения при Совете Пухарев по кличке «Шляпа»; начальник караула арестного помещения при «военном отделе» Ошурков по кличке «Косой»; начальник штаба Ижевской армии Власов; и другие.

Тем не менее на первых порах влияние умеренной части эсеро-меньшевиков в Ижевске несколько сдерживало накал террора и делало открытые расправы недопустимыми. 17 августа Совет даже постановил снять военное положение в городе и проводить обыски и аресты только по разрешению начальника милиции. Старые мандаты на ношение оружия отменялись, и их надо было обменять в Штабе армии. Причиной этого было то, что «до сведения Штаба армии дошло, что в г. Ижевске происходили самочинные обыски и аресты, а также производятся обыски у семейств заключённых». Примечательно, что такой случай был даже «с Командующим Армией, который в это время спасал Ижевск от гибели на фронте»[335]. Отдельные социалисты умеренно-левых взглядов, ранее сотрудничавшие с большевиками, даже предпринимали попытки облегчить положение некоторых арестованных. Так, член коллегии железных дорог А.В. Кузнецов несколько раз арестовывался рабочими-слесарями Постольской дороги, настроенных меньшевистски, однако был освобожден в исполкоме меньшевиками Куценко и Барышниковым, так как был беспартийным[336].

Судя по косвенным данным, определенную роль играло и мнение рабочей общественности, которая участвовала в этих событиях, выступая как за, так и против арестованных. Крупный лидер ижевских максималистов М.И. Шитов вспоминал: «…т. к. восстанием руководители меньшевики и эсеры, и рабочие меня знали, то меня и оставили в покое». В итоге его не только не арестовали – он даже фигурирует в списке членов районной комиссии от Ижевской библиотеки по выборам в городскую думу, а также, по некоторым воспоминаниям, будто бы и сам агитировал за повстанцев в их газетах. Правда, за это пришлось расплатиться тем, что 7 ноября Шитова, как и многих других, загнали в армию защищать город от красных[337].

Однако такое движение против террора было очень слабым, что показывает тот факт, что резолюция от 15 августа оказалась единственным протестом Совета против террора военных за весь период восстания. Более того – террор собственных повстанцев тщательно скрывался, чтобы не портить репутацию «демократической» власти. Лично крупный деятель новой власти, видный эсер В.И. Бузанов не постеснялся позднее на выступлении в Уфе солгать, что «из большого числа арестованных пленных большевиков всего 9 человек расстреляно за расхищение больших сумм заводских денег»[338]. Под этими «расстрелянными» имелся в виду глава Ижевского Совета И.Д. Пастухов и первые 8 жертв «фронтовиков».

Не лучше положение арестованных было в Воткинске, который был взят повстанцами 18 августа. Насколько можно понять из свидетельств, здесь убийств прямо в разгар боев практически не было, но размах арестов и репрессий был аналогичен – уже в первый день было схвачено 100 человек, и эта цифра быстро превысила 300[339]. Заключенных держали тоже в самых разных местах города – здании Совета, отданном под штаб повстанцев здании начальника завода, земском училище, лазаретах и просто частных домах. Схватить жертв было не сложно – по словам очевидца П.Н. Луппова: «…Приход в Воткинск ижевцев-фронтовиков был неожиданным, о какой-нибудь эвакуации… не было ни у кого и мысли. Рабочие и обыватели… верили, что за одни мысли, за одни убеждения ни от кого ничего не может быть. Поэтому, если кто и был настоящим большевиком-коммунистом, то не думал нимало скрываться, а тем более убегать. Ушел только тот, кто был в рядах Красной армии. …В большинстве были арестованы не по подозрению в преступлении, а с целью, как говорили, пресечь шпионство и всякие сношения с большевиками, обещая полную безопасность за жизнь. Этому добросовестно верили, тем более что была составлена… Следственная комиссия, не могущая, думалось, допустить каких-нибудь самосудов и диких расправ с безоружными»[340]. Следует учесть, что по некоторым данным, накануне прихода ижевцев в город воткинские коммунисты были настолько деморализованы, что партийцев пришлось официально распустить[341].

В отличие от Ижевска, в Воткинске руководство в исполкоме Совета изначально заняли откровенно правые меньшевики, которые были куда более жестко настроены на преследование большевиков. Они полностью поддерживали фактического главу города, начальника штаба Воткинской армии и предводителя «фронтовиков» капитана Г.Н. Юрьева. Так, известно, что председатель исполкома и глава горкома меньшевиков Н.К. Таланкин лично санкционировал казни арестантов[342]. Примечателен и другой пример – заключенный рабочий Н.Г. Туров вспоминал, что когда в Воткинске арестованных перевели в баржи, против этого возражали только три члена завкома: меньшевики Алексеев, К.А. Малков и эсер И.Г. Кононов[343].

Подобные расправы не могли понравиться многим людям – родственникам, друзьям, коллегам репрессированных, просто сочувствующим. Разумеется, они распространяли недовольство среди городских масс. Поэтому уже в августе – сентябре режим стал стремительно ужесточаться. 19 августа собрание Ижевского исполкома постановила замеченных в агитации против переворота и «провокационных слухах» увольнять с завода[344]. 26 августа из-за слухов «темных личностей» было без рассуждений восстановлено военное положение, запрещены митинги и собрания. На выезд из города теперь требовался пропуск, движение по ночам запрещалось. А 28 августа исполком объявил о передаче власти Прикамскому комитету членов Учредительного собрания, который стал формально подчиняться Самарскому Комучу[345].

Союз фронтовиков Ижевска – ударная сила повстанцев. 1918 г.

К середине сентября власти предприняли меры для изоляции заключенных. Из частных домов, откуда они могли сноситься с внешним миром, их вывели[346]. Тогда же значительную часть арестованных под максимальной охраной перевели из здания Совета на окраину города в здание Заречного волостного правления: «По пути нашего сведения было много народу, а так же родные и знакомые. Их разгоняли ударами прикладов, не считаясь ни с чем. Нас гнали по Казанской улице по колено в грязи, кто был босой, кто в лаптях и совсем раздетые. С нас несколько раз снимали обувь и одежду»[347]. В самом здании арестованных рассовали кого куда – часть в две светлые одиночки, часть в темный импровизированный карцер, в остальных просто оставили в общем помещении: темном, неотапливаемом, грязном и сыром. Сам Сорочинский, увидев, что арестанты не помещаются в комнате, посадил часть их в подвал, где нельзя было даже разогнуться. Перед этим всех прибывших тщательно обобрали, отняв все ценное вплоть до верхней одежды и посуды[348].

До этого «пополнения» положение арестантов было куда лучше. Арестованный И.М. Окулов вспоминал: «Первое время в заречном волостном правлении нам было житьё, что масленица: караульный начальник был матрос, явно сочувствующий соввласти, держал нас очень свободно и ухитрялся даже выписывать по две порции в день на каждого, а также два раза в день кормил горячей пищей». Так как арестованные быстро расслабились, то на вольности обратило внимание начальство. После этого начальника и все караулы поменяли, а режим резко сменили[349]. Теперь для арестантов настали тяжелые времена – их перевели на воду и полфунта хлеба в день. Передачи с воли принимались своеобразно – лучшее из них конвой съедал сам, а остальное сваливалось в общий ушат, из которого арестованных кормили как скот[350]. А к концу сентября нагнали столько заключенных, что в комнатах поменьше они не могли даже присесть – только в одиночную комнату на пять человек натолкали двадцать[351].

Повстанцы не собирались уделять никакого внимания содержанию пленников. В уборную их выпускали редко и только днем, вместо параш давали ведро. В бани их не водили, и вскоре все пленные покрылись вшами и стали массово болеть[352]. Большевик Сафронов вспоминал, что когда они через делегата Турецкого запросили бани, разъяренный Сорочинский с конвоем ворвался в камеру и после расспросов и угроз увел делегата, которого жестоко избил, устроив ему кровавую «баню»[353]. Этот эпизод запомнился многим заключенным, но в этих воспоминаниях и переложениях Сорочинский жестоко избил делегата на месте сразу и вместе со всей камерой. Это преувеличение с накладыванием друг на друга событий вполне объяснимо – избиения заключенных были обычным делом. Кроме того, в одном из изложений рассказано, что пьяный Сорочинский сразу после измывательств над Турецким ходил пьяным по камере и бил всех попавшихся по лицу гранатой, угрожая задать им новую «баню», а потом запретил любые передачи[354].

Чем дальше, тем больше охранники издевались над пленными. В конце сентября по тюрьме в Заречном правлении повели повальный обыск, на котором отняли у них практически всю пригодную одежду. Все отобранное было отправлено в интендантство Народной армии. А к концу осени с приближением краха восстания положение арестованных ухудшилось до предела. Содержавшийся в начале ноября в военном отделе А. Клячин вспоминал: «Хлеба давали по ѕ ф. и вода с капустой. Кормили из цинковой банки, которая освободилась из-под патронов. За последнее время пищу пропускали один раз в неделю, приходилось сидеть полуголодными»[355]. Примерно то же «меню» описывает и его сокамерник Сафронов: «Кормили нас водой горячей с очистками от картофеля и пущен лавровый лист для запаха. Это считалось горячей пищей, которую выдавали два или три раза в неделю, а хлеб по ⅛ фунта на человека, и хлеб самый бросовый или испорченный»[356].

Ужесточение показывает и следующий эпизод – в ночь на 17 сентября был убит глава Ижевского Совета И.Д. Пастухов. Его перед этим пытали, стараясь выяснить, где он спрятал деньги, эвакуированные в разгар восстания. В советское время считалось, что Пастухов был ночью вывезен за город и закопан живьем на старом Нагорном кладбище. Следующим днем тело перепрятали, чтобы замести следы убийства. По версии НКВД, организаторами были правый эсер Ф.И. Злобин и меньшевик П.Н. Додин, вошедшие в следственную комиссию, вместе с ними членами убийства были Катков и Шихов[357]. Данная информация выяснена на следствии 1936 г. Разумеется, дело, раскрытое в разгар Большого террора, могло быть сфабриковано, поэтому истинные обстоятельства и виновники убийства остаются неизвестны. Некоторые факты дают право считать, что обстоятельства, изложенные Злобиным, близки к реальности, однако убийство Пастухова тоже было делом рук «фронтовиков». Один из повстанцев, некто Калашников, похвалялся арестантам, что Пастухова после пыток вывезли на свалку и разрубили на куски. То же самое в пьяном бахвальстве утверждал и начальник «отряда техников» Куракин[358]. Тело Пастухова было найдено только в 1928 г. на пустыре между Троицким кладбищем и Русской Карлуткой.

Пастухов был не единственной жертвой – расстрелы велись практически каждый день. Как правило, по ночам арестованные приводились в военный отдел, где размещался арестный дом контрразведки. Там жертв после пыток и издевательств и убивали. Практически каждую ночь заключенные в тюрьмах не досчитывались по несколько человек. Были и массовые казни. Однажды прибывший в Зареченское правление Сорочинский отобрал с конвоем около 17 человек якобы для отправки в Сарапул. Однако вместо этого все арестанты были убиты в Гольянах. Сведения об этом распространились по городу, и родные убитых стали собираться целыми толпами за рекой напротив здания. На время пришлось отказаться от расправ[359].

Однако ни о каком смягчении режима и речи не было. 14 октября председатель Прикомуча Н.И. Евсеев стал чрезвычайным уполномоченным Всероссийской Директории. На места были назначены аналогичные Уполномоченные. Это означало, что режим даже декларативной демократии заменяется автократией. Результаты не замедлили сказаться. Вскоре Евсеев подписал тюремное положение, по которому запрещались разговоры с охраной, а передачи ограничивались воскресными и праздничными днями. Параграф 5 (ссылающийся на циркуляр Министерства юстиции от 3 апреля 1908 года!) предписывал проводить дважды в неделю обыски в любое время, если подозревался побег[360]. Также если раньше милиция хотя бы формально подчинялась Совету, а потом Прикомучу, то с 24 октября приказом Уполномоченного ею во всем Прикамье управлял Штаб охраны Государственного порядка[361].

В Воткинске же у «фронтовиков» было больше возможностей для расправ. Еще в начале сентября параллельно с Ижевском было решено полностью изолировать заключенных, для чего были использованы баржи из-под хлеба на заводском пруду. Узник Ф.Е. Богатырев вспоминал: «14 сентября в 5 часов утра нас перевели в баржи, над входом в которые было написано: «Наследникам Ленина». На реке Вотке стояло четыре баржи. В каждой было по три люка. В нашем люке сидел 91 человек»[362]. Условия заключения были не лучше, чем в Ижевске. Арестант Я.И. Меньшов описывал их так: «Имели они три люка и две жилых каюты носовую и кормовую, кои были предназначены для матросов. Во время действия или плавания в навигацию в товарных люках были устроены нары и установлены железные печи, где и помещались арестованные. При входе в люк были устроены иллюминаторы, через кои проникал слабый свет. В люке печи постоянно топились, от них на потолке палубы поучалось испарение в виде дождя. Днём мы через каждые 30 минут потолок люка обтирали, но достаточно было от переутомления забыться на час, на два, чтобы уснувши очутиться хотя под редким, но дождём. Свет также был слаб. Узнавали друг друга по голосу»[363].

Как и в Ижевске, в Воткинске палачи быстро нарушили собственные обещания. На первом же митинге после свержения большевиков лично капитан Юрьев провозгласил отмену смертной казни[364]. Однако быстро начались тайные убийства. Обычно жертв отвозили на разъезд 16‑й версты Камско-Воткинской железной дороги. Там их убивали за железнодорожной насыпью, а тела бросали в Каму[365]. Издевательства и убийства в баржах были аналогичны ижевским: «…каждую ночь в баржу спускались озверелые пьяные палачи, которые избивали прикладами, плетями, всем, чем попало, без всякого разбора. Натешившись вдоволь, палачи заканчивали свой разгул вызовом 10–15 человек, которых выводили на верх баржи и там кололи штыками и расстреливали. Из всех палачей самый озверелый был это Русских Гришка»[366].

На ранней стадии террор вызвал противодействие со стороны Союза металлистов. 12 сентября на собрании союза была принята резолюция за смягчение участи пленных. Она просила отпустить арестованных без обвинений, разрешить прогулки, свидания и освобождение на поруки. Также были выбраны делегаты для ходатайства, чтобы содержание в баржах проверил врач. Делегаты надеялись, что члены Учредительного собрания не допустят, дабы «право ареста превратилось в орудие политической мести». Решение было опубликовано в печати[367]. Примечательно, что резолюция была принята в остром противоборстве с меньшевиками, но при этом с подачи их левого однопартийца К.А. Малкова, который так и не смог переубедить своих коллег по партии. По некоторым свидетельствам, когда Малков с двумя членами завкома заявили, что в баржах люди будут умирать, им ответили, что «пусть пропадают»[368].

Но даже такая робкая попытка вызвала резкий отпор. 19 сентября на экстренное собрание Союза металлистов пришли Юрьев, уполномоченный Прикомуча С.И. Егоров, а также все лидеры воткинских меньшевиков: Н.К. Таланкин, Г.Л. Миленко и И.Г. Уповалов. Лично Таланкин заявил Малкову, что нельзя разъединять солдат и рабочих, а большевиков и максималистов охарактеризовал не как политических противников, а как уголовных преступников[369]. Юрьев же прямолинейно пообещал своим вчерашним товарищам арестовать или выслать зачинщиков протеста, «что и было сделано». Вскоре из города были высланы сам Малков и бывший учитель, эсер Кривоногов. По словам воткинского меньшевика Смирнова: «С этого времени контр-разведка, состоявшая почти [целиком] из эсеров, заработала во всю. Что бы где ни сказали, или не сделали в пользу арестованных, даже за передачу и посылку табаку, и те лица привлекались за сочувствие. Положение нейтральных людей было отчаянное; нравственно приходилось болеть, так как начались ужасы, т. е. расстрелы в баржах»[370].

Так возникли первые «легальные» жертвы. Как говорилось в официальном сообщении Штаба армии, после резолюции Союза металлистов 22 сентября среди арестованных рабочих «началось брожение, т. к. они поняли, что, по-видимому, рабочие массы на их стороне». Так как с наступлением темноты появилась опасность открытого бунта, «караульный начальник Русских, на точном основании гарнизонного устава и согласно инструкции, данной ему штабом армии, приказал немедленно расстрелять главного зачинщика рабочего Ивана Швецова, что и было исполнено в 10 часов вечера»[371]. Вряд ли можно сомневаться, что и тут была грубая фальсификация. Немаловажно, что И.И. Швецов был делегатом Учредительного собрания и председателем завкома профсоюза металлистов. В котором ранее состоял и Юрьев.

Вообще в числе первых же убитых было много личных противников Юрьева, с которыми он имел свои счеты. При большевиках союз заводских служащих, заменяя работников прибывшими демобилизованными, принял решение о сокращении тех лиц, чьи близкие родственники уже работали на заводе. Так была сокращена «гражданская жена» Юрьева, работавшая в Воткинской больнице зубным техником. Обозленный Юрьев стал угрожать и оскорблять союз, за что не то был исключен из числа его членов, не то сам вышел. Обвинительный материал против него был передан в заводскую коллегию, где вопросом разбирался комиссар юстиции И.Г. Юрасов. Передавали материал члены завкома К.А. Казенов, Веретенников и Земощев. Союз пытался добиться и исключения Юрьева с поста секретаря заводской коллегии, но на его защиту встал союз металлистов, в который Юрьев успел вступить[372].

Тогда конфликт затих, так как Юрьев резко пошел на мировую. Но, как показало время, он ничего не забыл и жестоко отомстил своим обидчикам. Еще до убийства Швецова был тайно вывезен с баржи и убит К.А. Казенов с отцом и сестрой. Руководил расправой лично Юрьев, который с «отрядом техников» даже прибыл к барже на пароходе. По воспоминаниям Н.Г. Турова, командовал этим отрядом надзиратель заводского цеха Н.С. Близоруков и рабочий механического цеха Казаков[373]. Вскоре был убит председатель Союза служащих, меньшевик И.С. Коробейников[374]. 8 ноября дошла очередь и до Юрасова. В присутствии Юрьева и Колдыбаева он вместе с другими баржевиками был заколот штыками[375]. Примечательно, что А.Н. Колдыбаев был заведующим отделом труда завода, который жаловался на Юрьева в ходе майского конфликта, а теперь перекинулся на его сторону – Юрьев сделал его своим адъютантом.

Демонстрация в поддержку красного террора – в ответ на белый террор. 1918 г.

Все эти расправы творились едва ли не на глазах у родственников жертв. Двоюродный брат Казенова лично видел пароход с Юрьевым, возвращающимся с барж[376]. 12‑летняя дочь Юрасова Елена в последний раз говорила с отцом во время его вызова в город на допрос, когда его вели полуодетого и босого по раннему снегу. Позднее от выживших баржевиков она узнала о его смерти: «Я с мамой ходила к ним в больницу, и они рассказали, что во время казни Юрьев бил моего отца по лицу, ударял прикладом по уху, а папа в последнюю минуту своей жизни плюнул Юрьеву в лицо». На его теле было обнаружено 52 штыковые раны и разбито ухо[377].

Закалывания штыками были постоянно: отчасти из экономии патронов, отчасти просто с целью помучить жертв. Последнее не фигура речи. Историк Д.О. Чураков писал о палачах: «В их действиях чувствуются садизм, явная психологическая патология»[378]. Данное утверждение подтверждает целая масса примеров. Так, бывший в конце осени в здании Совета арестант видел, как провинившихся сажали в глухой канцелярский шкаф в коридоре[379]. Заключенный тюрьмы на 7‑й улице П.М. Подойницын вспоминал, что с ним сидела беременная учительница: «Ночью пришли из контрразведки, сначала били ее плетью, затем стали плясать у нее на животе. Она тут же умерла выкинув ребенка, ее вместе с ребенком бросили в подвал. Пленным красноармейцам отрубали уши, выкалывали глаза и отрезали носы»[380]. Конечно, касалось это не всех караульных – как увидим далее, и среди них окажутся сочувствующие арестантам люди – но в целом такая практика была распространена.

Аналогичные расправы начались и в Сарапуле, захваченном повстанцами 31 августа. Первым же приказом командующего Куракина было введено военное положение, запрет митингов и агитации против власти, введение цензуры и выключение телефонов. Поддержание порядка возлагалось на квартальную самоохрану, для чего «всё мужское население» должно было в 24 часа избрать старосту, «наиболее верного и надёжного в политическом отношении». Старосты должны были проверять жителей квартала и сообщать о подозрительных людях в штаб. Подчеркивалось: «Домовладельцы и квартиронаниматели, укрывающие красноармейцев, при обнаружении таковых понесут тяжёлую кару»[381].

В городе начались массовые поиски и аресты оставшихся сторонников советской власти. Отряды сарапульцев выезжали для арестов и в другие места. Так, в селе Ершовка напротив города было схвачено человек 10 задержавшихся советских работников[382]. Будут позднее привезены в Сарапул арестованные Камбарского завода, где было местное восстание. Спустя короткое время большинство пленных были сконцентрированы в здании винного склада, еще при большевиках превращенном в тюрьму (здание старой тюрьмы сгорело при пожаре) [383].

Содержание здесь было ничуть не лучше, чем в Ижевске и Воткинске. Большевик П.Н. Невлер вспоминал: «Тюремные условия были невыносимые, прогулок не было, и круглые сутки находились в душной вонючей камере, битком набитой арестованными. «Парашка» выносилась раз в день, бани не было, паразиты заедали. Питание состояло из горячей воды и водяной вонючей похлёбки. На все требования отвечали избиением, расстрелом. Тюрьма была переполнена, а арестованных беспрерывно приводили, и ежедневный приход арестованных всё же едва превышал ночной «расход» (расстрел)»[384]. В тюрьме, согласно табличке в коридоре, содержалось около 800 чел., и это не считая других зданий[385]. Цифра особенно впечатляет, если вспомнить, что она сравнима с куда более многочисленным Ижевском. Неудивительно, что по некоторым данным, в Сарапуле было по 1 заключенному на 18 человек[386].

Как и в Ижевске, в Сарапуле быстро начались негласные убийства. В первые же дни, 3 сентября была уведена группа человек в 12, в которую входил и военком города, крупный большевик И.С. Седельников. Вместе с ним были расстреляны его отец, зять В.Т. Анпилов – начальник ЧК Сарапула, последний глава исполкома матрос Н. Беляев, красноармейцы Г. Иванов и А. Щеголов. В 1924 г. их тела были найдены в Котовском логе у Старцевой горы. Под угрозой расстрела была и жена Седельникова, но её позднее спасли красные[387].

4 сентября 1918 г. офицерский конвой взял из тюрьмы для допроса в управлении коменданта арестованных И.В. Пименова и Н.Г. Килина, которые были убиты по дороге у Елабужского тракта. По этому поводу штаб армии и следственная комиссия выпустили воззвание, в котором сообщали, что ими «ведётся тщательное расследование, и виновные в этом лица будут преданы суду по законам военного времени»[388]. Эти слова оказались пустым звуком – убийства продолжались. Вскоре после убийства Пименова несколько повстанцев увели группу заключенных и закололи их у с. Ярамаски и на мосту у д. Котово. Через два дня офицеры вывели из тюрьмы ещё двух «анархистов» и закололи их в березняке[389]. Расправы повстанцев побудили командующего Сарапульской армией издать 7 сентября приказ о прекращении самосудов[390]. Но он, конечно, не исполнялся – в тот же день было расстреляно 22 человека[391]. Власти, судя по всему, и не пытались всерьез этому препятствовать. Несмотря на обещания в печати следственной комиссии следить за содержанием заключенных, последние ни разу этой комиссии не видели и, судя по воспоминаниям, даже не знали о ней.

Обычно с целью скрытия расстрелов жертвы намечались днем и переводились в специальную камеру смертников, а по ночам уводились на расстрел. Были и регулярные избиения. Арестованный П. Невлер вспоминал, что 18 сентября за взятие красными Елабуги была избита и обобрана вся тюрьма. Даже комендант тюрьмы был удивлен и сказал начальству: «Это был не обыск, а грабеж». После этого было расстреляно 18 человек[392]. По другим данным, жертв в эту ночь было еще больше – 36. Разница, возможно, объясняется тем, что часть их была приколота прямо на тюремном дворе, а часть уведена к железнодорожному Камскому мосту, где их после пыток прикалывали и сбрасывали с борта баржи в Каму[393].

3 октября все заключенные были, как и в Воткинске, под сильнейшим конвоем переведены в сарапульскую баржу, которую отвели к пристани Гольяны. Оттуда на следующий день увели уголовных и женщин, и на барже осталось около 600 человек. Режим сарапульских баржевиков был самый строгий из всех мест заключения. На баржу арестанты доставлялись на лодках-«завозях». Баржа из массивного просмолённого дерева была длиной в 60 метров и шириной в 20. Трюм глубиной в 5 метров вмещал около 500–600 заключённых. На барже круглосуточно дежурил караул. Караулы были и на берегу. Сбежать было почти невозможно. Более того – заключенные не могли доверять и друг другу: охрана вербовала среди измученных арестантов шпионов, которые выдавали жалующихся.

Заключённые болели, страдали от ран, но санитарной помощи им не оказывалось. Отхожее место пришлось сделать в носовой части баржи. Из еды узники получали на всех в день по десять буханок хлеба и два ведра речной воды. Воду приходилось делить баночкой из-под ружейного масла. Чтобы ориентироваться в темноте, они сутками жгли самодельные жгуты из мочалы. С большим трудом уже под самый конец заключения удалось пробить несколько дырок в просмолённом корпусе судна, через которые арестанты получали воду и свежий воздух[394].

На барже продолжались всевозможные издевательства и убийства. У пленников за кусок хлеба или курево вымогались оставшиеся вещи. «Каждый караул за смену одевался в одежду заключённых. Были случаи, что часовые потешались, бросая вниз небольшие кусочки хлеба, и наблюдая за возникшей из-за обладания ими давкой», – рассказывал баржевик Карманов[395]. Если кто отказывался от обмена, того позднее поднимали на палубу и убивали. «Мою грудь украшает комиссарская кровь, – стуча себе по груди, говорили часовые после каждого расстрела». Так погиб, например, арестованный Мутьян – пытаясь сбежать под предлогом выноса параши, он прыгнул в воду, но был пойман, доставлен на палубу и после издевательств убит[396]. Другому очевидцу повезло сбежать от звериного садизма палачей и рассказать об этом: «Анархистов и большевиков они расстреливали и издевались над пленными самым ужасным образом, так, например, они искололи штыками сестёр милосердия и пленных мужчин, спрашивая их, признают ли они советскую власть, и нанося неглубокие раны после ответов. Товарищ спасся от расстрела, бросившись в воду с баржи, на которую привели его в числе многих других расстреливать. Товарищ подтверждает сведения о расстреле белыми тов. ГОРБОВА, бывшего секретаря Всероссийской Федерации анархистов-коммунистов»[397]. При этом повстанцам хватало ума более или менее скрывать свои зверства. Для этого они под разными предлогами вызывали заключенных наружу и уже там убивали. Так, в первые же дни с баржи была обманом вывезена группа ижевцев, которых тут же убили на острове. Сарапульский максималист Анатолий Зылёв сопровождал больных, которых разрешили выпустить из баржи. Назад он не вернулся – все были заколоты[398].

Особенно страшные дни наступили в конце октября, когда начались расправы, вызванные подходом Красной Армии. 16 октября охрана под наблюдением прибывшей контрразведки начала выводить из трюма всех заключённых и перегонять их через две вооруженные шеренги в другую, подведённую рядом баржу, а потом обратно. При этом их тщательно проверяли, стараясь найти нужных людей. Во время «процеживания» ряд узников расстреляли или закололи штыками. Число жертв точно неизвестно, но по наиболее сходным данным, было убито около сотни человек. Погиб и матрос П.А. Краснопёров, лидер максималистов и бывший председатель Сарапульского Совета. При расстреле он успел прыгнуть в воду и плыл, пока не был убит прицельным выстрелом. По другим данным, он был застрелен, а потом заколот штыками[399]. Воспоминаний об этом сохранилось много, и они рисуют жуткие картины. Так, некоторые выжившие упоминали, что расправы велись на палубе за натянутым пологом из рогожи, под которым в итоге накопилась огромная лужа крови: «В моих глазах еще все стоит картина как двух китайцев расстреливали: они стояли на краю баржи и в них стреляли из-за рогожек, а один офицер в полном обмундировании весь в крови ходил и размахивал шашкой. Весь пол был залит человеческой кровью»[400].

Палачи не особенно скрывали от пленных, что предполагают уничтожить и саму баржу – взорвать или сжечь. На счастье заключенных, на следующий день их спасла советская флотилия под руководством Ф. Раскольникова. Выдав себя за белых, она увела баржу с конвоем в Сарапул, где баржевики были освобождены, а конвоиры расстреляны. Командованию армии Раскольников доложил о спасении 432 чел.[401]

Весь этот контингент арестованных в Ижевске, Воткинске и Сарапуле регулярно пополнялся за счет арестованных по всей территории восстания, а также военнопленных. Арестовывали также и сочувствующих, и родственников. Так, в Ижевске были арестованы отец, две сестры и 16‑летний брат И.Д. Пастухова. В Воткинске – отец заместителя председателя Воткинского Совета К.А. Казёнова, а потом и его 18летняя сестра, которая пыталась передать брату пистолет в запеченном хлебе. В Сарапуле оказались под арестом отец, жена, сестра и 12‑летний брат военкома И.С. Седельникова, других коммунистов[402].

В связи с этим следственной комиссии пришлось провести классификацию заключенных. В первой половине сентября арестованные были разделены на три группы: в первую вошли самые активные коммунисты, во вторую рядовые, в третью максималисты, анархисты, пленные и прочие[403]. Как мы видели, после этого расстрелы только усилились. Часть арестованных, правда, освободили, но по факту они тоже не оказались на свободе. Согласно решению «контрольно-конфликтной комиссии фронтовиков» было приказано не принимать их на заводские работы, а направлять через Инспектора пехотных частей в рабочие отряды. Такая же участь была уготована и перебежчикам на сторону ижевцев[404]. Видимо, это и впрямь соблюдалось. Известно, например, что благодаря этому в обоз повстанческой армии попал питерский рабочий В.А. Гаврилов, который сдал свой максималистский отряд учредиловцам[405].

Памятник рабочему-революционеру, председателю Ижевского городского Совета И.Д. Пастухову в Ижевске. Открыт в 1933 г.

Даже несовершеннолетние отпускались из армии повстанцев, но не из тюрем. Среди таких жертв известен Шура Бабиков – сын большевика Камбарского завода. Несмотря на молодой возраст (всего 11 лет), он был горячим сторонником революции и создал свою детскую дружину. 28 октября он был убит со многими другими арестованными в с. Карманово. Вместе с ним под арест попали его родители и две сестры, причем отец был убит на сарапульской барже[406]. Двум подросткам из Воткинска повезло больше – 16‑летний пулеметчик отряда коммунаров Шура Феденёв и один из организаторов союза молодежи Шаровьёв были заколоты штыками 9 ноября у барж, но выжили. С трудом выбравшись из-под груд тел, они ушли от могил и спрятались в городе. Феденёву удалось выздороветь и вернуться на фронт, Шаровьёв позднее от ран умер[407]. Казнены были также член первого комитета Союза молодежи Петя Ежов и его секретарь Зина Зорина, работавшая машинисткой в парткоме большевиков, и один из организаторов Союза, Тараканов[408].

Параллельно для демонизации большевиков выпускалась масса литературы, в которой они обличались как немецкие наемники и массовые убийцы и изображались озверелой толпой недочеловеков, желающих уничтожить завод и его жителей. Так, перебежчик Дементий Килин сообщал: «Ряды белых редеют с каждым днем. Кулаки ведут агитацию, говоря, что те которые находятся в руках белых, хотя бы и в качестве мобилизованных, будут расстреляны. …В деревнях царит полная растерянность. Усиленно распространяются провокационные слухи о зверствах Красной Армии и о том, что в рядах… находятся немцы, которые не щадят ни детей, ни женщин»[409]. Германофобия в традициях Первой мировой настолько сильно культивировалась, что именно по причине «участия немцев» на стороне большевиков штаб армии уволил директора и заведующего электростанцией, немцев Вильма и Гарша[410]. Остальные «инородцы» тоже были в зоне риска. 11 сентября на основании приказа Юрьева еще до «легального» введения смертной казни были расстреляны взятые в плен на Бабкинском участке два китайца[411].

К тому времени в связи с ухудшением экономики и приближением красных социальная база власти стала стремительно размываться, а это только провоцировало новые аресты недовольных. Тем более что практически каждый приказ новой власти заканчивался угрозами наказать неподчиняющихся «по всей строгости», «по законам военного времени», «по условиям создавшегося положения», «объявить врагом народа», «привлечь к ответственности», «подвергнуть аресту и задержанию» и т. д. А кроме ареста других мер воздействовать на недовольных уже не оставалось. К концу восстания арестовать могли просто за «опасный» разговор или жалобы женщин на рынке на тяжелую жизнь[412]. В итоге большинство арестованных накануне краха восстания составляли именно такие случайные жертвы, арестованные «по подозрению», которые находились в заключении по месяц и более[413]. Изредка среди жертв встречались даже эсеры и меньшевики. Так, один очевидец вспоминал про эсера Николая Шерстниковского, арестованного за агитацию против войны[414].

В этом отношении выделяется история с убийством Банниковых. По информации газеты «Ижевская правда» от 25 декабря 1918 г., повстанцы искали в д. Болгуры некого Банникова и, не найдя, арестовали всех найденных Банниковых – 26 человек. Доставив их в город, они их долго и жестоко истязали, в конце концов прикончив. Газета «Борьба» от 2 декабря 1918 г. на материалах ЧК 2‑й армии излагает похожую историю расправы над арестованными жителями Болгур, среди которых было много Банниковых. Но в ее изложении убитые 20 человек были в основном членами комбеда, один – левым эсером. Эта история вполне резонно вызывает сомнения. Решив опровергнуть ее, ижевский краевед Е. Ренёв нашел метрические записи Троицкой церкви, по которым значатся убитыми в военном отделе 16 убитых крестьян д. Болгуры, из них 11 действительно Банниковы, причем убиты они за разные дни. Также Ренёв нашел два сходных воспоминания арестованных, что Сорочинским было убито несколько однофамильцев с. Болгуры «по приговору общества» и список этих 22 жертв, составленный в 1920‑е гг.[415] Таким образом, по факту Ренёв доказал, что массовая расправа над группой Банниковых имела место, хотя по понятным причинам свидетелям она запомнилась в крайне искаженном виде. Ссылка на приговор общества, разумеется, обманывать не должна – мы уже видели, как фанатичные антисоветские элементы, изначально настроенные на жестокий террор против своих врагов, инициировали или просто подделывали одобрение расправ.

Более того, это никак не отменяет того, что иногда среди жертв действительно были и непричастные к большевикам крестьяне. Так, один из воткинских арестованных был свидетелем жалобы в контрразведку крестьян д. Артимоны. Они рассказали, как к ним приехал отряд пьяных «фронтовиков», провел обыски, отобрал несколько тысяч рублей и, объявив обысканных большевиками, расстреляли их за околицей села[416]. Сколько было таких жертв – конечно, узнать теперь уже нельзя.

Но важно и то, что постепенно террор начал охватывать даже свою главную опору – армию. Причиной этого была растущая в повстанческих рядах деморализация и развал, вызванные поражениями на фронте и невозможностью добыть ресурсы для многочисленных повстанцев. Тем более что первоначально меры против нарушителей дисциплины в армии были очень мягкими, так как репрессивного аппарата для солдат не было. На заседании 23 августа исполкома, штаба армии и представителей Союза фронтовиков было решено указать солдатам самим следить за состоянием армии, а ротным командирам вести агитацию. Для разбора дел нарушителей дисциплины было решено создать конфликтную комиссию из представителей фронтовиков из 4 человек. Сам исполком 22 августа вместе с представителями фронтовых частей постановил: «Впредь до сформирования полков нужных Ижевску для защиты, никаких судов не создавать, а ограничиваться тем постановлением… от 18 августа, по которому лица дезертирующие или нарушающие общие установленные правила лишаются содержания за те дни, а кроме того подвергаются общественному порицанию». Следить за этим должен был штаб армии, получая сведения от ротных командиров с тремя подписями солдат[417].

Понятно, что этого не могло хватить надолго. Сведений о принудительной мобилизации, дезертирстве, а иногда сдаче в плен хватает даже для первых, самых благополучных для восстания недель, когда повстанцы намного превосходили по духу красных. Так, 9—11 августа небольшой отряд ижевцев в Больше-Норьинском пытался проводить переговоры о перемирии с противником, уверяя, что он только против своего Совета, и даже посылал делегатов в Сарапул[418]. Прямо во время боев под самым Ижевском 18 августа отряд в 1500 ижевцев проводили переговоры о сдаче, говоря, что «им воевать незачем и их гонят силой»[419]. Красных пришлось отгонять подкреплениями, которые командиры буквально нахватали на улицах. По некоторым данным, в Воткинске уже в августе из-за разброда среди мобилизованных практиковалось заложничество родственников дезертиров[420].

В итоге 14–15 сентября под руководством штаба армии прошло собрание представителей фронтовых частей, которое утвердило временный устав о ротных военно-полевых судах, которые избирали общеармейский суд. Он был принят не без споров и после длинных правок. Дисциплинарный устав собрание вообще отклонило, рассчитывая на скорое присоединение к армии центрального правительства. 21 сентября Прикомуч одобрил проект устава, но приказал при сведении рот в батальоны, а батальонов в полки формировать аналогичные суды по 3 судьи и 3 кандидата в них, а прежние упразднять[421]. 26 сентября в развитие этих мер в Воткинске «фронтовики», бывшие под офицерским влиянием, провели собрание делегатов частей, на котором сами же решили в недельный срок создать дисциплинарный устав[422]. В октябре такая инструкция о «самодисциплине» действительно появилась и насчитывала восемь параграфов. Небольшие преступления карались арестами от двух дней до месяца, а строже всего карались самочинные обыски (год-полгода тюрьмы) и дезертирство, включая отлучку с фронта (отдача под военно-полевой суд) [423].

Главную роль в этом деле играли лидеры Союза фронтовиков – инструкция прямо была подписана его председателем и секретарем. 29 сентября инспектор пехоты Воткинской армии тоже пригрозил саботажникам роты Запасного батальона, что отказываться от позиции они не могут, иначе будут преданы «суду Союза солдат фронтовиков». И скоро такой суд действительно появился. 6 октября военно-полевой суд на основании приказа командующего Воткинской армией капитана Журавлева судил 13 дезертиров. Суд поголовно состоял из активных участников восстания: командир кавэскадрона капитан Коробов, поручик Дробинин, два представителя Союза фронтовиков, а председателем и прокурором были ближайшие сподвижники Юрьева и члены контрразведки – мичман Жемчужин и лейтенант Вологдин. Все подсудимые были приговорены к дисциплинарным взысканиям[424]. Дисциплинарные наказания вообще практиковались очень широко. Так, приказом командующего от 14 октября конный ординарец армии А.С. Ельцов, который во время разведки напился и стрелял из винтовки, был арестован на месяц. Трое солдат 9 маршевой роты, которые самовольно ушли в свои деревни, отданы военно-полевому суду[425].

Все эти меры, однако, сильно запоздали. В октябре 1918 г. разложение повстанческой армии только усилилось. Огромное количество документов содержит многочисленные примеры дезертирства, уклонений от боев, а также разнообразных примеров разложения. Ничто не дает такого представления о его масштабах, как приказы ижевского командования. 4 октября главком армии полковник Д.И. Федичкин издал приказ-афишу с запрещением «провокаторских слухов» об угрозе городу. Приказ буквально извергал проклятья: «Распространяющие эти слухи – враги народа и не имеют права на жизнь. Приказываю их расстреливать… Никаких попыток к сопротивлению распоряжениям военных частей не допускать. Виновный в самомалейшей попытке к такому сопротивлению будет немедленно расстрелян… Всякая попытка вызвать беспорядок, замешательство, беспричинную стрельбу – будут караться беспощадно. Предупреждаю: врагов народа и Народной Армии найду и уничтожу»[426].

Угрозы были подкреплены действиями. На следующий же день Федичкин издал новый приказ: «Позорное поведение некоторых частей и необходимость защиты Ижевска вынуждает меня немедленно объявить Ижевск и район военных действий на осадном положении и ввести военно-полевой суд с применением по отношению к преступникам смертной казни. Всякий бегущий с поля сражения объявляется врагом народа, изменником родины и будет расстрелян на месте». Приказ был подписан всеми остальными властями Прикамья[427].

На самом деле Федичкин лучше чем кто бы то ни было понимал, насколько армия близка к полному разгрому. 20 октября он сам предложил власти начать эвакуацию, угрожая, что скоро им придется бежать «голыми по льду». Не найдя поддержки, 23 октября он подал в отставку, ссылаясь на здоровье, а на следующий день по собственной просьбе был командирован в распоряжение главнокомандующего армии «Всероссийского» правительства генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева[428].

Новым главкомом был назначен капитан Г.Н. Юрьев, который стал наводить порядок железной рукой. Один из его первых же приказов тоже был щедро пересыпан угрозами: «Приказываю солдатам всех рот и команд заняться лично у себя чисткой от большевистских и провокационных элементов: таким людям нет места у нас и вы их должны немедленно уничтожать сами». Обличения заканчивались еще одной угрозой: «Не желающие подчиняться этому приказу – будут иметь дело со мной и тогда уж прошу пенять на себя; с ослушниками у меня разговор один; смертная казнь без замедления»[429]. В подтверждение этого 31 октября уполномоченный издал приказ о предании военно-полевому суду как дезертиров всех бежавших призывного возраста. Было приказано составить их списки для передачи в Уфу, чтобы они не могли скрыться даже за пределами Прикамья[430].

Известно, что в эти дни власти вообще сильно ожесточились против дезертиров. Так, в конце октября группа рабочих кирпичного завода, скрывавшаяся от мобилизации, была просто избита прикладами[431]. Патрули на дорогах проверяли документы у каждого встречного мужчины, чтобы по возможности мобилизовать его. Многие напуганные рабочие последние недели восстания даже не выходили из дома. Спасаясь от мобилизации, некоторые из них становились евангелистами, чтобы получить освобождение по религиозным убеждениям. Способ работал, но недолго – под конец стали арестовывать и их[432]. Так, арестованный Т. Клячин вспоминал двух евангелистов, которые были «избиты не на живот, а на смерть», но просидели в его камере всего два дня[433]. Религиозные убеждения не могли помочь в жестокой политической борьбе. По воспоминаниям Е. Юрасовой, повстанцами был схвачен и убит воткинский дьякон Дронин, сочувствующий новой власти и друживший с Юрасовым[434].

Судя по всему, при Юрьеве состав военно-полевого суда был усилен. В него вошли председателем штабс-капитан Дубницкий, а членами корнет Первов, чиновник Петр Агафонов и представители «фронтовиков» Корляков и Бобылев. 1 ноября состав был пополнен обвинителем поручиком Алмазовым и защитником, коллежским асессором Селивановским. Все арестованные военнослужащие передавались в ведение военного следователя[435].

Одним из первых ярких эпизодов работы суда стало разбирательство по делу мятежа 30 октября. В этот день часть 2‑й караульной роты на Гольяновском участке дважды отказалась выполнить приказ. Среди арестованных зачинщиков, не желавших выходить на защиту «родного Ижевска», оказался уроженец Минской губернии Б.М. Муха, который вполне резонно заявил, что его родина занята немцами. Вечером арестованная часть роты была доставлена к штабу армии, где их встретил военный следователь. Вопреки его приказу зайти во двор собравшиеся стали роптать и попытались рассеяться. Однако подоспевшая по вызову команда коменданта пресекла это, открыв по разбегающимся огонь из винтовок. За пять секунд 8 человек были убиты и 1 ранен. Сразу после этого, загнав оставшихся во двор, военно-полевой суд рассмотрел их дело и признал солдат виновными. По ст. 75 Устава о наказаниях от 1869 г. приказано было роту расформировать и перевести на общественные работы на две недели по инструкции «о дисциплине». Сам Муха, объявленный зачинщиком, на основании ст. 245, 246 и 262 того же устава был приговорен к смертной казни и расстрелян на следующий же день[436].

В тот же день 30 октября Юрьев «по соглашению» с уполномоченным приказал передать на рассмотрение военно-полевого суда не только военные, но и вообще практически все преступления – как и уголовные, так и политические: «Дела об убийстве, разбое, грабеже, с насилием и без насилия, мародерстве, сопротивлении властям и прочее, сопряженные с покушением на существующий строй и на целость народной армии и ее достояние»[437]. Это означало, что при объявленном Юрьевым «военно-осадном положении» устанавливается настоящая военная диктатура.

Данный суд действительно начал спешно разбирать многочисленные дела. Виновных туда направлял лично Юрьев. Так, под суд были отданы: за сдачу позиций под Воткинском, пьянство, отъезд с фронта и разврат с женщинами – начальник Сосновского боевого участка капитан Русанов; за дезертирство с фронта – 8‑я рота 2‑го Воткинского полка; за неисполнение приказа по отправке войск – помощник начальника станции Ижевск Николай Казаков; и другие[438]. Впрочем, все, что не касалось «покушения на государственный порядок» – каралось гораздо мягче расстрела. Группа солдат, обвиняемых в буйстве и бесчинстве, получила три месяца тюрьмы «по окончании военных действий»; совершивший убийство солдат Иван Девяткин – восемь лет каторги; а Казаков отделался недельным арестом и переводом на другую станцию.

Отступая перед Красной армией, белогвардейцы жгут хлеб.

Советский агитационный плакат. 1919 г.

Но видимо, военно-полевого суда оказалось недостаточно. 4 ноября командующий Журавлев приказал назначить комиссию для разделения по группам арестованных дезертиров. Председателем был назначен представитель союза фронтовиков прапорщик Корляков, членами – юнкер Бобылев, помощник коменданта города Сорочинский и представитель Чрезвычайного Уполномоченного. Корляков одновременно был назначен и в управление коменданта для ревизии[439].

Эти и многие другие действия по укреплению армии крайне обрадовали «главнокомандующего» Юрьева. В тот же день он счел нужным «отметить резкую перемену в лучшую сторону» и вынес Журавлеву и начальнику штаба Пирогову благодарность. Но главное, что теперь он мог приступить к абсолютно «законному» уничтожению еще сохранявшихся в тюрьмах арестованных. Об этом говорил § 3 его приказа: «В виду того, что следственные комиссии уже рассмотрели в окончательном порядке многие дела лиц содержащихся под стражей и преступная деятельность таковых лиц документально установлена, приказываю передать на рассмотрение военно-полевых судов для суждения по законам военного времени все вышеозначенные дела, а обвиняемым объявить о предании их военно-полевому суду».

Далее Юрьев прямо инструктировал суд, как и за что надо судить жертв:

«Руководящим основанием для суда должно служить нижеследующее:

1) Партия коммунистов, максималистов и анархистов захватила в России власть силою и не допустила созыва Учредительного Собрания;

2) Те же партии и лица им сочувствующие признали огромную часть населения Российского Государства вне закона и применяли и применяют к ним меры возмутительного насилия и сплошной террор;

3) Все политические партии стоящие правее партии коммунистов подлежат по их мнению уничтожению. Та же участь должна постигнуть по их мнению буржуазию и большую часть интеллигенции (офицерство, чиновничество и даже учащиеся высших и средних учебных заведений);

4) Для исполнения своих преступных намерений, коммунисты и присные с ними затеяли кровопролитную гражданскую войну, создав наемную армию из преступных элементов всех наций мира»[440].

Понятно, что данные преступления ни в одном кодексе не содержались. Из всего этого видно, что если бы Красная Армия не успела освободить Ижевск, заключенным грозило бы массовое убийство под лицемерными оправданиями, на которые был щедр Юрьев.

Причем сразу после его назначения уполномоченный Евсеев поддержал политику ужесточения и предписал следственной комиссии в три дня разделить заключенных на три группы: «К первой группе должны быть отнесены попавшие под арест случайно, безо всяких к тому оснований; ко второй группе арестанты, преступность коих сомнительна, и к третьей группе арестанты, виновность коих сомнений не возбуждает». Первую группу было предписано освободить сразу, вторую постепенно, «по истребовании залога или поручительства». А третью – переместить, согласно приказу Юрьева, в плавучую тюрьму[441]. Это была уже третья сортировка за третий месяц.

После назначения Юрьева заключенные действительно быстро почувствовали ужесточение режима. Один из них, содержавшийся в городской управе, вспоминал: «Отношение к нам арестованным изменилось. В сентябре камеры не запирались, а в последних числах октября стали запирать. Свидания не разрешают, по ночам начинается расправа, врываются в камеры пьяные, тычут некоторым зуботычину, уводят с собой и больше не возвращают. На пруду стали делать баржу для арестованных»[442]. Так выполнялся приказ Юрьева от 26 октября: «Арестованные большевики гор. Ижевска во время переворота занимают, оказывается, чуть ли не лучшие помещения в городе, содержатся не так, как они этого заслуживают». Далее Юрьев приказал соорудить баржи на заводском пруду, а режим «для арестованных большевиков и прочего уголовного сброда, продающего Россию и русских граждан немецким варварам» сделать соответственно «режиму каторжников, содержащихся в каторжных тюрьмах за тягчайшие виды преступлений». Свидания и прогулки им были запрещены. «В данном деле товарищи комиссары найдут во мне верноподданного слугу и точного исполнителя их рецептов», – глумливо подытожил он[443].

Этих лицемерных жестокостей Юрьеву было мало. Вскоре по примеру своих воткинских расправ, прикрытых обманом, он провел аналогичную и в Ижевске. 28 октября он издал приказ, в котором объявлял, что якобы при приближении противника, среди арестованных при Военном отделе возникли беспорядки: «На точном основании Гарнизонного устава и согласно данных мною на этот счет инструкции», караульный начальник заколол штыками 19 человек, за что ему была объявлена благодарность. Было предписано сообщить об этом всем заключенным[444]. Конечно, как признавал на следствии в ГПУ комендант Г.Г. Коневский, «никакого бунта не было и это со стороны штаба… было провокацией»[445]. А вскоре 2 ноября 1918 г. все свидания с арестованными были запрещены[446]. Таким образом желанная изоляция, дававшая возможности для бессудных расправ, была достигнута.

В рамках этой политики некоторую часть важных заключенных перевели из Заречного правления в здание Совета, поближе к штабу, тем более что многие оставшиеся социалисты из здания уже разъехались. Там едва ли не каждый день узников подвергали повальному обыску, для чего выводили все камеры в коридор и строили в две шеренги, а потом отнимали все понравившееся: «Мы даже не имели права при себе держать иголку с ниткой, и это отбирали. У кого окажется карандаш или какие записки, тому обязательно мордобитие…». В этой озлобленности были хорошо видны напряжение и нервный страх повстанцев из-за быстрого продвижения красных к городу. Особенно охрана нервничала во время созыва мобилизованных по заводскому свистку на площадь перед Советом. В такие часы заключенных укладывали на пол и запрещали им даже шевелиться и разговаривать, а в дверях их на прицеле держало несколько часовых[447]. Без сомнения, это делалось, чтобы заключенные не вздумали поднять бунт или начать агитировать собравшихся.

Озлобление и нервный страх видны в самом жестоком приказе Юрьева, который он издал 5 ноября, когда красные подходили к Ижевску: «Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных. Если красные приблизятся к городу ближе, чем на 3 версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами. В камерах должно быть полнейшее спокойствие; при малейшей попытке к бегству часовым приказано без всякого предупреждения стрелять. Нарушивших в чём-либо порядок выводить во двор и прикалывать»[448]. Этот приказ был старательно оглашен заключенным прямо в камерах. В ту же ночь было убито 19 человек[449].

Как и в Ижевске, еще более обострился террор в Воткинске. На озлобление повстанцев повлияла и попытка побега 11 октября заключенных одной из барж. Во время привычного выпуска на воздух они попытались массово сбежать, но это удалось далеко не всем. Заключенный И.А. Куликов вспоминал: «Многих поймали часовые, которые были посланы по городу ловить убежавших из баржи. Указывали квартальные, где сохраняются убежавшие, тех ловили и уводили в штаб, а там убивали. Некоторые товарищи скрывались в банях. Товарищ Мезенцев Ник. Мих. и ещё бывшие с ним два товарища, на них указали. Квартальный того квартала увёл их в штаб и там их искололи штыками»[450]. После этого повстанцы максимально усилили меры контроля. Оставшихся жертв рассадили поплотнее в баржах и окончательно перестали выпускать[451].

Свидания были категорически запрещены. Для прерывания связи с городом на берегу возле барж был выстроен дощатый забор с двумя отверстиями, через которые принимались передачи. А расправы стали вершиться прямо на берегу. Сохранились подробные рассказы об этом: «Среди поленниц дров выкапывали глубокие ямы. Через каждую яму-могилу перекидывали доску. На доску вставал узник-баржевик, а по краям ямы-могилы стояли палачи и кололи штыками свою жертву до тех пор, пока баржевик замертво не сваливался в яму на трупы заколотых раньше его. За убитым на доску становился следующий….Потом как-то после гражданской войны мне рассказывал один человек (насильно взятый белыми в 1918 году для охраны барж), что один раз белые нескольких узников-баржевиков уколами штыков прогнали сквозь строй… Были случаи, когда из ям-могил, из-под трупов, лежащих в ямах, вылезали не до смерти убитые баржевики»[452]. Среди таких выживших был большевик О. Вяткин, который 9 ноября выбрался из-под тел и с трудом добрался до своих родителей. По его воспоминаниям, расправой руководил лично Юрьев[453].

В последние дни пребывания в Воткинске повстанцев убийства следовали планомерно, партия за партией, с целью уничтожить как можно больше людей. Страшная правда, открывшаяся после извлечения останков возле поленниц, поразила многих. Очевидец Луппов так описывал свои впечатления: «Вот тупик между тремя поленницами, вырыта небольшая яма и около нее груды скорчившихся трупов со штыковыми и резаными ранами. Очевидно, их уже не расстреливали, а просто прикалывали, даже не до смерти, оставляя возможность мучиться и страдать. Большинство убитых лежат со скрученными назад руками, перевязанными в локтях. Другой тупик, другая груда таких же скорчившихся трупов… Новый тупик, лежит полураздетая женщина. Таких закоулков, таких тупиков я осмотрел до десятка и везде одна и та же картина жестокости и бесчеловечности… Зверское озлобление – и больше ничего, но оно, однако, навсегда останется самым темным, мрачным пятном на руководителях Воткинского белогвардейского восстания…»[454]. Известны случаи, когда на телах убитых насчитывалось до 80 колотых ран[455].

Последняя казнь воткинских баржевиков состоялась 10 ноября, всего за два дня до прихода красных. Ночью был выведен ряд заключенных, как обычно, заколотых штыками. Находившиеся в баржах отлично слышали все происходящее. По их свидетельству, расправой руководил лично Юрьев, который заявил жертвам: «Из-за вас 800 офицеров арестованы в Москве, ни одному гаду коммунисту не будет пощады, коли их»[456].

Наконец наступил крах восстания. 8 ноября Ижевск был занят красными. По-разному сложились накануне судьбы арестованных. 7 ноября арестованных в здании городской управы было приказано эвакуировать, однако они убедили начальника милиции города Кудрина остаться с ними в камере. Когда красные прорвались к городу, начальник караула хотел расправиться с пленниками. Но часть рабочих-караульных перешла на их сторону, поэтому остальным пришлось бросить оружие и скрыться[457].

Часть заключенных Заречного правления по приказу коменданта города Шабалина повели в военный отдел к исполкому. Так как красные обстреливали город из артиллерии, их увели сначала к дому коменданта, а потом к Березинскому чугунолитейному заводу, где к ним присоединилось ещё до 100 арестованных из Совета. Здесь их выстроили у забора, и прибывший Шабалин дал приказ: «Завести арестованных вовнутрь завода Березина и заколоть». Однако командир конвоя, у которого среди арестованных было много земляков, рискнул ослушаться и убедил начальство увести арестованных дальше. Поздним вечером их увели из Ижевска и уже ночью привели в д. Ярушки, а через день-три в с. Июльское. Идти пришлось полуголыми, босыми и измотанными в холодную погоду, разрозненными группами, посреди дороги, заполненной отступающими войсками, штабами, беженцами и т. д. В этих условиях контроль над арестованными ослаб до минимума, и их от побега удерживала больше собственная измученность. Повстанцы были и сами настолько деморализованы и растерянны, что в конце концов полулегально отпустили часть арестованных, а некоторые из них просочились обратно сами. Показательно, что это удалось даже несмотря на присутствие рядом членов штаба и вчерашних палачей этих жертв[458]. Однако остальные были доведены до Воткинска и пристани Галево, где их посадили в баржи.

За неделю до взятия Ижевска другую часть арестованных тоже отвели к военному отделу и выстроили для расстрела. Однако так как красных удалось на время отогнать, расстрел отменили, и арестантов грубо запихнули в четыре одиночные камеры, где содержалось по 10–12 человек. На следующий день явились Яковлев и Бекенеев с Ошурковым, которые тщательно переписали все камеры, параллельно избивая заключенных. Особенно плохо пришлось новоприбывшим пленным красноармейцам, на которых не было живого места. Порядки здесь оказались еще более садистскими: «Всех арестованных они били обыкновенно плетьми со свинцом на концах, а также рукоятками револьверов. Избивали так, что на спине вплоть до пяток нет того места, что бы не было избито… Порядок был таков, всех, только кого приведут, то прежде чем посадить в камеру, то в комендатской основательно изобьют и, как говорится, снимут материнскую рубашку, а потом уже притащут в камеру. Но если нет новых, то берутся за старых, для этой цели у них был фельдшер, который ходил по камерам и смазал избитые спины ёдом, между прочим спрашивал, кто когда был избит, и записывал себе в книжку фамилии, кто совсем не битый и кого ещё можно бить. Эти сведения представлялись коменданту, а там уже и распределяли в порядке очереди для ночных зверских работ»[459]. Вскоре заключенных военного отдела перераспределили. Часть растащили с избиениями по трем камерам, часть увели, а в освобожденную камеру № 1 стали приводить сильно избитых пленных, объявив эту камеру «больной»[460].

7 ноября, накануне бегства, охранники предприняли попытку уничтожить большинство арестованных, однако она была сорвана групповым побегом. Об этом сохранился целый ряд воспоминаний заключенных камеры № 3 военного отдела. В их числе были А. Софронов, А. Клячин, Морозов, Петров и неизвестный латыш.

Как они вспоминали, днем снаряд красных разорвался прямо во дворе военного отдела. После паники повстанцы опомнились, вывели несколько заключенных из каждой камеры и стали расстреливать их прямо под окнами. При этом был отпущен единственный человек – пленный офицер, которому заявили: «Мы офицеров не расстреливаем!». Но видимо, этот способ расправы показался охранникам слишком медленным. Спустя полчаса после относительного затишья они стали убивать заключенных прямо в камерах. Для этого они стреляли через окошки, бросали гранаты, а потом входили в помещения и добивали оставшихся.

Все эти действия повстанцев показывают не только обостренную жестокость, но нервный страх конвоиров перед собственными заключенными – ведь их было гораздо больше и они могли оказать сопротивление немногочисленной охране. И действительно, сопротивление было оказано.

Услышав звуки расправы, заключенные третьей камеры спешно вооружились всем, что у них нашлось под рукой: «Нас человек 5, вооружились кто чем: Клячин – солью, чтоб при открытии камеры сразу кинуть в глаза палачам, Сафронов – вьюшкой от трубы, Моро[зо] в – бутылкой, а весь избитый матрос Петров – лежал у самых дверей, тоже чтоб хотя за ноги поймать». Трое конвоиров во главе с Ошурковым зашли внутрь и после короткой схватки тут же были убиты. Пленники оказались в коридоре – теперь у них были два револьвера, винтовка и шашка. Освободив выживших пленников последней камеры № 4, они захватили в канцелярии еще четыре винтовки без затворов и разгромили помещение. Выскочив на улицу, они легко разоружили пять часовых, оказавшихся пьяными, причем некоторые сами же с охотой отдали свое оружие. Однако тут к отделу поспешило подкрепление из отборной части добровольцев. Освободившиеся скрылись в здании и недолго отстреливали. Но сопротивление было бесполезно. Тогда по совету собственных же пленников им удалось пройти через весь двор, заполненный войсками, в общую камеру, держа пленных как заложников на прицелах револьверов. В конце этого напряженного пути они перепрыгнули через забор и спаслись от расправы[461].

Когда арестованные вбежали в общую камеру, многие приветствовали их криками, думая, что это освобождение их красными. Начались крики, сильное волнение, заключенные стали выламывать окна, прыгать на штыки повстанцев внизу, завязывать с ними драку. Караульная рота параллельно открыла огонь по окнам, а заодно быстро оцепили здание вооруженными солдатами, которые залегли напротив всех выходов. Войти внутрь, однако, они не решались. Обстановка была драматичная. Наступила ранняя темнота, но тюрьму хорошо освещал пожар Колпаковского кожевенного завода. Внутри камеры от огня было человек 10–15 раненых и с полдесятка убитых. Конвоиры долго не решались войти внутрь переполненной тюрьмы. Наконец на переговорах они потребовали отдать оружие и зачинщиков бунта, угрожая перестрелять всех поголовно. На просьбы арестованных оказать помощь раненым цинично было отвечено, что завтра «вылечат» всех[462].

Как вспоминали эти зачинщики-большевики, если бы не тьма и неразбериха, их и впрямь могли бы выдать, так как среди разнородных арестованных не было единства. После получения ультиматума в камере поднялся необычный шум и гам, одни кричавшие защищали зачинщиков, другие требовали выдать их, не желая погибать. Воспользовавшись темнотой, беглецы спрятали под пол трофейное оружие и раненого в руку товарища Клячина, а сами вылезли через разбитые окна. С трудом они проползли через палисадник напротив здания и вдоль стены по двору мимо караульного помещения, где едва успели оглушить часового и, вскочив на ноги, сбежали прямо пулями всполошившейся охраны. Добравшись до Михайловской площади, спасшиеся разбежались по городу. Сафронов с товарищем-латышом, сильно уставшие и голодные, скрывались на огородах и частном сеновале целых два дня, и только рискнув явиться на квартиру к бывшей хозяйке, узнали, что город занят красными. Клячин тоже, пролежав почти день под половицей, вылез в опустевшую общую камеру, где с удивлением узнал то же самое. Сразу после этого бежавшие пришли к красному командованию[463].

«Освободители». Советский агитационный плакат.

Художник В.Н. Дени. 1919 г.

В Воткинске заключенным повезло меньше – большинство их них было уничтожено. Однако с 11 ноября воткинцы начали эвакуацию, и им было уже не до убийств. Как и в Ижевске, в итоге часть заключенных была самовольно отпущена караулом. Так, рабочий Н.Г. Туров вспоминал, что их «люк» освободила караульная команда А. Капустина перед приходом красных[464].

Однако всем остальным баржевикам пришлось бежать самим. По воспоминаниям рабочего Я.И. Меньшова, 11 ноября, в день отступления из Воткинска повстанцы вывели их из «люков» и набили в жилые каюты на корме и носу, где пришлось лежать в два ряда. В щели было видно, что охрана ушла к вокзалу для эвакуации, а вскоре остатки забрал отходивший с войсками поезд. Осознав, что охраны нет, заключенные с трудом выбрались с помощью протиснувшегося наружу 14‑летнего мальчика, который смог открыть запертый люк[465]. По другим сведениям, за два дня до прихода красных в Воткинск, в городе уже были слышны бои и повстанцы начали эвакуацию, поэтому часть баржевиков смогла в ходе бунта обезоружить караулы и освободиться. Некоторые из них, обстреляв из трофейных винтовок пароход с баржей отступающих на заводском пруду, побрели через деревни к своим[466]. Не всем беглецам удалось спастись: «…часть их попряталась в полях под скирдами, часть по лугам в сене, и в последствии были найдены или околевшими с голода и холода, или полумёртвыми, некоторые из бежавших были пойманы и заколоты на месте отступающими бандами»[467]. По некоторым воспоминаниям, побег оставшихся баржевиков их спас – вскоре к баржам подошла подрывная команда, которая должна были их взорвать и утопить, но опоздала[468].

Какова же была численность пострадавших? По ранним советским сведениям, арестованных в Ижевске и Воткинске содержалось примерно по 3000 чел. и около 1 тыс. в Сарапуле[469]. Неизвестно, насколько эти оценки справедливы. Поименный список пострадавших, несмотря на попытки (данные собирались для выплаты пособий пострадавшим), составить не удалось, так как судьбу большинства репрессированных установить было уже нельзя. Подобные списки в итоге очевидно неполные. Так, хотя в Сарапуле, согласно воспоминаниям самих же жертв, содержалось более 800 человек (из них на барже до 600), в 1930‑е годы советские власти смогли точно установить список только на 403 баржевика, при этом туда даже не попали некоторые известные личности вроде П.А. Красноперова[470]. В Ижевске был составлен крайне неполный список на 286 арестованных из числа арестованных в мастерских, из них убитыми зарегистрировано всего 16 чел. В списке 1926—27 гг. убитыми значатся уже 36, причем минимум трое из них умерли после восстания по другим причинам[471]. Между тем, при занятии Ижевска красные освободили до 500 заключенных[472]. Разумеется, такие данные не могут быть исчерпывающими.

Более точны сведения об убитых. По сообщению члена РВС 2‑й армии Г.Я. Сокольникова, в Воткинске было убито 300 человек. Ту же цифру дали позднее местные коммунисты[473]. Есть и более высокие оценки – что за 3 месяца было убито 700 чел. или даже более 1 тыс.[474], но все это явное завышение. В Сарапуле из более 800 арестованных было убито до 50. На баржу увезено 600, спаслось 432 – причем больше сотни убито – в ходе «процеживания» 16 октября. Десятки, если не сотни жертв были в Ижевске. Так, по некоторым данным, в день взятия красными Ижевска было расстреляно до 50 чел., а 19 заколоты в сараях, где помещались заключенные[475]. В. Сергеев, писавший в 1920‑е работу по архивным данным, считал, что в Ижевске было около сотни убитых[476]. Одно только это дает цифру в 500–600 человек.

Кроме того, уже не удастся даже примерно определить число жертв повстанцев в провинции и на фронте, когда ими бесконтрольно убивались взятые в плен противники. Между тем совершенно очевидно, что эти случаи должны были встречаться массово, так как в период гражданской войны это было обыденностью с обеих сторон. И действительно, подобные примеры упоминались участниками восстания. Например, рядовой повстанец В.М. Наумов упоминал, как после боя убил пленного комиссара ради теплой шинели[477]. Красногвардеец из д. Бородули Зюзинской волости Д.Ф. Грачев вспоминал, что его односельчанин, не желавший идти в армию, был убит собственными соседями из д. Самойлово. Также при нем офицерами были расстреляны два красногвардейца[478].

У нас есть только отрывочные данные на этот счет. Так, в одном из главных воткинских центров восстания, с. Ножевка, было убито 46 сторонников советской власти. В с. Змиевка было расстреляно более 50 человек. В д. Сухановка – 6. В основном это были не стихийные расправы – воткинцами в Змиевке 6 октября была создана следственная комиссия, в которую вошли председателем командир 1‑го Воткинского полка Г.И. Мудрынын, командир 1‑го батальона Н.Я. Ощепков, лесопромышленник М.Я. Березин, урядник Д.И. Голдобин и ряд других лиц, местных делегатов. Комиссия по составленным спискам собрала арестованных по всей волости и после обсуждения выносила приговор. Характер обсуждений передают показания крестьянина В.И. Соловьева – когда он попробовал вступиться за односельчан, Мудрынин отрезал: «И тебя туда же надо». Но например, в д. Большая Голованиха 13 арестованных были расстреляны комендантом вообще безо всякого разбирательства[479]. Словом, на местах проводилась та же политика, что и в Ижевске с Воткинском. Размах и характер репрессий тут мало чем отличались от большевистских, и они тоже идут на сотни жертв.

Отметим, что до сих пор тема восстания по понятным причинам глубоко политизирована. Есть исследователи, которые сознательно пытаются оспорить или преуменьшить масштабы террора. Более умные стараются занизить число жертв и разоблачить наиболее неправдоподобные утверждения еще советских времен, основываясь на минимальных цифрах из документов, и тщательно дискредитируя свидетельства очевидцев, несмотря на противоречия в собственных аргументах[480]. Более глупые и наивные пускаются в изощренные, но грубые фальсификации, основанные на неизбежных и объяснимых разночтениях в воспоминаниях и документах, глумятся над жертвами и одновременно оправдывают или вовсе отрицают любые, даже самые зверские преступления повстанцев[481].

Из изложенного видно, что именно деятели антибольшевистского движения и «третьей силы» первыми запустили механизм гражданской войны в данном регионе и способствовали разворачиванию террора, который по масштабам был вполне сопоставим с террором их противников. Часто звучащая в адрес большевиков критика, что они лицемерно подавляли «братьев по классу» под прикрытием пропагандистских лозунгов, в данном случае не работает – их враги тоже активно занимались преследованием своих же бывших соратников. Члены Учредительного собрания Бузанов и Евсеев покрывали убийство членов Учредительного собрания Пастухова и Швецова. Член союза служащих и секретарь заводской коллегии Г.Н. Юрьев убил члена союза служащих Коробейникова и членов заводской коллегии Казенова и Юрасова. Члены союза фронтовиков убивали фронтовиков, рабочие – рабочих, члены Совета – членов Советов, «умеренные» социалисты – социалистов «радикальных». Разделение гражданской войны дошло и до родственников. В Воткинске юноша Анатолий Логинов был выдан на расправу собственным отцом. Видная меньшевичка А.Б. Штейнингер выдала контрразведке на смерть своего племянника Николая, а ее муж, тоже бывший меньшевик, инженер В.Х. Штейнингер погиб в барже[482].

Как показывает хронология событий, можно с уверенностью говорить о том, что руководители восстания активно проводили репрессивную и террористическую практику против своих противников – большевиков и им сочувствующих. Первоначально она соответствовала духу «демократической контрреволюции» и была относительно мягкой – аресты и заключение под надзор. Однако с первых же дней она испытывала специфические черты – повстанческий характер власти, не способной к сильному контролю собственных административных органов; сильное влияние прифронтовой обстановки, в том числе ужесточение террора при военных успехах противника; большая роль военных-«фронтовиков». В контексте событий важно даже не количество жертв восстания, а общий итог восстания. Декларативная демократия на практике быстро стала превращаться в неподконтрольную военную диктатуру, которая проводила ничуть не менее жестокий, чем у большевиков, террор против своих противников, но при этом негласный и тщательно скрываемый. Позднее для решения этого противоречия террор был легализован через военно-карательные меры: постановления командования и отдача судебных дел военно-полевому суду. Разумеется, такая власть ярко продемонстрировала обществу, что она не может претендовать на звание «гуманной» альтернативы большевизму. Это внесло свой вклад в провал восстания. Реконструкция эволюции политики террора повстанцев таким образом дает представление о причинах провала антибольшевистского движения и в целом.

Экономические проблемы социализма в СССР

Осин Роман Сергеевич,

кандидат философских наук, доцент кафедры фундаментальных юридических и социально-гуманитарных дисциплин Университета «Синергия»

Экономическая дискуссия 1951 года: основные подходы к развитию проблемных теоретических вопросов политической экономии социализма[483]

Аннотация. В статье рассматривается экономическая дискуссия 1951 года: ее предпосылки, основные вопросы и подходы среди советских политэкономов, а также влияние экономической дискуссии 1951 года на дальнейшее развитие политической экономии социализма в СССР и практику экономического развития. Автор показывает, что в политической экономии социализма по ряду принципиальных вопросов отсутствовало единство мнений, дискуссия же 1951 года выявила эти разногласия. По мнению автора, борьба разных трактовок экономических законов социализма, различное понимание места и роли товарно-денежных отношений при социализме отражали на теоретическом уровне более глубокую борьбу тенденций в советском обществе: тенденции продвижения к бесклассовому коммунистическому обществу и тенденции отката в капиталистическое общество.

Ключевые слова: социализм, коммунизм, капитализм, товар, стоимость, производительные силы, производственные отношения, планомерность, экономические законы.

Введение

Политическая экономия социализма – это, пожалуй, одна из наименее разработанных сторон марксистской теории. И это не по причине несостоятельности марксистской политической экономии, а по причине того, что Маркс в своем труде «Капитал» описывал капиталистический способ производства. В.И. Ленин, развивая идеи Маркса, в работе «Империализм как высшая стадия капитализма» описывал капитализм на его последней и высшей империалистической стадии. Социализм же классики марксизма глубоко не описали и не могли описать, в силу того, что вопрос о его практическом строительстве еще не стоял. Некоторые общие положения относительно социализма как низшей фазы коммунизма оставил в «Критике готской программы» (Маркс, 1961. С. 9—32). Маркс, кое-что есть у Энгельса в Анти-Дюринге (Энгельс, 1960. С. 5—343) и других работах (Энгельс, 1961). Можно найти отдельные цитаты о коммунистическом обществе из других работ классиков, но систематизированной науки, изучающей производственные отношения низшей фазы коммунистической формации у классиков марксизма не найти. Ленин в работе «Государство и революция» (Ленин, 1969) дал изложение представления марксизма об отличительных чертах переходного периода, социализма как низшей фазы коммунизма и полного коммунизма, но опять же описание носило общетеоретический характер и не базировалось на опыте строительства реального социалистического общества.

Среди теоретиков в 1920‑е годы бытовали точки зрения, что политическая экономия вообще наука, изучающее исключительно капиталистический способ производства (Бухарин, 1925. С. 47). Между тем, создание социалистической экономики требовало поднять на должный уровень и науку о законах развития социалистического способа производства. Задача создания политической экономии социализма выпала на долю советских обществоведов и руководства социалистическим государством в период становления нового общественно-экономического строя.

Экономическая дискуссия ноября-декабря 1951 года является закономерным итогом работы по созданию учебника по политической экономии предшествующих лет. Дискуссии по политической экономии социализма началась еще в 1920‑е годы. После построения основ социалистического общества в СССР новый учебник должен был учесть не только теоретические взгляды классиков марксизма, но и реальную практику строительства социализма. Так, еще в 1936 году ЦК ВКП(б) выпустило постановление «О перестройке преподавания политической экономии». Данный документ дал начало подготовки учебника по политической экономии. 29 января 1941 года И.В. Сталин собрал ученых-политэкономов и высказал ряд замечаний на макет учебника. Замечания касались ключевых вопросов политической экономии, в особенности политической экономии социализма (Косолапов, 1995. С. 161–171).

В Великую Отечественную войну по понятным причинам работа над учебником была замедленна, но после войны эта работа ускорилась с новой силой. В 1950 году Сталин снова собирает ученых-политэкономов и обсуждает с ними макеты учебника по политической экономии[484]. Сталин был явно неудовлетворен работой комиссии, высказывал ряд критических замечаний на проект учебника. В итоге к обсуждению проекта учебника политической экономии было решено привлечь более широкий круг ученых.

В ноябре-декабре 1951 года по инициативе ЦК ВКП(б) организуется дискуссия по обсуждению макета учебника политической экономии. На этой дискуссии ведущие обществоведы того времени (прежде всего, политэкономы, но и не только они) выступили со своими замечаниями и предложениями по макету учебника «Политическая экономия». Данный макет был подготовлен группой ведущих обществоведов и идеологов того времени: политэкономами И.Д. Лаптевым, Л.А. Леонтьевым, К.В. Островитяновым, А.И. Пашковым, Д.Т. Шепиловым и философом П.Ф. Юдиным.

Обложка первого издания работы И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». 1952 г.

Данная дискуссия интересна тем, что, во-первых, является прецедентом привлечения широкой научной общественности к обсуждению вопросов экономической теории и практики со стороны государственной власти. Так, в дискуссии (совещания) приняло участие 263 человек, было проведено 21 пленарных заседаний, на которых выступило 119 специалистов из разных областей общественных наук. Преимущественно, конечно, были представлены специалисты в области политической экономии, но не оставались в стороне и представители других наук (философии, истории). Заседания проходили ежедневно с 11 часов утра до 18 часов вечера с перерывом на обед с 14 до 15 часов. Участников дискуссии освобождали от других работ, приходившихся на часы совещания[485]. Во-вторых, дискуссия в некоторой мере опровергает известную точку зрения о полном застое в общественных науках в 1930—50‑е гг. Разумеется, дискуссия осуществлялась в рамках формальной приверженности марксистко-ленинской теории (фактически господствующей партийной ее интерпретации), однако, это не означает, что не было споров по принципиальным вопросам теории и практики. Указанная дискуссия, несмотря на определенный налет схоластичности, обусловленный реалиями того времени, показала неоднородность понимания принципиальных теоретических положений политической экономии социализма в среде представителей советской научной и хозяйственно-практической мысли.

Дискуссия подняла немало проблемных вопросов политической экономии, к основным из которых можно отнести:

– вопрос о характере экономических законов в условиях социалистического общества;

– вопрос об особенностях действия товарного производства и закона стоимости при социализме;

– вопрос о полном соответствии производственных отношений уровню и характеру развития производительных сил при социализме;

– вопрос об основном экономическом законе социализма.

Вопрос о характере экономических законов в условиях социалистического общества

Как следует из «справки о спорных вопросах», составленной по итогам дискуссии и из выступлений ученых на самой дискуссии, выявилось две точки зрения.

Первая группа авторов была склонна недооценивать объективный характер экономических законов социализма.

Основа для подобной позиции действительно была. Если социализм как низшая фаза коммунизма предполагает, в отличие от капитализма, планомерное развитие производства, то логично предположить, что основа новых производственных отношений будет носить уже не стихийный характер, а планомерный, сознательный характер. Отсюда и идеи того, что объективных экономических законов социализм не имеет, что все «закономерности» социализма определяются политикой партии и социалистического государства. Так, например, редактор газеты «За прочный мир, за народную демократию!» М.Б. Митин считал, что «особенность экономических законов социализма состоит в том, что они ни в коей степени не являются стихийными законами»[486]. Примечательно, что Сталин не разделял подобной позиции и возле этой фразы делает пометку: «Глупость. Объективный, стихийный = то есть независимый от воли людей»[487]. Позже, в своей работе «Экономические проблемы социализма в СССР» он прямо подчеркивал объективный характер экономических законов социализма. Заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б) Литвы А.Н. Кузнецов связывал основной экономический закон социализма с политикой Советского государства. Другие авторы, как например Ярошенко, и вовсе считали, что у политической экономии капитализма и социализма не может быть общего предмета, предметом же политической экономии социализма должна выступать «научная организация производства».

Вторая точка зрения считала, что законы политической экономии носят стихийный характер.

Таким образом, представители этого направления считали, что основные законы политической экономии капитализма сохраняются и на этапе социализма. К таковым, прежде всего, относят закон стоимости, товарное производство, прибавочная стоимость и др. Рабочая сила признается товаром, хотя непонятно, каким образом рабочий класс советского общества в условиях господства общественной собственности на средства производства, являющийся совладельцем этой собственности со всем советским народом, мог продавать свою рабочую силу и, главное, кому? Если собственность носит общественный характер, то рабочий класс, являясь ее совладельцем, «продает» рабочую силу своему государству, то есть сам себе. «Продажа» здесь выступает лишь по форме, но уже отнюдь не по содержанию, так как отношение возникает в рамках одной формы собственности. Более того, эта форма собственности сама по себе подчинена общему плану, сознательному регулированию со стороны государства, общество функционирует здесь как единый экономический субъект. В советском обществе отсутствовал рынок рабочей силы, а сама рабочая сила распределялась не стихийно как товар, а организованно и планомерно, исходя из нужд общественного производства. Сам труд был гарантирован для трудящихся, а безработица была практически побеждена. Очевидно, что подобная ситуация коренным образом отличается от капиталистического общества, в котором рабочая сила превращена в товар со всеми вытекающими последствиями.

В научном отношении перенос некоторых признаков капитализма на социализм, нивелировал проблемы переходного периода, в том числе, сохранявшиеся и на этапе низшей фазы коммунизма. Получалось, что категории законы и политической экономии капитализма просто переносились на социализм и объявлялись присущими социализму в принципе, что давало основания полагать необязательность преодоления этих явлений в хозяйственной практике. Зачем бороться с товарностью, с классовостью, если все это присуще социализму и не обязательно приводит к капитализму? Нужно просто стараться «развивать» товарно-денежные отношения в условиях социализма. С практической точки зрения, этот подход давал основу для сохранения рыночных элементов в социалистическом обществе, способствовал теоретическому обоснованию преобразования социализма с помощью закона стоимости и товарного производства.

Однако сам факт появления таких позиций свидетельствует о том, что в реальном советском обществе подобные явления имели место быть. Реальное советское общество образца 1951 года, вопреки официальным партийным заявлениям, полностью не вышло за пределы переходного от капитализма к социализму периода (что, впрочем, не отрицало его, в целом, социалистического характера). Советское общество сохраняло в себе элементы и товарного производства, и закона стоимости и стихийных экономических законов, в значительной мере унаследованных от капиталистической формации. И хотя все эти явления были ограничены и не господствовали как при капитализме, полностью игнорировать их было невозможно. Иной вопрос, что для социализма и перспективы построения коммунистического общества, эти явления необходимо преодолевать, а не объявлять «свойственными социализму».

В дискуссии была представлена еще одна третья позиция. Так, научный сотрудник Института Философии АН СССР Г.Е. Глезерман, на наш взгляд справедливо нашел баланс между учетом объективно существующих экономических законов и возросшей ролью социалистического государства[488]. Автор не отрицает наличия объективных законов в социалистическом обществе, но подчеркивает, что в условиях отсутствия классовых антагонизмом, общности интересов трудящихся, развитие теряет стихийный и неуправляемый характер. Теперь экономические законы познаны и используются на благо развития всего общества. Данную мысль мы встречаем и у И.В. Сталина, который относительно законов политической экономии писал, что объективные законы политической экономии нельзя отменить, но можно познать, использовать, перенаправить и ограничить (Сталин, 1952. С. 5–6).

Закон стоимости и товарное производство при социализме

Здесь мы увидим зарождающиеся различия между товарниками и нетоварниками, которые проявятся в дискуссиях более поздних лет и, по существу, определят главные линии в советской политической экономии.

Первый подход. Как указывается в «справке о спорных вопросах», «некоторые экономисты (профессор Сидоров и др.) выводят необходимость товара и стоимости непосредственно из общественного разделения труда и двух форм общественной социалистической собственности на средства производства»[489]. Авторы данного направления справедливо указывали на две формы социалистической собственности как основном условии сохранения товарного производства в социалистическом советском обществе. Однако тут стоит сделать некоторое уточнение.

С одной стороны, данный подход вроде бы базируется на строгом учете марксистских категорий, рассматривающих явления не только по их внешней форме, но и, по сути. Действительно, с этой точки зрения, товарное производство является товарным потому, что продукт производится не для удовлетворения собственных потребностей, а для продажи, то есть для перемещения его от одного собственника другому. С точки зрения авторов данного направления, если мы имеем две формы социалистической собственности на средства производства (колхозно-кооперативную и общенародную государственную), то неизбежно и сохранение товарного производства. При полном обобществлении всего производства в рамках одной формы собственности преодолевается и товарное производство, поскольку нет перемещения продукта от одной формы собственности к другой. Деньги и товары выступают формами распределительных отношений «по труду» и формами присвоения предметов потребления, но, по существу, это уже не товары и не деньги (Косолапов, 1975. Гл. 3). Данная точка зрения понятна, по-своему логична, во многом справедлива, но в значительной степени страдает упрощенчеством и формализмом, потому, при внешней правильности, данный подход нуждается в уточнении.

У Маркса, когда он говорит о товарном обмене, речь идет не просто о формально-юридическом перемещении продукта от одного собственника к другому, а о продуктах обособленных друг от друга частных производителей на базе общественного разделения труда. Обособленность частных производителей означает, что они производят товары, какие хотят, сколько хотят, на рынок, подчиненный стихийным экономическим законам и для неизвестного покупателя. То есть каждый из товаровладельцев должен видеть в другом экономически независимого производителя. Насколько правомерно считать «товарным» производство государственных предприятий, подчиненных государственному плану, производящих заранее установленную продукцию, продаваемую заранее установленным субъектам, по заранее установленным ценам? Очевидно, что если здесь и можно говорить о «товарном» производстве, то лишь по форме, но не по существу. Продукция таких предприятий не является товарами в политэкономическом смысле слова, потому что утрачивается главная особенность товарного производства – обособленность независимых товаропроизводителей. Но если с общенародным сектором социалистической собственности все более-менее ясно, то, как быть с взаимоотношениями, в ходе которых продукт меняет собственника?

Конечно, перемещение продукта от одного собственника к другому является в известном смысле косвенным отражением обособленности частных товаропроизводителей на базе общественного разделения труда, но далеко не всегда. Так, к примеру, насколько правомерно считать таковыми обязательные поставки колхозами продуктов государству по заранее определенным ценам? Думается, что весьма сомнительно именовать это товарным производством, ведь здесь отсутствует экономическая обособленность, а осуществляется обмен, согласно заранее установленному плану поставок. В этой связи можно вспомнить высказывание В.И. Ленина о продукте, произведенным в социалистическом обществе: «государственный продукт – продукт социалистической фабрики, обмениваемый на крестьянское продовольствие, не есть товар в политико-экономическом смысле, во всяком случае не только товар, уже не товар, перестает быть товаром» (Ленин, 1974. С. 276). А ведь формальный переход от одного собственника к другому здесь имелся, но в силу того, что отсутствовала реальная экономическая обособленность, Ленин не считал подобный обмен товарным.

В этой связи, на наш взгляд, правомерно уточнить, что товарами в советском обществе выступали те продукты, которые колхозы реализовывали не через обязательные поставки государству, а через колхозный рынок как относительно независимые товаропроизводители, а также продукты отдельных личных подсобных хозяйств колхозников, артелей и пр. Здесь, хоть и в несколько урезанном виде, но сохранялась та самая экономическая обособленность на базе общественного разделения труда, на которую указывали Маркс и Ленин как одно из ключевых свойств товарного производства.

Отметим, что подобного взгляда, выводящего товарное производство в СССР из наличия двух форм социалистической собственности, придерживался и И.В. Сталин, который в своих «Экономических проблемах социализма в СССР» указывал на необходимость поднять колхозно-кооперативную собственность до уровня общенародной, тем самым, сомкнуть оба сектора социалистической собственности в один. Важно заметить, что, несмотря на следование указанной выше упрощенной методологии выведения товарного производства из двух форм социалистической собственности, Сталин видел за формальной задачей смычки колхозно-кооперативной формы социалистической собственности и государственной необходимость обеспечения реального повышения производительности труда в общенародном (государственном секторе). В этом случае он бы смог экономически превзойти колхозно-кооперативный сектор. Именно поэтому Сталин требовал крайней осторожности в данном вопросе. Не спешил И.В. Сталин и упразднять личные подсобные хозяйства, хотя очевидно, что они являлись серьезным рудиментом товарного производства. Но вопрос состоял в экономическом, а не административном преодолении товарного производства.

В дальнейшем сталинский взгляд, выводящий товарное производство из двух форм социалистической собственности (общенародной и колхозно-кооперативной), подвергся справедливому критическому анализу в постсталинской советской политической экономии социализма за недостаточный учет реального экономического момента обособленности частных производителей друг от друга и подменой его формальным перемещением продукта от одной формы собственности к другой (Хессин, 1968).

Второй подход. Как сообщается в «справке о спорных вопросах» «Академик Струмилин и заместитель министра финансов Злобин рассматривают закон стоимости как вечный закон, регулирующий пропорции в распределении труда между различными отраслями хозяйства во всех общественных формациях». Полемизируя с представителями первого подхода, относительно причин сохранения закона стоимости при социализме, ряд авторов ставили под сомнение вышеприведенную причину, состоявшую в сохранении в СССР двух форм социалистической собственности на средства производства. Так, заведующий кафедрой Московского финансового института З.В. Атлас, выступая на дискуссии, говорил: «надо показать, что закон стоимости у нас существует потому, что продукты принимают форму товара, конечно, своеобразного товара, существенно отличного от одноименной категории капиталистического общества, но все же товара»[490]. Таким образом, Атлас фактически признавал социалистическую экономику товарной (пусть и не такой товарной как капиталистическая), а закон стоимости имманентно присущим социализму.

Старший научный сотрудник Института экономики АН СССР Я.А. Кронрод так же считал, что «соизмерение труда в совокупной стоимостной форме вытекает из природы социалистических производственных отношений»[491]. С точки зрения Кронрода, стоимостные (а значит и товарно-денежные) отношения имманентно присущи социалистическому способу производства. Социализм с этой точки зрения рассматривается не как процесс изживания товарно-денежных отношений, а как одна из их разновидностей. Однако, если у нас средства производства находятся в общественной собственности, а рабочая сила не является товаром, не понятно каким образом, возмещение работнику его трудовых затрат может быть источником сохранения товарно-денежных отношений? Ведь сама сущность товара сопряжена с экономическим обособлением, что находит свое выражение, в том числе и в отчуждении продукта от одного собственника другому. Если же рабочая сила оставалась товаром, то не понятно, кому рабочий продавал ее, средства же производства находились в общенародной собственности. На эту проблему в дальнейшем обращали внимание и другие представители общественных наук 1950—60‑х годов. В частности, представляет интерес работа Р.И. Косолапова «К вопросу о диалектике товара при социализме» (Косолапов, 1996. С. 92—140), в которой были подняты вопросы особенностей товарного производства в советском обществе.

Критикуя точку зрения, согласно которой наличие товарно-денежных отношений в советском обществе вытекает из наличия двух форм социалистической собственности, заместитель директора Института экономики АН СССР В.П. Дьяченко высказал следующую позицию: «слабое место этой концепции состоит в том, что она либо вовсе не объясняет действие закона стоимости между [государственными предприятиями и внутри их] в, или объясняет это, как навязанное извне, а, стало быть, государственному хозяйству внутренне не присущее»[492]. То есть, с этой точки зрения, закон стоимости присущ отношениям внутри отдельных предприятий и между ними.

И.В. Сталин на трибуне XIX съезда ВКП(б). Октябрь 1952 г.

Некоторые авторы утверждали, что товарное производство может существовать между отдельными предприятиями, а саму общественную собственность на средства производства понимали, как собственность отдельных предприятий. Так, например, начальник Отдела баланса народного хозяйства ЦСУ В.А. Соболь, высказывал точку зрения, согласно которой «государственная социалистическая собственность может реально существовать в форме [собственности государственных предприятий] 1. Всенародная государственная собственность может осуществляться как [собственность отдельных государственных предприятий]»[493]. Сталин на полях поставил множество знаков вопроса, что не удивительно, ведь эти, по сути, анархо-синдикалистские идеи в корне противоречили пониманию экономики социализма как способа производства, организованного по единому плану в интересах всех членов общества, где отдельное предприятие лишь звено в системе общественного производства. Если отдельные предприятия выступают в качестве товаропроизводителя (а иначе сложно понять для чего вводится категория «собственность отдельных предприятий»), то ни о какой единой общественной собственности не может быть и речи, групповой интерес и групповая собственность быстро выйдут на первый план, потеснив собственность общественную, которая будет существовать лишь формально-юридически. Усиление же групповой собственности неизбежно усилит частнособственнический интерес и приведет к возрождению частнособственнических отношений и, в конечном счете, реставрации капитализма, о чем неоднократно писали ряд исследователей советской экономики (Архангельская, 2008. С. 11–19; Ацюковский, 2013. С. 295–296; Беляев, 2013; Катасонов, 2014). Общественная собственность на средства производства, чтобы стать реальной базируется на единой централизованной экономике, в которой общество превращается в единый экономический субъект, сознательно и директивно планирующий свою деятельность. Энгельс, говоря о непосредственно общественном производстве, писал: «раз общество возьмёт во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется планомерной, сознательной организацией» (Энгельс, 1960. С. 294).

Однако ряд участников дискуссии продолжали утверждать, что закон стоимости вечен и будет существовать даже на высшей стадии коммунистической формации. Это относилось и к весьма уважаемым и видным деятелям советской экономики, занимавшим в ней ключевые научные и хозяйственные посты. Так, академик С.Г. Струмилин утверждал, что «неуместно говорить в макете о преодолении закона стоимости при коммунизме. Преобразованный закон стоимости, как орудие планирования, не такое зло, которое следует отбросить на пути к коммунизму»[494]. Очевидно, что данная позиция противоречит представлениям Маркса, Энгельса и Ленина о социализме, который последние мыслили именно как бестоварный способ производства (Ленин, 1963. С. 204). Поэтому неудивительно, что с данной позицией спорили многие участники дискуссии.

Руководитель кафедры политэкономии Академии общественных наук при ЦК ВКП(б) Л.А. Леонтьев говорил, что «можно считать общепризнанным, [что закон стоимости действует в преобразованном виде при социализме] и в [течение всего периода перехода от социализма к коммунизму], но на высшей фазе коммунизма этот закон должен прекратить свое действие»[495]. Заведующий кафедрой экономических наук партийной школы при Ленинградском обкоме ВКП(б) И.К. Александров, возражая идеи увековечивания закона стоимости при коммунизме, справедливо подчеркивал: «нельзя делать закон стоимости вечным законом стоимости. Не прав т. Струмилин, который заявил, что закон стоимости будет действовать и при коммунизме. Принятие его утверждения означало бы, что при коммунизме сохранятся товарно-денежные отношения и не будет прямого продуктообмена»[496].

Говоря о законе стоимости в социалистическом обществе, сразу отметим, что данный закон является законом товарного производства, которое социализм преодолевает. Таким образом, закон стоимости в социалистическом обществе, где планово устанавливаются цены на продукцию, планируется количество продукции, утрачивает регулирующее значение. В советском обществе, закон стоимости, безусловно, утратил свою регулирующую функцию и был жестко ограничен. Показательным примером может являться снижение цен в послевоенное время, которое осуществлялось в планомерном порядке. Вряд ли подобная практика увязывается с законом стоимости. С другой стороны, если бы в советском обществе действовал закон стоимости как регулирующий производство закон, то упор следовало бы делать на легкую промышленность, которая более рентабельна, а не тяжелую. Но советская экономика развивалась не на основе закона стоимости, а на основе планомерного развития. В связи с этим, советское руководство делало упор не на то, что «выгоднее» в краткосрочной перспективе, а на то, что объективно нужно обществу для преодоления экономической отсталости и организации социалистического производства. Это не означает, что стоимостные показатели игнорировались, но они выступали именно как форма, лишенная политэкономического содержания. К сожалению, это понимали не все экономисты того времени, когда утверждали о «вечности закона стоимости» и товарно-денежных отношениях. На практике это означало попытку увековечить законы политической экономии капитализма, что на практике имеет далеко идущие последствия. Как справедливо отмечал, уже спустя много лет после рассматриваемой нами дискуссии 1951 года, советский экономист Н.В. Хессин, «если социализм есть лишь особый вид или род товарного производства, то в практике хозяйствования необходимо опираться на законы товарного производства, и в первую очередь закон стоимости» (Хессин, 1968. С. 6).

Действительно, вопрос о товарном производстве и законе стоимости при социализме не чисто теоретический, а практический и, во многом, судьбоносный для будущего становления коммунистической формации. Объявляя закон стоимости и товарное производство вечными, существующими и при коммунизме на всех его этапах развития, включая и высшую фазу, снимается задача для практики коммунистического строительства преодолевать эти явления. Нарастающие тенденции отката в капитализм объявляются «свойствами социализма», тем самым общество сбивается с курса на преодоление товарного производства и классовых различий, то есть с курса на высшую фазу коммунизма. Подобные теоретические позиции приводили к закономерным практическим шагам, ведущим не к политике преодоления товарного производства, а к политике его усиления. Вспомним реформы Косыгина – Либермана[497], которые существенно усилили групповой элемент в общенародной собственности, когда основным критерием объявлялась прибыль отдельных предприятий. Тем не менее это не означает, что вся политэкономическая наука того времени стояла на позициях «товарников». Научная дискуссия «товарников» и «нетоварников» продолжалась среди политэкономов в 1950–1980‑е годы (Вопросы политической экономии социализма, 1961; Цаголов Н.А., 1959; Тягай Е. Я., 1957 и др.). Среди наиболее известных представителей «антитоварного» направления можно назвать таких выдающихся политэкономов как Н. В Хессин., Н.А. Цаголов, В.Я. Ельмеев и др. Не стояли в стороне и философы, многие из которых также оставались на последовательных «антитоварных» (по сути марксистских) позициях. К наиболее известным «антитоварникам» от философии можно отнести Э.В. Ильенкова и Р.И. Косолапова. Многие из представителей «антитоварного» направления позже стали одними из первых общественных деятелей, кто выступил с публичной критикой как «перестройки» М.С. Горбачева, так и радикального либерализма Б.Н. Ельцина и стоял у истоков современного коммунистического движения России.

В «перестройку» под лозунгами «возврата к Ленину» и цитирование его работ времен нэпа, где Ленин писал о переходном периоде и призывал использовать товарно-денежные отношения для выхода из разрухи, стали возвращать капитализм, маскируя это «демократическим социализмом» (Страницы истории КПСС…, 1989; Семенов, 1990. С. 30–37; Бутенко, 1990; Историки спорят…, 1988). И это несмотря на то, что В.И. Ленин никогда не считал товарно-денежные отношения имманентно присущими социализму как низшей фазе коммунизма, а, напротив, связывал социализм с уничтожением классов и товарного производства. Впрочем, в «перестройку» были и те, кто предупреждал, что «насильственное вопреки объективным процессам лечение социализма капитализмом повлечет за собой не повышение производства и уровня жизни, а их неизбежное падение, вызовет широкий социальный протест, приведет к тяжелым страданиям народа»[498].

И в наше время находятся исследователи марксистского и околомарксистского толка, пропагандирующие «рыночный социализм» с товарным производством и деньгами (Эпштейн, 2016; Теория и практика социализма…, 2009. С. 129–139; Бударин, 2013. С. 277–290). Чем подобные теории могут окончиться на практике, свидетельствует история государств, строящих социализм в ХХ веке. Со своей стороны, подчеркнем, что мы не считаем использование товарно-денежных отношений в процессе становления социализма полностью исключенным, но такое использование возможно на этапе переходного периода, как переходная и временная мера. Говорить же о социализме как «разновидности товарного производства», на наш взгляд, неверно и теоретически и чревато печальными последствиями практически, что получило практическое подтверждение в опыте строительства социализма в СССР. Сохранение товарно-денежных форм в социалистическом обществе не означает, что эти формы являются товарно-денежными отношениями по существу, то есть в политэкономическом смысле слова.

Третий подход относительно товарного производства и закона стоимости исходил из того, что закон стоимости в социалистическом хозяйстве отсутствует, так как распределение общественного труда между отраслями осуществляется в плановом порядке. Категории же стоимости выступают лишь как внешние формы, но не по существу. Подобная трактовка близка к первому подходу с той лишь разницей, что здесь авторы явно выдают желаемое за действительное. Действительно, если говорить о полном социализме, переходящем в высшую фазу коммунизма, то в силу реального (а не только формального) обобществления средств производства, развития экономики по единому плану, закону стоимости места там нет, равно как и товарному производству. Стоимостные показатели приобретают формальную учетную сторону, теряя свои сущностные качества. Действительно, если у нас единая общественная собственность на средства производства, развитие осуществляется по плану, то о каком товарном производстве может идти речь?

Но беда в том, что в СССР времен дискуссии 1951 года к этому состоянию только шли и если в условиях полного социализма, переходящего в высшую фазу коммунизма данная трактовка отвечала бы действительности, то в условиях раннего социализма или «социализма в основном» с двумя формами социалистической собственности, неизжитыми элементами переходного периода (личные подсобные хозяйства, артели, кооперации и пр.), который был фактически в СССР, данная трактовка означала явное забегание вперед. Отметим только один факт высокой доли личных подсобных хозяйств (ЛПХ) в производстве ключевых сельскохозяйственных продуктов. Так, по данным, приведенным в коллективной монографии «Кристалл роста к русскому экономическому чуду», ЛПХ производили в начале 1950‑х годов почти 70 % молока и более 50 % мяса (Галушка и др., 2021. С. 184). Все это, с нашей точки зрения, свидетельствовало о серьезных неизжитых полностью элементах переходного от капитализма к социализму периода в структуре социалистического народного хозяйства СССР и вместо честной констатации такого положения, общественные науки пытались выдать элементы переходности за «признаки социализма», либо просто «не замечали» подобного положения. Это, увы, не способствовало научному осмыслению советского общества и превращало науку в пропагандистский инструмент, в задачу которого входит не познание реальности, а «обоснование» «партийной линии» вместе со всеми ее «колебаниями». В дальнейшем подобное положения крайне негативно сказалось на развитии советского социализма.

И.В. Сталин и Г.М. Маленков на трибуне Мавзолея во время Первомайской демонстрации. 1940-е гг.

В дискуссии встречались и более редкие позиции. Так, например, кандидат экономических наук М.Н. Мейман связывал существование закона стоимости при социализме с наличием капиталистического окружения. Думается, что автор правильно обратил внимание на этот момент, ведь воздействие мирового капиталистического рынка на внутреннюю социалистическую экономику создавала условия, при которых социалистическое государство еще не могло полностью отказаться от закона стоимости и товарного производства. Но здесь еще интереснее реакция самого И.В. Сталина. На полях к этой фразе Сталин пишет «И сильных пережитков капитализма в стране». Казалось бы, случайная фраза? О каких пережитках капитализма может идти речь, если мы идем к коммунизму и на всех официальных докладах и выступлениях (в том числе и самого Сталина), во всех официальных резолюциях того времени вроде бы как переходный период позади? Но Сталин не оговорился, так как ниже повторяет данное замечание еще раз. К словам Меймана, который, развивая свою мысль, утверждал, что «игнорируя факт наличия капиталистического окружения, авторы макета дали поверхностное и неправильное объяснение сущности открытия товарищем Сталиным действия закона стоимости в СССР». И тут Сталин снова делает пометку еще более конкретного содержания: «И сильные пережитки капитализма внутри страны»[499].

Подобные пометки, на наш взгляд, связаны с тем, что Сталин понимал процесс становления коммунизма сложнее, чем декларировалось в официальных документах, в том числе и им самим. Реальная практика показывала, что с одной стороны социализм как низшая фаза коммунизма был уже коммунизмом, пусть и не развитым. И для того, чтобы достижения социализма умножались, общество не может не идти по пути коммунистического строительства. В противном случае, будут усиливаться пережитки капитализма, что чревато его реставрацией. С другой стороны, как показал реальный (а не книжный) опыт строительства социализма, социализм, побеждая в отсталой стране, неизбежно несет на себе элементы переходного периода, изживание которых должно происходить параллельно развитию элементов высшей фазы коммунизма. Социализм предполагает сосуществование одновременно как элементов высшей фазы коммунизма, так и элементов переходного от капитализма к социализму периода и в ситуации, когда социализм строится в отсталой стране, такие элементы переходного периода будут сильнее. Понимание данной диалектики становления коммунистической формации продемонстрировал Сталин, подчеркнув, что в стране не изжиты сильные пережитки капитализма. Здесь Сталин пусть не прямо, но косвенно, ясно дает понять, что угрозу реставрации капитализма он видел не только от внешней интервенции. В этом смысле можно констатировать определенную эволюцию его взглядов в сравнении с 1920‑ми годами, когда Сталин связывал гарантию от реставрации с гарантией от внешней интервенции империалистических государств (Сталин, 1948. С. 265), что, конечно, существенно упрощало реальное положение нового общества.

Учет этого двустороннего процесса в рамках становления коммунистической формации: нарождения новых элементов коммунизма и одновременного сохранения пережитков капитализма, ориентировали партию и Советское государство, с одной стороны, на продвижение к высшей фазе коммунистической формации как практической задачи ближайшего будущего, ибо без движения к коммунизму социализм рискует быть опрокинутым, с другой стороны, на учет не до конца изжитых элементов переходного периода. Однако может возникнуть вопрос, в чем именно сохранялись элементы переходного периода в рамка советского социализма? Данный вопрос не был в достаточной степени прояснен ни в кулуарных беседах, ни в публичных выступлениях обществоведов того времени, в том числе и самого Сталина, хотя определенные наметки Сталиным и были сделаны в его «Экономических проблемах социализма в СССР». На наш взгляд такими элементами переходного периода были, прежде всего, сохранявшиеся в стране элементы товарного производства, вытекавшие из недостаточного уровня обобществления средств производства, а точнее из во многом формального характера самого обобществления. Это и наличие раздвоенной на общенародную и колхозно-кооперативную социалистической собственности, наличие личных подсобных хозяйств, артелей, кооперативов и пр. Позже, к этим элементам добавится расширение теневого (фактически частнособственнического) сектора экономики. На наш взгляд, именно в экономическом преодолении данных моментов (а не в административном) и заключался путь движения к коммунистической формации.

Производительные силы и производственные отношения при социализме: полное соответствие или противоречие?

Третий вопрос дискуссии 1951 года, на который мы хотели бы обратить особое внимание, но который не вошел в «справку о спорных вопросах» является тезис о полном соответствии производственных отношений социализма уровню и характеру развития производительных сил. Возможно, данный вопрос не вошел в указанную справку именно по причине того, что он не был дискуссионным: почти все выступающие экономисты были едины в том, что производственные отношения советского общества полностью соответствуют уровню производительных сил. Кроме Ярошенко, такой позиции придерживались и другие выступавшие на дискуссии. Так, например, заместитель директора Института философии АН СССР Ф.В. Константинов утверждал, что «самые глубокие источники развития социалистического производства заложены в полном соответствии социалистических производственных отношений характеру и уровню производительных сил, в их единстве»[500]. Вообще в литературе того времени, тезис о полном соответствии производственных отношений уровню и характеру развития производительных сил можно было встретить довольно часто (Александров, 1952. С. 99). До выхода в свет работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» положение о полном соответствии социалистических производственных отношений производительным силам и невозможность конфликта между ними было аксиоматическим. Несмотря на, в значительной степени, схоластический характер подобной постановки вопроса, данная позиция привела к негативным практическим и теоретическим последствиям. В чем, на наш взгляд, подобная точка зрения носила негативный характер?

Во-первых, тем, что создает атмосферу благодушия, недооценку сложностей, с которыми приходится столкнуться социалистическому государству на пути к коммунистической формации.

Во-вторых, такая недооценка, создает иллюзию, что реставрация капитализма невозможна, а социализм победил полностью и окончательно, между тем как на самом деле вопрос «кто кого?» еще не решен. Борьба коммунистических и капиталистических тенденций, как можно наблюдать из социалистического опыта СССР, продолжается не только на этапе переходного периода от капитализма к социализму, но и на этапе построения социализма, особенно, если это происходит в условиях противостояния с империалистическим лагерем и необходимости быстро преодолевать экономическую отсталость.

В-третьих, как итог, наука перестает отражать реальность, поднимать злободневные вопросы экономического развития, а превращается из инструмента познания, дающего практике ориентир, в пропагандистский инструмент, задним числом обосновывающий партийные решения. Понятно, что в этом случае, ни о каком серьезном продвижении к коммунизму речи быть не может, а вот использовать «марксистскую» фразу для обоснования разворота назад к капитализму вполне возможно, что и было осуществлено в итоге.

И.В. Сталин не разделял того тезиса, что при социализме производственные отношения полностью соответствуют производительным силам и конфликта не может быть автоматически. Кратко напомним, что, по мнению Сталина, противоречие между производительными силами и производственными отношениями сохраняется, но при правильной политике оно не перейдет в антагонистическую фазу – в противоположность. При неправильной же политики вполне может перейти. Отсюда в условиях социализма возрастает роль субъективного фактора социальной революции, что важно иметь в виду и в случае строительства посткапиталистического (коммунистического) общества в будущим.

Вопрос о понимании основного закона социализма

По этому вопросу у выступающих выявилось несколько точек зрения.

Первая точка зрения считала, что основной экономический закон социализма – это планомерность. Данная позиция была, пожалуй, наиболее массовой, но и наиболее же обоснованной, пусть и не бесспорной. Занимали указанную позицию такие экономисты как директор Киевского финансово-экономического института П.В. Кривень, старший научный сотрудник Института экономики АН СССР И.А. Анчишкин, заведующий кафедрой политэкономии Московского института международных отношений А.Н. Сидоров, считавшие основным законом социалистического общества государственный план.

В более осторожной и примиренческой по отношению к закону стоимости форме, данная позиция была изложена зав. Сектором Института экономики АН СССР А.Д. Гусаковым. Он считал, что «законом развития социалистического хозяйства являются не план и закон стоимости, а плановое развитие народного хозяйства, в процессе которого действие закона стоимости им преодолевается, когда оно направлено против этого движения или же, наоборот, используется советским государством в интересах коммунистического строительства»[501]. В дальнейшем в советской политической экономии социализма данное направление будет развито Н.А. Цаголовым, считавший планомерность важнейшей составляющей основного экономического закона социализма и коммунизма (Курс политической экономии, 1974. С. 126). Стоит отметить, что подобная точка зрения не тождественна волюнтаристическим представлениям о государственном планировании плане как основном экономическом законе социализма. В данном случае речь идет и планомерности как объективном свойстве социалистического производства, в случае же предыдущей позиции речь шла именно о государственном планировании как политическом волевом акте.

Вторая точка зрения исходила из того, что основным экономическим законом социализма является политика социалистического государства. Такую позицию на дискуссии озвучил, уже упоминавшийся выше, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б) Литвы А.Н. Кузнецов[502]. Очевидно, что рассматривать роль Советского государства в создании социалистического способа производства в качестве основного закона социализма, явное проявление волюнтаристических тенденций в экономической науке того времени. Неспроста на дискуссии точка зрения Кузнецова критиковалась другими участниками.

Третья точка зрения, представленная экономистом Ярошенко, вовсе сбивалась на несколько основных экономических законов социализма. Ярошенко, считающий, что политическая экономия социализма принципиально отличается от политической экономии капитализма и даже предлагавший написать отдельный учебник по этой дисциплине, свел все многообразие социалистических производственных отношений к рациональной организации труда. В своих многочисленных формулировках, Ярошенко на место основного экономического закона социализма выставляет сугубо техническую составную рациональной организации труда.

В работе «Экономические проблемы социализма в СССР» И.В. Сталин даст свою, достаточно спорную, характеристику основного экономического закона социализма. И.В. Сталин, характеризуя основной закон социализма, писал: «обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники» (Сталин, 1952. С. 40). Данная характеристика вошла в итоговый вариант учебника Политической экономии[503] и стала на долгие годы распространенной в монографиях и официальных документах партии. На наш взгляд, данная позиция страдает рядом недостатков. Во-первых, происходит подмена основного закона социализма (то есть объективной категории) целью социалистического производства, что само по себе не вполне верно. Во-вторых, сама цель социалистического производства, сводимая к удовлетворению потребностей, подменяет социализм и коммунизм буржуазным идеалом общества потребления. Между тем, коммунизм – это не только реализация принципа «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Как раз напротив, высокий уровень потребления при коммунизме выступает условием для более важной составляющей человеческого бытия, а именно для развития каждого человека как многогранной, свободной и всесторонне развитой личности, для преодоления не только капиталистической эксплуатации, но всех форм социального отчуждения.

Мечта народа стала былью! Плакат художника Н. Смоляка. 1954 г.

Еще Маркс подчеркивал, что главной потребностью в коммунистическом обществе станет труд, который превратиться из подневольной обязанности в главную и первейшую жизненную потребность, ведь это уже будет труд на общество (а, следовательно, и на себя). Это будет труд не отчужденный, а творческий и разнообразный по своему характеру, ведь коммунизм – это еще и преодоление общественного разделения труда, связанного с прикованностью человека к одной профессии и отчуждением его от других форм деятельности. В.И. Ленин сформулировал эту мысль достаточно точно, обозначая, что основной задачей социализма выступает обеспечение полного благосостояния и свободного всестороннего развития всех членом общества. Очевидно, что постановки вопроса Маркса и Ленина куда глубже и точнее, чем вошедшая на долгие годы во все официальные документы абстрактная формулировка об удовлетворении постоянно растущих материальных и культурных потребностей на базе высшей техники, ведь сами по себе потребности могут быть различными, в том числе и ведущими к деградации личности.

Выводы

Итак, подводя итог дискуссии, можно сделать некоторые выводы.

Во-первых, дискуссия по учебнику политической экономии, состоявшаяся по инициативе ЦК ВКП(б) в ноябре-декабре 1951 года продемонстрировала известный плюрализм мнений в общественных науках того времени. Вместе с тем, констатируя некоторый плюрализм в общественных науках тех лет, важно помнить, что он осуществлялся в жестких рамках формальной приверженности официальной партийной интерпретации марксистской теории.

Во-вторых, дискуссия, несмотря на схоластический характер обсуждения ряда вопросов, все же показала разнородность взглядов по многим принципиальным вопросам политической экономии социализма. Одним из коренных вопросов был вопрос об экономических законах социализма и вопрос о законе стоимости и товарно-денежных отношениях при социализме.

В-третьих, многим советским обществоведам было свойственно выдавать действительного за желаемое. В определенной степени эта особенность была свойственна и самому Сталину (Сталин, 1948. С. 646). Логика была простой: вместо того, чтобы честно признать сохранявшееся в ограниченном виде товарное производство и закон стоимости элементами не до конца пройденного переходного от капитализма к социализму периода, а советское общество признать социализмом на начальной фазе (или «ранним социализмом), советские обществоведы рассматривали эти явления либо как имманентно присущие социализму (те, кого потом будут называть «товарниками»), либо впадали в волюнтаризм, недооценивая фактическое наличие товарно-денежных отношений в СССР. Социализм же в СССР мыслился как прочно утвердившийся, переходящий в полный коммунизм, что, конечно, было явно преждевременно.

В-четвертых, в дискуссии проявились разночтения и по таким вопросам как взаимоотношение производительных сил и производственных отношений в социалистическом обществе. Многие участники дискуссии впадали в благодушие и считали, что при социализме вопрос соответствия решен полностью. В дальнейшем подобные благодушные подходы станут основой для «теорий» полной и окончательной победы социализма в СССР, «развитого социализма» и т. д. Сталин резко осуждал такую позицию и подчеркивал, что противоречие между производительными силами и производственными отношениями сохраняется и при социализме, иной вопрос, что в социалистическом обществе это противоречие может своевременно разрешаться, в отличие от капиталистического общества.

В-пятых, в дискуссии был поднят вопрос об основном законе социализма, по которому снова наблюдаются разные точки зрения. Большинство участников дискуссии видели в основном законе социализма плановость, либо политику социалистического государства. Подобный подход страдал некоторой долей волюнтаризма. С другой стороны, проявились и тенденции увековечивания закона стоимости вплоть до полного коммунизма в его высшей стадии, что отражало тенденцию компромисса с «родимыми пятнами капитализма». Сам же Сталин в своих «Экономических проблемах социализма в СССР» дал довольно спорную трактовку основного экономического закона социализма, сведя закон к цели. Сама же цель социалистического производства у Сталина формулировалась в упрощенно-потребительском ключе.

В-шестых, указанная дискуссия продемонстрировала не просто разногласия по академическим вопросам теории, а разные подходы (линии) к пониманию движения к коммунистическому обществу. В дискуссии нашли отражение как левацкие волюнтаристические забеги вперед, так и правые тенденции консервации товарно-денежных отношений.

В-седьмых, несмотря на указанные недостатки, следует признать, что всесоюзная экономическая дискуссия 1951 года явилась положительным прецедентом привлечения научного сообщества к обсуждению важных вопросов теории и практики общественного развития. Данный прецедент было бы полезно использовать для решения задач развития экономики современной России.

Литература

Александров Г.Ф. (1952). Труды И.В. Сталина о языкознании и вопросы исторического материализма. М.: Государственное издательство политической литературы.

Архангельская Н.О. (2008). О некоторых причинах реставрации капитализма в СССР. Производственные отношения в СССР в 1960–1980‑е гг. // Марксизм и современность. № 1–2. С. 11–19.

Ацюковский В.А. (2013). Два лица социализма //Марксизм: Очерки марксистской политической экономии / Под ред. А.А. Ковалева, А.П. Проскурина. М.: «Канон+». С. 290–303.

Беляев Л.С. (2013). Очерки политической экономии социализма. Иркутск: Сибирская книга.

Бударин В.А. (2013). Товарно-денежные отношения в СССР (политико-экономический аспект) // Марксизм: очерки марксистской политической экономии / под ред. А.А. Ковалева, А.П. Проскурина. М.: «КАНОН+» РООИ «Реабилитация». С. 277–290.

Бутенко А.П. (1990). Откуда и куда идем: взгляд философа на историю советского общества. Л.: Лениздат.

Бухарин Н. (1925). Политическая экономия рантье. М.: Государственное издательство.

Вопросы политической экономии социализма (1961). М.: Издательство ВПШ и АОН при ЦК КПСС. – 408 с.

Выступление Тюлькина В.А. (1990). XXVIII съезд Коммунистической партии Советского Союза, 2—13 июля 1990. Стеногр. отчет. Т. 2. М.: Политиздат. – С. 607.

Галушка А.С., Ниязметов А.К., Окулов М.О. (2021). Кристалл роста к русскому экономическому чуду. М.: Наше завтра.

Закон стоимости и его роль при социализме (1959) / вступительная статья и ред. Н.А. Цаголова. М.: Госполитиздат, 1959.

Закон стоимости в социалистическом обществе (1957) / А.И. Кащенко, Н.Г. Наровлянский, И.А. Сулимов, Е.Я. Тягай (ред.). Ярославль: Ярославское книжное издательство. 1957.

Историки спорят (1988). / Под ред. В.С. Лельчука. М.: Политиздат. – 508 с.

Катасонов В.Ю. (2014). Экономика Сталина / Отв. ред. О.А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации.

Косолапов Р.И. (1975). Социализм: к вопросам теории. М.: «Мысль».

Косолапов Р.И. (1995). Слово товарищу Сталину. М.: ПАЛЕЯ.

Косолапов Р.И. (1996). К вопросу о диалектике товара при социализме // Идеи разума и сердца. М.С. 92—140.

Курс политической экономии. (1974). В двух томах. Том 2. Под ред. Н.А. Цаголова. Изд. третье, переработанное и дополненное. М.: «Экономика».

Ленин. В.И. (1963). Проект программы Российской социал-демократической рабочей партии // Полное собрание сочинений. Т. 6. М.: Госполитиздат. С. 203–210.

Ленин В.И. (1969). Государство и революция // Полное собрание сочинений. М.: Госполитиздат. Т. 33. С. 1—120.

Ленин В.И. (1974). Наказ от СТО местным советским учреждениям // Полное собрание сочинений. Изд. 5‑е. Т. 43. М.: Госполитиздат. С. 266–291.

Маркс К. (1961) Критика Готской программы. Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Изд. 2‑е. Т. 19. М.: Госполитиздат. С. 9—32.

Политическая экономия. (1954). Учебник. / Под ред. К.В. Островитянова, Д.Т. Шепилова, Л.А. Леонтьева, И.Д. Лаптева, И.И. Кузьминова, Л.М. Гатовского. М.: Госполитиздат.

Семенов Е. (1990). Классовый каннибализм или взаимодействие классов // Диалог. № 15. С. 30–37.

Сталин И.В. (1948). О социал-демократическом уклоне в нашей партии. Сочинения. Т. 8. М.: Госполитиздат. С. 234–297.

Сталин И.В. (1952). Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат.

Сталинское экономическое наследство: планы и дискуссии. 1947–1953 гг.: Документы и материалы (2017). / Сост.: доктор исторических наук, профессор В.В. Журавлев, кандидат исторических наук Л.Н. Лазарева. М.: Политическая энциклопедия.

Страницы истории КПСС: Факты. Проблемы. Уроки. (1989). / Под ред. В.И. Купцова. М.: «Высшая школа».

Теория и практика социализма и перспективы его в XXI веке (2009). / Составитель И.М. Братищев М.: ИТРК.

Хессин Н.В. (1968). В.И. Ленин о сущности и основных признаках товарного производства. М.: Издательство Московского университета.

Энгельс Ф. (1960). Анти-Дюринг. Маркс К., Энгельс. Ф. Соч. Изд. 2‑е. М.: Госполитиздат. Т. 20. С. 5—343.

Энгельс Ф. (1961). Происхождение семьи, частной собственности и государства. Маркс К., Энгельс. Ф. Соч. Изд. 2‑е. М.: Госполитиздат. Т. 21. С. 28—178.

Эпштейн Д.Б. (2016). Социализм XXI века: Вопросы теории и оценки опыта СССР / Предисловие А.П. Проскурина. М.: ЛЕНАНД.

Эксклюзив: Исторические судьбы российского анархизма

Рублев Дмитрий Иванович,

кандидат исторических наук, доцент Факультета государственного управления МГУ имени М.В. Ломоносова, ведущий специалист Российского государственного архива социально-политической истории

комсомол по-анархистски: история Всероссийской Федерации Анархистской молодежи (1918–1919 гг.)

Аннотация. Всероссийская федерация анархистской молодежи (ВФАМ) – единственная анархистская молодежная организация общероссийского масштаба, действовавшая в годы Великой Российской революции. Призывы к созданию анархистского молодежного движения, выдвинутый ВФАМ, получили широкий отклик в регионах. Ее лидеры попытались провести идеологическое обновление российского анархизма на основе собственного варианта концепции «единого анархизма» и постепенно объединить в рамках новой организации анархистское движение на территории РСФСР и союзных ей советских республик.

Ключевые слова: анархисты, анархистское движение, Всероссийская федерация анархистской молодежи, Габрилович Леонид Иосифович, Карелин Аполлон Андреевич, Кропоткин Петр Алексеевич, Московский союз анархистов-синдикалистов-коммунистов, Первый Всероссийский съезд анархической молодежи.

Исследователи анархистского движения России в эпоху Великой Российской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.), как правило, не обращаются к истории той или иной анархистской организации, но пишут обобщенно об «анархистах», либо о представителях течений анархизма – анархистах-коммунистах, анархо-синдикалистах, анархистах-индивидуалистах и т. п. Между тем в эпоху Великой Российской революции 1917–1921 гг. сторонники безвластия активно занимались организационным строительством. Организационная жизнь, как и межорганизационные отношения, становятся важными факторами, определяющими позицию анархиста, его действия. Мы полагаем, что исследователям анархистского движения следует ориентироваться, прежде всего, на изучение истории конкретных анархистских организаций, их программных принципов, тактики, стратегии, социального состава. В ряде своих работ мы попытались решить эти задачи [42; 43; 44].

Матросы под знаменами анархистов. 1920-е гг.

Всероссийская федерация анархической молодежи (ВФАМ, Всефам), единственная общероссийская молодежная организация анархистов периода Великой Российской революции 1917–1922 гг., получила скромное освещение в работах историков. В монографии С.Н. Канева, на основе материалов журнала «Жизнь и творчество русской молодежи» (ЖТРМ), дана лишь краткая характеристика деятельности ВФАМ [32, с. 50, 52–53]. Серьезный вклад в изучение проблемы сделали современные исследователи. В.А. Дроздков, изучавший деятельность в рамках федерации поэта-имажиниста В.Г. Шершеневича, дал оценку некоторым ее тактическим и программным установкам и отдельным страницам истории [4; 5, С. 144–145, 428–438]. Я.В. Леонтьев, представив общую характеристику издательской деятельности ВФАМ, исследовал связи ее лидеров с П.А. Кропоткиным и борьбу за освобождение арестованных участников I Всероссийского съезда анархической молодежи (ВСАМ). Он же раскрыл псевдоним одного из ее лидеров, Л. Чиволова (Л.И. Габрилович) [33; 34]. Список арестованных делегатов ВСАМ с биографическими справками составил калининградский исследователь С.А. Овсянников [38]. Он же проанализировал роль смоленских анархистов в деятельности ВФАМ [39, С. 23–24]. 26 августа 2023 г., когда эта статья была уже написана и отдана в печать, Овсянников выступил на Пирумовских чтениях в Прямухино Тверской обл. с докладом, посвященным Всероссийскому съезду анархической молодежи. В ряде положений своего исследования он затрагивает вопросы, не рассмотренные в данной статье.

Эти авторы значительно расширили круг источников, используя документы из фондов ГАРФ, РГАСПИ, ЦА ФСБ, ЦГАМО и региональных архивов Смоленской обл. Белорусский историк Ю.Э. Глушаков в монографии по истории анархизма в Беларуси охарактеризовал роль белорусских анархистов в ВФАМ [3, С. 110]. В то же время украинский историк В.А. Савченко, упоминая о существовании и деятельности ВФАМ, не пишет о связях с ней молодежных организаций Конфедерации анархических организаций Украины «Набат» (КАОУ) [45, С. 159, 199, 225, 280].

Основой источниковой базы нашей статьи стали материалы следственного дела о ВСАМ, хранящегося в ЦА ФСБ [52], как и опубликованные Дроздковым и Леонтьевым документы из фондов ГАРФ. Широко использовались материалы периодической печати анархистского движения.

«Жизнь и творчество русской молодежи» (ЖТРМ) – название, далекое от политики и тем более, от анархизма. Тем не менее, именно с этого издания начинается история ВФАМ. Но именно с этого журнала начинается история ВФАМ.

Без сомнения, в 1919 гг. это было одно из самых частых по периодичности анархистских изданий Советской России и примыкавших к ней советских республик. Первый номер этого «литературно-художественного» и «иллюстрированного» журнала был издан под редакцией Н.В. Маркова в июле 1918 г. коммуной молодежи «Единение» [6, С. 16]. Первоначально были провозглашены неполитические цели издания, хотя и близкие идеям анархизма: «Полное раскрепощение духа молодежи в России, развитие свободного волевого самосознания, как фундамент бесконечных творческих достижений молодежи на платформе тесного единения с народом, отражение всех сторон жизни и творчества молодежи и ее участия в строительстве общественной жизни» [6, С. 1]. Первоначально были провозглашены неполитические цели издания, предполагавшие открытый, не партийный характер журнала. В заявлении «От редакции» провозглашалось, что ее основная задача: «осветить все стороны жизни и творчества русской молодежи и жать полную возможность каждому начинающему писателю, художнику, артисту и т. д. помещать свои произведения в настоящем журнале, а равно и дать единое направление – к полной свободе, к полному раскрепощению личности человека» [6, С. 2].

В сентябре для выпуска ЖТРМ образовалось издательство «Русская молодежь» [8, С. 14]. Проявляется анархистская позиция редакции. Марков в статье «Организация вольных союзов молодежи» призвал создавать молодежные организации, построенные «на анархических началах, на началах свободы, полной самодеятельности», свободные от бюрократии, при равноправии меньшинства и большинства в проведении своих решений в жизнь [8, с. 3]. На страницах ЖТРМ появляются портреты М.А. Бакунина и секретарей Всероссийской федерации анархистов-коммунистов (ВФАК) А.Ю. Ге и А.А. Карелина, лозунги «Да здравствует мировая анархо-коммунальная революция!» и «Вечная память великому революционеру М.А. Бакунину» [11, С. 1–2; 13. С. 1, 3]. В ноябре 1919 г. цели журнала были скорректированы в анархистском духе: «Полное раскрепощение духа молодежи в России и воспитание ее в духе анархизма» [14, с. 8].

Действовали местные филиалы конторы ЖТРМ. С августа 1918 г. в Липецке появилось Южное (заведующий – М.В. Марков) [52, л. 353], а в Харькове – Украинское отделения (заведующий – М.С. Тиркельтруб) [7, с. 3; 52, л. 353], с ноября – Нижегородское отделение, которым руководил поэт-имажинист Г.Б. Шмерельсон [14, С. 1]. В середине декабря отделения и агентства ЖТРМ были открыты в Вязьме, Иваново-Вознесенске, Калуге, Коврове, Курске, Лихвине, Растяпино (Нижегородская губ.), Рославле, Саратове, Твери и Туле [16, с. 9].

С 1‑го номера предполагались рубрики: Общественная жизнь и молодежь; Жизнь молодежи; Беллетристика; Живопись, скульптура, зодчество; Спорт; Театр; Музыка; Хроника; Библиография и критика; Юмор; Смесь и задачи; Почта [6, С. 1]. Со второго номера (август 1918 г.) появился раздел «Эсперанто» с рубрикой «Хроника эсперанто». Со сдвоенного № 3–4 (сентябрь 1918 г.) вместо раздела «Живопись. Скульптура. Зодчество» появляются отдельные рубрики «Живопись», «Скульптура» и «Зодчество». С № 19 (19 января 1919 г.) – раздел «Электрик-любитель», с № 20 (26 января 1919 г.) – «Анархо-философия» и «Анархо-индивидуализм».

В журнале печатали стихи, прозу, статьи по различным направлениям искусства, научно-популярные тексты, анонсы культурных мероприятий. Освещалась деятельность молодежных организаций. Публиковались сообщения о выходе молодежных периодических изданий, рецензии на них. Пропагандировался язык эсперанто, печатались задания для его изучения. Из анархистских изданий ЖТРМ имел самый богатый иллюстративный ряд: фотографии, репродукции картин, гравюры, рисунки и карикатуры. При оформлении использовались произведения художников А.Н. Волобуева, М.С. Келлата, А.К. Манкова, Б.Р. Эрдмана, скульптора и художника А.А. Мануйлова. Печатались стихи и проза А.С. Вашкова, А.Г. Глебова, Е.З. Долинина, С.А. Есенина, Н.Н. Захарова-Мэнского, А.Б. Кусикова, А.Б. Мариенгофа, Н.В. Некрасова, А.П. Никанорова, А.П. Платонова, Н.Ю. Поплавской, М.Э. Портена, С.М. Третьякова, А.Э. Уранского-Мейера, Г.Г. Фейгина, В.Г. Шершеневича, Г.Л. Шидловского, Г.Я. Ширмана, Г.Б. Шмерельсона, И.М. Шолока и Н.Р. Эрдмана. На страницах ЖТРМ впервые вышло на всероссийскую арену течение имажинистов [5, С. 144]. Раздел «Эсперанто» сначала вел журналист, писатель и переводчик Н.В. Некрасов, а затем – один из руководителей Московского института эсперанто Г.Я. Розенблат. В разделе «Театр и музыка» печатался И.В. Звигунов, в 1920‑е – 1930‑е гг. ставший известным певцом, педагогом, актером Московского музыкального театра им. В.И. Немировича-Данченко. Помещались и материалы, ориентированные на широкий круг читателей – шарады, игры, анекдоты, частушки [5, С. 144].

Редакция была лояльна к Советской власти, поддерживая ее в «борьбе за мировую социалистическую революцию и в работе укрепления социализма в России» [14, с. 8]. Приветствовалось введение единой трудовой школы и отмена школьной прислуги, как шаги, направленные на преодоление социального неравенства [9, с. 3–4; 24, с. 7]. При этом было подвергнуто критике ужесточение школьной дисциплины [27, с. 6].

В то же время, Н. Марков в статье «За какие порядки должна бороться крестьянская молодежь», оценивал экономический курс РКП(б), как «государственный капитализм, олицетворяемый не большинством народа, а незначительным меньшинством – верхушкой управляющих» [20, С. 1]. Столь же негативно в статье «Профессиональное движение и Государство» он оценил огосударствление профсоюзов [19, С. 2–3]. В статье «Молодежь и Советская власть», Марков подверг большевиков критике за огосударствление Советов и централизацию власти, выступая за «вольные советы рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции», «постановления которых могут быть приняты только после обсуждения их избирателями на местах». Федерацию Советов он рассматривал, как «переходную стадию к анархическому строю» [18, С. 2–3]. Редакция ЖТРМ полагала, что в условиях гражданской войны «было бы безумием выступить против Советов и выступлением своим сыграть на руку истинной контрреволюции». Борьба с большевистской диктатурой предполагалась в отдаленном будущем [19, с. 3].

В сентябре 1918 г. при редакции ЖТРМ был основан Свободный союз молодежи (ССМ), внепартийный, но построенный «на анархических началах». Его целью провозглашалось единение рабочей и учащейся молодежи «путем самоусовершенствования, самоопределения и саморазвития». ССМ делился на секции (литературная, театрально-музыкальная и эсперантская) [10, с. 4], планировал культурно-просветительские мероприятия и создание учреждений взаимопомощи: «организационные собеседования, доклады, лекции, чтения, концерты, спектакли, столовые, общежития, летние колонии, кассы взаимопомощи, бюро труда» [8, С. 13]. Проводилось чтение докладов по классике русской литературы, обсуждение произведений членов ССМ [12, с. 3; 15, с. 7].

В ответ на образовании Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) Н. Марков в статье «Молодежь и анархизм» призвал к объединению «молодых анархистов в единую всероссийскую федерацию» [14, С. 1]. В статье «Организация анархистских групп молодежи» он наметил основы «Всероссийской федерации анархистских ассоциаций молодежи» (ВФААМ), рассматривая в качестве ее целей «идейную анархическую работу среди молодежи и трудящихся масс», «работу по воплощению анархизма в жизнь» и «самообразование входящих в организацию». Была намечена структура ВФААМ. Низовые группы объединялись в волостные, уездные, районные и городские ассоциации. Ассоциации – в губернские и областные «аггрегации». На всех уровнях ВФААМ предполагалось создать секретариаты, организующие повседневную работу. Принимать решения в регионе должен был Совет ассоциации, на уровне ВФААМ – съезд [17, С. 2].

Предполагалось деление каждой группы на секции по направлениям деятельности: литературную, научную, по изучению искусств, спортивную, театрально-музыкальную, художественную, философскую, эсперантскую. Для агитационно-пропагандистской и просветительской работы планировалось создать клубы с библиотеками-читальнями [17, С. 2].

Автономия низовых организаций, полновластие общих собраний должны были сочетаться с дисциплиной, установленной организационным договором, обязательность выполнения поручений – с правом меньшинства принимать собственные резолюции [17, С. 2].

Говоря о тактике, Марков выступал с анархо-коммунистических и анархо-синдикалистских позиций. Он призывал крестьянскую молодежь создавать в деревнях «союзы пропаганды вольной коммуны», с целью организации автономных сельскохозяйственных коммун и кустарных производственных артелей [20, С. 1]. На предприятиях и в учреждениях предполагалось образовывать рабочие и интеллигентские союзы молодежи, отстаивающие интересы молодых работников, ведущие агитационно-пропагандистскую и просветительскую работу [20, с. 3].

Под эгидой ЖТРМ в декабре были основаны «Московская анархистская группа учащейся молодежи (2‑й ступени и высшей школы)» и «Кружок вольных» Комиссаровского технического училища. Обе группы работали над созданием библиотек анархистской литературы, проводили лекции по теории анархизма [18, с. 8]. С № 14, датированного 15 декабря 1918 г. ЖТРМ становится изданием новой организации – Московской анархической ассоциации молодежи (МААМ) [16, с. 8].

ВФАМ была провозглашена 26 января 1919 г. на общем собрании МААМ и редакции ЖТРМ. Его участники приняли «Декларацию Всероссийской федерации анархической молодежи», составленную Марковым и Тиркельтрудом. Предполагалось, что ВФАМ будет координировать деятельность молодежных организаций анархистов всех течений при сохранении их автономии, вплоть до отказа подчиняться решениям секретариата и съездов. Федерация должна была направлять в регионы специалистов по разным направлениям работы, издавать и распространять анархистскую литературу, защищать интересы молодежи. Редакция ЖТРМ ведала вопросами печатной агитации, МААМ – издательской деятельностью, ССМ – литературной работой [21, С. 2; 52, л. 241].

2 февраля был сформирован Временный секретариат ВФАМ (ВС), объединивший редакцию ЖТРМ, ССМ, Студенческую анархическую группу, «Кружок вольных» и несколько сочувствующих [52, л. 241]. К 10 февраля в ВФАМ вошла Группа анархистов-индивидуалистов [23, с. 8].

ВС имел разветвленную структуру. Так, Л. Габрилович занимал должность зав. Статистическим бюро, Н. Марков – зав. Отделом пропаганды. Один из членов секретариата был казначеем [26, С. 1]. С № 22 ЖТРМ была официально объявлена органом ВФАМ. Теперь в каждом номере публиковали бюллетень, посвященный ее деятельности [23, С. 2].

В феврале был опубликован «Наказ по организационному вопросу местным группам анархистской молодежи», наметивший цели, задачи и организационные принципы ВФАМ. Ее главной целью провозглашались создание анархистского движения среди молодежи и созыв учредительного съезда. Считалось, что «в состав групп может входить каждое лицо, считающее себя молодым, независимо от своего возраста», но разделяющее «основные положения» анархизма. Незнакомые с анархистскими идеями направлялись в «группы сочувствующих». В вопросе о структуре организации и системе управления признавалась схема, предложенная Марковым, но с дополнениями. Секретариат созывал съезды, распределял работников по организациям, издавал печатный орган, организовывал издательство и школу пропагандистов. Финансы ВФАМ формировались за счет добровольных взносов и пожертвований. Добровольность сочеталась с отчетностью за выполнение обязанностей. В секретариат и редакцию ЖТРМ группы должны были высылать еженедельные отчеты о работе [23, С. 2].

В статье «Задачи съезда» Марков наметил цели ВСАМ: разработку программы, тактики, форм взаимоотношений между различными уровнями организации, выявление влияния различных течений анархизма среди молодежи, создание Интернационала анархической молодежи, выработку подходов к рабочему, крестьянскому, «красноармейскому» и школьному вопросам [25, С. 2].

16 февраля было опубликовано заявление «От секретариата Всефама», призывавшее всех, согласных с декларацией и наказом, стать инструкторами ВФАМ и приступить к созданию групп на местах [24, с. 8].

Началась дискуссия о стратегии и тактике. Уранский в статье «Политика и анархисты» призывал товарищей по движению примириться с атрибутами политики и государства, «необходимыми» в условиях гражданской войны [25, с. 4]. В статье «Политика» согласие с его позицией выразил Габрилович, утверждавший: «без той кровожадной самозащиты, олицетворением которой является советский строй, революция, окруженная со всех сторон врагами, погибла бы в самом зародыше» [26, с. 4]. В статье «Коренной перелом в тактике или измена идеалам?» вопрос о пересмотре отношения анархистов к органам революционной власти поднял и Н. Марков. Приведя в пример выгоды от вхождения анархистов в Советы в России, участие немецких анархистов Г. Ландауэра и Э. Мюзама в правительстве Баварской Советской республики, он предложил товарищам следить за их опытом и возможно, готовиться к переоценке отношения к участию в органах власти:: «Разгромы анархистских организаций в России сильно подорвали рост анархизма – не лучше ли, войдя в Правительство, иметь право до поры до времени пользоваться преимуществами, которые дает всякая власть и тем способствовать анархистскому движению? Так, по-видимому, стал вопрос перед Баварскими товарищами. Ближайшие дни бесспорно дадут нам ответы на эти вопросы» [27, С. 2].

В полемику с ними вступил Корсиков, в статье «Ответ тов. Уранскому» отстаивавший необходимость немедленного перехода от социалистической республики к вольной федерации анархических коммун [29, с. 7]. В статье «Анархист и социализм» он обрушился на большевиков, обвиняя их в установлении диктатуры: «Социализм – есть чудовищная реакция, с его государственными монополиями, национализациями, муниципализациями и беспрестанными инквизициями и реквизициями. […] Социализм далеко не ушел от царизма, он во многом даже с ним сходен. Те же учреждения, те же чиновники, только раз в десять их больше, те же расстрелы, казни, то же преследование за свободу мыслей» [25, с. 4–5].

Представитель повстанческой армии Нестора Махно.

Призыв секретариата получил отклик в регионах. Вскоре был опубликован список из 18 инструкторов ВФАМ в 18 населенных пунктах: ст. Анаево, Бобруйск, ст. Бологое, Вольск, Воронеж, ст. Горки, ст. Инза, Калуга, Камышин, Козлов, Минск, Ливны, ст. Лихославль, ст. Лухтонга, Могилев, Рузаевка, Скопин и Судогда [25, с. 8]. По данным на 11 марта 1919 г., к работе приступили 25 инструкторов [26, 1]. К 13 апреля к ним добавились еще 7 в Вязьме, Зубцове, Кинешме, ст. Лухтонга, д. Никулино, Нижнем Новгороде, м. Рудня [27, 5].

Географический ареал ВФАМ был достаточно широк. По данным на 11 марта 1919 г. в ее состав вошли 5 групп в Москве и 34 – в регионах. Еще 42 находились «в периоде образования». Уранский в статье «Задачи съезда в отношении теории и практики раскола» (середина июня 1919 г.) утверждал, что в ВФАМ входили около 100 групп. Габрилович определял общую численность организации в 257 чел. Организации, индивидуальные члены и сочувствующие ВФАМ действовали в Витебской (с. Коротайск Невельского у.), Владимирской (Александров, Владимир, Гаврилов Посад, Судогда), Вологодской (с. Вожга Кадниковского у., ст. Лухтонга Северной ж.д.), Воронежской (Воронеж, ст. Терещицкая Московско-Киевско-Воронежской ж.д.), Вятской (Вятка, Орлов, Уржум), Екатеринославской (Нижнеднепровск), Иваново-Вознесенской (Кинешма, д. Большие Колесницы и д. Никулино Шуйского у.), Казанской (с. Верхние Казыли Лаишевского у., Казыльской в., Казань), Калужской (Калуга), Киевской (Киев), Костромской (Варнавино, Галич), Курской (Курск), Минской (Бобруйск, Минск), Могилевской (ст. Горки, Могилев, Орша, м. Рудня Оршанского у. Пропойской в., Чериков), Московской (Москва), Нижегородской (Канавино, Нижний Новгород, с. Починки Лукояновского у.), Николаевской (Елисаветград), Орловской (д. Ламская Пальна Елецкого у. Ламской в., Ливны, Мценск, Орел), Пензенской (Кузнецк, Рузаевка, Сердобск, с. Шнаево Городищенского у.), Петроградской (ст. Званка, Кронштадт, Петроград), Псковской (Опочка), Рязанской (Скопин), Саратовской (Вольск, Камышин, Саратов), Симбирской (Алатырь, ст. Инза Московско-Казанской ж.д.), Смоленской (ст. Батюшково Александровской ж.д., Белый, Вязьма, Гжатск, Рославль, Смоленск), Тамбовской (ст. Анаево, Козлов, Тамбов), Тверской (Бологое, Зубцов, Кимры, с. Комлево Весьегонского у., ст. Лихославль Николаевской ж.д., д. Теленково Ржевского у. Тимофеевской в.), Тульской (Тула, Ясенки) губ., Ферганской обл. (Андижан) [22, с.7; 25, С. 1, 8; 26, С. 2; 27, с. 5, 8; 28, С. 1; 29, С. 1; 30, с. 7–8; 31, с. 3–4; 3, С. 110; 33, С. 136–137; 39, С. 23–24; 52, л. 75–76, 82–84 об., 87, 90–93 об., 96–97 об., 102–102 об., 105–106, 125, 180, 248, 250, 250 об., 261].

В основном, речь шла об индивидуальных сочувствующих или небольших группах, от нескольких десятков до нескольких чел. в каждой. В большинстве известных случаев – не более 10 чел. Так, организация ВФАМ в Кимрах насчитввала 10 чел, в Александрове и Гжатске – по 9 чел., в Вятке – не менее 2 членов (по др. данным – 9) ВФАМ и 9 сочувствующих, смоленская группа «Бунтарь» и Группа анархистской молодежи в Судогде – по 7 чел. Но бывали исключения. 26 чел. насчитывала группа на ст. Званка, Группа анархистской молодежи Камышина – 8 членов и 11 сочувствующих, Канавинская группа анархистской молодежи – около 15 членов и 30 сочувствующих [30, с. 7; 52, л. 51, 124–125, 191, 208, 211, 253 об., 257, 261, 265–265 об., 279].

Имеющиеся данные позволяют охарактеризовать идейные симпатии активистов ВФАМ, как достаточно пестрые. Участники ВСАМ определили свои политические взгляды так: анархист-коммунист – 11–31,4 %, анархист – 5—14,2 %, анархист-индивидуалист – 4—11,4 %, сочувствующие анархизму – 3–8,5 %, анархо-синдикалист – 2–5,7 %, «анархизм без приставки» – 1–2,8 %, анархист-индивидуалист и анархист-коммунист – 1–2,8 %, анархист-коммунист и анархо-синдикалист – 1–2,8 %, анархист-синдикалист-коммунист – 1–2,8 %, анархист-христианин – 1–2,8 %, сторонник «единого анархизма» с симпатиями к анархо-синдикализму – 1–2,8 %. О идейной позиции 4 участников (11,4 %) сведений нет. Сторонниками анархического коммунизма были не менее 48,3 % участников съезда. Анархизму-индивидуализму и анархо-синдикализму симпатизировали по 17 %. Имеются сведения по ряду местных организаций. В Камышине преобладали анархо-синдикалисты-коммунисты [30, с. 7; 52, л. 257], в Канавино – анархисты-коммунисты и пананархисты [52, л. 261], в Белом – анархисты-коммунисты [52, л. 180].

Следует отметить группы населения, на которые ориентировалась ВФАМ. Помимо учащихся, значительное внимание уделялось крестьянам и красноармейцам. Так, делегат группы «Бунтарь» на ВСАМ призывал: «Необходимо обратить особое внимание на пропаганду в крестьянской среде, в очень частых случаях уже настроенной анархично. Очень благоприятна для пропаганды красноармейская среда» [52, л. 51]. Агитационную работу среди крестьян вела Анархистская группа учащихся в Гжатске [52, л. 253]. Анархист из Тульской губ. Ф.Ф. Ульянов в анкете для участников ВСАМ писал: «Крестьяне относятся к идее анархизма сочувственно и, если повести шире распространение анархической литературы, можно было бы надеяться на более широкую поддержку» [52, л. 184]. В Камышинском у. активисты ВФАМ организовали две крестьянские анархистские группы [52, л. 124, 257; 30, с. 7].

Активисты ВФАМ имели некоторое влияние среди красноармейцев. В мае 1919 г. в ЖТРМ было опубликовано приветственное письмо от группы красноармейцев-анархистов с Урала, пожертвовавших журналу 1100 руб. [29, с. 4]. Среди членов ВФАМ было немало военнослужащих РККА, что связано с обстановкой Гражданской войны. Среди делегатов ВСАМ их насчитывалось более 31 % (11 чел.). Габрилович служил сотрудником Центральной комиссии по снабжению Красной армии продовольствием (Цекомпродарм) [52, л. 54–55], И.А. Орлов-Таракановский – письмоводителем в 10‑м запасном стрелковом батальоне, дислоцированном в Александровских казармах Москвы [52, л. 19, 213], В.Е. Семенов – инструктором по спорту Всеобуча военкомата Москвы [52, л. 19, 187–188 об.], А.П. Жебелев – красноармейцем в уездном военкомате в Бологое [52, л. 19 об., 234], В.А. Ольденборгер – в резерве специалистов Воздушного флота [52, л. 220, 222], Е.Б. Иоэльсон – старшим инструктором Особой продовольственной комиссии по снабжению Западной стрелковой дивизии в Минске [52, л. 33], В.Д. Смирнов – канониром в 1‑й Запасной артиллерийской бригаде [52, л. 41], С.С. Ратников – переписчиком военкомате Гжатска [52, л. 44, 45]. Из 9 участников Анархистской группы молодежи Вятки 4 служили в Почтово-телеграфном отделе Штаба 3‑й армии, 1 – учился на командных курсах [52, л. 191]. Ее делегат на ВСАМ, П.Е. Исаев, служил наборщиком в типографии Политотдела 3‑й армии [52, л. 207].

Известны случаи организации членами ВФАМ ячеек в воинских частях. Так, 3 июня в Александрове Комаревский и Марков выступили на митинге в гарнизоне. Под их влиянием среди бойцов 1‑й роты 3‑го запасного инженерного батальона образовалась группа ВФАМ [31, с. 4; 52, л. 211]. П.В. Смирнов, красноармеец Дорожно-мостовой роты 10‑го инженерного батальона 10‑й стрелковой дивизии, организовал среди бойцов «Группу изучения анархизма», запросил секретариат ВФАМ о доставке анархистской литературы и отправил в ЖТРМ заявление в защиту Махно [52, л. 156–157].

Секретариат и редакция ЖТРМ поддерживали переписку с др. анархистами из Красной армии. Среди них: М. Борисенко, красноармеец Команды Южного стрелкового полка при Воронежском сахарном заводе; М. Зубков, фельдшер 217‑го военного госпиталя в Мценске [52, л. 248]; cекретарь Владимирской группы анархистов-коммунистов А. Хомяков, служивший во Владимирском караульном батальоне [52, л. 75 об.]; А. Иванов, матрос эскадренного миноносца «Войсковой» в Кронштадте [52, л. 75 об., 90–90 об.]. Сочувствующие ВФАМ служили и в авиачастях РККА на Украине. Связь с ними поддерживалась через членов Анархистской группы авиапоезда № 3 В. Королькова и У. Зданкевича [52, л. 75 об.]. Пропаганду среди красноармейцев вела смоленская группа «Бунтарь» [52, л. 125]. Это направление деятельности ВФАМ могло рассматриваться властями, как особо опасное в условиях нарастания недовольства политикой «военного коммунизма» среди широких слоев населения.

РКСМ неоднократно подвергался критике на страницах ЖТРМ за бюрократизированность и подчинение РКП(б). В ряде населенных пунктов ВФАМ превратилась в их конкурента, привлекая разочарованных комсомольцев. Так, в Орлове Вятской губ., к анархистской молодежи присоединились 4 чел. из местного Коммунистического союза молодежи [29, с. 8]. Многие члены групп ВФАМ в Гжатске и Орше были бывшими комсомольцами [52, л. 124 об. – 125]. В селе Комлево Тверской губ. некоторые члены РКП(б) перешли в группу анархистской молодежи [31, с. 4]. Пропаганду среди комсомольцев вели активисты ВФАМ в Канавино [52, л. 125, 261]. Дело доходило до открытых конфликтов. Так, 7 мая на собрании канавинских анархистов член комитета РКСМ, после поражения в дискуссии, угрожал оппонентам арестом [30, с. 8].

Деятельность ВФАМ, прежде всего, была направлена на пропаганду анархистских идей и культурно-просветительскую работу. Ее центром был ЖТРМ, с 1 июня 1919 г. выпускавшийся редколлегией в составе Н. Корсикова, Н. Маркова, А. Уранского и поэта-имажиниста В.Г. Шершеневича [30, с. 8]. Финансирование журнала осуществлялось за счет взносов, поступлений за подписку, продажи анархистской литературы. Выплачивались гонорары авторам и заработная плата сотрудникам. Издание окупалось. Превышение доходов над расходами по данным за июнь 1919 г. составило более 20 тыс. руб. [52, л. 146–147, 238 об., 300–300 об.].

Редакция оказывала методическую помощь сторонникам. В середине апреля был опубликован список рекомендуемых тем лекций, начиная от разъяснения идей атеизма и анархизма, анализа сущности государственных институтов, проблем тактики и стратегии анархистского движения и заканчивая вопросами брака и семьи, свободной любви [27, с. 7].

Литературная и театрально-музыкальная секции ССМ организовывали обсуждения литературных произведений, концерты, балы, театральные постановки. В начале июня в Москве были созданы курсы инструкторов ВФАМ [24, С. 2]. На 16 марта 1919 г. было запланировано собрание Анархистской группы учащейся молодежи. Предполагалось обсудить лекционную работу, создание библиотеки, выпуск собственного журнала [25, с. 8].

С целью расширения пропагандистской деятельности планировалось издание газеты. 13 мая 1919 г. Корсиков и Марков обратились в Президиум Моссовета с ходатайством о разрешении выпуска еженедельника «Клич Борьбы», включающего разделы: общественность, экономика, политика, наука, искусство, семья, школа и жизнь. В состав редколлегии прочили Л. Габриловича, Н. Корсикова, Н. Маркова и В. Шершеневича. 16 мая Президиум Моссовета отклонил ходатайство [5, с. 433–434].

Действовали и молодежные просветительские центры при анархистских организациях Москвы. На начало мая 1919 г. известно о клубе «Организации молодежи при Басманно-Лефортовской организации анархистов». При нем работали кружки по изучению анархизма для учащейся молодежи [28, с. 8].

ВФАМ поддерживала эсперантистское движение. Весной 1919 г. редакция ЖТРМ, МААМ и Центральное бюро Всероссийского союза юных эсперантистов подписали воззвание «Ко всей учащейся молодежи России», призывавшее вместо обязательного ввести свободное обучение иностранным языкам в школе и обязательное изучение «единого для всех, пролетарского международного языка Эсперанто!» [23, с. 4].

Резолюцию в поддержку воззвания приняли 100 участников митинга, собранного 23 февраля 1‑м Московским кружком учащихся-эсперантистов в школе № 67 [26, с. 8]. 1 марта такую же резолюцию выдвинуло учредительное собрание группы учащихся-анархистов 1‑й трудовой школы Камышина [27, с. 8].

Есть примеры культурно-просветительской и пропагандистской работы ВФАМ в регионах. Так, сочувствующий ЖТРМ А.Н. Алексеев создал в с. Шнаево литературно-театральный кружок молодежи с 4 отделами (литературно-политический, музыкально-вокальный, внешкольного образования и театральный). Ставились спектакли по произведениям Н.В. Гоголя и Л.Н. Толстого, а также бытовые зарисовки, популярные среди крестьян. Был создан хор, исполнявший революционные песни [24, с. 8]. В клубе Союза анархистов Камышинского у. Группа учащихся-анархистов регулярно проводили лекции, доклады и беседы об анархизме для красноармейцев, крестьян и рабочих [52, л. 124, 257; 30, с. 7]. По данным на 25 мая 1919 г. такие же мероприятия проводила группа ВФАМ в Комлево [30, с. 8; 31, с. 4]. Рузаевская группа вела работу среди местной молодежи, используя собственную читальню [52, л. 74].

Велась пропагандистская работа в трудовых коллективах. В 1919 г. в Москве ВФАМ участвовала в трех рабочих митингах: у пищевиков, на фабрике «Меркурий» и на Сахарном заводе [52, л. 241]. 29 мая на открытии клуба на «Меркурии» Корсиков и Марков читали доклад на тему «Немедленный анархизм». По мнению редакции ЖТРМ, доклад прошел успешно [30, с. 8]. 30 мая в Рославле группа анархистской молодежи основала культурно-просветительский кружок для железнодорожников [31, с. 4].

Большинство групп вело работу легально. Если не было возможности легализоваться, нелегальная активность сочеталась с деятельностью под прикрытием «старшей» анархистской организации. В Смоленске группа анархистской молодежи готовила издание подпольного журнала «Бунтарь» [31, с. 4; 52, л. 125], проводила собеседования в кружке интересующихся анархизмом и группе сочувствующих, пользовалась читальней и клубом смоленских анархистов [52, л. 51]. Члены группы были настроены радикально, признавая «немедленную» борьбу против всякой власти, применение экспроприаций и террора [52, л. 125]. 22–27 февраля 1919 г. они участвовали в Съезде учащихся Западной коммуны [26, с. 8].

По материалам анкет и докладов ВСАМ очевидно, что часть местных организаций страдала от неустроенности материальной базы и отсутствия активистских кадров. Вятская группа нуждалась в литературе, агитаторах, организаторах, клубе и читальне [52. л. 208], Александровская – в лекторах и организаторах [52. л. 211], Камышинская – в лекторах и литературе [52, л. 257], Канавинская – «в литературе, лекторах, клубе» [52, л. 261], Судогодская – в литературе [52, л. 279].

Весной шла работа по консолидации ВФАМ. 11 марта совместное собрание ВС и находившихся в Москве членов ВФАМ постановило провести 27 апреля I Всероссийский съезд анархистской молодежи. Предполагалось, что его делегаты примут участие в Первомайских шествиях анархистов. В составе Секретариата были выделены отделы: казначейский, редакторский, статистический справочный, устной и печатной пропаганды. Статистическим справочным отделом руководил Габрилович, Отделом устной и печатной пропаганды – Марков, Редакторским – П. Гар, Отделом корреспонденций и статистики – Корсиков, Отделом справок – Э.М. Гольдберг, Казначейским – автор ЖТРМ, известный под псевдонимом М.Т., а затем – Марков [26, С. 2; 27, с. 8].

По требованию групп из регионов дату съезда перенесли, а 27 апреля прошла I Всероссийская конференция анархической молодежи. Из 13 делегатов 6 представляли ВС, 2 – Московскую группу ВФАМ, по 1 – Лефортовскую районную группу анархической молодежи, Инициативную группу по организации Украинской федерации анархической молодежи, Елисаветградскую, Смоленскую и Уржумскую группы анархической молодежи. Были заслушаны доклады с мест и доклад ВС. Съезд перенесли на 29 июня, разработав нормы представительства и регламент. Право решающего голоса получили группы, вступившие в ВФАМ. Индивидуальные члены могли участвовать с правом совещательного голоса. Группы, насчитывавшие до 10 членов, присылали не более 2 делегатов. Те, кто имел большую численность – не более 3. Секретариат ВФАМ и областные секретариаты – по 2 с правом решающего голоса. Была принята программа съезда. Предполагалось заслушать доклады секретариата, затем доклады с мест, по текущему моменту и задачам анархистской молодежи. Далее шли проблемы тактики, программные вопросы (рабочий, крестьянский, школьный, вопрос о Красной армии и повстанцах), об организации I Интернационала анархистской молодежи, об отношении к искусству и культурно-просветительской деятельности, организационный вопрос. В пункт «разное», стоявший на последнем месте, были включены вопросы о методах, средствах, пропаганде и агитации, издании печатного органа ВФАМ. На съезд выделялось не более недели [25, С. 1, 8; 26, С. 2; 27, с. 5; 28. С. 1; 29, С. 1; 39, с. 7–8; 3, С. 110; 33, С. 136–137].

Были сформированы Организационная коллегия и Регистрационно-Статистическое бюро, куда следовало обращаться прибывшим на съезд, а также «Особый Секретариат по обеспечению 1‑го Всероссийского съезда молодых анархистов» [52, л. 145, 247].

Примерно тогда же ВС и Московская группа ВФАМ провели совместное совещание с Инициативной группой по организации Украинской федерации анархистской молодежи. Были заслушаны доклады ее делегатов Я. Балтина и М.Е. Злого (Радомысльского), посвященные движению анархистской молодежи на Украине и идеологии КАОУ. Была принята резолюция о вхождении Секретариата Украинской федерации анархистской молодежи в ВФАМ, но с правом самостоятельного выбора тактики [28, С. 2].

Собиратели молодежных сил анархизма обратились за поддержкой к П.А. Кропоткину. 4 мая 1919 г. он принял в Дмитрове Маркова, Корсикова и Габриловича и выразил поддержку их деятельности [29, с. 8; 34, С. 196].

В мае – июне развернулась работа по созданию региональных организаций анархистской молодежи. 14 мая была провозглашена Московская федерация анархической молодежи (МФАМ) и образован ее Временный секретариат [30, с. 3]. На 23 июня была запланирована Западная областная конференция анархистской молодежи. Предполагалось, что после ее окончания делегаты отправятся на съезд ВФАМ в Москву [31, с. 4]. Инициативная группа анархистской молодежи Украины «Набат» готовила на 15 июня Всеукраинский съезд анархистской молодежи, но часть делегатов погибла в боях с мятежниками-григорьевцами и съезд перенесли на август [37, С. 2].

Рост влияния ВФАМ вызвал репрессии местных властей. Так, в конце марта 1919 г. в Рузаевке милиция сорвала объявления о проведении учредительного собрания группы анархической молодежи, а затем закрыла его. Лишь благодаря вмешательству члена Исполкома собрание было продолжено [29, с. 4]. В Осташкове руководитель уездного комитета РКП(б), действуя через Агентство Центропечати, запретил продажу ЖТРМ [30, с. 8]. В апреле 1919 г. в Вязьме уездный Исполком Советов при содействии функционеров РКП(б) запретил печатать в местных «Известиях» объявление о проведении собрания анархистской молодежи [29, с. 8]. В мае смоленские чекисты конфисковали напечатанную местной группой ВФАМ листовку «Определение целей и структура организации производителей Смоленского края, всепрофессионального Союза строителей Анархии» [39, С. 23; 41, л. 43]. В июне 1919 г. была распущена властями связанная с ВФАМ Гаврилово-Посадская группа анархистов, арестован ее лидер Чижов [52, л. 104, 106].

Газета «Анархия» – орган Московской федерации анархистских групп. 1918 г.

Взаимодействие ВФАМ со «старшими» организациями носило постоянный характер. Ряде ее филиалов были созданы в рамках общеанархистских организаций (Петроград) или получали их поддержку (Камышин, Москва, Смоленск).

В ВФАМ допускалось двойное членство. Из 35 делегатов ВСАМ, 20 чел. (57,1 %) параллельно состояли в др. организациях, как правило – регионального уровня. Из них наибольшие показатели имели ВФАК (не менее 6 чел., 17,1 %) и КАОУ (2 чел., 5,7 %).

Наиболее тесно с ВФАМ сотрудничали ВФАК и САСК. Так, они оказали серьезную помощь, отпуская молодежным группам литературу в рассрочку или со скидкой [26, С. 2]. В газете САСК «Труд и воля» публиковались воззвания ВФАМ, заметки о ее работе и мероприятиях, объявления о подписке на ЖТРМ [46, С. 2, 4; 47, с. 3; 48, с. 4; 49, С. 1, 4; 50, с. 4]. В свою очередь, ЖТРМ распространяла информацию о подписке на «Труд и волю», выходе ее новых номеров. САСК предоставлял ВФАМ помещение Московского клуба анархистов [23, с. 7; 24, с. 8; 28, с. 8; 31, с. 4]. Габрилович входил в пропагандистское бюро САСК и в редколлегию «Труда и воли» [52, л. 54–55].

В конце апреля 1919 г. контора и экспедиция ЖТРМ переехали в помещения САСК. 29 апреля секретариат ВФАМ делегировал представителя в руководство САСК, а еще двоих – в редколлегию «Труда и воли». В конце апреля организации основали совместное кооперативное издательство «Труд и Воля» и книжный магазин [28, с. 8; 48, с. 4; 49, С. 1, 4; 52, л. 286].

ВФАМ и САСК проводили совместные мероприятия. Так, 4 июня 1919 г. прошел митинг на сахарном заводе в Москве с участием одного из лидеров САСК В.В. Бармаша, члена ВС ВФАМ Корсикова и представителя РКП(б) Т.И. Седельникова [31, с. 4].

На страницах ЖТРМ публиковались информационные сообщения и резолюции Секретариата ВФАК. ВС призвал своих сторонников посещать занятия на Курсах анархистов-инструкторов, организованных ВФАК в феврале 1919 г. [24, С. 2]. 29 апреля 1919 г. Марков был делегирован в состав ее Секретариата [28, с. 8; 52, л. 234, 246].

Другие «старшие» анархистские организации также оказывали помощь ВФАМ. Так, объявление о ВСАМ появилось в газете КАОУ «Харьковский набат» [51, с. 4]. Тесное сближение намечалось с Конфедерацией анархистов Северной области «Северный Набат» (КАСО), основанной 25 мая 1919 г. на Съезде анархистов Северной обл. в Иваново-Вознесенске. В заявлении от 20 июня 1919 г. на имя ВС, Бюро секретариата КАСО пригласило его представителя в свой состав [52, л. 243].

Успехи окрылили лидеров ВФАМ. Претендуя на роль объединенного молодежного крыла движения, она попыталась объединить анархистские организации. В начале апреля ВФАМ провела «инициативное собрание» анархистов Москвы с целью создания Московской федерации анархистов. Было принято решение о выработке общей платформы и ее согласовании со всеми организациями. 13 апреля от имени «Инициативной группы анархистов г. Москвы» в ЖТРМ было опубликовано обращение, призывавшее к объединению в Свободный союз анархистов [27, С. 2, 8].

В начале мая 1919 г. в статье «Создайте движение!» Марков призвал филиалы ВФАМ вступать «на федеративных началах» в другие анархистские организации, по примеру ВС входя в их секретариаты. Вместе с тем, он заявил о конфликте с предыдущим поколением анархистов и предложил не сливаться с ним, а создать «новое, молодое, гибкое, могучее и красивое» движение [28, С. 2]. Упреки в адрес «старших товарищей» раздавались и со стороны Габриловича: «у старших товарищей работа складывается вяло, работа не ладится» [27, С. 2]. Эта вялость препятствовала стремлению к анархизму, будто бы присущему широким массам, уже изрядно разочаровавшимся в различных диктатурах. Габрилович видел причину «вялости» ветеранов анархистского движения в личных дрязгах и амбициях: «Бесконечное дробление прежде единых организаций и в связи с этим дроблением – множество всевозможных групп, прямо враждующих друг с другом, упрекающих друг друга в неанархичности, в нежелании работать, и раскалывании движения. А затем, как всегда, личные и групповые дрязги самого мелкого пошиба, дрязги, доходящие до рассказывания различных повестей из прошлого, имеющих доказать полную неанархичность героев этих повестей. И наряду с этим – мелкий спор о том, кто истинно-анархичен, деятельное втыкание палок в колеса друг другу и грубое презрение ко всему инакомыслящему. И работы в более или менее широком масштабе нет, работа встала» [27, С. 2]. Раскол и вражда между группами лишь губят движение. Все это лишь отталкивает новых сторонников движения [27, С. 2].

Но несмотря на «обновленческие» амбиции, ВС не смог сформулировать единую позицию по программным и тактическим вопросам [29, С. 1] и пришел к расколу. По версии Габриловича, его причиной было «недовольство части анархистов недостаточной активностью, в смысле пропаганды» [52, л. 55 об.]. О расколе было заявлено в воззвании ВС «Всем группам и федерациям анархистской молодежи! Всей анархистской молодежи!», подготовленном 21 мая 1919 г. [30, С. 1].

6 мая 1919 г. на заседании ВС была принята новая Декларация ВФАМ, призывавшая «подготовить почву для массового анархистского движения», выработать программу и избрать определенную тактику. Предполагалось, что текст будет направлен всем группам, а в случае несогласия они выберут свою тактическую линию. Признавалось и право групп и индивидуальных членов «влиться в организации старших товарищей». Принимать индивидуальных членов ВФАМ должны были группы на местах, но прием групп осуществлял ВС. Право групп выработать свой вариант декларации аннулировалось [29, С. 1].

Программа ВФАМ, включенная в текст Декларации, провозглашала анархо-синдикалистские принципы. Установление диктатуры РКП(б), концентрация в ее руках власти, считались проявлениями реакционных тенденций. Как альтернатива этому процессу, рассматривалось создание «анархистского рабочего движения». Предполагалось объединить организации рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции во Всероссийскую конфедерацию труда (ВКТ), под управление которой в перспективе перешли бы социализированные предприятия. ВС провозглашал одной из задач своей деятельности создание «всероссийской организации анархистов» [29, С. 1]. Сторонники новой Декларации назвали себя «активистами».

Их оппонентом выступил Габрилович, в статье «Две дороги» выразивший позицию «пассивистов». Ссылаясь на сильный спад движения после разгрома властями отрядов Черной гвардии в апреле 1918 г., он полагал, что массы трудящихся обращались к анархистам лишь как к влиятельной политической силе, не усвоив анархистского мировоззрения. Только «перемена миросозерцания» сторонников анархизма могла изменить ситуацию. Массовая агитация и пропаганда неспособны решить эту задачу, ибо настраивают на немедленные действия с целью достижения быстрого результата. Габрилович предлагал сосредоточиться на кружковой работе, что способствовало бы глубокому усвоению анархистских идей активистами. При этом он призывал отказаться на время от агитации [29, С. 1].

В статье «К съезду» «активистскую» точку зрения развил Уранский, полагавший, что анархистам необходимо перейти от политической борьбы к борьбе на основе экономических интересов трудящихся. «Если анархизм не проявит себя сейчас – он не проявит себя никогда. Свои права, свою силу он найдет в процессе работы» [30, С. 2], – отвечал он Габриловичу. Уранский призывал к организации коммун и анархических профессиональных союзов, бойкотируя официальные профсоюзы, организованные по централизованно-бюрократическому принципу. Он также предлагал массово отказываться от выплаты налогов и службы в Красной армии, противопоставляя ей партизанские отряды [30, С. 2–3].

Позицию Уранского поддержал Корсиков. Учитывая настроения крестьян в пользу «независимых крестьянских союзов», в статье «Через союзы профессий к коммунам» он призвал к созданию «анархических крестьянских профессиональных союзов». Корсиков считал необходимым создать «независимый распределительный аппарат» в виде рабоче-крестьянских производственно-потребительских коммун. Когда профсоюзы и коммуны сосредоточат в своих руках производство и распределение, «власть окажется ненужной и отпадет» [30, с. 5], – полагал он.

В итоге, в ВС сторонники Уранского оказались в меньшинстве. 20 мая они приняли «Резолюцию активного меньшинства Секретариата ВФАМ», заявив о необходимости перейти к активной борьбе, проведя «коренной раскол между активным меньшинством и пассивным большинством» [30, с. 7]. «Активисты» оставляли за собой право на руководство ВФАМ и кооптацию новых членов ВС, не признавая его членами людей, «тормозящих своей пассивной наблюдательностью разрешение задач и вопросов, связанных с анархическим движением после перелома» [30, с. 8].

В преддверии съезда Уранский выпустил новую Декларацию, в которой одной из задач ВФАМ провозглашалось создание анархистских профсоюзов [30, С. 2]. Его призыв не был оторван от дела. В начале июня было организовано «Временное Бюро по созданию вольного внепартийного анархического Профессионального союза» и объявлена запись желающих вступить в его ряды [30, с. 3].

Смоленская группа анархической молодежи «Бунтарь» прислала в редакцию ЖТРМ приветствие новой тактике, ориентированной на «свободные профессиональные союзы» [52, л. 85]. В мае смоленские анархисты выпустили листовку «Определение целей и структура организации производителей Смоленского края, всепрофессионального Союза строителей Анархии», призывавшую к организации коммун и профсоюзных инициатив – пропагандистских групп, организованных по профессиям [39, С. 23; 41, л. 43]. 25 мая члены ВФАМ Корсиков и Гущин прочитали доклад на съезде крестьян-земледельцев 17 деревень Смоленской губ., прошедшем в д. Боровая. По его итогам делегаты единогласно приняли резолюцию о сплочении крестьян в единую профессиональную организацию и объединении с рабочими для защиты «от грабительства всякой власти». Был провозглашен лозунг проведения безвластного Всероссийского съезда профессиональных союзов крестьян и рабочих [30, с. 7–8]. И все же, влияние активистов ВФАМ в профсоюзах было эпизодическим. Так, сочувствующий ей анархо-христианин А.М. Жигарев был секретарем профсоюза текстильщиков в Павловском Посаде [52, л. 19 об., 72, 224]. Материальную помощь камышинской группе ВФАМ оказывали местные профсоюзы [30, с. 7; 52, л. 257].

Поводом к расколу был и вопрос о взаимоотношениях ВФАМ со «взрослыми» организациями. В середине июня вышло заявление ВС, противопоставлявшее «молодых» и «старых» анархистов. Утверждалось, что «молодые» являются более радикальными революционерами. Авторы воззвания призвали создать «Всероссийскую молодую конфедерацию анархистов» (ВМКА). В нее могли входить «молодые революционеры-анархисты, независимо от возраста, без различия оттенков анархической мысли», объединенные на платформе «единого анархизма». Анархический коммунизм признавался единственно возможным общественным строем «ближайшего периода истории». В ряды ВМКА допускались также анархо-синдикалисты и толстовцы, а анархисты-индивидуалисты, лишь если признавали, что освобождение индивидуума возможно в рамках освобождения общества. Для сочувствующих, которые «разделяют учение анархизма», но «не вполне усвоили его теорию и практику», предлагалось создать Федерацию молодежи с представительством в Секретариате ВМКА. Пройдя обучение на «инструкторских пропагандистских курсах» и, зарекомендовав себя работой, они могли вступить в ВМКА [31, с. 3]. Уранский предполагал, что позднее эта организация охватит и «старых» анархистов [31, с. 3].

Накануне съезда на страницах ЖТРМ были подняты вопросы о положении женщины и воспитании. Е. Горлова в статье «О семье» пропагандировала превращение семьи в союз, «построенный на свободном договоре, где члены равны и уважают личность один другого, мужчина и женщина равно несут труд и равно участвуют в сфере общей жизни, не замыкаясь исключительно в узкие рамки семейной ячейки» [30, с. 4]. В статье «Освобождение женщины и идея общественного воспитания» она утверждала, что раскрепощение женщины, ее участие во всех областях жизни общества, требовали передачи воспитания детей специалистам-педагогам в специальных «Домах ребенка». Это учреждение защитило бы ребенка от предрассудков консервативно настроенной социальной среды и решило проблему беспризорности [31, с. 3].

Активисты ВФАМ открыто выражали солидарность с деятелями анархистского движения, преследуемыми большевиками. В начале февраля 1919 г. на страницах ЖТРМ появилась статья «Мария Никифорова освобождена». Неизвестный автор в героическом, мифологизированном варианте излагал биографию М.Г. Никифоровой – бывшего командира анархистских отрядов, арестованной и отданной под суд революционного трибунала [22, с. 8]. Лидеры ВФАМ выступили в защиту Махно в разгар кампании, развернутой против него в большевистской и официальной советской печати. В ЖТРМ статьи с одобрением действий Махно поместили Габрилович («Революционное повстанчество») [31, С. 2], Уранский («Революционер он или нет?») [31, С. 1–2] и Бармаш («Призыв») [31, С. 2]. Они опубликовали документы, подтверждавшие борьбу махновцев против белых и мятежа Григорьева [31, с. 4]. «Революционна ли Украина, сама освободившая себя или революционна Советская власть, как и всякая власть, когда она снова порабощает Украину, разоружает революционные отряды, подтасовывает вместо анархического народного партизанства батьки Махно государственную партизанщину начальника дивизии генерала Григорьева, когда она из армии гонит революционеров за пропаганду небольшевистских идей […] революционна ли она, обвиняя в своей собственной авантюре, в авантюре командного состава народные бунтарские массы, и что остается делать революционеру, когда революционность власти не идет дальше его разоружения. […] Что делать? Подчиниться генеральскому авторитету? Восстать ли против очевидной интриги, нелепости и глупости? Или уйти в низы народных масс и оттуда доказать еще раз, кто на самом деле революционер? Безусловно анархист выберет последнее. Так поступил и батько Махно. Властные верхи губят революцию, низы спасают ее и скоро, скоро политическая «словопря» расшибется о лавину партизанства или будет приведена им в надлежащий, революционный порядок» [31, С. 2], – писал Уранский.

Анархистская молодежь вела себя очень смело по тем временам. В обстановке обострения отношений с властями и готовился Всероссийский съезд анархической молодежи. Повестка, опубликованная в «Экстренном выпуске» ЖТРМ от 16 июня 1919 г., выглядела следующим образом: 1) Доклад ВС, Н. Марков; 2) Доклады с мест; 3) Текущий момент, А. Уранский; 4) Тактика, Н. Марков; 5) Военный вопрос, Н. Комаревский; 6) Рабоче-крестьянский вопрос, Н. Корсиков; 7) Школьный вопрос, Е. Горлова; 8) Женский вопрос, Э. Рейнсгардт; 9) Организация I Интернационала анархической молодежи, Л. Габрилович; 10) Анархическая молодежь и искусство, В. Шершеневич; 11) Организационный вопрос, Н. Корсиков; 12) Разное. Содокладчиками были Гар, Истрин, Семенов, Смирнов, Теплов. Допускалось выступление в этой роли и делегатов из регионов [31, С. 1].

Сохранился еще один вариант программы, составленный Уранским. По этому плану, после доклада Маркова о тактике выступали по рабочему вопросу Корсиков и Смирнов. Затем доклад о крестьянском вопросе читал Корсиков. После выступлений Горловой и Рейнгардт, был запланирован доклад Семенова об отношении к Красной армии. Затем в программе съезда стоял вопрос «Организация I Интернационала анархистской молодежи». Докладчик обозначен не был. Далее Шершеневич читал доклад на тему «Анархистская молодежь и искусство». Затем следовал доклад Корсикова «Организационный вопрос». Завершал программу раздел «Разное» с темами: «Агитация и пропаганда», «Культурно-просветительная работа», «Печатный орган», «Издательство» [52, л. 171–173].

Съезд открылся в Москве 29 июня, в 4 часа дня [33, С. 133–134, 136–138; 36, с. 5]. В тот же день САСК провел «Экстренный информационный съезд анархистов России» [31, С. 1] – совещание своих активистов с делегатами из различных регионов [52, л. 306].

По оценкам находившегося на ВСАМ агента ВЧК Аверина, прибыл 21 делегат [52, л. 318]. Минскую и Оршанскую федерацию анархистов представлял Е.Б. Иоэльсон, московские организации ВФАМ – Л.И. Габрилович, В.Д. Смирнов и И.А. Орлов-Таракановский, кружок сочувствующих ВФАМ молодых анархистов Пресни – Е.Н. Лебедева, Инициативную группу Петроградской федерации анархистов – В.А. Ольденборгер, Киевскую группу анархистской молодежи «Набат» – Э.Я. Барон, группу «Бунтарь» из Смоленска – С.М. Тарарин, группу сочувствующих ВФАМ из Бологое – А.П. Жебелев, Тульскую федерацию анархо-молодежи – М.М. Подобедов и Ф.Ф. Ульянов, Вятскую группу – П.Е. Исаев и Русанов, Рузаевскую группу анархистов – П.П. Таринов, Киевскую и Полтавскую организации КАОУ – Добренко, Камышинскую группу – Юдаев, Гжатскую группу – Ильин и Ратников, группу в Кимрах – Кутьин, Александровскую группу – Кудряков, группу ст. Званка – В.А. Кустов, группу из Судогды – Большаков-Зеленский, Канавинскую группу и Нижегородскую федерацию анархистов – Пальгуев, Группу анархистов Белого – Г.П. Зайцев [52, л. 11–12, 33 об., 41, 47, 50, 54–55, 72–72 об., 74, 108, 124–125, 177–177 об., 180, 183, 185, 211, 213, 221, 227, 229, 257–258, 261–262, 265, 269, 279]. Каждый делегат заполнял анкету об идейной позиции группы, ее численности, направлении деятельности, организационных проблемах [52, л. 11–12]. Присутствовали сочувствующие: А.М. Жигарев из Павловского Посада и анархист-коммунист из Москвы А.П. Скороспелов [52, л. 225, 275].

Часть групп не прислала делегатов, но представила приветствия и тексты докладов. Среди них: Комлевская анархическая крестьянская группа, Кузнецкая группа анархо-молодежи, Анархистская группа авиапоезда № 3 [52, л. 78–78 об., 87, 94]. Иваново-Вознесенская группа анархистов «Набат» прислала протоколы съезда КАСО, предложив обсудить их [52, л. 103]. Находившийся в Суздальской тюрьме А. Чижов прислал приветствие съезду, призвав к ненасильственной борьбе во имя анархии [52, л. 153 об. – 154]. Приветствие от Секретариата КАОУ 30 июня было опубликовано в «Набате» [37, с. 3].

Съезд открыл Марков, затем с приветствиями выступили: делегат Московской студенческой анархической группы Корсиков, представитель ВФАК Е.З. Долинин, секретарь САСК Н.И. Петров-Павлов, член Союза анархо-синдикалистов «Голос труда» И.С. Гроссман [36, с. 5].

Доклад Временного секретариата читал Марков. Он рассказал об истории ВФАМ и критиковал «пассивистов» [52, л. 241]. По текущему моменту вступил Уранский, назвавший диктатуру большевиков, наряду с колчаковской, одной из реакционных политических сил. Он призвал анархистов сделать свои идеи «достоянием широких трудовых масс», создать «молодое анархистское движение», отвергающее «этикетки синдикалиста, коммуниста и индивидуалиста» в пользу единого анархизма [52, л. 162–167 об.].

По свидетельству Гара, выступления Маркова и Уранского сыграли деструктивную роль: «К расколу, между так называемыми “активистами” и “пассивистами” прибавилось еще два: между синдикалистами и коммунистами и между “старшими” и “младшими”» [36. с. 5]. Заявление Уранского ссорило ВФАМ со «старшими» организациями [36. с. 5].

Торжественное обещание при вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Художник Д.С. Моор. 1919 г.

Марков выступил с докладом о тактике. Вместо ВФАМ он призвал создать ВМКА, состоящую из фабрично-заводских и крестьянских групп трудящихся. Провозглашался отказ от «блоков и соглашений» с политическими партиями. Было заявлено о крахе тактики КАОУ и ВФАК. В пику последней провозглашался отказ от работы в Советах. Отвергался пананархизм [52, л. 110–111]. Анархизм провозглашался единственным революционным лагерем, противостоящим белогвардейско-антантовской и большевистской контрреволюциям. Внешние «душители» революции признавались более опасными, чем «внутренние» (большевики). Это обстоятельство и слабость анархистского движения вынуждали ВМКА поддержать РКП(б). Предлагалось отказаться от вооруженной борьбы против нее и экспроприаций. Допускался бойкот государственных учреждений и выборов в Советы при участии «в экономических органах страны с целью агитации и пропаганды». Важным направлением деятельности Марков считал организацию коммун. Работа в официальных профсоюзах и кооперации отрицалась, исходя из лозунга: «Сначала разрушение, затем созидание». Выдвигалось требование немедленного отделения школы от государства. Признавались параллельные подпольная и легальная работа. Отношение к террору у Маркова было дифференцированным. Признавая политический террор, он отрицал фабрично-заводской и аграрный. Террор мог применяться против белогвардейцев и в ответ на гонения РКП(б) против анархистов. Но прежде Марков предлагал требовать от руководства РСФСР сформулировать определенное отношение к анархистскому движению. Одновременно следовало организовать международную кампанию в поддержку российских анархистов. В случае невозможности легальной работы предлагался уход в подполье и «активное выступление против членов и агентов правительства» [52, л. 111–111 об.].

Сохранился еще один текст доклада о тактике. Обратим внимание на его отличия от предыдущего. Судя по примечаниям, в работе над ним участвовали Барон, Габрилович и Корсиков. Основным идейным принципом ВМКА провозглашался «чистый анархизм»: «Анархизм не может быть с приставками справа и слева. Единственная цель анархистов – Анархия, а не социотехникумы, не синдикаты и не коммуна. Единственное средство – анархизм» [52, л. 119]. Отвергались ряд положений анархо-синдикализма: создание ячеек анархо-коммунистического строя в рамках существующего общества и «переходный период». Признавалась недостаточной организация на экономической, классовой основе при отсутствии идейных принципов [52, л. 116–117]. Анархисты-коммунисты критиковались за несвоевременное стремление к созданию коммун [52, л. 118]. «Сначала разрушение, а затем созидание. Сначала идейная подготовка масс к анархической революции, а затем экономическое строительство» [52, л. 119], – пояснялось в документе.

Не только блоки, но и переговоры с политическими партиями (даже с левыми эсерами и максималистами) отвергались: «Никаких блоков и соглашений. С ними можно лишь вести борьбу» [52, л. 120]. Предлагалось «разлагать» Красную армию и вести пропаганду среди «зеленых» повстанцев. Поддержка анархистами РКП(б) ставилась в зависимость от обеспечения полной свободы организационной деятельности [52, л. 120–121].

Для защиты анархистского движения предлагалось создавать «черные отряды» в составе красноармейских частей, а для борьбы с внешними врагами – «партизанские отряды народного бунта». Допускалась борьба против диктатуры РКП(б) с помощью агитации и пропаганды, политических забастовок. Провозглашалась борьба за свержение антисоветских режимов. Предлагалось применять террор в случае гонений на анархистов. Экспроприация государства и буржуазии признавалась, как средство создания материальной базы анархистского движения [52, л. 122–123].

По докладам была составлена резолюция о тактике. Ее авторы отвергли синдикализм, утверждая, что в результате увлечения им «работа в области экономической взяла верх над работой идейной и свела последнюю к нулю» [52, л. 112]. Синдикализм считался фактором компромисса анархистов с большевиками. Признавался приоритет борьбы против «внешней» реакции. Основным политическим противником считались партии, выступавшие на платформе Учредительного собрания. Для борьбы с белогвардейцами предлагалось создавать повстанческие отряды и анархистские боевые подразделения. Авторы отказывались «от немедленного вооруженного свержения» Советской власти. Советы бойкотировались, но признавалось сотрудничество в экономических, культурно-просветительских и военных органах с целью агитации, пропаганды и их разрушения изнутри. Организация коммун была признана преждевременной. Основной задачей ВМКА считалась организация фабрично-заводских и сельскохозяйственных анархических групп. Признавалась борьба за отделение школы и искусства от государства. Был отвергнут экономический террор, как утративший актуальность в условиях преодоления «буржуазного общества». В случае преследования анархистов допускался политический террор. Признавалась экспроприация как один из источников создания материальной базы движения. Признавалось ведение подпольной работы параллельно с легальной [52, л. 113–114].

Сохранился и проект резолюции об отношении к большевикам. Утверждалось, что анархистское движение не может быть в союзе с ними из-за гонений на анархистов, Махно, установления однопартийной диктатуры и стремления РКП(б) к монополизации власти. Указывалось, что после разгрома анархистских организаций в апреле 1918 г. анархистам следовало уйти в подполье и перейти к открытой борьбе с большевиками [52, л. 158–159 об.].

В следственном деле «Всефама» сохранился частично проект резолюции «Задачи молодого движения». В нем отмечалось, что революция оставила позади «социал-демократические рецепты», «анархизм» является ее средством», а анархия – целью. Указывалось на присущее народным массам «стремление к общинному безначалию» [52, л. 160–160 об.].

Неизвестно, однако же, принял ли съезд хотя бы одну резолюцию.

Доклады о ситуации в регионах и деятельности групп ВФАМ заслужили хвалебные оценки Гара: «Почти всюду “период организации” и неограниченные возможности. Хорошо поставлена культурная работа на Восточном фронте. Блестящ, хоть и совсем в другом отношении Киев. Обращает на себя внимание Смоленская губерния» [36, с. 6]. Выступили: Добренко, Ильин, Иоэльсон, Исаев, Кудряков, Кустов, Кутьин, Пальгуев, Ратников, Смирнов, Сорокин, Тарарин и Юдаев [52, л. 124–125, 141, 261–262]. В следственном деле сохранились 2 фрагмента протокола с тезисами ряда выступлений, затрагивающих политические и тактические вопросы. Сорокин предлагал составить «азбуку анархизма» («учебник Анархии») для пропагандистов. Добренко, оценивая Махно, как революционера, подверг критике членов КАОУ за занятие командных постов в махновской армии. Он же отверг необходимость принятия ВФАМ определенной анархо-синдикалистской или анархо-коммунистической позиции, как и «единый анархизм». Ратников выступал за ведение подпольной работы, призывал: «Взяться за бунт и смести с лица революции “свору спекулянтов”. Организовать бунт против власти». Кутьин ратовал за агитацию среди «зеленых» повстанцев. Ильин говорил о том, что важным является вопрос о том, как «как свергнуть красное и белое иго». Тарарин призвал делать упор на пропаганду в Красной армии [52, л. 124, 141].

Сохранился текст доклада по крестьянскому вопросу, присланный В. Федоровым, секретарем Комлевской анархической крестьянской группы. Он писал, что крестьяне недовольны существующими политическими партиями, отвергают насилие государства над собой и требуют, «чтобы партийные работники [считались] с мнением русского мужика» [52, л. 78]. В качестве альтернативы государственному произволу, утверждал Федоров, крестьяне и рабочие желают развития добровольной кооперации [52, л. 78–78 об.].

Заседание 30 июня завершилось в 18.00 [52, л. 125 об.]. Его итоги оказались довольно неожиданными. Гар оценил настроение большинства делегатов, как очень радикальное, но не сформировавшееся с точки зрения идентификации с каким-либо течением и выработки политической позиции [36, с. 5–6]. По свидетельству Габриловича, многие делегаты проявили радикализм, выдвинув «призывы об уничтожении всяких попыток работы наряду с Советской Властью, призывы к борьбе с нею, стремление к восстаниям, вопрос о черном терроре, о вхождении в войска с целью их разложения» [52, л. 55 об.]. Этот радикализм напугал Габриловича, заявившего в своих показаниях в МЧК: «доминирующие тенденции съезда меня прямо поразили. […] Абсолютное большинство съезда призывало к разрушению и только разрушению, – категорически отвергая всякое участие в строении нового, коммунистического, анархического. Непримиримость позиции съезда по отношению к Советской власти, для меня, как близкого к синдикалистам, также не является вполне приемлемым» [52, л. 55–55 об.].

Некоторые выводы по позиции участников съезда можно сделать исходя из протоколов их допросов в ВЧК. Остается, правда, вопрос, насколько искренни были эти показания. Как правило, «всефамовцы» говорили, что относятся к Советской власти негативно, как и к любой власти. Но признавая своей целью анархическую социальную революцию, они считали ее несвоевременной в условиях борьбы против контрреволюции [52, л. 33, 42, 185, 188, 214, 238 об. – 239]. Делегаты признавали допустимой пропаганду анархистских идей, агитацию, мирные протесты, но отвергали вооруженное восстание и террор против Советской власти даже в ответ на репрессии. Террористические и повстанческие методы борьбы признавались против белогвардейцев. Некоторые признавали возможным работать на неруководящих постах в Советских учреждениях, за исключением карательных [52, л. 33–33 об., 42–42 об., 45, 48–48 об., 52–52 об., 169–169 об., 188, 214, 222–222 об., 231, 234–234 об., 239 об., 254–254 об., 258–258 об., 262, 267–267 об., 280, 282].

Отдельные из них, как Жебелев, Исаев, Тарарин и Юдаев, все же заявляли, что террор приемлем в виде выступления по своей инициативе отдельных личностей, возмущенных против «отд[ельных] фактов». Таким образом, не было речи об использовании этого метода ВФАМ, как организацией [52, л. 52 об., 209–209 об., 234–234 об., 258–258 об.].

Отношение к Махно было неоднозначным. Имели место как положительные [169 об., 209–209 об., 239–239 об.], так и отрицательные [52, л. 262 об., 267–267 об.] оценки его деятельности. В «зеленом» повстанчестве большинство делегатов видело протест против большевистской диктатуры. Некоторые выражали сочувствие «зеленым» [52, л. 185, 188–188 об.], но другие желали бороться против них [52, л. 214–214 об.]. При аресте у Уранского была обнаружена листовка в поддержку «зеленых» [52, л. 81] [504], но он заявил, что она попала к нему случайно и автор неизвестен [52, л. 169 об.].

В большинстве своем, они выступали против принудительной мобилизации и порядков Красной армии, противопоставляя ей добровольческие партизанские отряды с выборным командным составом [52, л. 52 об., 267–267 об., 347, 348 об.]. Но некоторые выражали готовность вступить в РККА [52, л. 254–254 об., 280].

Выявились и радикальные противники Советской власти, признававшие, как Жебелев, возможность анархистского восстания против нее, «если бы массы были к нему подготовлены» [52, л. 234], но до того приемлемой формой борьбы они считали лишь агитацию и пропаганду [52, л. 234–234 об.].

Нараставшая атмосфера раскола, как и амбициозность «активистов», разочаровали некоторых организаторов. «Приходится признаться в том, что результаты Съезда превзошли все самые печальные ожидания» [36, с. 6], – писал Гар. Основную причину неудачи ВФАМ он связывал с отказом ее основателей от первоначальной цели – включение молодежи в социальную базу анархистского движения. Теперь они пытались создать «молодой анархизм», вытеснив действующие анархистские организации [36, с. 6]. Но сильно было и влияние противников «активизма». В результате, съезд так и не решил, какую концепцию предпочесть [36, с. 6].

Разногласия, по оценкам Гара, были таковы, что положительный итог объединительной работы был невозможен: «Общего среднего уровня нет, кажется, ни в чем: ни в определенности убеждений, ни в знакомстве с учением в его прошлом и настоящем, ни во взглядах на различные вопросы анархистской теории и практики, ни в отношении к злободневностям текущего момента» [36, с. 6]. Эту ситуацию отметил и Кропоткин, охарактеризовавший съезд, как «сумбур», ставший следствием идейного «эклектизма» его организаторов [40, С. 191]. К подобным выводам пришла и следователь ВЧК Пилатская, отмечавшая в заключении по делу ВФАМ, что съезд представлял собой «пеструю картину анархических настроений» [52, л. 15].

Но решающий удар ВФАМ нанесли власти. 1 июля в 14.30 отряд ВЧК явился на съезд и во время чтения доклада о тактике ВФАМ арестовал 23 его участника [35, с. 4; 36, с. 6; 33, С. 133–134, 136–138; 52, л. 5]. Были проведены обыски в редакции ЖТРМ, Московском клубе анархистов, книжном магазине САСК, на квартирах анархистов Ильина, Маркова, Петрова, Семенова, Смирнова [52, л. 138, 285–286, 289, 291–292, 297 об., 299]. Съезд был сорван.

По делу «Всефама» проходили 32 чел.: Э.Я. Барон, В.Я. Большаков-Зеленский, Е.И. Габрилович, Э.М. Гольдберг, Е.Б. Иоэльсон, Н.А. Добренко, А.П. Жебелев, А.М. Жигарев, Г.П. Зайцев, Я.И. Ильин, П.Е. Исаев, А.Г. Кудряков, В.А. Кустов, А.К. Кутьин, Е.Н. Лебедева, Н.В. Марков, В.А. Ольденборгер, И.А. Орлов-Таракановский, С.А. Пальгуев, В.И. Петров, М.М. Подобедов, С.С. Ратников, Н.М. Рыбников, В.Е. Семенов, А.П. Скороспелов, В.Д. Смирнов, Г.Э. Сорокин, С.М. Тарарин, В.Н. Теплов, Ф.Ф. Ульянов, А.Э. Уранский-Мейер, В.Ф. Юдаев [52, л. 13, 77]. Кроме того, по телеграмме МЧК в Туле были арестованы члены Тульской федерации анархо-молодежи И.И. Огурцов и Е.К. Шилопаев [52, л. 320–320 об.].

Уже в день ареста 24 арестованных делегата съезда направили заявление с протестом в Коллегию МЧК. «Не чувствуя за собой никакой вины и заявляя о том, что наш Съезд происходил совершенно легально, о чем писалось и в нашей и в советской прессе, мы просим немедленного разбора нашего дела, назначения следствия и допроса» [52, л. 128], – писали они.

Протестуя против ареста товарищей, Н. Корсиков в начале августа выступил с заявлением «Ко всем группам и членам Всероссийской федерации анархистской молодежи» на страницах «Московского набата» [35, с. 4]. Обращаясь к членам ВФАМ от имени «товарищей, оставшихся случайно на свободе», он призвал группы, входившие в ее состав, «к выдержке и единению» и выражая надежду, что «быть можем скоро настанет время, когда мы сумеем отстаивать возможность нашей работы» [35, с. 4]. В статье он сравнил арест своих товарищей с произошедшим за 14 дней до того в Харькове арестом 7 членов штаба бригады Н.И. Махно. «Что с ними будет? За что они арестованы? За свободу мысли? Но она бессмертна! Можно убить людей, но нельзя уничтожить великой идеи освобождения трудящихся!», – заявлял Корсиков [35, с. 4]. Он призвал своих товарищей послать своих делегатов на Всероссийский съезд анархистов, созыв которого готовила КАОУ «Набат» [35, с. 4].

5 июля старший следователь Леман сформулировал заключение по делу участников съезда. Утверждая, на основе изложенного, что в настоящий момент деятельность анархистов «крайне опасна» для Советской власти, он рекомендовал обратить внимание не на молодежь, а на «взрослые» организации, которые рассматривала в качестве вдохновителей [52, л. 130–130 об.]. Выводы следователя Пилатской были более благожелательны в отношении. Она отмечала, что при однозначно негативном отношении к большевистской диктатуре, делегаты не поддержали идеи вооруженной борьбы против нее. В силу этого, она считала членов ВФАМ «безвредными» [52, л. 15–15 об.]. Она отмечала, что они признают необходимость мобилизации в Красную армию, хотя и оправдывают дезертирство, считая его следствием создания регулярной армии и неумелого руководства. Предлагаемые многими из делегатов формы борьбы (создание профсоюзов, кооперативов, коммун и школ) признавались «не страшными», поскольку оставляли возможность большевикам контролировать эти учреждения и использовать их, как «культурную силу». Исходя из того, что анархистские организации не были запрещены в РСФСР, Пилатская предлагала не применять репрессий против членов ВФАМ и освободить их [52, л. 15 об.]. Это решение мотивировалось и тем обстоятельством, что легальный статус облегчает контроль: «Советская власть может использовать анархистов в своих интересах – загон же их в подполье может осложнить борьбу с их тенденциями» [52, л. 16 об.].

Активные протесты арестованных, поддержанные лидерами ВФАК и Рабочего союза анархистов «Набат» (РСА), Московским политическим Красным Крестом и лично П. Кропоткиным, в сочетании с относительно лояльной к Советской власти позицией многих «всефамовцев», привели к освобождению большинства из них к 4 августа, некоторых – под подписку о невыезде [52, л. 7, 128, 132–133, 325; 5, с. 434; 34, С. 197–198].

Ф.Э. Дзержинский принимает парад войск ВЧК. 1921 г.

Идеологи «активистов», Марков и Уранский были оставлены под стражей до суда Московского ревтрибунала (МРТ). Также оставались в заключении Барон, Смирнов, Огурцов и Шилопаев [52, л. 3, 18 об., 320–321]. Многочисленные заявления с требованием освобождения, голодовки, поручительства за арестованных А.А. Карелина и активистов РСА (Н.И. Петрова-Павлова, М.Я. Мрачного и Е. Титова) имели результат. 10 сентября Марков и Уранский были освобождены до суда на поруки Карелина [52, л. 22, 322, 324, 329, 332–333 об., 334, 340 об., 350, 357]. 27 сентября они получили повестки о явке на суд 30 сентября 1919 г. [52, л. 343, 344–346].

Марков обвинялся в призывах к террору, саботажу, «раздроблению» Красной армии и созданию подпольных организаций для свержения Советской власти, а также – в хранении и распространении литературы, содержащей подобные призывы. Уранский – в призывах на съезде и на страницах ЖТРМ к свержению Советской власти и саботажу декретов Совета народных комиссаров РСФСР. Также ему было предъявлено обвинение в дезертирстве и организации кадров с целью свержения Советской власти [52, л. 328 об.].

Остававшиеся на свободе члены ВФАМ присоединились к протестам. Корсиков в начале августа выступил с заявлением «Ко всем группам и членам Всероссийской федерации анархистской молодежи». Он призвал их «к выдержке и единению», а арест товарищей сравнил с произошедшим за 14 дней до того в Харькове арестом 7 членов махновского штаба. Сохранившимся организациям он предложил отправить делегатов на Всероссийский съезд анархистов, созыв которого готовила КАОУ [35, с. 4].

Освобожденные члены ВФАМ оставались под наблюдением. По поручению ВЧК, коммунистическая ячейка 10‑го запасного стрелкового батальона должна была наблюдать за Орловым-Таркановским. Такое же решение было принято в отношении сотрудника военкомата Семенова [52, л. 19].

На этом репрессии против активистов ВФАМ не завершились. В связи со взрывом здания Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском пер. некоторые «всефамовцы» были вновь подвергнуты репрессиям. 8 ноября 1919 г. МЧК арестовала Шершеневича, но вскоре он был освобожден [5, С. 145, 429–430, 435–437]. 8 октября 1919 г. был арестован Уранский [2, л. 1]. На следствии он отрицал причастность анархистов к взрыву, утверждая: «Прокламацию, выпущенную „Повстанческим комитетом“ по поводу взрыва, я читал в ЧК и по прочтении ея я убежден, что взрыв сделали не анархисты […]. По моему убеждению, этот поступок могли сделать политические авантюристы „левые эсеры“» [2, л. 7]. 15 октября он был освобожден под поручительство Карелина [2, л. 8–9].

Некоторое время ВФАМ пыталась продолжать свою деятельность. Должности ее секретарей исполняли Е.Б. Иоэльсон и И. Перов. Помещение ВС было опечатано до конца сентября 1919 г. [52, л. 29–31]. Гар, Корсиков и несколько их соратников некоторое время пытались восстановить работу ВФАМ и даже готовили очередной номер ЖТРМ, так и не увидевший свет. В августе 1919 г. они еще призывали соратников выйти на связь и высказаться о дальнейших перспективах работы [35, с. 4; 36, с. 6]. Казалось, ответом на их призывы стал выработанный активистами КАОУ и РСА «Проект порядка дня Всероссийского съезда анархистов». Одним из его пунктов было создание организации анархической молодежи [36, с. 8]. Но этот съезд не состоялся.

17 октября 1919 г. Иоэльсон и Корсиков подали заявление в МРТ, требуя вернуть изъятые при аресте Уранского 10 тыс. руб., принадлежавших ВФАМ и изъятые при обыске в редакционном помещении ЖТРМ 26204 руб. Поручительство за них снова дал Карелин [52, л. 342]. Сведения о деятельности федерации после этих событий не прослеживаются.

Массовый арест участников ВСАМ, конфискация документов и денежных средств поставили точку в истории ВФАМ. Но не только репрессии стали причиной прекращения ее деятельности. Вероятно, основную роль сыграли разногласия между ее активистами. Это обстоятельство отмечают представители самых разных политических сил: члены ВФАМ (Габрилович, Гар), представители «взрослого» анархизма (Кропоткин) и репрессировавшие молодых анархистов чекисты (Леман, Пилатская). ВФАМ объединила настолько разных по своим идейным симпатиям людей, что выработать единую тактику и стратегию им было непросто. Наметившиеся расколы должны были неизбежно привести к образованию разных организаций. В результате, после разгрома ВЧК, федерация распалась и не смогла восстановить собственную деятельность.

Указатель сокращений

ВКТ – Всероссийская конфедерация труда

ВМКА – Всероссийская молодая конфедерация анархистов

ВС – Временный секретариат Всероссийской федерации анархистской молодежи

ВСАМ – Всероссийский съезд анархической молодежи

ВФАК – Всероссийская федерация анархистов-коммунистов

ВФААМ – Всероссийская федерация анархистских ассоциаций молодежи

ВФАМ, Всефам – Всероссийская федерация анархистской молодежи

ГАРФ – Государственный архив Российской федерации

ЖТРМ – «Жизнь и творчество русской молодежи»

КАСО – Конфедерация анархистов Северной области «Северный Набат»

КАОУ – Конфедерация анархистских организаций Украины «Набат»

МААМ – Московская анархическая ассоциация молодежи

МРТ – Московский революционный трибунал

МЧК – Московская чрезвычайная комиссии

МФАМ – Московская федерация анархической молодежи

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РКСМ – Российский коммунистический союз молодежи

РСА – Рабочий союз анархистов «Набат»

САСК – Союз анархистов-синдикалистов-коммунистов города Москвы

ССМ – Свободный союз молодежи

ЦА ФСБ – Центральный архив Федеральной службы безопасности России

ЦГАМО – Центральный государственный архив Московской области

Библиография

1. Анархисты. Документы и материалы. 1883–1935 гг. В 2 тт. Т. 2. 1917–1935 гг. М., РОССПЭН. 1999.

2. ГАРФ.Ф. 10035. Управление Комитета государственной безопасности СССР (УКГБ) по г. Москве и Московской области. Оп. 1. Д. П—37870. По обвинению Меера-Уранского Александра Эдуардовича. 8.X.1919 г.

3. Глушаков Ю.Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). СПб., ШSS. 2015.

4. Дроздков В.А. «Достались нам в удел года совсем плохие…» (В.Г. Шершеневич в 1919 и 1922 годах) // Новое литературное обозрение. № 30. Февраль 1998. С. 120–132.

5. Дроздков В.А. DUM SPIRO SPERO: О Вадиме Шершеневиче и не только: статьи, разыскания, публикации. М., Водолей, 2014.

6. Жизнь и творчество русской молодежи. Июль 1918. № 1.

7. Жизнь и творчество русской молодежи. Август 1918. № 2.

8. Жизнь и творчество русской молодежи. Сентябрь 1918. № 3–4.

9. Жизнь и творчество русской молодежи. Октябрь 1918. № 5.

10. Жизнь и творчество русской молодежи. Октябрь 1918. № 6.

11. Жизнь и творчество русской молодежи. Октябрь 1918. № 7.

12. Жизнь и творчество русской молодежи. Ноябрь 1918. № 8–9.

13. Жизнь и творчество русской молодежи. Ноябрь 1918. № 10.

14. Жизнь и творчество русской молодежи. Ноябрь 1918. № 11.

15. Жизнь и творчество русской молодежи. 1 декабря 1918. № 12.

16. Жизнь и творчество русской молодежи. 15 декабря 1918. № 14.

17. Жизнь и творчество русской молодежи. 1 января 1919. № 16.

18. Жизнь и творчество русской молодежи. 5 января 1919. № 17.

19. Жизнь и творчество русской молодежи. 12 января 1919. № 18.

20. Жизнь и творчество русской молодежи. 19 января 1919. № 19.

21. Жизнь и творчество русской молодежи. 26 января 1919. № 20.

22. Жизнь и творчество русской молодежи. 2 февраля 1919. № 21.

23. Жизнь и творчество русской молодежи. 1919. № 22.

24. Жизнь и творчество русской молодежи. 16 февраля 1919. № 23.

25. Жизнь и творчество русской молодежи. 1919. № 24–25.

26. Жизнь и творчество русской молодежи. 1919. № 26–27.

27. Жизнь и творчество русской молодежи. 13 апреля 1919. № 28–29.

28. Жизнь и творчество русской молодежи. 4 мая 1919. № 30–31.

29. Жизнь и творчество русской молодежи. 18 мая 1919. № 32–33.

30. Жизнь и творчество русской молодежи. 1 июня 1919. № 34–35.

31. Жизнь и творчество русской молодежи. 16 июня 1919. Экстренный выпуск.

32. Канев С.Н. Октябрьская революция и крах анархизма (Борьба партии большевиков против анархизма. 1917–1922 гг.). М., Издательство «Мысль», 1974.

33. Леонтьев Я.В. Кропоткин как правозащитник // Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений. К 170‑летию со дня рождения П.А. Кропоткина. Дмитров, Музей-заповедник Дмитровский кремль, 2012. С. 130–139.

34. Леонтьев Я.В. П.А. Кропоткин и Е.И. Чиволов-Габрилович. К вопросу о съезде ВсеФАМ и его участниках // На Внутреннем фронте Гражданской войны. Сборник документов и воспоминаний / Сост. Я.В. Леонтьев. М., Русская книга, 2019. С. 195–201.

35. Московский Набат. № 1. Август 1919.

36. Московский набат. № 2. 18 августа 1919.

37. Набат. № 21. 30 июня 1919.

38. Овсянников С.А. Список делегатов на I съезд ВФАМ, арестованных 1 июля 1919 года // На Внутреннем фронте Гражданской войны. Сборник документов и воспоминаний / Сост. Я.В. Леонтьев. М., Русская книга, 2019. С. 201–206.

39. Овсянников С.А. Смоленские анархисты во времена Великой Российской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.) // Край Смоленский. № 3. 2020. С. 20–27.

40. Письма П.А. Кропоткина М.И. Гольдсмит, А.А. Боровому и А. Шапиро // Труды Комиссии по научному наследию П.А. Кропоткина. М., Вып. 1. 1992. С. 175–195.

41. РГАСПИ.Ф. 17. Центральный комитет КПСС (1898, 1903–1991). Оп. 84. Д. 274. Об анархистах.

42. Рублев Д.И. Анархисты и руководство РКП(б): переговоры о легализации анархистского движения в 1920 г. // Вестник Московского университета. Серия 21: Управление (государство и общество). № 1. 2020. С. 113–135.

43. Рублев Д.И. Черная гвардия. Московская Федерация Анархистских групп в 1917–1918 гг. М., Common place, 2020.

44. Рублев Д.И. «Анархисты-синдикалисты-коммунисты»: К истории анархистского движения России в эпоху гражданской войны // Вестник Московского университета. Серия 21: Управление (государство и общество). № 4. 2022. С. 86—110.

45. Савченко В.А. Діяльність анархістських організацій в Україні у 1903–1929 рр: історичний аспект та політична практика: монографія. К., Національна академія наук України Інститут історії України, 2017.

46. Труд и воля. 11 февраля 1919. № 2.

47. Труд и воля. 14 апреля 1919. № 3.

48. Труд и воля. 28 апреля 1919. № 4.

49. Труд и воля. 9 мая 1919. № 5.

50. Труд и воля. 20 мая 1919. № 6.

51. Харьковский набат. № 10. 30 марта 1919.

52. ЦА ФСБ.Д. Р—27898. Дело анархистов «Всефама».

Незаслуженно забытые биографии

Чичкин Алексей Алексеевич,

Советский российский экономист, публицист

«Албанский Сталин»: фигура умолчанИЯ

Энвер Ходжа обличал советских вождей, но избежать их участи не смог

Аннотация. В статье рассматриваются малоизвестные страницы политической биографии основателя Народной Албании, бессменного председателя Албанской партии труда, партизана-революционера Энвера Ходжа. В материале представлен авторский взгляд на историю жизни и борьбы лидера албанских коммунистов – «верного ученика Сталина», попытавшегося предложить государствам социалистического пространства «свой» «ортодоксальный» путь к социализму.

Ключевые слова: Энвер Ходжа, Народная Албания, Албанская партия труда, Сталин, страны народной демократии, социализм, марксизм-ленинизм.

До сих пор персоной нон грата в СССР, а теперь и в РФ, остаётся «албанский Сталин» – Энвер Ходжа, руководитель антифашистского сопротивления Албании, бессменный глава ее компартии в 1947–1985 гг., кавалер советского полководческого ордена Суворова I степени, генерал созданной весной 1943 г. под его руководством Албанской народной армии (АНА), которая самостоятельно освободила страну от итало-германских оккупантов в 1944 году.

Отметим, Албания – единственная страна в Европе, сбросившая фашистское иго без участия войск СССР или западных союзников.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1947 г., в канун очередного визита Ходжи в Москву, объявлял о награждении его орденом Суворова I степени «за выдающиеся заслуги в организации разгрома немецко-итальянских оккупантов в Албании и в соседних с ней районах Югославии». Иосип Броз Тито просил не упоминать последний факт в указе, но Сталин настоял на своем: он и вручил Ходже полководческий орден.

На многих торжественных мероприятиях военного профиля у себя на родине и в 60‑х в КНР – даже после разрыва с Москвой – Энвер присутствовал-выступал с этой наградой.

После антикоммунистического переворота в конце 1990 года близкие Ходжи намечали передать орден Суворова в Музей Ленина и Сталина, сохранившийся в Тиране с 1951‑го. Но вдова «албанского Сталина» – Неджимие (1921–2020), побывавшая в тюрьме в середине-конце 90‑х, решила оставить награду в семье.

Бессменный руководитель Албанской партии труда Энвер Ходжа. Фотография.

Подчеркнем, что еще в 1945 году Энвер Ходжа, приглашенный на Парад Победы в Москве, на встречах с советскими лидерами смог добиться мощной, притом разнообразной и льготной, долгосрочной помощи от СССР. Продолжавшейся до 1960‑го включительно. Но потом «албанского Сталина» и тогдашнюю Албанию советское руководство, образно говоря, закрыло для советской общественности более чем на 25 лет.

…Ходжа волею судьбы стал с середины 1940‑х одним из немногих, наиболее приближенных к Сталину зарубежных деятелей. Притом единственным из них, кто присутствовал на многих совещаниях в Москве и Сочи с участием Сталина, где обсуждались не только внешнеполитические вопросы, но и вопросы социально-экономического развития СССР.

Словом, Ходжу обучали руководству страной, которая становилась почти точной копией СССР последнего сталинского пятилетия.

А кампании против «явных и скрытых врагов народа» (по выражению Э. Ходжи) в Албании проводились с середины 1960‑х – вскоре после разрыва с СССР через каждые 3–4 года. В результате в 60‑х – 80‑х гг. погибло, пропало без вести, было ущемлено в правах, по ряду оценок, около 15 % населения Албании…

Причем к «врагам» с 1967 г. причислялись и верующие всех конфессий, и церковнослужители, поскольку Ходжа в том году официально объявил Албанию «навсегда свободной от религиозных предрассудков». Запрет на религии в стране был отменён только весной 1986 года.

Вместе с тем период правления Э. Ходжи – это и превращение самой отсталой страны в Европе в индустриально-аграрную ко второй половине 80‑х. Темпы экономического роста и роста промышленного экспорта Албании были максимальными среди восточноевропейских стран, особенно в 50–70‑х (то есть, когда страна получала всевозможную помощь от СССР, а затем от КНР). Продолжительность жизни возросла с 45 лет в 1946‑м до 64‑х в 1988 г.; уже к середине 50‑х в стране была ликвидирована неграмотность.

К концу 80‑х в Албании получили развитие такие отрасли, как металлургия и лесопереработка, выпускались лекарственные препараты и химические удобрения, нефтепродукты и пластмассы, тракторы и автобусы, грузовые и легковые автомобили. Электроэнергию страна экспортировала в Грецию и Югославию. К концу 80‑х страна была самообеспечена продовольствием массового спроса на 80 %.

Всё это было достигнуто за счет использования методов советской экономической политики 30‑х – первой половины 50‑х, разнообразных природных ресурсов, помощи от СССР и КНР. А в целом – за счет сталинско-маоцзэдуновской мобилизационной модели.

Но к настоящему времени страна вернулась к роли аграрно-сырьевого придатка Запада и стала плацдармом НАТО, куда Албания вступила в 2009‑м.

Что же касается формирования политической позиции Энвера Ходжи, то, опять-таки волею судьбы, он оказался вовлечен на рубеже 40–50‑х в весьма сложные взаимоотношения «соратников» и «учеников» Сталина не только друг с другом, но и с самим Сталиным. Впоследствии он зафиксировал в своих многотомных мемуарах (например, «Причины и последствия советского ревизионизма», 1967; «Со Сталиным», 1979; «Хрущевцы», 1981; «Сверхдержавы», 1982; «Союзники и наследники перерожденца Тито», 1984) стремление подавляющего большинства «соратников» и «учеников» любыми средствами избавиться от «вождя и учителя», а потом уже бороться за власть друг с другом…

Ходжа первым среди зарубежных коммунистов заявил еще в 1953‑м об убийстве Сталина, но в Москве – ввиду военно-стратегической значимости Албании, единственного в тот период средиземноморского фланга Варшавского Договора – решили проигнорировать это обвинение.

Так что неудивительно, почему в 1961–1987 гг. политическая литература Албании, не говоря уже о выступлениях и книгах Ходжи, была под запретом в СССР. Тирана с 1961‑го официально разорвала политико-экономические отношения с СССР и тогда же, с помощью Китая и КНДР, заставила Москву удалить весьма крупную базу советского ВМФ из южноалбанской Влёры.

Соответственно, в СССР албанское радио – даже его передачи на ряде восточноевропейских языков и на английском – в те же долгие годы глушилось даже более интенсивно, чем политически родственное ему китайское или западные радиоголоса.

Как заявлял Э. Ходжа, «кремлевские ревизионисты боятся нас, маленькой страны и партии, куда больше, чем империалистов или перевёртыша Тито. Ибо обитателям Кремля, готовящим крах КПСС и СССР, нечем отвечать на нашу критику в их адрес. Но они никогда не скажут правду о последних днях Сталина: это наше главное условие диалога с Кремлем».

В связи с этим характерна информация главы Госкомитета Совмина СССР по радиовещанию и телевидению М. Харламова от 7 декабря 1962 г., предназначенная для ЦК КПСС: «…Радио Пекина твердит о ″блестящих успехах” албанского народа в социалистическом строительстве и в ″борьбе с современным ревизионизмом” при содействии Китая и компартий, ″отвергающих хрущевский и титовский ревизионизм”. Что является, в том числе ″примером для восстановления в СССР и восточноевропейских странах подлинно марксистско-ленинских партий” и ″подлинного социализма”. Цитируются слова Э. Ходжи и албанского премьера М. Шеху об успехах Албании ″в результате творческого применения великого учения Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина”. Более разнузданную антисоветскую пропаганду ведёт Радио Албании».

Харламов предлагал усилить глушение радиопередач Пекина и Тираны, блокировать материалы «просталинских» компартий, жёстко пресекать попытки ввоза в страну «идеологически вредной» политлитературы из Китая и Албании и «изолировать её распространителей в СССР». Его предложения были одобрены комиссией по идеологии ЦК КПСС 27 декабря 1962 г. Причем данное решение в отношении Радио Тираны не менялось почти 25 лет (!) – до конца марта 1987 г., когда его отменили.

Но даже после этого глушилась передача от 7 ноября 1987 г. с заявлением ЦК Албанской партии труда о 70‑летии Великого Октября и 46‑летии компартии Албании (АПТ с 1951 г.), где «так называемую перестройку» назвали «логичным предательским эпилогом ревизионистского курса хрущевцев и их последышей».

Мемуары Ходжи издавались и на русском, который был главным иностранным языком, обязательным для изучения в этой стране в 1947–1989 годах. Но доступна албанская политлитература была очень ограниченному кругу советской партгосноменклатуры. Албания же десятилетиями игнорировалась в советских СМИ; на съездах КПСС и даже в местных политинформациях идеологический конфликт с Тираной вообще не упоминался. Лишь в отдельных отраслевых журналах, да и то вкратце, сообщалось об экономике Албании. Но её географические карты в СССР не издавались с 1962‑го до конца 70‑х включительно. Прежде всего, потому, что на юге Албании с 1949‑го до 1990‑го включительно был город Сталин – крупнейший центр албанской нефтедобычи-нефтепереработки. А в Тиране в те же годы центральным был проспект Сталина.

Замечу, кстати: когда я работал в 80‑х в системах Госплана СССР и СЭВа, в их многотиражках мне иногда удавалось публиковать экономические материалы по Албании с упоминанием Э. Ходжи и города Сталин. Но в аналитических сборниках этих структур на русском Албания вообще была под запретом. Помнится, несколько месяцев в отраслевом журнале «Транспорт и хранение нефти и нефтепродуктов» зимой-весной 1987/88 гг. обсуждали, стоит ли публиковать мой материал «Нефтепроводный транспорт на Балканах», где упоминались г. Сталин и проект нефтепродуктопровода от него на север Албании и далее в Югославию. Всё же решили опубликовать материал без купюр в № 6 1988‑го…

Албания времён Ходжи была почти полностью изолирована от внешнего мира, проводя курс опоры на собственные силы. Переориентация Тираны с Москвы на Пекин с начала 60‑х помогла социально-экономическому развитию страны, но дэнсяопиновские реформы и сотрудничество КНР с Западом привели к разрыву Тираны с Китаем в конце 70‑х. От коллапса страну спасали негласные периодические внешние заимствования Тираны на льготных условиях в ряде западных (Франция, Австрия, Швеция, Финляндия) и восточноевропейских соцстран (Румыния, ГДР, Венгрия).

Западу, естественно, была выгодна внешняя политика Э. Ходжи. Ибо она нацеливалась не только против СССР и Варшавского Договора, но также сдерживала давние притязания Югославии на общебалканское лидерство. Так что в той системе координат выживаемость Албании была обеспечена: Запад ей «прощал» нарочитый сталинизм, жестокие репрессии против оппонентов, и даже антирелигиозные репрессии.

Такая позиция Запада способствовала и тому, что Албания могла в 60‑х – 80‑х финансировать свыше 40 (!) зарубежных сталинско-маоистских компартий: в стране проводились их международные конференции, пресс-конференции, лидеры этих партий были частыми гостями «албанского Сталина», торжественных политмероприятий в Албании. Причем большинство тех партий – например, в Индии, Греции, Норвегии, ФРГ, Дании, Польше, Румынии, Непале, на Филиппинах, в Эквадоре, Колумбии, Ираке, Австралии, Новой Зеландии – поныне существуют (с негласной поддержкой, по многим данным, от КНР, КНДР и Кубы).

…Энвер родился в октябре 1908 года в южной Албании (г. Гирокастра) в семье служащих. К 25 годам Энвер, успевший овладеть французским, греческим и турецким языками, публиковался в прессе и начал знакомиться с трудами Маркса, Энгельса и Ленина. В 1930 году он поступил в университет в Монпелье (Франция), окончив его с отличием (1934). Ходжа познакомился с деятелями албанской секции Французской компартии, а также с такими видными коммунистическими деятелями, как М. Кашен (в Тиране в 1950–1990 гг. был проспект Марселя Кашена), М. Торез, А. Барбюс, Л. Арагон. Ходжа сотрудничал с «Юманите», редактировал албанский коммунистический бюллетень. Он усердно переводил на албанский важнейшие речи Сталина, постановления большевистской партии, выступления лидеров Коминтерна.

Будучи членом Французской компартии, побывал 1934–1936 гг. в Люксембурге и Бельгии, где вступил в Бельгийскую компартию, публиковался в ее печатных органах. Греческая и итальянская секции Коминтерна помогли Ходже наладить связи с коммунистическим подпольем в Албании, которое стремилось сформировать свою коммунистическую партию.

Весной 1936 года Энвер Ходжа возвратился в Албанию, где преподавал французский язык в корчинском лицее (юго-восток страны). Ходжу избрали в руководящий состав коммунистических групп в Корче и Тиране.

В 1938 году в парижской больнице умер от чахотки лидер корчинских коммунистов А. Кельменди. Ходжа, поддержанный греческой, бельгийской и французской секциями Коминтерна и лично Г. Димитровым, возглавил эту группу. Жизнь революционера – нелегальное положение, запрет на работу в Албании, аресты – создавала вокруг Ходжи привлекательный ореол «борца за народное дело» и приносила ему известность. По настоянию лидеров албанской секции Французской компартии и его собственной просьбе, содержащейся в письме на имя М. Кашена и Г. Димитрова, в марте 1938 года Ходжа был направлен в СССР, где он находился чуть больше года. В Москве Энвер учился в институте Маркса-Энгельса-Ленина и в Институте иностранных языков, продолжая заниматься переводами на албанский речей и книг Сталина, Молотова, Вышинского. В апреле 1938 года он впервые встретился со Сталиным и Молотовым. Эта встреча способствовала идейной убежденности Ходжи, пообещавшего своим собеседникам сплотить албанских коммунистов в единую большевистскую партию.

Неудивительно, что дата рождения Сталина (с 1947 года) была провозглашена общенациональным праздником Албании, а официальная дата его кончины (5 марта) стала днем всеалбанского траура. До 1989 г. включительно.

В апреле 1939 года Албанию оккупировали войска Муссолини: итальянский оккупационный суд заочно приговорил Ходжу к смертной казни. Но, несмотря на это, он активно занимался антифашистской деятельностью, участвуя, в том числе в акциях протеста против итальянских оккупантов. Одновременно он старался добиться руководящего положения в создававшейся тогда компартии Албании.

Подпольная конференция албанских коммунистов, созванная в Тиране именно 7 ноября 1941 года, провозгласила создание Компартии Албании. Ее Первым секретарем был избран соперник Ходжи К. Дзодзе – протеже И. Броз Тито. Его заместителем стал Энвер, он же был утвержден главнокомандующим партизанскими формированиями.

Осенью 1942 года Ходжа снова побывал в Москве, где встречался со Сталиным, Молотовым, Ждановым, Маленковым, Микояном и Димитровым. Характерно, что в конце пребывания Ходжи в Москве НКИД СССР – в разгар битвы под Сталинградом – выступил 18 декабря 1942 г. с заявлением «О независимости Албании», в котором подчеркивалась необходимость восстановления ее самостоятельности и отвергались территориальные претензии Италии и Греции к этой стране. Данное заявление явилось ударом по планам Черчилля, планировавшего, как известно, раздел Албании между Италией, Грецией и Югославией.

Поэтому 18 декабря стало одной из «красных дат» албанского политического календаря в 1945–1990 годах.

После разгрома нацистов под Сталинградом и Курском и успешных операций Албанской народной армии стратегическая инициатива в Албании полностью перешла к коммунистам. К концу ноября 1944 г. немецкие войска в Албании были разгромлены, их остатки ушли в Югославию. АНА участвовала в освобождении северо-западной Греции, а также Черногории, Македонии и Косово.

С октября 1944 года Э. Ходжа стал премьер-министром и одновременно министром иностранных дел; верховным главнокомандующим он оставался вплоть до своей кончины.

Уже в августе 1945 года в Албанию прибыли первые советские пароходы с продовольствием, оборудованием, машинами, медикаментами. В страну стали приезжать из СССР геологи, нефтяники, конструкторы, преподаватели, врачи. Сотни албанских студентов начали обучаться в советских вузах. В том же году Ходжа заявил, что Албания пойдет по пути СССР, ей предстоят индустриализация, коллективизация, «культурное перевоспитание народа». А в 1948 году упомянутый глава компартии К. Дзодзе был расстрелян, будучи обвиненным «в потворствовании клике Тито и участии в планах раздела Албании». Ходжа стал первым официальным лицом партии и страны.

В 1950 году Албания вступила в СЭВ, а в 1955 году – в Варшавский Договор.

Став лидером партии, Ходжа назвал своим именем первый в Албании автомеханический комбинат, построенный в Тиране в 1946 году с помощью СССР. Впоследствии имя Ходжи было присвоено несметному количеству заводов, колхозов, улиц, школ, горных вершин, а также столичному университету.

Начали развиваться связи Албании с Китаем, Вьетнамом, Румынией, ГДР, другими странами «народной демократии».

Ходжа в своих мемуарах, повторим, не принял официальную версию о кончине Сталина – как и Мао Цзэдун, Ким Ир Сен, Хо Ши Мин. Поэтому все они не прибыли на похороны Сталина. «Албанский Сталин» понял, что теперь остался один. Что надо быть настороже с новыми советскими лидерами и готовиться к возможному разрыву с СССР.

Внешне ничего не менялось: Ходжу, как и прежде, в советской прессе называли другом и союзником, а Албанию – братской страной. Но подспудно противоречия нарастали. Ходжа был не согласен с политикой либерализации в СССР, проводимой Хрущевым.

На XX съезде КПСС, когда Хрущев выступал с закрытым докладом о «культе личности» Сталина, Ходжа в знак протеста покинул съезд, не дождавшись его закрытия.

Вскоре состоялась попытка смещения Ходжи «прохрущевскими» деятелями в албанском партруководстве, но ему и национальной службе госбезопасности («Сигурими») с помощью китайских советников удалось справиться с оппонентами. В результате советско-албанские отношения ухудшились и через несколько лет были прерваны, повторим, на долгие годы.

Зато «антипартийцы» Молотов, Каганович, Сабуров (глава Госплана СССР в 1949–1957 гг.) стали с 1957–1958 гг., а Василий Сталин с 1955 года – почетными членами правящей Албанской партии труда (АПТ): за такое своё название албанская компартия проголосовала в 1951 году, чтобы указать на свою более широкую социальную базу.

И.В. Сталин, В.М. Молотов и Энвер Ходжа на московском стадионе «Динамо» во время Всесоюзного парада физкультурников.

Фотография 1947 г.

Летом 1959‑го Хрущев приехал в Албанию, надеясь заставить ее лидеров изменить политику, и пригрозил прекратить помощь Тиране. Но разногласия урегулировать не удалось. Ходжа призывал «жить, работать и бороться как в окружении», исходя из тезиса «строительства коммунизма в окружении ревизионистов и империалистов». Вскоре на вооружение были взяты советские лозунги и методы 30‑х – начала 50‑х. С 1962 года Албания вышла из СЭВ.

Ситуацию усугубила новая хрущевская попытка устранить Ходжу – теперь уже посредством албанского генералитета. По данным албанской «Сигурими», а также югославского политолога Жикицы Шикича, такое предложение было сделано министру обороны Албании Б. Баллуку в мае 1960 года. Он его вроде бы отверг, но в 1975‑м его все же расстреляли за участие «в заговорах 1960 и 1974 годов советских ревизионистов против революционной Албании». Характерно, что Москва не опровергала этих обвинений в свой адрес…

Располагая крупными запасами разнообразных природных ресурсов, страна остро нуждалась в перерабатывающих отраслях промышленности, коммуникациях, в инвестициях, квалифицированных кадрах. Оборонный потенциал Албании тоже поддерживался в те годы за счет импорта. А главным, если не единственным, регулярным финансово-экономическим партнером Албании того периода была КНР.

При этом с 1962‑го по 1971 год, т. е. до вступления КНР в ООН, Тирана представляла интересы Пекина в этой организации. А в сентябре 1968 г., раскритиковав, в том числе в ООН, вступление войск Варшавского Договора в ЧССР, Албания вышла из этого Договора. Что было официально одобрено не только КНР, но также Югославией, КНДР, рядом стран Запада…

А в самой Албании уже всё было подчинено «блокадной» жизни. В стране внедрялся продуктообмен, заменявший товарно-денежные отношения. Гражданам было запрещено иметь автомашины, видеотехнику, слушать рок-музыку, джаз, носить джинсы, кожаные костюмы, пользоваться «вражеской» косметикой, слушать зарубежное радио, фотографироваться в купальных принадлежностях и т. п.

Более того: был принят закон (1967 г.) о запрете религий и «перепрофилировании» храмов и мечетей. В этой связи Ходжа заявил: «У албанцев нет идолов и богов, но есть идеалы – это имя и дело Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина». По ряду данных, некоторые религиозные деятели страны в 1966–1967 гг. формировали оппозиционную партию, что стало известно «Сигурими». Последовали репрессии и, соответственно, решение Ходжи вообще запретить любую религию в стране.

Он, как и Сталин, не прощал малейшего политического непослушания. Объявлял колеблющихся врагами народа и партии. В стране сразу после разрыва с КНР (1978 г.) была развернута «чистка кадров всех уровней», продолжавшаяся (с небольшими перерывами) вплоть до кончины Ходжи 11 апреля 1985 г.

Продолжая критиковать Тито, он санкционировал развитие торговли с СФРЮ.

Правда, Энвер Ходжа с уважением относился к де Голлю, который, в свою очередь, симпатизировал Ходже и Албании, не зависящей от США, СССР и Югославии. Это способствовало развитию албано-французских связей, как и переписке между де Голлем и Ходжей в 1967–1970 гг.

Тем более что по многим проблемам (Палестина, Индокитай, Корея, Южная Африка, ядерные вооружения) де Голль и Ходжа имели сходные позиции. Врачи из Франции и КНР в 60‑х – 70‑х (в 80‑х – из КНДР) консультировали Ходжу, других деятелей албанского руководства, их семьи. Албанская делегация была на похоронах де Голля.

Что же касается перспектив СССР и КПСС, «албанский Сталин» не стеснялся в выражениях. Скажем, 21 декабря 1979 года, в день столетия Сталина, на совещании 50‑ти сталинско-маоистских компартий делегация АПТ огласила такие тезисы Ходжи: «…Неизбежно экономическое, а следом и политическое крушение ревизионистского Советского Союза вкупе с марионеточными просоветскими странами Восточной Европы. Ввиду всё более ошибочной социально-экономической политики, размывания основ социализма, бюрократического перерождения правящих партий, сохраняющих вывеску коммунистических как ширму антисоциалистического курса их руководства».

Утверждалось, что «в СССР взят курс на всеобщность компартии взамен ее роли, определенной Лениным и Сталиным как передового авангарда страны. Что неизбежно ведет к дальнейшей эрозии партии, государства и общества». Поэтому КПСС стала «средством карьеры для антисоциалистических кадров: они со временем охватят ее руководство с очевидными последствиями для СССР».

При этом «советское руководство игнорирует нарастающие по всей стране проявления коррупции, будучи причастным к ней. Замалчиваются растущие рецидивы национализма в союзных и даже автономных республиках», а власти «всё менее дееспособны в регулировании социально-экономической ситуации.

Идеологическое воспитание коммунистов и общества превратилось в фикцию, нарастает разрыв между словами руководства и реальным положением в партии и государстве. Страна скатывается к роли сырьевого, особенно нефтегазового, неоколониального придатка Запада».

Как следствие, СССР «охватывает некомпетентность, примитивно прикрываемая насаждаемым культом политических перерожденцев – Хрущева, затем хрущевца Брежнева вопреки их реальным заслугам и реальной компетентности. Что вызывает насмешки как за рубежом, так и в СССР, и в самой КПСС».

А руководство страны «устраивают фиктивные рапорты о перевыполнении пятилетних планов и слащавые славословия в свой адрес». Эти факторы «способны в совокупности уже в ближайшие годы ускорить крах Советского государства и КПСС». То же происходит «в просоветских странах Восточной Европы за редкими исключениями, где такие процессы пока идут медленнее» (имелись в виду Румыния и ГДР).

В общем-то, такие оценки и прогнозы сбылись во всей Восточной Европе, правда, не исключая и саму Албанию…

В то же самое время Ходжа считал: «если коммунисты имеют привилегии, то партия не может считаться коммунистической, а страна – социалистической». По его указанию с начала 70‑х снижалась зарплата работников партгосаппарата: сэкономленные деньги шли на увеличение окладов рабочих и служащих, оплаты труда в сельском хозяйстве, пенсий и пособий.

В 1960 году был отменен подоходный налог, а с 1983 г. упразднен налог на холостяков и малосемейных. С начала семидесятых годов до 1989 г. включительно в стране один раз в 3–4 года снижались розничные цены на товары и услуги.

Но жизненный уровень населения ввиду очевидных политико-экономических факторов увеличивался символически. Перебои же со снабжением чего бы то ни было, особенно в сельской местности, стали традиционными с 1987 года. Не в последнюю очередь, потому что ввиду горбачевской «перестройки», нацеленной на разрушение СССР и соцсодружества, Запад уже не нуждался в антикремлевском сталинизме Тираны. Соответственно, странами НАТО и ЕС стали вводиться экономические санкции против Албании, а восстановить сотрудничество с КНР Тирана отказывалась.

Тем временем на VIII съезде АПТ (1981 г.) Ходжа, уже перенесший ряд инсультов, лишь присутствовал и ничего не говорил: его доклад слушали по фонограмме.

В 1978 и 1983 годах ЦК КПСС предлагал Тиране нормализовать отношения, но в ответ получал ругань и невыполнимые ультиматумы, включая требование «открыто сказать правду о последних днях Сталина».

То, что внешнеполитический курс Тираны с 60‑х до советской «перестройки» одобряли на Западе, подтвердил визит в Тирану в августе 1984 г. небезызвестного Ф.-Й.Штрауса, главы ХДС/ХСС. Встречи его с Ходжей не было, но Штраусу глава албанского Совмина А.Чарчани передал информацию от Энвера: «Мы готовы развивать отношения с ФРГ: это взаимовыгодно, но Албания никогда не изменит свою идеологию и свои принципы».

Были переговоры с руководством Совмина Албании. Как сообщалось в некоторых СМИ ФРГ и Франции, стороны договорились о росте экспорта албанских сельхозпродуктов, товаров легпрома и цветной металлургии по ценам выше мировых. И о содействии ФРГ реконструкции 10‑ти объектов промышленности, энергетики и здравоохранения в Албании.

В феврале 1985 года врачи предписали Ходже длительный отдых ввиду нарастающей сердечной недостаточности. Он не послушал совета врачей и продолжал работать. Ночью 11 апреля 1985 года после нового кровоизлияния в мозг Энвер Ходжа скончался.

Однако на открытии XXVII съезда КПСС (1986 г.) он не был упомянут в числе скончавшихся коммунистических деятелей ввиду, повторим, нелицеприятных оценок и прогнозов Ходжи насчет послесталинских КПСС и СССР. Кстати, до середины 1990‑го включительно албанское руководство высказывало те же мнения.

Правда, Энвер по жизни вовсе не был столь ортодоксальным, как в политике. Владея русским, французским, греческим, турецким, занимался литературными переводами, участвовал в редактировании албанских словарей этих языков. По этим темам даже публиковался (под псевдонимами) в профильных СМИ Албании, КНР, Франции, Румынии.

По данным Алтона Фарьяну, посла Румынии (в 80‑х) по особым поручениям, «Ходжа иногда поражал свой игрой на рояле, некоторых национальных музыкальных инструментах. Нередко цитировал классиков литературы, в том числе древнегреческой, советской, китайской. Хорошо разбирался в архитектуре, живописи. Эти темы были в его переписке с Чаушеску, де Голлем, Мао Цзэдуном». То же отмечали, например, Неджимие Ходжа, а также посол КНР в Тиране (в 1971–1976 гг.) Лю Чжэньхуа, секретарь ЦК Трудовой партии КНДР (в 60‑х) Рим Чхун Чху.

Что произошло в Албании, как и в СССР и в целом в Восточной Европе – общеизвестно. Вот как оценивала в начале 2010‑х последствия правления «албанского Сталина» его вдова, Неджимие Ходжа, незадолго до своей кончины (в феврале 2020 г.): «…Как я поняла, мы были, особенно со второй половины 70‑х, в окружении благостной информации и льстивых подчиненных. Сталинская модель была правильной, но она требовала выверенных изменений в контексте времени, которых мы не сделали. Но эта модель, как и защита Сталина, были в целом правильным путем защиты и социализма, и суверенитета Албании.

… Да, репрессии были чрезмерно частыми и зачастую неоправданно жестокими. Особенно ошибочными были репрессии против религии: это расширяло оппозицию в стране, а ″молчание″ Запада насчет ситуации у нас с религией убеждало Энвера в правильности нашей антирелигиозной политики».

Во внешней политике «можно было выбрать формулу, при которой разногласия с СССР и КНР не привели бы к разрыву с ними, который ухудшал социально-экономическую ситуацию и расширял внутреннюю оппозицию в Албании». Она же призналась, что «побывав в тюрьме долгий срок (в 1992–1997 гг.), я стала лучше понимать репрессированных в период правления АПТ».

Такие вот выводы…

История советской госбезопасности: против мифов

Хлобустов Олег Максимович,

историк спецслужб, член Союза писателей России, Общества изучения истории отечественных спецслужб

О роли органов государственной безопасности в истории Советского Союза

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы, связанные с разными аспектами сохранения и объективного анализа деятельности и роли в истории страны органов советской государственной безопасности. Автор особо отмечает важность следования принципам историзма при анализе исторических явлений, а также личностей, как условия сохранения исторической памяти народа России и противодействия попыткам фальсификации ее истории.

Ключевые слова: органы государственной безопасности, ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ, борьба с фальсификацией истории, антисоветизм, объективизм, историзм.

В ходе проводившегося в 2018 г. исследования ВЦИОМа об отношении наших современников к событиям периода гражданской войны 1918–1920 гг., респондентам был задан вопрос и о каналах получения ими исторических знаний. Основными «каналами» получения исторических знаний, были названы:

– уроки истории в школе, институте – 79 процентов ответов;

– книги по истории, исторические романы – 48 %;

– кинофильмы, телесериалы – 30 %;

– телепередачи – 24 %;

– разговоры с друзьями, знакомыми – 15 %.

Однако, конструкция вопроса не позволила определить роль Интернета

в распространении исторических или псевдоисторических знаний, хотя, понятно, что роль эта достаточно велика и по воздействию на аудиторию едва ли уступает сегодня влиянию телевидению[505].

Утвержденные Указом Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 г. № 809 «Основы Государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» в числе основных задач указывают на необходимость сохранения исторической памяти, противодействия попыткам фальсификации истории, сбережение исторического опыта формирования традиционных ценностей и их влияния на российскую историю.

В числе организационных инструментов реализации государственной политики сохранения и укрепления традиционных духовных ценностей был назван и мониторинг достижения целей этой политики. А – по логике вещей, – еще надо было бы добавить, а также и средств, форм и методов ее реализации.

В этой связи нам представляется целесообразным коснуться некоторых вопросов историографии деятельности советских органов госбезопасности[506].

Относительно необходимости сохранения исторической памяти народа России и противодействия попыткам фальсификации истории, напомним следующие факты.

Выступая 8 июня 1982 г. в Британском парламенте с речью «Демократия и тоталитаризм» президент США Рональд Рейган так охарактеризовал содержание и логику информационной войны против СССР: «Решающий фактор происходящей сейчас в мире борьбы – не бомбы и ракеты, а проверка воли и идей, испытание духовной смелости, испытание тех ценностей, которыми мы владеем, которые мы леем, идеалов, которым мы преданы»[507].

В декабре 1999 г. в качестве директивы Совета национальной безопасности США были распространены «Стратегические рекомендации по информационному противоборству второго поколения». То есть, основанные на опыте «первой холодной войны» 1945–1991 годов против СССР.

В этой директиве формулировались, в частности, следующие задачи «информационного противоборства второго поколения», то есть, основанного на успешном, с точки зрения руководства США, опыте предыдущего «информационного противоборства»:

– подмена у граждан иностранных государств традиционных нравственных ценностей и ориентиров созданием атмосферы бездуховности, разрушение национальных духовно-нравственных традиций и культивирование негативного отношения к культурно-историческому наследию;

– манипулирование общественным сознанием и политической ориентацией социальных групп в целях создания обстановки напряженности и хаоса;

– дезинформация населения о работе государственных органов, подрыв их авторитета, дискредитация органов управления;

– подрыв международного авторитета государства, его сотрудничества с другими странами[508].

Обратим особое внимание на первую из названных задач – «подмена традиционных нравственных ценностей и ориентиров, создание атмосферы бездуховности, разрушение национальных духовно-нравственных традиций и культивирование негативного отношения к культурно-историческому наследию». По сути дела, эта задача является квинтэссенцией замысла, изложенного в известном «плане Даллеса для СССР». И, по нашему мнению, дает таким образом, окончательный и однозначный ответ на не прекращающийся спор относительно подлинности данного замысла[509].

Подчеркнем также, что 24 мая 2022 г. верховный представитель по иностранным делам и политике безопасности Жозеп Боррель на дебатах в Исследовательском центре европейской политики (CEPS) заявил, что Европейскому Союзу следует найти «собственный нарратив, который помог бы убеждать людей» в обоснованности и справедливости позиции Евросоюза по ситуации на Украине.

Напомним читателям, что под нарративом (англ. и фр. narrative; лат. narrare «рассказывать, повествовать») понимается самостоятельно созданное повествование о некотором множестве взаимосвязанных событий, представленное читателю или слушателю в виде последовательности слов или образов.

Называя нарративы, то есть, альтернативные версии событий современности, «тяжелой силой», Боррель пояснял, что «битва нарративов может быть эффективной» в современных международных условиях. «Мы не знаем, сколько людей в мире поддерживают нас… Мы сейчас находимся в условиях, когда влияние на людей оказывается не только благами или оружием, но и нарративами… Я даже считаю, что нарратив – это своего рода валюта мирового влияния».

Тем самым, Боррель подчеркивает важность самооправдания Европы, под которой мы будем понимать Европейский Союз, НАТО и Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), то есть – информационного противодействия позициям и действиям России. Боррель заявил: «Из-за действий России на Украине произошел «тектонический сдвиг в “ландшафте европейской безопасности”. Теперь стало ясно, что Европа находится в опасности. “Новая среда безопасности демонстрирует, что ЕС должен взять на себя больше ответственности за собственную безопасность»[510].

Ж. Боррель, создавая свой нарратив для оправдания нарушения Евросоюзом и НАТО международного права, конвенций и Заключительного акта по безопасности и сотрудничеству в Европе, делает вид, что запамятовал, что и лично, как член Евроруководства, виновен в том, что НАТО и ЕС в недопустимо ультимативной форме отклонили в начале января 2022 г. российское предложение о переговорах по гарантиям безопасности для России.

При этом Боррель недипломатично молчит о том, что Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) с 2014 г. получала сообщения от собственной смешанной мониторинговой комиссии сообщения о действиях ВСУ, содержащих признаки военных преступлений и являющихся прямым нарушением минских договоренностей. Однако при этом Боррель и председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен забыли спросить с Э. Макрона и А. Меркель / О. Шольца, в чем же заключается их роль как гарантов выполнения Украиной минских договоренностей 2014 и 2015 годов…

Советский агитационный плакат, посвященный основателю органов госбезопасности СССР Ф.Э. Дзержинскому.

Нарратив в отношении истории отечественных органов безопасности был задан докторской диссертацией профессора Кембриджского университета (Великобритания) Джулией Федор[511]. Следует, однако, отметить, что ей, как и подавляющему большинству работ «ревизионистского направления» исследования отечественной истории, свойственны два методологических недостатка. Первый из них состоит в полном игнорировании разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб против СССР. Второй связан с недооценкой проблем нормативно-правового регулирования деятельности советских органов безопасности[512].

Возвращаясь, однако, непосредственно к проблемам современной историографии советских органов госбезопасности, мы коснемся двух основополагающих моментов. Они связаны со столетием создания контрразведывательных подразделений ГПУ и столетием образования Союза Советских Социалистических республик.

На основании майского решения Коллегии Государственного политического управления РСФСР 7 июля 1922 года Приказом управления делами ГПУ № 102 объявлялись штаты и структура Контрразведывательного отдела (КРО) ГПУ. Начальником КРО ГПУ был назначен Артур Христианович Артузов (Фраучи). Понятно, что данная юбилейная дата не означает, что, якобы, ранее органы ВЧК – ГПУ не осуществляли контрразведывательные мероприятия и операции[513].

Столетию образования советской контрразведки издательство «Вече» посвятило специальную книжную серию «Библиотека контрразведки». Эта серия состоит из двух неравноценных частей: художественно-беллетристических произведений о работе чекистов и научных и научно-популярных изданий.

Из числа художественных произведений следует, прежде всего, отметить роман В.И. Ардаматского «Возмездие», роман бывшего начальника 4 отдела УНКВД по Орловской области Г.М. Брянцева «По тонкому льду», а также два романа «О. Шмелева, В. Востокова», под псевдонимами которых скрывались бывший начальник ВГУ КГБ СССР генерал-лейтенант О.М. Грибанов, и полковник В.И. Петраченков.

Научная часть серии представлена двумя книгами начальника 1‑го отдела ВГУ КГБ генерал-майора Р.С. Красильникова «КГБ против МИ—6. Охотники за шпионами» и «Призраки в смокингах». Несмотря на то, что обе эти книги неоднократно издавались и ранее, они представляют значительный интерес благодаря уникальности своего содержания.

Разумеется, книги, посвященные советской контрразведке появлялись не только в указанной серии издательства «Вече». Так, чуть ранее издательством «Международные отношения» были изданы две книги ученика и премника Р.С. Красильникова, генерал-лейтенанта ФСБ Валентина Григорьевича Клименко (1944–2021), существенно расширившие представления о содержании противоборства спецслужб США и СССР в недавнем прошлом[514].

В исторической ретроспективе научно-популярной части «Библиотеки контрразведки» также представлены работы членов Общества изучения истории отечественных спецслужб Б.А. Старкова (Санк-Петербург), Н.С. Кирмеля и О.М. Хлобустова (Москва) [515].

Ранее издательством «Вече» также были выпущены книги Н.С. Кирмеля Спецслужбы белого движения. 1918–1922. (2013), Н.С. Кирмеля и О.В. Шинина Красные против белых: спецслужбы в Гражданской войне 1917–1922. (2016).

И завершает этот раздел серии «Библиотеки контрразведки». интересное исследование Дмитрия Викторова и Олега Львова «Не только Штирлиц. Контрразведка в советском кинематографе». Понятно, что годы, последовавшие за прекращением существования СССР «как субъекта международного права и геополитической реальности», также привели к появлению немало числа новых кинематографических творений, которые пока еще только ждут своих исследователей.

Говоря о столетнем юбилее контрразведки советских органов госбезопасности, нельзя не упомянуть и о том, что 6 мая Почта России выпустила серию марок, посвященных этому событию. На марках серии присутствуют портреты начальников Второго главного управления КГБ СССР Петра Васильевича Федотова (1900–1963), Евгения Петровича Питовранова (1915–1999), Олега Михайловича Грибанова (1915–1992), Григория Федоровича Григоренко (1918–2007), Ивана Алексеевича Маркелова (1917–1990).

У читателя может возникнуть закономерный вопрос: а где же марка, посвященная первому начальнику КРО А.Х. Артузову? Дело в том, что еще в 2002 году была выпущена серия марок, посвященных первым советским контрразведчикам. В нее вошли портреты Артура Христиановича Артузова (1891–1937), Николая Ивановича Демиденко (1896–1934), Яна Каликстовича Ольского (1898–1937), Сергея Васильевича, Пузицкого (1895–1937), Владимира Андреевича Стырне (1897–1937), Григорий Сергеевич Сыроежкин (1900–1937), однако эти имена вряд ли что-нибудь значат для большинства, особенно молодых, наших современников.

К столетию образования Союза Советских Социалистических Республик издательский дом Родина (бывшее издательство Алгоритм), в ознаменование столетия образования СССР запустил выпуск серии книг «Советский век». Из более чем 120 изданий к декабрю 2022 г. вышедших из печати, более чем в 25 из них в той или иной степени затрагивались вопросы деятельности советских органов государственной безопасности. Что иллюстрирует тот неоспоримый факт, что обеспечение государственной безопасности – неотъемлемая часть социально-политической истории страны[516].

Современному молодому читателю будут полезны воспоминания об основателе ВЧК – ГПУ Феликсе Эдмундовиче Дзержинском (1877–1926) его соратников. К сожалению, что в немалой степени касается и других изданий этой серии, составители сборника, не снабдили его научными комментариями, ограничившись крайне краткими биографическими справками мемуаристов[517].

В целом интересная работа Давида Львовича Голинкова[518], бывшего следователя по особо важным делам прокуратуры УССР, РСФСР и СССР, основанная на многочисленных открытых публикациях советских СМИ. Однако, ее переиздание в редакции 1986 г., в настоящее время, на наш взгляд, требует серьезного анализа и пространного научного комментария.

В этой же серии вышли и весьма полезные произведения Н.В. Старикова о вкладе войск НКВД в победу в Сталинградской битве, Н.А. Шиманской «Органы госбезопасности в партизанском движении на территории БССР в годы Великой Отечественной войны». (В июле 2020 г. в Минске ею была защищена докторская диссертация на данную тему).

Деятельности органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны также посвящена книга Веденеев Д.Г., Колпакиди А.И., Чертопруд С.В. «Люди Судоплатова: Зафронтовая разведывательно-диверсионная работа НКВД – НКГБ в 1941–1945 годах».

Особый интерес представляет помещенная в сборник работа доктора исторических наук, бывшего сотрудника Института национальной памяти Украины Д.В. Веденеева «Пятый Украинский фронт»: Зафронтовая разведывательно-диверсионная деятельность 4‑го Управления НКВД-НКГБ Украинской ССР», основанная на документах, хранящихся в архиве СБУ.

Несколько книг серии представлены мемуарами сотрудников КГБ, непосредственных участников описываемых событий – В.Е. Семичастного, Н.С. Леонова, Ф.Л. Жорина[519].

К мемуарному жанру также принадлежат и протокольные записи переговоров с советскими руководителями в 1989–1991 гг. высокопоставленных сотрудников Государственного департамента США Майкла Бешлосса и Строуба Телботта[520]. Ознакомление с этой книгой будет полезно всем, кто интересуется историей международных отношений.

Значительный интерес для читателей представляют подготовленные специально для данного издания сборники статей различных авторов: «Тайная история отечественной внешней разведки» (том I и том II), «Тайная история отечественной контрразведки», «Павел Фитин. Начальник разведки».

Разумеется, и другие издательства также выпускали книги, посвященные истории органов государственной безопасности и их роли в судьбе СССР. Из их немалого числа укажем лишь некоторые, раскрывающие неизвестные ранее страницы отечественной истории и изданные, преимущественно, после столетнего юбилея образования органов ВЧК.

Прежде всего, необходимо назвать несколько сборников рассекреченных архивных документов органов госбезопасности СССР.

Первое место в этом ряду, без сомнения, занимает сборник «Политбюро и органы государственной безопасности СССР»[521]. В него вошли более 300 документов, отражающих историю взаимоотношений партийного руководства СССР с органами безопасности: ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ, из архивов Президента Российской Федерации, Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива новейшей истории, Российского государственного архива социально-политической истории. Основной массив документов, помещенных в сборнике, публикуется впервые.

Также немалый интерес для специалистов-историков представляют сборники документов о «деле» В.С. Абакумова и Л.П. Берии[522].

И.В. Сталин, Г.М. Маленков и Л.П. Берия. 1940-е гг.

Составители сборника о Л.П. Берии называли своей целью «расширить представление общественности об этом до настоящего времени закрытом деле. Публикуемые материалы позволяют проследить процесс подготовки и принятия решений по обвинению Л.П. Берии и его окружения в государственных преступлениях».

В сборник вошли наиболее информативные материалы, в которых освещается подготовка и проведение процесса над Л.П. Берией и его окружением. Основная масса документов рассекречена недавно и вводится в научный оборот впервые. Публикуемые документы ранее были недоступны исследователям, что затрудняло проведение полноценного анализа как обстоятельств этого процесса, так и некоторых других фактов в истории СССР.

В современной политической обстановке, когда не прекращаются попытки переписать историю ХХ века, важное значение для сохранения исторической памяти имеет ознакомление максимально широкого числа представителей общественности, а также работников СМИ, педагогов, политических и общественных деятелей, с подлинными документальными свидетельствами прошлого нашей страны.

Этому служат создаваемые при участии архивистов ФСБ России сборники рассекреченных оперативных документов. Малоизвестному периоду отечественной истории посвящен сборник «Зимняя война 1939–1940 гг. в документах НКВД»[523].

Основу этой книги составляют рассекреченные через 70 лет после окончания советско-финляндской войны 1939–1940 гг. (получившей название «Зимняя война») документы, находящиеся в фондах Архива УФСБ России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Впервые публикуются аналитические материалы о советско-финляндских отношениях и германо-финляндском сотрудничестве в 1930‑е гг. Наиболее интересен комплект документов – донесений, сообщений, рапортов – освещающих ситуацию на занятой войсками Красной армии территории Карельского перешейка в период военных действий и оперативную деятельность на этой территории НКВД. Приведены образцы агитационной деятельности – пропагандистские листовки, распространяемые среди противника обеими сторонами. Книга представляет исключительный интерес как для историков, так и для широкого круга читателей.

Также важное значение для формирования и сохранения исторической памяти современников имеют сборники документов об участии органов госбезопасности в битве за Москву (30 сентября 1941 г. – 20 апреля 1942 г.) [524], Сталинградской битве (с 19 ноября 1942 г. по 2 февраля 1943 г.) [525].

В ряду книг, посвященных столетию образования Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) следует выделить монографии А.Ю. Попова и А.С. Соколова[526].

Целый ряд книг по различным периодам истории отечественных органов безопасности подготовлен О.Б. Мозохиным. Это – и созданная на сугубо документальной основе монография «Сталин и органы государственной безопасности»[527]. Изданная в следующем, 2018 году его очередная монография, на наш взгляд, закрывает многие вопросы о сущности и масштабах карательной политики органов безопасности в 1918–1953 годы[528].

К столетию образования Московской чрезвычайной комиссии (МЧК) Советом ветеранов УФСБ по г. Москве и Московской области была подготовлена основанная на архивных документах книга «Щит и меч столицы. 1918–2018». (2018).

В последующие годы истории столичного управления государственной безопасности были посвящены работы А.М. и А.А. Плехановых, Ю.Л. Левшина, О.М. Хлобустова[529].

Значительный интерес как для профессиональных историков, так и для интересующихся историей Отечества, представляет также подготовленный исключительно на основе архивных материалов сборник статей «Незримый фронт на защите Ленинграда. 1941–1944.» (Санкт-Петербург, Фронткнига, 2022, – 388 с.). В него включены материалы Исторических чтений «Чекисты на защите Ленинграда 1941–1944 годы», проведенных Управлением ФСБ России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области 6 февраля 2019 г.

«Изюминку» этого сборника представляют воспроизведенные в нем 4 брошюры начальника УНКВД по Ленинградской области Петра Николаевича Кубаткина (1907–1950), изданные в осажденном городе в 1941–1944 гг.

В условиях непрекращающихся попыток переписать историю Второй мировой войны, важное значение для понимания сущности борьбы за независимость нашей страны в 1939–1945 годы имеют монографии профессиональных историков, в том числе А.Ю. Попова, С.Г. Веригина и других авторов[530].

На встрече с историками и представителями традиционных религий России 4 ноября 2022 г. В.В. Путин подчеркивал, что, подчас, ключевые исторические события, «подаются в совершенно искаженном, перевернутом виде, а правда отменяется. Такое намеренно извращенное отношение к истории, вольное обращение с ней коверкает сознание людей, размывает ценности, подтачивает жизненную опору»[531].

К числу подобных, недостаточно профессионально подготовленных исторических публикаций, следует отнести переиздание, без соответствующей современному уровню осознании прошлого, историографической подготовки, предисловия и научных комментариев книги Л. Заковского[532] и С. Уранова «Ликвидация «пятой колонны»[533]. К сожалению, издательство не оговорилось, что, она представляет собой образчик выполнение конъюнктурного политического заказа по оправданию массовых политических репрессий.

В заключение краткого библиографического обзора нельзя не упомянуть регулярное издание как материалов Исторических чтений на Лубянке, проводимых Обществом изучения истории отечественных спецслужб[534], так и сборника статей «Тайная стража России: Очерки истории отечественных органов безопасности»[535].

4 ноября 2022 г., выступая на встрече историков и представителей традиционных религиозных конфессий России, председатель Российского исторического общества (РИО) С.Е. Нарышкин справедливо подчеркнул, что «в ходе широкой общественной дискуссии о нашем прошлом непременно должен быть слышен голос профессиональных историков, учёных, обладающих соответствующими компетенциями. Они привносят в эту дискуссию объективное, взвешенное и очень уважительное отношение к своему предмету – к истории. А это и есть настоящая историческая культура, которая позволяет и государству, и обществу учиться на своей истории и извлекать из прошлого уроки. Такой подход разделяется большинством наших граждан»[536].

Как представляется, именно такой подход и должен быть положен в основу формирующейся исторической политики нашего государства.

Из нашего наследия

Максим Горький

В.И. Ленин

Очерк

Владимир Ленин умер.

Даже некоторые из стана врагов его честно признают: в лице Ленина мир потерял человека, «который среди всех современных ему великих людей наиболее ярко воплощал в себе гениальность».

Немецкая буржуазная газета «Ргаgег Таgeblatt», напечатав о Ленине статью, полную почтительного удивления пред его колоссальной фигурой, закончила эту статью словами:

«Велик, недоступен и страшен кажется Ленин даже в смерти».

По тону статьи ясно, что вызвало её не физиологическое удовольствие, цинично выраженное афоризмом: «труп врага всегда хорошо пахнет», не та радость, которую ощущают люди, когда большой беспокойный человек уходит от них, – нет, в этой статье громко звучит человеческая гордость человеком.

Пресса русской эмиграции не нашла в себе ни сил, ни такта отнестись к смерти Ленина с тем уважением, какое обнаружили буржуазные газеты в оценке личности одного из крупнейших выразителей воли к жизни и бесстрашия разума.

Писать его портрет – трудно. Ленин, внешне, весь в словах, как рыба в чешуе. Был он прост и прям, как всё, что говорилось им.

Героизм его почти совершенно лишён внешнего блеска, его героизм – это нередкое в России скромное, аскетическое подвижничество честного русского интеллигента-революционера, непоколебимо убеждённого в возможности на земле социальной справедливости, героизм человека, который отказался от всех радостей мира ради тяжёлой работы для счастья людей.

То, что написано мною о нём вскоре после его смерти, – написано в состоянии удручённом, поспешно и плохо. Кое-чего я не мог написать по соображениям «такта», надеюсь вполне понятным. Проницателен и мудр был этот человек, а «в многой мудрости – много печали».

Далеко вперёд видел он и, размышляя, разговаривая о людях в 19–21 годах, нередко и безошибочно предугадывал, каковы они будут через несколько лет. Не всегда хотелось верить в его предвидения, и нередко они были обидны, но, к сожалению, не мало людей оправдало его скептические характеристики. Воспоминания мои о нём написаны, кроме того что плохо, ещё и непоследовательно, с досадными пробелами. Мне следовало начать с Лондонского съезда, с тех дней, когда Владимир Ильич встал передо мною превосходно освещённый сомнениями и недоверием одних, явной враждой и даже ненавистью других.

Я и сейчас вот всё ещё хорошо вижу голые стены смешной своим убожеством деревянной церкви на окраине Лондона, стрельчатые окна небольшого, узкого зала, похожего на классную комнату бедной школы. Это здание напоминало церковь только извне, а внутри её – полное отсутствие предметов культа, и даже невысокая кафедра проповедника помещалась не впереди, в глубине зала, а – у входа в него, между двух дверей.

До этого года я не встречал Ленина, да и читал его не так много, как бы следовало. Но то, что удалось мне прочитать, а особенно восторженные рассказы товарищей, которые лично знали его, потянуло меня к нему с большой силой. Когда нас познакомили, он, крепко стиснув мне руку, прощупывая меня зоркими глазами, заговорил тоном старого знакомого, шутливо:

– Это хорошо, что вы приехали! Вы ведь драки любите? Здесь будет большая драчка.

Максим Горький и Владимир Ленин среди делегатов II конгресса Коминтерна. Среди делегатов конгресса запечатлены Карл Радек, Николай Бухарин, Григорий Зиновьев и другие. Петроград. 1920 год.

Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то не хватало в нём. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь – как-то слишком прост, не чувствуется в нём ничего от «вождя». Я – литератор. Профессия обязывает меня подмечать мелочи, эта обязанность стала привычкой, иногда – уже надоедливой.

Когда меня «подводили» к Г. В. Плеханову, он стоял скрестив руки на груди и смотрел строго, скучновато, как смотрит утомлённый своими обязанностями учитель ещё на одного нового ученика. Он сказал мне весьма обычную фразу: «Я поклонник вашего таланта». Кроме этого, он не сказал ничего, что моя память удержала бы. И на протяжении всего съезда ни у него, ни у меня не явилось желания поговорить «по душам».

А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человек, потирая одною рукой сократовский лоб, дёргая другою мою руку, ласково поблёскивая удивительно живыми глазами, тотчас же заговорил о недостатках книги «Мать», оказалось, что он прочитал её в рукописи, взятой у И. П. Ладыжникова. Я сказал, что торопился написать книгу, но – не успел объяснить, почему торопился, – Ленин, утвердительно кивнув головой, сам объяснил это: очень хорошо, что я поспешил, книга – нужная, много рабочих участвовало в революционном движении несознательно, стихийно, и теперь они прочитают «Мать» с большой пользой для себя.

«Очень своевременная книга». Это был единственный, но крайне ценный для меня его комплимент. Затем он деловито осведомился, переводится ли «Мать» на иностранные языки, насколько испортила книгу русская и американская цензура, а узнав, что автора решено привлечь к суду, сначала – поморщился, а затем, вскинув голову, закрыв глаза, засмеялся каким-то необыкновенным смехом; смех его привлёк рабочих, подошёл, кажется, Фома Уральский и ещё человека три.

Я был настроен очень празднично, я находился в среде трёх сотен отборных партийцев, узнал, что они посланы на съезд полутораста тысячами организованных рабочих, я видел перед собою всех лидеров партии, старых революционеров: Плеханова, Аксельрода, Дейча. Праздничное моё настроение было вполне естественно и будет понятно читателю, если я скажу, что за два года, прожитых мною вне родины, обычное самочувствие моё сильно понизилось.

Понижаться оно начало с Берлина, где я видел почти всех крупнейших вождей социал-демократии, обедал у Августа Бебеля, сидя рядом с очень толстым Зингером и в среде других, тоже весьма крупных людей.

Обедали мы в просторной, уютной квартире, где клетки с канарейками были изящно прикрыты вышитыми салфеточками и на спинках кресел тоже были пришпилены вышитые салфеточки, чтобы сидящие не пачкали затылками чехлов. Всё вокруг было очень солидно, прочно, все кушали торжественно и торжественно говорили друг другу:

– Мальцейт.

Слово это было незнакомо мне, но я знал, что французское «маль» по-русски значит – плохо, немецкое «цейт» – время, вышло: плохое время.

Зингер дважды назвал Каутского «мой романтик». Бебель с его орлиным носом показался мне человеком немножко самодовольным. Пили рейнское вино и пиво; вино было кислое и тёплое, пиво хорошее; о русской революции и партии с.-д. говорили тоже кисловато и снисходительно, а о своей, немецкой партии – очень хорошо! Вообще – всё было очень самодовольно, и чувствовалось, что даже стулья довольны тем, что их отягощают столь почтенные мякоти вождей.

К немецкой партии у меня было «щекотливое» дело: видный её член, впоследствии весьма известный Парвус, имел от «Знания» доверенность на сбор гонорара с театров за пьесу «На дне». Он получил эту доверенность в 902 году в Севастополе, на вокзале, приехав туда нелегально. Собранные им деньги распределялись так: 20 % со всей суммы получал он, остальное делилось так: четверть – мне, три четверти в кассу с.-д. партии. Парвус это условие, конечно, знал, и оно даже восхищало его. За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок. Но вместо денег он прислал в «Знание» К. П. Пятницкому письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Так как это, наверно, очень приятное путешествие лично меня касалось только на четверть, то я счёл себя вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. Указал через И. П. Ладыжникова. ЦК отнёсся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов, – говоря по совести, я предпочёл бы, чтоб ему надрали уши. Ещё позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с ней путешествовал Парвус.

«Дорогая моя, – подумалось мне, – дорогая».

Видел я в Берлине литераторов, художников, меценатов и других людей, они различались друг от друга по степеням самодовольства и самолюбования.

В Америке весьма часто видел Мориса Хилквит, который хотел быть мэром или губернатором Нью-Йорка, старика Дебса, который одиноко и устало рычал на всех и на всё, – он только что вышел из тюрьмы, – видел очень многих и очень много, но не встречал ни одного человека, который понимал бы всю глубину русской революции, и всюду чувствовал, что к ней относятся как к «частному случаю европейской жизни» и обычному явлению в стране, где «всегда или холера или революция», по словам одной «гэнсом лэди», которая «сочувствовала социализму».

Идею поездки в Америку для сбора денег в кассу «большевиков» дал Л. Б. Красин; ехать со мною в качестве секретаря и организатора выступлений должен был В. В. Воровский, он хорошо знал английский язык, но ему партия дала какое-то другое поручение, и со мною поехал Н. Е. Буренин, член боевой группы при ЦК(б); он был «без языка», начал изучать его в дороге и на месте. Эс-эры, узнав, с какой целью я еду, юношески живо заинтересовались поездкой; ко мне – ещё в Финляндии – пришёл Чайковский с Житловским и предложили собирать деньги не для большевиков, а «вообще для революции». Я отказался от «вообще революции». Тогда они послали туда «бабушку», и перед американцами явились двое людей, которые, независимо друг от друга и не встречаясь, начали собирать деньги, очевидно, на две различных революции; сообразить, которая из них лучше, солиднее, – у американцев, конечно, не было ни времени, ни желания. «Бабушку» они, кажется, знали и раньше, американские друзья сделали ей хорошую рекламу, а мне царское посольство – устроило скандал. Американские товарищи, тоже рассматривая русскую революцию как «частное и неудавшееся дело», относились к деньгам, собранным мною на митингах, несколько «либерально», в общем я собрал долларов очень мало, меньше 10 тысяч. Решил «заработать» в газетах, но и в Америке нашёлся Парвус. Вообще поездка не удалась, но я там написал «Мать», чем и объясняются некоторые «промахи», недостатки этой книги.

Затем я переехал в Италию, на Капри, там погрузился в чтение русских газет, книг, – это тоже очень понижало настроение. Если зуб, выбитый из челюсти, способен чувствовать, он, вероятно, чувствовал бы себя так же одиноко, как я. Очень удивляла клоунская быстрота и ловкость, с которой знакомые люди перескакивали с одной «платформы» на другую.

Приезжали из России случайные революционеры, разбитые, испуганные, обозлённые на самих себя и на людей, которые вовлекли их в «безнадёжное предприятие».

– Всё пропало, – говорили они. – Всё разбито, истреблено, сослано, посажено в тюрьмы!

Было очень много смешного, но – ничего весёлого. Один гость из России, литератор, и – талантливый, доказывал мне, что я будто бы сыграл роль Луки из пьесы «На дне»: пришёл, наговорил молодёжи утешительных слов, она мне поверила и набила себе шишек на лбу, а я – убежал. Другой утверждал, что меня съела «тенденция», что я – «конченый человек» и отрицаю значение балета только потому, что он – «императорский». Вообще было весьма много смешного, глупого, и часто казалось, что из России несётся какая-то гнилая пыль.

И – вдруг, точно в сказке, я на съезде Российской социал-демократической партии. Конечно – праздник!

Но праздновал я только до первого заседания, до споров по вопросу о «порядке дня». Свирепость этих споров сразу охладила мои восторги и не столько тем, что я почувствовал, как резко расколота партия на реформаторов и революционеров, – это я знал с 903 года, – а враждебным отношением реформаторов к В. И. Ленину. Оно просачивалось и брызгало сквозь их речи, как вода под высоким давлением сквозь старую пожарную «кишку».

Не всегда важно – что говорят, но всегда важно, как говорят. Г. В. Плеханов в сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, похожий на протестантского пастора, открывая съезд, говорил, как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово – драгоценно, так же как и пауза между словами. Очень искусно он развешивал в воздухе над головами съездовцев красиво закруглённые фразы, и когда на скамьях большевиков кто-нибудь шевелил языком, перешёптываясь с товарищем, почтенный оратор, сделав маленькую паузу, вонзал в него свой взгляд, точно гвоздь.

Одна из пуговиц на его сюртуке была любима Плехановым больше других, он её ласково и непрерывно гладил пальцем, а во время паузы прижимал её, точно кнопку звонка, – можно было думать, что именно этот нажим и прерывает плавное течение речи. На одном из заседаний Плеханов, собираясь ответить кому-то, скрестил руки на груди и громко, презрительно произнёс:

– Х-хе!

Это вызвало смех среди рабочих-большевиков, Г.В. поднял брови, и у него побледнела щека: я говорю: щека, потому что сидел сбоку кафедры и видел лица ораторов в профиль.

За время речи Г. В. Плеханова в первом заседании на скамьях большевиков чаще других шевелился Ленин, то – съёживаясь, как бы от холода, то – расширяясь, точно ему становилось жарко; засовывал пальцы куда-то под мышки себе, потирал подбородок, встряхивая светлой головой, и шептал что-то М. П. Томскому. А когда Плеханов заявил, что «ревизионистов в партии нет», Ленин согнулся, лысина его покраснела, плечи затряслись в беззвучном смехе, рабочие, рядом с ним и сзади его, тоже улыбались, а из конца зала кто-то угрюмо и громко спросил:

– А по ту сторону – какие сидят?

Коротенький Фёдор Дан говорил тоном человека, которому подлинная истина приходится родной дочерью, он её родил, воспитал и всё ещё воспитывает. Сам же он, Фёдор Дан, является совершенным воплощением Карла Маркса, а большевики – недоучки, неприличные ребята, что особенно ясно из их отношения к меньшевикам, среди которых находятся – «все выдающиеся теоретики марксизма», сказал он.

Русский теоретик и пропагандист марксизма Г.В. Плеханов.

Фотография.

– Вы – не марксисты, – пренебрежительно говорил он, – нет, вы не марксисты! – И толкал в воздух, направо, жёлтым кулаком. Кто-то из рабочих осведомился у него:

– А когда вы опять пойдёте чай пить с либералами?

Не помню, выступал ли на первом заседании Мартов. Этот удивительно симпатичный человек говорил юношески пламенно, и казалось, что он особенно глубоко чувствует драму раскола, боль противоречий.

Он весь содрогался, качался, судорожно расстегивал воротник крахмальной рубашки, размахивал руками; обшлага, выскакивая из рукава пиджака, закрывали ему кисть руки, он высоко поднимал руку и тряс ею, чтобы водрузить обшлаг на его законное место. Мне казалось, что Мартов не доказывает, а – упрашивает, умоляет: раскол необходимо изжить, партия слишком слаба для того, чтобы разбиваться на две, рабочий прежде всего нуждается в «свободах», надобно поддерживать душу. Иногда его первая речь звучала почти истерически, обилие слов делало её непонятной, а сам оратор вызывал впечатление тяжёлое. В конце речи и как будто вне связи её, всё-таки «боевым» тоном, он всё так же пламенно стал кричать против боевых дружин и вообще работы, направленной к подготовке вооружённого восстания. Хорошо помню, как на скамьях большевиков кто-то изумлённо воскликнул:

– Вот те и раз!

А, кажется, М. П. Томский, спросил:

– Может, нам и руки обрубить, для того чтоб т[оварищ] Мартов успокоился?

Повторяю: не уверен, что Мартов говорил на первом заседании, я упомянул о нём только для того, чтоб рассказать, как говорили.

После его речи рабочие, в помещении перед залом заседания, угрюмо беседовали:

– Вот вам и Мартов! А – «искрист» был!

– Линяют товарищи интеллигенты.

Красиво, страстно и резко говорила Роза Люксембург, отлично владея оружием иронии. Но вот поспешно взошёл на кафедру Владимир Ильич, картаво произнёс «товарищи». Мне показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я, как и все, был «поглощён» его речью. Первый раз слышал я, что о сложнейших вопросах политики можно говорить так просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точный смысл. Очень трудно передать необычное впечатление, которое он вызывал.

Его рука, протянутая вперёд и немного поднятая вверх, ладонь, которая как бы взвешивала каждое слово, отсеивая фразы противников, заменяя их вескими положениями, доказательствами права и долга рабочего класса идти своим путём, а не сзади и даже не рядом с либеральной буржуазией, – всё это было необыкновенно и говорилось им, Лениным, как-то не от себя. а действительно по воле истории. Слитность, законченность, прямота и сила его речи, весь он на кафедре – точно произведение классического искусства: всё есть, и ничего лишнего, никаких украшений, а если они были – их не видно, они также естественно необходимы, как два глаза на лице, пять пальцев на руке.

По счёту времени он говорил меньше ораторов, которые выступали до него, а по впечатлению – значительно больше; не один я чувствовал это, сзади меня восторженно шептали:

– Густо говорит…

Так оно и было; каждый его довод развёртывался сам собою – силою, заключённой в нём.

Меньшевики, не стесняясь, показывали, что речь Ленина неприятна им, а сам он – более чем неприятен.

Чем убедительнее он доказывал необходимость для партии подняться на высоту революционной теории для того, чтобы всесторонне проверить практику, тем озлоблённее прерывали его речь.

– Съезд не место для философии!

– Не учите нас, мы – не гимназисты!

Особенно старался кто-то рослый, бородатый, с лицом лавочника, он вскакивал со скамьи и, заикаясь, кричал:

– З-загово-орчики… в з-заговорчики играете! Б-бланкисты!

Одобрительно кивала головой Роза Люксембург; она очень хорошо сказала меньшевикам на одном из следующих заседаний:

– Вы не стоите на марксизме, а сидите, даже – лежите на нём.

Злой, горячий ветерок раздражения, иронии, ненависти гулял по залу, сотни глаз разнообразно освещали фигуру Владимира Ильича. Не заметно было, что враждебные выпады волнуют его, говорил он горячо, но веско, спокойно; через несколько дней я узнал, чего стоило ему это внешнее спокойствие. Было очень странно и обидно видеть, что вражду к нему возбуждает такая естественная мысль: только с высоты теории партия может ясно увидеть причины разногласий среди её. У меня образовалось такое впечатление: каждый день съезда придаёт Владимиру Ильичу всё новые и новые силы, делает его бодрее, уверенней, с каждым днём речи его звучат всё более твёрдо и вся большевистская часть членов съезда настраивается решительнее, строже. Кроме его речей, меня почти так же взволновала прекрасная и резкая речь против меньшевиков Розы Люксембург.

Свободные минуты, часы он проводил среди рабочих, выспрашивал их о самых мизерных мелочах быта.

– Ну, а женщины как? Заедает хозяйство? Всё-таки – учатся, читают?

В Гайд-парке несколько человек рабочих, впервые видевших Ленина, заговорили о его поведении на съезде. Кто-то из них характерно сказал:

– Не знаю, может быть, здесь, в Европе, у рабочих есть и другой, такой же умный человек – Бебель или ещё кто. А вот чтобы был другой человек, которого я бы сразу полюбил, как этого, – не верится!

Другой рабочий добавил, улыбаясь:

– Этот – наш!

Ему возразили:

– И Плеханов – наш.

Я услышал меткий ответ:

– Плеханов – наш учитель, наш барин, а Ленин – вождь и товарищ наш.

Какой-то молодой парень юмористически заметил:

– Сюртучок Плеханова-то стесняет.

Был такой случай: по дороге в ресторан Владимира Ильича остановил меньшевик-рабочий, спрашивая о чём-то. Ильич замедлил шаг, а его компания пошла дальше. Придя в ресторан минут через пять, он, хмурясь, рассказал:

– Странно, что такой наивный парень попал на партийный съезд! Спрашивает меня: в чём же всё-таки истинная причина разногласий? Да вот, говорю, ваши товарищи желают заседать в парламенте, а мы убеждены, что рабочий класс должен готовиться к бою. Кажется – понял…

Обедали небольшой компанией всегда в одном и том же маленьком, дешёвом ресторане. Я заметил, что Владимир Ильич ест очень мало: яичницу из двух-трёх яиц, небольшой кусок ветчины, выпивает кружку густого, тёмного пива. По всему видно было, что к себе он относится небрежно, и поражала меня его удивительная заботливость о рабочих. Питанием их заведовала М. Ф. Андреева, и он спрашивал её:

– Как вы думаете: не голодают товарищи? нет? Гм, гм… А может, увеличить бутерброды?

Пришёл в гостиницу, где я остановился, и вижу: озабоченно щупает постель.

– Что это вы делаете?

– Смотрю – не сырые ли простыни.

Я не сразу понял: зачем ему нужно знать – какие в Лондоне простыни? Тогда он, заметив моё недоумение, объяснил:

– Вы должны следить за своим здоровьем.

Осенью 18 года я спросил сормовского рабочего Дмитрия Павлова, какова, на его взгляд, самая резкая черта Ленина?

– Простота. Прост, как правда.

Сказал он это как хорошо продуманное, давно решённое.

Известно, что строже всех судят человека его служащие. Но шофёр Ленина, Гиль, много испытавший человек, говорил:

– Ленин – особенный. Таких – нет. Я везу его по Мясницкой, большое движение, едва еду, боюсь – изломают машину, даю гудки, очень волнуюсь. Он открыл дверь, добрался ко мне по подножке, рискуя, что его сшибут, уговаривает: «Пожалуйста, не волнуйтесь, Гиль, поезжайте, как все». Я – старый шофёр, я знаю – так никто не сделает.

Трудно передать, изобразить ту естественность и гибкость, с которыми все его впечатления вливались в одно русло.

Его мысль, точно стрелка компаса, всегда обращалась остриём в сторону классовых интересов трудового народа. В Лондоне выдался свободный вечер, пошли небольшой компанией в «мюзик-холл» – демократический театрик. Владимир Ильич охотно и заразительно смеялся, глядя на клоунов, эксцентриков, равнодушно смотрел на всё остальное и особенно внимательно на рубку леса рабочими Британской Колумбии. Маленькая сцена изображала лесной лагерь, перед нею, на земле, двое здоровых молодцов перерубали в течение минуты ствол дерева, объёмом около метра.

– Ну, это, конечно, для публики, на самом деле они не могут работать с такой быстротой, – сказал Ильич. – Но ясно, что они и там работают топорами, превращая массу дерева в негодные щепки. Вот вам и культурные англичане!

Он заговорил об анархии производства при капиталистическом строе, о громадном проценте сырья, которое расходуется бесплодно, и кончил сожалением, что до сей поры никто не догадался написать книгу на эту тему. Для меня было что-то неясное в этой мысли, но спросить Владимира Ильича я не успел, он уже интересно говорил об «эксцентризме» как особой форме театрального искусства.

– Тут есть какое-то сатирическое или скептическое отношение к общепринятому, есть стремление вывернуть его наизнанку, немножко исказить. показать алогизм обычного. Замысловато, а – интересно!

Года через два, на Капри, беседуя с А. А. Богдановым-Малиновским об утопическом романе, он сказал ему:

– Вот вы бы написали для рабочих роман на тему о том, как хищники капитализма ограбили землю, растратив всю нефть, всё железо, дерево, весь уголь. Это была бы очень полезная книга, синьор махист!

Прощаясь, в Лондоне, он сказал мне, что обязательно приедет на Капри отдыхать.

В.И. Ленин произносит речь на похоронах профессионального революционера, первого председателя ВЦИК Я.М. Свердлова.

Красная площадь, 18 марта 1919 г.

Но раньше, чем он собрался приехать, я увидел его в Париж, в студенческой квартирке из двух комнат, – студенческой она была только по размерам, но не по чистоте и строгому порядку в ней. Надежда Константиновна, сделав нам чай, куда-то ушла, мы остались вдвоём. Тогда разваливалось «Знание», и я приехал поговорить с Владимиром Ильичом об организации нового издательства, которое объединяло бы, по возможности, всех наших литераторов. Редактуру издательства за границей я предлагал Владимиру Ильичу, В. В. Воровскому и ещё кому-то, а в России представлял бы их Е. А. Десницкий-Строев.

Мне казалось, что нужно написать ряд книг по истории западных литератур и по русской литературе, книги по истории культуры, которые дали бы богатый фактический материал рабочим для самообразования и пропаганды.

Но Владимир Ильич разрушил этот план, указав на цензуру, на трудность организовать своих людей; большинство товарищей занято практической партийной работой, писать им – некогда. Но главный и наиболее убедительный для меня довод его был приблизительно таков: для толстой книги – не время, толстой книгой питается интеллигенция, а она, как видите, отступает от социализма к либерализму, и нам её не столкнуть с пути, ею избранного. Нам нужна газета, брошюра, хорошо бы восстановить библиотечку «Знания», но в России это невозможно по условиям цензуры, а здесь по условиям транспорта: нам нужно бросить в массы десятки, сотни тысяч листовок, такую кучу нелегально не перевезёшь. Подождём с издательством до лучших времён.

С поразительной, всегда присущей ему живостью и ясностью он заговорил о Думе, о кадетах, которые «стыдятся быть октябристами», о том, что «пред ними один путь направо», а затем привёл ряд доказательств в пользу близости войны и, «вероятно, не одной, но целого ряда войн», – это его предвидение вскоре оправдалось на Балканах.

Встал, характерным жестом сунул пальцы рук за жилет под мышками и медленно шагал по тесной комнатке, прищуриваясь, поблескивая глазами.

– Война будет. Неизбежно. Капиталистический мир достиг состояния гнилостного брожения, уже и сейчас люди начинают отравляться ядами шовинизма, национализма. Я думаю, что мы ещё увидим общеевропейскую войну. Пролетариат? Едва ли пролетариат найдёт в себе силу предотвратить кровавую склоку. Как это можно сделать? Общеевропейской забастовкой рабочих? Для этого они недостаточно организованы, сознательны. Такая забастовка была бы началом гражданской войны, мы, реальные политики, не можем рассчитывать на это.

Остановясь, шаркая подошвой по полу, угрюмо сказал:

– Пролетариат, конечно, пострадает ужасно – такова, пока, его судьба. Но враги его – обессилят друг друга. Это – тоже неизбежно.

И, подойдя ко мне, он сказал, как бы с изумлением, с большой стой, но негромко:

– Нет, вы подумайте: чего ради сытые гонят голодных на бойню друг против друга? Можете вы назвать преступление более идиотическое и отвратительное? Страшно дорого заплатят за это рабочие, но в конце концов выиграют они. Это – воля истории.

Он часто говорил об истории, но никогда в его речах я не чувствовал фетишистического преклонения пред её волей и силой.

Речь взволновала его, присев к столу, он вытер вспотевший лоб, хлебнул холодного чая и неожиданно спросил:

– Что это за скандал был у вас в Америке? По газетам я знаю, в чём дело, но – как это вышло?

Я кратко рассказал ему мои приключения.

Никогда я не встречал человека, который умел бы так заразительно смеяться, как смеялся Владимир Ильич. Было даже странно видеть, что такой суровый реалист, человек, который так хорошо видит, глубоко чувствует неизбежность великих социальных трагедии, непримиримый, непоколебимый в своей ненависти к миру капитализма, может смеяться по-детски, до слёз, захлёбываясь смехом. Большое, крепкое душевное здоровье нужно было иметь, чтобы так смеяться.

– Ох, да вы – юморист! – говорил он сквозь смех. – Вот не предполагал. Чёрт знает как смешно…

И, стирая слёзы смеха, он уже серьёзно, с хорошей, мягкой улыбкой сказал:

– Это – хорошо, что вы можете относиться к неудачам юмористически. Юмор – прекрасное, здоровое качество. Я очень понимаю юмор, но не владею им. А смешного в жизни, пожалуй, не меньше, чем печального, право, не меньше.

Условились, что я зайду к нему через день, но погода была плохая, вечером у меня началось обильное кровохарканье, и на другой день я уехал.

После Парижа мы встретились на Капри. Тут у меня осталось очень странное впечатление: как будто Владимир Ильич был на Капри два раза и в двух резко различных настроениях.

Один Ильич, как только я встретил его на пристани, тотчас же решительно заявил мне:

– Я знаю, вы, Алексей Максимович, всё-таки надеетесь на возможность моего примирения с махистами, хотя я вас предупредил в письме: это – невозможно! Так уж вы не делайте никаких попыток.

По дороге на квартиру ко мне и там я пробовал объяснить ему, что он не совсем прав: у меня не было и нет намерения примирять философские распри, кстати – не очень понятные мне. К тому же я, от юности, заражён недоверием ко всякой философии, а причиной этого недоверия служило и служит разноречие философии с моим личным, «субъективным» опытом: для меня мир только что начинался, «становился», а философия шлёпала его по голове и совершенно неуместно, несвоевременно спрашивала:

«Куда идёшь? Зачем идёшь? Почему – думаешь?»

Некоторые же философы просто и строго командовали:

«Стой!»

Кроме того, я уже знал, что философия, как женщина, может быть очень некрасивой, даже уродливой, но одета настолько ловко и убедительно, что её можно принять за красавицу. Это рассмешило Владимира Ильича.

– Ну, это – юмористика, – сказал он. – А что мир только начинается, становится – хорошо! Над этим вы подумайте серьёзно, отсюда вы придёте, куда вам давно следует придти.

Затем я сказал ему, что А. А. Богданов, А. В. Луначарский, В. А. Базаров – в моих глазах крупные люди, отлично, всесторонне образованные, в партии я не встречал равных им.

– Допустим. Ну, и что же отсюда следует?

– В конце концов я считаю их людьми одной цели, а единство цели, понятое и осознанное глубоко, должно бы стереть, уничтожить философические противоречия…

– Значит – всё-таки надежда на примирение жива? Это – зря. – сказал он. – Гоните её прочь и как можно дальше, дружески советую вам! Плеханов тоже, по-вашему, человек одной цели, а вот я – между нами – думаю, что он – совсем другой цели, хотя и материалист, а не метафизик.

На этом беседа наша и кончилась. Я думаю, что нет надобности напоминать, что я воспроизвёл её не в точных словах, не буквально. В точности смысла – не сомневаюсь.

И вот я увидел пред собой Владимира Ильича Ленина ещё более твёрдым, непреклонным, чем он был на Лондонском съезде. Но там он волновался, и были моменты, когда ясно чувствовалось, что раскол в партии заставляет переживать его очень тяжёлые минуты.

Здесь он был настроен спокойно, холодновато и насмешливо, сурово отталкивался от бесед на философские темы и вообще вёл себя настороженно. А. А. Богданов, человек удивительно симпатичный, мягкий и влюблённый в Ленина, но немножко самолюбивый, принуждён был выслушивать весьма острые и тяжёлые слова:

– Шопенгауэр говорит: «Кто ясно мыслит – ясно излагает», я думаю, что лучше этого он ничего не сказал. Вы, т[оварищ] Богданов, излагаете неясно. Вы мне объясните в двух-трёх фразах, что даёт рабочему классу ваша «подстановка» и почему махизм – революционнее марксизма?

Богданов пробовал объяснить, но он говорил действительно неясно и многословно.

– Бросьте, – советовал Владимир Ильич. – Кто-то, кажется Жорес, сказал: «Лучше говорить правду, чем быть министром», я бы прибавил: и махистом.

Затем он азартно играл с Богдановым в шахматы и, проигрывая, сердился, даже унывал, как-то по-детски. Замечательно: даже и это детское уныние, так же как его удивительный смех, – не нарушали целостной слитности его характера.

Был на Капри другой Ленин – прекрасный товарищ, весёлый человек, с живым и неутомимым интересом ко всему в мире, с поразительно мягким отношением к людям.

Как-то поздним вечером, когда все ушли гулять, он говорил мне и М. Ф. Андреевой, – невесело говорил, с глубоким сожалением:

– Умные, талантливые люди, не мало сделали для партии, могли бы сделать в десять раз больше, а – не пойдут они с нами! Не могут. И десятки, сотни таких людей ломает, уродует этот преступный строй.

В другой раз он сказал:

– Луначарский вернётся в партию, он – менее индивидуалист, чем те двое. На редкость богато одарённая натура. Я к нему «питаю слабость» – чёрт возьми, какие глупые слова: питать слабость! Я его, знаете, люблю, отличный товарищ! Есть в нём какой-то французский блеск. Легкомыслие у него тоже французское, легкомыслие – от эстетизма у него.

Он подробно расспрашивал о жизни каприйских рыбаков, о их заработке, о влиянии попов, о школе – широта его интересов не могла не изумлять меня. Когда ему указали, что вот этот попик – сын бедного крестьянина, он сейчас же потребовал, чтоб ему собрали справки: насколько часто крестьяне отдают своих детей в семинариумы, и возвращаются ли дети крестьян служить попами в свои деревни?

– Вы – понимаете? Если это не случайное явление – значит, это политика Ватикана. Хитрая политика!

Не могу представить себе другого человека, который, стоя так высоко над людьми, умел бы сохранить себя от соблазна честолюбия и не утратил бы живого интереса к «простым людям».

Был в нём некий магнетизм, который притягивал к нему сердца и симпатии людей труда. Он не говорил по-итальянски, но рыбаки Капри, видевшие и Шаляпина и не мало других крупных русских людей, каким-то чутьём сразу выделили Ленина на особое место. Обаятелен был его смех, – «задушевный» смех человека, который, прекрасно умея видеть неуклюжесть людской глупости и акробатические хитрости разума, умел наслаждаться детской наивностью «простых сердцем».

Старый рыбак, Джиованни Спадаро, сказал о нём:

– Так смеяться может только честный человек.

Качаясь в лодке, на голубой и прозрачной, как небо, волне, Ленин учился удить рыбу «с пальца» – лесой без удилища. Рыбаки объясняли ему, что подсекать надо, когда палец почувствует дрожь лесы:

– Кози: дринь-дринь. Капиш?

Он тотчас подсёк рыбу, повёл её и закричал с восторгом ребёнка, с азартом охотника:

– Ага! Дринь-дринь!

Рыбаки оглушительно и тоже, как дети, радостно захохотали и прозвали рыбака:

«Синьор Дринь-дринь».

Он уехал, а они всё спрашивали:

– Как живёт синьор Дринь-дринь? Царь не схватит его, нет?

Не помню, до Владимира Ильича или после его на Капри был Г. В. Плеханов.

Несколько эмигрантов каприйской колонии – литератор Н. Олигер, Лоренц-Метнер, присуждённый к смертной казни за организацию восстания в Сочи, Павел Вигдорчик и ещё, кажется, двое – хотели побеседовать с ним. Он отказался. Это было его право, он – был больной человек, приехал отдохнуть. Но Олигер и Лоренц говорили мне, что он сделал это в форме очень обидной для них. Нервозный Олигер настаивал, что Г.В. сказано было нечто об «усталости от обилия желающих говорить, но не способных делать». Он, будучи у меня, действительно не пожелал никого видеть из местной колонии, – Владимир Ильич видел всех. Плеханов ни о чём не расспрашивал, он уже всё знал и сам рассказывал. По-русски широко талантливый, европейски воспитанный, он любил щегольнуть красивым, острым словцом и, кажется, именно ради острого словца жестоко подчёркивал недостатки иностранных и русских товарищей. Мне показалось, что его остроты не всегда удачны, в памяти остались только неудачные: «не в меру умеренный Меринг», «самозванец Энрико Ферри, в нём нет железа ни золотника» – тут каламбур построен на слове «ферро» – «железо». И всё – в этом роде. Вообще же он относился к людям снисходительно, разумеется, не так, как бог, но несколько похоже. Талантливейший литератор, основоположник партии, он вызвал у меня глубокое почтение, но не симпатию. Слишком много было в нём «аристократизма». Может быть, я сужу ошибочно. У меня нет особенной любви к ошибкам, но, как все люди, я тоже ошибаюсь. А факт остаётся фактом: редко встречал я людей до такой степени различных, как Г. В. Плеханов и В. И. Ленин. Это и естественно: один заканчивал свою работу разрушения старого мира, другой уже начал строить новый мир.

Жизнь устроена так дьявольски искусно, что, не умея ненавидеть, невозможно искренно любить. Уже только эта одна, в корне искажающая человека, необходимость раздвоения души, неизбежность любви сквозь ненависть осуждает современные условия жизни на разрушение.

В России, стране, где необходимость страдания проповедуется как универсальное средство «спасения души», я не встречал, не знаю человека, который с такой глубиной и силой, как Ленин, чувствовал бы ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей.

В моих глазах эти чувства, эта ненависть к драмам и трагедиям жизни особенно высоко поднимают Владимира Ленина, человека страны, где во славу и освящение страдания написаны самые талантливые евангелия и где юношество начинает жить по книгам, набитым однообразными, в сущности, описаниями мелких, будничных драм. Русская литература – самая пессимистическая литература Европы; у нас все книги пишутся на одну и ту же тему о том, как мы страдаем, – в юности и зрелом возрасте: от недостатка разума, от гнёта самодержавия, от женщин, от любви к ближнему, от неудачного устройства вселенной; в старости: от сознания ошибок жизни, недостатка зубов, несварения желудка и от необходимости умереть.

Каждый русский, посидев «за политику» месяц в тюрьме или прожив год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал. И никто до сего дня не догадался выдумать книгу о том, как он всю жизнь радовался. А так как русский человек привык выдумывать жизнь для себя, делать же её плохо умеет, то весьма вероятно, что книга о счастливой жизни научила бы его, как нужно выдумывать такую жизнь.

Для меня исключительно велико в Ленине именно это его чувство непримиримой, неугасимой вражды к несчастиям людей, его яркая вера в то, что несчастие не есть неустранимая основа бытия, а – мерзость, которую люди должны и могут отмести прочь от себя.

Я бы назвал эту основную черту его характера воинствующим оптимизмом материалиста. Именно она особенно привлекала душу мою к этому человеку, – Человеку – с большой буквы.

В 17–18 годах мои отношения с Лениным были далеко не таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными.

Он – политик. Он в совершенстве обладал тою чётко выработанной прямолинейностью взгляда, которая необходима рулевому столь огромного, тяжёлого корабля, каким является свинцовая крестьянская Россия.

У меня же органическое отвращение к политике, и я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы – в особенности. Разум, не организованный идеей, – ещё не та сила, которая входит в жизнь творчески. В разуме массы – нет идеи до поры, пока в ней сознания общности интересов всех её единиц.

Тысячелетия живёт она стремлением к лучшему, но это стремление создаёт из плоти её хищников, которые её же порабощают, её кровью живут, и так будет до поры, пока она не осознает, что в мире есть только одна сила, способная освободить её из плена хищников, – сила правды Ленина.

Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои «тезисы», я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству. Эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосётся в ней, ничего не изменив в духе, быте, в истории русского народа.

Научная, техническая – вообще квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему, и вместе с рабочей, социалистической интеллигенцией – для меня была самой драгоценной силой, накопленной Россией, – иной силы, способной взять власть и организовать деревню, я – в России 17 года не видел. Но эти силы, количественно незначительные и раздробленные противоречиями, могли бы выполнить свою роль только при условии прочнейшего внутреннего единения. Пред ними стояла грандиозная работа: овладеть анархизмом деревни, культивировать волю мужика, научить его разумно работать, преобразить его хозяйство и всем этим быстро двинуть страну вперёд; всё это достижимо лишь при наличии подчинения инстинктов деревни организованному разуму города. Первейшей задачей революции я считал создание таких условий, которые бы содействовали росту культурных сил страны. В этих целях я предложил устроить на Капри школу для рабочих и в годы реакции, 1907–1913, посильно пытался всячески поднять бодрость духа рабочих.

Ради этой цели тотчас после февральского переворота, весною 17 года, была организована «Свободная ассоциация для развития и распространения положительных наук» – учреждение, которое ставило задачей своей, с одной стороны, организацию в России научно-исследовательских институтов, с другой – широкую и непрерывную популяризацию научных и технических знаний в рабочей среде. Во главе ассоциации встали крупные учёные, члены Российской Академии наук В. А. Стеклов, Л. А. Чугаев, академик Ферсман, С. П. Костычев, А. А. Петровский и ряд других. Деятельно собирались средства; С. П. Костычев уже приступил к поискам места для устройства исследовательского института по вопросам зооботаники.

Для большей ясности скажу, что меня всю жизнь угнетал факт подавляющего преобладания безграмотной деревни над городом, зоологический индивидуализм крестьянства и почти полное отсутствие в нём социальных эмоций. Диктатура политически грамотных рабочих, в тесном союзе с научной и технической интеллигенцией, была, на мой взгляд, единственно возможным выходом из трудного положения, особенно осложнённого войной, ещё более анархизировавшей деревню.

В.И. Ленин на Х съезде РКП(б), март 1921 г.

С коммунистами я расходился по вопросу об оценке роли интеллигенции в русской революции, подготовленной именно этой интеллигенцией, в число которой входят и все «большевики», воспитавшие сотни рабочих в духе социального героизма и высокой интеллектуальности. Русская интеллигенция – научная и рабочая – была, остаётся и ещё долго будет единственной ломовой лошадью, запряжённой в тяжкий воз истории России. Несмотря на все толчки и возбуждения, испытанные им, разум народных масс всё ещё остаётся силой, требующей руководства извне.

Так думал я 13 лет тому назад и так – ошибался. Эту страницу моих воспоминаний следовало бы вычеркнуть. Но – «написано пером – не вырубишь топором». К тому же: «на ошибках – учимся» – часто повторял Владимир Ильич. Пусть же читатели знают эту мою ошибку. Было бы хорошо, если б она послужила уроком для тех, кто склонен торопиться с выводами из своих наблюдений.

Разумеется, после ряда фактов подлейшего вредительства со стороны части спецов я обязан был переоценить – и переоценил – моё отношение к работникам науки и техники. Такие переоценки кое-чего стоят, особенно – на старости лет.

Должность честных вождей народа – нечеловечески трудна. Но ведь и сопротивление революции, возглавляемой Лениным, было организовано шире и мощнее. К тому же надо принять во внимание, что с развитием «цивилизации» – ценность человеческой жизни явно понижается, о чём неоспоримо свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и вкуса к этому делу.

Но скажите голосом совести: насколько уместно и не слишком ли отвратительно лицемерие тех «моралистов», которые говорят о кровожадности русской революции, после того как они, в течение четырёх лет позорной общеевропейской бойни, не только не жалели миллионы истребляемых людей, но всячески разжигали «до полной победы» эту мерзкую войну? Ныне «культурные нации» оказались разбиты, истощены, дичают, а победила общечеловеческая мещанская глупость: тугие петли её и по сей день душат людей.

Много писали и говорили о жестокости Ленина. Разумеется, я не могу позволить себе смешную бестактность защиты его от лжи и клеветы. Я знаю, что клевета и ложь – узаконенный метод политики мещан, обычный приём борьбы против врага. Среди великих людей мира сего едва ли найдётся хоть один, которого не пытались бы измазать грязью. Это – всем известно.

Кроме этого, у всех людей есть стремление не только принизить выдающегося человека до уровня понимания своего, но и попытаться свалить его под ноги себе, в ту липкую, ядовитую грязь, которую они, сотворив, наименовали «обыденной жизнью».

Мне отвратительно памятен такой факт: в 19 году, в Петербурге, был съезд «деревенской бедноты». Из северных губерний России явилось несколько тысяч крестьян, и сотни их были помещены в Зимнем дворце Романовых. Когда съезд кончился и эти люди уехали, то оказалось, что они не только все ванны дворца, но и огромнее количество ценнейших севрских, саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных горшков. Это было сделано не по силе нужды, – уборные дворца оказались в порядке, водопровод действовал. Нет, это хулиганство было выражением желания испортить, опорочить красивые вещи. За время двух революций и войны я сотни раз наблюдал это тёмное, мстительное стремление людей ломать, искажать, осмеивать, порочить прекрасное.

Не следует думать, что поведение «деревенской бедноты» было подчёркнуто мною по мотивам моего скептического отношения к мужику, нет, – я знаю, что болезненным желанием изгадить прекрасное страдают и некоторые группы интеллигенции, например, те эмигранты, которые, очевидно, думают, что, если их нет в России, – в ней нет уже ничего хорошего.

Злостное стремление портить вещи исключительной красоты имеет один и тот же источник с гнусным стремлением опорочить во что бы то ни стало человека необыкновенного. Всё необыкновенное мешает людям жить так, как им хочется. Люди жаждут – если они жаждут – вовсе не коренного изменения своих социальных навыков, а только расширения их. Основной стон и вопль большинства:

«Не мешайте нам жить, как мы привыкли!»

Владимир Ленин был человеком, который так помешал людям жить привычной для них жизнью, как никто до него не умел сделать это.

Ненависть мировой буржуазии к нему обнажённо и отвратительно ясна, её синие, чумные пятна всюду блещут ярко. Отвратительная сама по себе, эта ненависть говорит нам о том, как велик и страшен в глазах мировой буржуазии Владимир Ленин – вдохновитель и вождь пролетариев всех стран. Вот он не существует физически, а голос его всё громче, победоноснее звучит для трудящихся земли, и уже нет такого угла на ней, где бы этот голос не возбуждал волю рабочего народа к революции, к новой жизни, к строительству мира людей равных. Всё более уверенно, крепче, успешней делают великое дело ученики Ленина, наследники его силы.

Меня восхищала ярко выраженная в нём воля к жизни и активная ненависть к мерзости её, я любовался тем азартом юности, каким он насыщал всё, что делал. Меня изумляла его нечеловеческая работоспособность. Его движения были легки, ловки, и скупой, но сильный жест вполне гармонировал с его речью, тоже скупой словами, обильной мыслью. И на лице, монгольского типа, горели, играли эти острые глаза неутомимого борца против лжи и горя жизни, горели, прищуриваясь, подмигивая, иронически улыбаясь, сверкая гневом. Блеск этих глаз делал речь его ещё более жгучей и ясной.

Иногда казалось, что неукротимая энергия его духа брызжет из глаз искрами и слова, насыщенные ею, блестят в воздухе. Речь его всегда вызывала физическое ощущение неотразимой правды.

Необычно и странно было видеть Ленина гуляющим в парке Горок, – до такой степени срослось с его образом представление о человеке, который сидит в конце длинного стола и, усмехаясь, поблескивая зоркими глазами рулевого, умело, ловко руководит прениями товарищей или же, стоя на эстраде, закинув голову, мечет в притихшую толпу, в жадные глаза людей, изголодавшихся о правде, чёткие, ясные слова.

Они всегда напоминали мне холодный блеск железных стружек.

С удивительной простотой из-за этих слов возникала художественно выточенная фигура правды.

Азарт был свойством его натуры, но он не являлся корыстным азартом игрока, он обличал в Ленине ту исключительную бодрость духа, которая свойственна только человеку, непоколебимо верующему в своё призвание, человеку, который всесторонне и глубоко ощущает свою связь с миром и до конца понял свою роль в хаосе мира, – роль врага хаоса. Он умел с одинаковым увлечением играть в шахматы, рассматривать «Историю костюма», часами вести спор с товарищем, удить рыбу, ходить по каменным тропам Капри, раскалённым солнцем юга, любоваться золотыми цветами дрока и чумазыми ребятами рыбаков. А вечером, слушая рассказы о России, о деревне, завистливо вздыхал:

– А мало я знаю Россию. Симбирск, Казань, Петербург, ссылка и – почти всё!

Он любил смешное и смеялся всем телом, действительно «заливался» смехом, иногда до слёз. Краткому характерному восклицанию «гм-гм» он умел придавать бесконечную гамму оттенков, от язвительной иронии до осторожного сомнения, и часто в этом «гм-гм» звучал острый юмор, доступный человеку очень зоркому, хорошо знающему дьявольские нелепости жизни.

Коренастый, плотный, с черепом Сократа и всевидящими глазами, он нередко принимал странную и немножко комическую позу – закинет голову назад и, наклонив её к плечу, сунет пальцы рук куда-то под мышки, за жилет. В этой позе было что-то удивительно милое и смешное, что-то победоносно-петушиное, и весь он в такую минуту светился радостью, великое дитя окаянного мира сего, прекрасный человек, которому нужно было принести себя в жертву вражды и ненависти ради осуществления дела любви.

До 18 года, до пошлейшей и гнусной попытки убить Ленина, я не встречался с ним в России и даже издали не видал его. Я пришёл к нему, когда он ещё плохо владел рукой и едва двигал простреленной шеей. В ответ на моё возмущение он сказал неохотно, как говорят о том, что надоело:

– Драка. Что делать? Каждый действует как умеет.

Мы встретились очень дружески, но, разумеется, пронзительные, всевидящие глазки милого Ильича смотрели на меня, «заблудившегося», с явным сожалением.

Через несколько минут Ленин азартно говорил:

– Кто не с нами, тот против нас. Люди, независимые от истории, – фантазия. Если допустить, что когда-то такие люди были, то сейчас их – нет, не может быть. Они никому не нужны. Все, до последнего человека, втянуты в круговорот действительности, запутанной, как она ещё никогда не запутывалась. Вы говорите, что я слишком упрощаю жизнь? Что это упрощение грозит гибелью культуре, а?

Ироническое, характерное:

– Гм-гм…

Острый взгляд становится ещё острее, и пониженным голосом Ленин продолжает:

– Ну, а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках – не угроза культуре, нет? Вы думаете, Учредилка справилась бы с их анархизмом? Вы, который так много шумите об анархизме деревни, должны бы лучше других понять нашу работу. Русской массе надо показать нечто очень простое, очень доступное её разуму. Советы и коммунизм – просто.

– Союз рабочих с интеллигенцией, да? Это – не плохо, нет. Скажите интеллигенции, пусть она идёт к нам. Ведь, по-вашему, она искренно служит интересам справедливости? В чём же дело? Пожалуйте к нам: это именно мы взяли на себя колоссальный труд поднять народ на ноги, сказать миру всю правду о жизни, мы указываем народам прямой путь к человеческой жизни, путь из рабства, нищеты, унижения.

Он засмеялся и беззлобно сказал:

– За это мне от интеллигенции и попала пуля.

А когда температура беседы приблизилась к нормальной, он проговорил с досадой и печалью:

– Разве я спорю против того, что интеллигенция необходима нам? Но вы же видите, как враждебно она настроена, как плохо понимает требования момента? И не видит, что без нас она бессильна, не дойдёт к массам. Это – её вина будет, если мы разобьём слишком много горшков.

Беседы с ним на эту тему возникали почти при каждой встрече. И, хотя на словах его отношение к интеллигенции оставалось недоверчивым, враждебным, – на деле он всегда правильно оценивал значение интеллектуальной энергии в процессе революций и как будто соглашался с тем, что, в сущности, революция является взрывом именно этой энергии, не нашедшей для себя в изжитых и тесных условиях возможности закономерного развития.

Помню, я был у него с тремя членами Академии наук. Шёл разговор о необходимости реорганизации одного из высших научных учреждений Петербурга. Проводив учёных, Ленин удовлетворённо сказал:

– Это я понимаю. Это – умники. Всё у них просто, всё сформулировано строго, сразу видишь, что люди хорошо знают, чего хотят. С такими работать – одно удовольствие. Особенно понравился мне этот…

Он назвал одно из крупных имён русской науки, а через день уже говорил мне по телефону:

– Спросите С., пойдёт он работать с нами?

И когда С. принял предложение, это искренно обрадовало Ленина, потирая руки, он шутил:

– Вот так, одного за другим, мы перетянем всех русских и европейских Архимедов, тогда мир, хочет не хочет, а – перевернётся!

На 8 съезде партии Н. И. Бухарин, между прочим, сказал:

– Нация – значит буржуазия вместе с пролетариатом. Ни с чем не сообразно признавать право на самоопределение какой-то презренной буржуазии.

– Нет, извините, – возразил Ленин, – это сообразно с тем, что есть. Вы ссылаетесь на процесс дифференциации пролетариата от буржуазии, но – посмотрим ещё, как оно пойдёт.

Затем, показав на примере Германии, как медленно и трудно развивается процесс этой дифференциации, и упомянув, что «не путём насилия внедряется коммунизм», – он так высказался по вопросу о значении интеллигенции в промышленности, армии и кооперации. Цитирую по отчёту «Известий» о прениях на съезде:

«Этот вопрос на предстоящем съезде должен быть решён с полной определённостью. Мы можем построить коммунизм лишь тогда, когда средства буржуазной науки и техники сделают его более доступным массам.

А для этого надо взять аппарат от буржуазии, надо привлечь к работе всех специалистов. Без буржуазных специалистов нельзя поднять производительной силы. Их надо окружить атмосферой товарищеского сотрудничества, рабочими комиссарами, коммунистами, поставить в такие условия, чтобы они не могли вырваться, но надо дать возможность работать им лучше, чем при капиталистах, ибо этот слой, воспитанный буржуазией, иначе работать не станет. Заставить работать из-под палки целый слой нельзя. Буржуазные специалисты привыкли к культурной работе, они двигали её в рамках буржуазного строя, то есть обогащали буржуазию огромными материальными предприятиями и в ничтожных дозах уделяли её для пролетариата. Но они всё-таки двигали культуру – в этом их профессия. Поскольку они видят, что рабочий класс не только ценит культуру, но и помогает проведению её в массах, они меняют своё отношение к нам. Тогда они будут порабощены морально, а не только политически устранены от буржуазии. Надо вовлечь их в наш аппарат, а для этого надо иногда и на жертвы идти. По отношению к специалистам мы не должны придерживаться системы мелких придирок. Мы должны дать им как можно более хорошие условия существования. Это будет лучшая политика. Если вчера мы говорили о легализации мелкобуржуазных партий, а сегодня арестовывали меньшевиков и левых эс-эров, то через эти колебания всё же идёт одна самая твёрдая линия: контрреволюцию отсекать, культурно-буржуазный аппарат использовать».

И.В. Сталин и А.М. Горький у Мавзолея В.И. Ленина перед началом Первомайской демонстрации трудящихся. 1930-е гг.

В этих прекрасных словах великого политика гораздо больше живого, реального смысла, чем во всех воплях мещанского, бессильного и, в сущности, лицемерного «гуманизма». К сожалению, многие из тех, кто должен был понять и оценить этот призыв к честному труду вместе с рабочим классом, – не поняли, не оценили призыва. Они предпочли вредительство из-за угла, предательство.

После отмены крепостного права многие из «дворовых людей», холопов по натуре, тоже оставались служить своим господам в тех же конюшнях, где, бывало, господа драли их.

Мне часто приходилось говорить с Лениным о жестокости революционной тактики и быта.

– Чего вы хотите? – удивлённо и гневно спрашивал он. – Возможна ли гуманность в такой небывало свирепой драке? Где тут место мягкосердечию и великодушию? Нас блокирует Европа, мы лишены ожидавшейся помощи европейского пролетариата, на нас, со всех сторон, медведем лезет контрреволюция, а мы – что же? Не должны, не в праве бороться, сопротивляться? Ну, извините, мы не дурачки. Мы знаем: то, чего мы хотим, никто не может сделать, кроме нас. Неужели вы допускаете, что, если б я был убеждён в противном, я сидел бы здесь?

– Какою мерой измеряете вы количество необходимых и лишних ударов в драке? – спросил он меня однажды после горячей беседы. На этот простой вопрос я мог ответить только лирически. Думаю, что иного ответа – нет.

Я очень часто одолевал его просьбами различного рода и порою чувствовал, что мои ходатайства о людях вызывают у Ленина жалость ко мне. Он спрашивал:

– Вам не кажется, что вы занимаетесь чепухой, пустяками?

Но я делал то, что считал необходимым, и косые, сердитые взгляды человека, который знал счёт врагов пролетариата, не отталкивали меня. Он сокрушённо качал головою и говорил:

– Компрометируете вы себя в глазах товарищей, рабочих.

А я указывал, что товарищи, рабочие, находясь «в состоянии запальчивости и раздражения», нередко слишком легко и «просто» относятся к свободе, к жизни ценных людей и что, на мой взгляд, это не только компрометирует честное, трудное дело революции излишней, порою и бессмысленной жестокостью, но объективно вредно для этого дела, ибо отталкивает от участия в нём немалое количество крупных сил.

– Гм-гм, – скептически ворчал Ленин и указывал мне на многочисленные факты измены интеллигенции рабочему делу.

– Между нами, – говорил он, – ведь многие изменяют, предательствуют не только из трусости, но из самолюбия, из боязни сконфузиться, из страха, как бы не пострадала возлюбленная теория в её столкновении с практикой. Мы этого не боимся. Теория, гипотеза для нас не есть нечто «священное», для нас это – рабочий инструмент.

И всё-таки я не помню случая, когда бы Ильич отказал в моей просьбе. Если же случалось, что они не исполнялись, это было не по его вине, а, вероятно, по силе тех «недостатков механизма», которыми всегда изобиловала неуклюжая машина русской государственности. Допустимо и чьё-то злое нежелание облегчить судьбу ценных людей, спасти их жизнь. Возможно и здесь «вредительство», враг циничен так же, как хитёр. Месть и злоба часто действуют по инерции. И, конечно, есть маленькие, психически нездоровые люди с болезненной жаждой наслаждаться страданиями ближних.

Однажды он, улыбаясь, показал мне телеграмму:

«Опять арестовали скажите чтобы выпустили».

Подписано: Иван Вольный.

– Я читал его книгу, – очень понравилась. Вот в нём я сразу по пяти словам чувствую человека, который понимает неизбежность ошибок и не сердится, не лезет на стену из-за личной обиды. А его арестуют, кажется, третий раз. Вы бы посоветовали ему уехать из деревни, а то ещё убьют. Его, видимо, не любят там. Посоветуйте. Телеграммой.

Нередко меня очень удивляла готовность Ленина помочь людям, которых он считал своими врагами, и не только готовность, а и забота о будущем их. Так, например, одному генералу, учёному, химику, угрожала смерть.

– Гм-гм, – сказал Ленин, внимательно выслушав мой рассказ. – Так, по-вашему, он не знал, что сыновья спрятали оружие в его лаборатории? Тут есть какая-то романтика. Но – надо, чтоб это разобрал Дзержинский, у него тонкое чутьё на правду.

Через несколько дней он говорил мне по телефону в Петроград:

– А генерала вашего – выпустим, – кажется, уже и выпустили. Он что хочет делать?

– Гомоэмульсию…

– Да, да – карболку какую-то! Ну вот, пусть варит карболку. Вы скажите мне, чего ему надо…

И для того, чтоб скрыть стыдливую радость спасения человека, Ленин прикрывал радость иронией.

Через несколько дней он снова спрашивал:

– А как – генерал? Устроился?

В 19 году в петербургские кухни являлась женщина, очень красивая, и строго требовала:

– Я княгиня Ч., дайте мне кость для моих собак!

Рассказывали, что она, не стерпев унижения и голода, решила утопиться в Неве, но будто бы четыре собаки её, почуяв недобрый замысел хозяйки, побежали за нею и своим воем, волнением заставили её отказаться от самоубийства.

Я рассказал Ленину эту легенду. Поглядывая на меня искоса, снизу вверх, он всё прищуривал глаза и наконец, совсем закрыв их, сказал угрюмо:

– Если это и выдумано, то выдумано неплохо. Шуточка революции.

Помолчал. Встал и, перебирая бумаги на столе, сказал задумчиво:

– Да, этим людям туго пришлось, история – мамаша суровая и в деле возмездия ничем не стесняется. Что ж говорить? Этим людям плохо. Умные из них, конечно, понимают, что вырваны с корнем и снова к земле не прирастут. А трансплантация, пересадка в Европу, умных не удовлетворит. Не вживутся они там, как думаете?

– Думаю – не вживутся.

– Значит – или пойдут с нами, или же снова будут хлопотать об интервенции.

Я спросил: кажется мне это, или действительно он жалеет людей?

– Умных – жалею. Умников мало у нас. Мы – народ по преимуществу талантливый, но ленивого ума.

И, вспомнив некоторых товарищей, которые изжили классовую зоопсихологию, работают с «большевиками», он удивительно ласково заговорил о них.

Человек изумительно сильной воли, Ленин в высшей степени обладал качествами, свойственными лучшей революционной интеллигенции, – самоограничением, часто восходящим до самоистязания, самоуродования, до рахметовских гвоздей, отрицания искусства, до логики одного из героев Л. Андреева:

«Люди живут плохо – значит, я тоже должен плохо жить».

В тяжёлом, голодном 19 году Ленин стыдился есть продукты, которые присылали ему товарищи, солдаты и крестьяне из провинции. Когда в его неуютную квартиру приносили посылки, он морщился, конфузился и спешил раздать муку, сахар, масло больным или ослабевшим от недоедания товарищам. Приглашая меня обедать к себе, он сказал:

– Копчёной рыбой угощу – прислали из Астрахани.

И, нахмурив сократовский лоб, скосив в сторону всевидящие глаза, добавил:

– Присылают, точно барину! Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять – обидишь. А кругом все голодают.

Неприхотливый, чуждый привычки к вину, табаку занятый с утра до вечера сложной, тяжёлой работой, он совершенно не умел заботиться о себе, но зорко следил за жизнью товарищей. Сидит за столом у себя в кабинете, быстро пишет и говорит, не отрывая пера от бумаги:

– Здравствуйте, как здоровье? Я сейчас кончу. Тут один товарищ, в провинции, скучает, видимо – устал. Надо поддержать. Настроение – немалая вещь!

Как-то в Москве прихожу к нему, спрашивает:

– Обедали?

– Да.

– Не сочиняете?

– Свидетели есть, – обедал в кремлёвской столовой.

– Я слышал – скверно готовят там.

– Не скверно, а – могли бы лучше.

Он тотчас же подробно допросил: почему плохо, как может быть лучше?

И начал сердито ворчать:

– Что же они там, умелого повара не смогут найти? Люди работают буквально до обморока, их нужно кормить вкусно, чтобы они ели больше. Я знаю, что продуктов мало и плохи они, – тут нужен искусный повар. – И – процитировал рассуждение какого-то гигиениста о роли вкусных приправ в процессе питания и пищеварения. Я спросил:

– Как это вы успеваете думать о таких вещах?

Он тоже спросил:

– О рациональном питании?

И тоном своих слов дал мне понять, что мой вопрос неуместен.

Старый знакомый мой, П. А. Скороходов, тоже сормович, человек мягкой души, жаловался на тяжесть работы в Чеке. Я сказал ему:

– И мне кажется, что это не ваше дело, не по характеру вам.

Он грустно согласился:

– Совсем не по характеру.

Но, подумав, сказал:

– Однако вспомнишь, что ведь Ильичу тоже, наверное, частенько приходится держать душу за крылья, и – стыдно мне слабости своей.

Я знал и знаю немало рабочих, которым приходилось и приходится, крепко сжав зубы, «держать душу за крылья» – насиловать органический «социальный идеализм» свой ради торжества дела, которому они служат.

Приходилось ли самому Ленину «держать душу за крылья»?

Он слишком мало обращал внимания на себя для того, чтобы говорить о себе с другими, он, как никто, умел молчать о тайных бурях в своей душе. Но однажды, в Горках, лаская чьих-то детей, он сказал:

– Вот эти будут жить уже лучше нас; многое из того, чем жили мы, они не испытают. Их жизнь будет менее жестокой.

И, глядя в даль, на холмы, где крепко осела деревня, он добавил раздумчиво:

– А всё-таки я не завидую им. Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности. Вынужденная условиями, жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Всё будет понято, всё!

Детей он ласкал осторожно, какими-то особенно лёгкими и бережными прикосновениями.

Как-то пришёл к нему и – вижу: на столе лежит том «Войны и мира».

– Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот, вспомнил, что надо написать товарищу. А читать – совершенно нет времени. Только сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом.

Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в кресле и, понизив голос, быстро продолжал:

– Какая глыба, а? Какой матёрый человечище! Вот это, батенька, художник… И – знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было.

Потом, глядя на меня прищуренными глазками, спросил:

– Кого в Европе можно поставить рядом с ним?

Сам себе ответил:

– Некого.

И, потирая руки, засмеялся, довольный.

Я нередко подмечал в нём черту гордости Россией, русскими, русским искусством. Иногда эта черта казалась мне странно чуждой Ленину и даже наивной, но потом я научился слышать в ней отзвук глубоко скрытой, радостной любви к рабочему народу.

На Капри он, глядя, как осторожно рыбаки распутывают сети, изорванные и спутанные акулой, заметил:

– Наши работают бойчее.

А когда я выразил сомнение по этому поводу, он, не без досады, сказал:

– Гм-гм, а не забываете вы России, живя на этой шишке?

В. А. Десницкий-Строев сообщил мне, что однажды он ехал с Лениным по Швеции, в вагоне, и рассматривал немецкую монографию о Дюрере.

Немцы, соседи по купе, его спросили, что это за книга. В дальнейшем оказалось, что они ничего не слышали о своём великом художнике. Это вызвало почти восторг у Ленина, и дважды, с гордостью, он сказал Десницкому:

– Они своих не знают, а мы знаем.

Как-то вечером, в Москве, на квартире Е. П. Пешковой, Ленин, слушая сонаты Бетховена в исполнении Исая Добровейн, сказал:

– Ничего не знаю лучше «Араssionаtа», готов слушать её каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!

И, прищурясь, усмехаясь, он прибавил невесело:

– Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, – должность адски трудная!

Сам почти уже больной, очень усталый, он писал мне 9.VIII.1921 года:

А. М.!

Переслал Ваше письмо Л. Б. Каменеву. Я устал так, что ничегошеньки не могу. А у Вас кровохарканье и Вы не едете!! Это ей-же-ей и бессовестно и не расчётливо. В Европе, в хорошей санатории будете и лечиться и втрое больше дело делать. Ей-ей. А у нас – ни леченья, ни дела, одна суетня, зряшняя суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу Вас!

Ваш Ленин.

Он больше года с поразительным упрямством настаивал, чтоб я уехал из России, и меня удивляло: как он, всецело поглощённый работой, помнит о том, что кто-то, где-то болен, нуждается в отдыхе?

Таких писем, каково приведённое, он написал разным людям, вероятно, десятки.

Л.Д. Троцкий, В.И. Ленин и Л.Б. Каменев. Фотография, 1920 г.

Я уже говорил о его совершенно исключительном отношении к товарищам, о внимании к ним. которое проницательно догадывалось даже о неприятных мелочах их жизни. Но в этом его чувстве я никогда не мог уловить своекорыстной заботливости, которая иногда свойственна умному хозяину в его отношении к честным и умелым работникам.

Нет, это было именно сердечное внимание истинного товарища, чувство любви равного к равным. Я знаю, что между Владимиром Лениным и даже крупнейшими людьми его партии невозможно поставить знака равенства, но сам он этого как бы не знал, а вернее – не хотел знать. Он был резок с людьми, споря с ними, безжалостно высмеивал, даже порою ядовито издевался – всё это так.

Но сколько раз в его суждениях о людях, которых он вчера распинал и «разносил», я совершенно ясно слышал ноты искреннего удивления пред талантами и моральной стойкостью этих людей, пред их упорной и тяжёлой работой адовых условий 1918–1921 годов, работой в окружении шпионов всех стран и партий, среди заговоров, которые гнилыми нарывами вздувались на истощённом войною теле страны. Работали – без отдыха, ели мало и плохо, жили в непрерывной тревоге.

Но сам Ленин как будто не испытывал тяжести этих условии и тревог жизни, потрясённой до самых глубочайших основ своих кровавой бурей гражданской распри. И только один раз, в беседе с М. Ф. Андреевой, у него, по её словам, вырвалось что-то подобное жалобе:

– Что же делать, милая Мария Федоровна? Надо бороться. Необходимо! Нам тяжело? Конечно! Вы думаете: мне тоже не бывает трудно? Бывает – и ещё как! Но – смотрите на Дзержинского, – на что стал похож он! Ничего не поделаешь! Пусть лучше нам будет тяжело, только бы одолеть!

Лично я слышал от него лишь одну жалобу:

– Жаль – Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек!

Помню, как весело и долго хохотал он, прочитав где-то слова Мартова:

«В России только два коммуниста: Ленин и Коллонтай».

А посмеявшись, сказал, со вздохом:

– Какая умница! Эх…

Именно с уважением и удивлением он сказал, проводив из кабинета одного товарища «хозяйственника»:

– Вы давно знаете его? Он был бы во главе кабинета министров любой европейской страны.

И, потирая руки, посмеиваясь, добавил:

– Европа беднее нас талантливыми людьми.

Я предложил ему съездить в Главное артиллерийское управление посмотреть изобретённый одним большевиком, бывшим артиллеристом, аппарат, корректирующий стрельбу по аэропланам.

– А что я в этом понимаю? – спросил он, но – поехал. В сумрачной комнате, вокруг стола, на котором стоял аппарат, собралось человек семь хмурых генералов, все седые, усатые старики, учёные люди. Среди них скромная штатская фигура Ленина как-то потерялась, стала незаметной. Изобретатель начал объяснять конструкцию аппарата. Ленин послушал его минуты две, три, одобрительно сказал:

– Гм-гм! – и начал спрашивать изобретателя так же свободно, как будто экзаменовал его по вопросам политики:

– А как достигнута вами одновременно двойная работа механизма, устанавливающая точку прицела? И нельзя ли связать установку хоботов орудий автоматически с показаниями механизма?

Спрашивал про объём поля поражения и ещё о чём-то, – изобретатель и генералы оживлённо объясняли ему, а на другой день изобретатель рассказывал мне:

– Я сообщил моим генералам, что придёте вы с товарищем, но умолчал, кто – товарищ. Они не узнали Ильича, да, вероятно, и не могли себе представить, что он явится без шума, без помпы, охраны. Спрашивают: это техник, профессор? Ленин? Страшно удивились – как? Не похоже! И – позвольте! – откуда он знает наши премудрости? Он ставил вопросы как человек технически сведущий! Мистификация! – Кажется, так и не поверили, что у них был именно Ленин…

А Ленин, по дороге из ГАУ, возбуждённо похохатывал и говорил об изобретателе:

– Ведь вот как можно ошибаться в оценке человека! Я знал, что это старый честный товарищ, но – из тех, что звёзд с неба не хватают. А он как раз именно на это и оказался годен. Молодчина! Нет, генералы-то как окрысились на меня, когда я выразил сомнение в практической ценности аппарата! А я нарочно сделал это, – хотелось знать, как именно они оценивают эту остроумную штуку.

Залился смехом, потом спросил:

– Говорите, у И. есть ещё изобретение? В чём дело? Нужно, чтоб он ничем иным не занимался. Эх, если б у нас была возможность поставить всех этих техников в условия идеальные для их работы! Через двадцать пять лет Россия была бы передовой страной мира!

Да, часто слышал я его похвалы товарищам. И даже о тех, кто – по слухам – не пользовался его личными симпатиями, Ленин умел говорить, воздавая должное их энергии.

Я был очень удивлён его высокой оценкой организаторских способностей Л. Д. Троцкого, – Владимир Ильич подметил моё удивление.

– Да, я знаю, о моих отношениях с ним что-то врут. Но – что есть – есть, а чего нет – нет, это я тоже знаю. Он вот сумел организовать военных спецов.

Помолчав, он добавил потише и невесело:

– А всё-таки не наш! С нами, а – не наш. Честолюбив. И есть в нём что-то… нехорошее, от Лассаля…

Эти слова: «С нами, а – не наш» я слышал от него дважды, второй раз они были сказаны о человеке тоже крупном. Он умер вскоре после Владимира Ильича. Людей Владимир Ильич чувствовал, должно быть, очень хорошо. Как-то, входя в его кабинет, я застал там человека, который, пятясь к двери задом, раскланивался с Владимиром Ильичом, а Владимир Ильич, не глядя на него, писал.

– Знаете этого? – спросил он, показав пальцем на дверь; я сказал, что раза два обращался к нему по делам «Всемирной литературы».

– И – что?

– Могу сказать: невежественный и грубый человек.

– Гм-гм… Подхалим какой-то. И, вероятно, жулик. Впрочем, я его первый раз вижу, может быть, ошибаюсь.

Нет, Владимир Ильич не ошибся; через несколько месяцев человек этот вполне оправдал характеристику Ленина.

О людях он думал много, обеспокоенный тем, что, по его словам:

– Аппарат у нас – пёстренький, после Октября много влезло в него чужих людей. Это – по вине благочестивой и любимой вами интеллигенции, это – следствие её подлого саботажа, да-с!

Это он говорил, гуляя со мною в Горках. Не помню, почему я заговорил об Алексинском кажется, он выкинул в это время какую-то дрянную штуку.

– Можете представить – с первой же встречи с ним у меня явилось к нему чисто физическое отвращение. Непобедимое. Никогда, никто не вызывал у меня такого чувства. Приходилось вместе работать, всячески одёргивал себя, неловко было, а – чувствую: не могу я терпеть этого выродка!

И, удивлённо пожав плечами, сказал:

– А вот негодяя Малиновского не мог раскусить. Очень это тёмное дело, Малиновский…

Его отношение ко мне было отношением строгого учителя и доброго «заботливого друга».

– Загадочный вы человек, – сказал он мне шутливо, – в литературе как будто хороший реалист, а в отношении к людям – романтик. У вас все – жертвы истории? Мы знаем историю, и мы говорим жертвам: опрокидывайте жертвенники, ломайте храмы, долой богов! А вам хочется убедить меня, что боевая партия рабочего класса обязана прежде всего удобно устроить интеллигентов.

– Приедете – позвоните, повидаемся.

А однажды сказал:

– Потолковать с вами всегда любопытно, у вас разнообразнее и шире круг впечатлений.

Расспрашивал о настроении интеллигенции, особенно внимательно об учёных, – я в то время работал с А. Б. Халатовым в «Комиссии по улучшению быта учёных». Интересовался пролетарской литературой:

– Чего вы ждёте от неё?

Я говорил, что жду много, но считаю совершенно необходимым организацию литвуза с кафедрами по языкознанию, иностранным языкам – Запада и Востока, – по фольклору, по истории всемирной литературы, отдельно – русской.

– Гм-гм, – говорил он, прищуриваясь и похохатывая. – Широко и ослепительно! Что широко – я не против, а вот – ослепительно будет, а? Своих-то профессоров у нас нет по этой части, а буржуазные такую историю покажут… Нет, сейчас нам этого не поднять. Годика три, пяток подождать надо.

И жаловался:

– Читать – совершенно нет времени!

Усиленно и неоднократно подчёркивал агитационное значение работы Демьяна Бедного, но говорил:

– Грубоват. Идёт за читателем, а надо быть немножко впереди.

В.В. Маяковский среди посетителей его творческой выставки «20 лет работы». Февраль 1930 г. Фрагмент фотографии.

К Маяковскому относился недоверчиво и даже раздражённо:

– Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и всё у него не то, по-моему, – не то и мало понятно. Рассыпано всё, трудно читать. Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим! А вы не находите, что стихов пишут очень много? И в журналах целые страницы стихов, и сборники выходят почти каждый день.

Я сказал, что тяготение молодежи к песне – естественно в такие дни и что – на мой взгляд – посредственные стихи легче писать, чем хорошую прозу, и времени требуют стихи – меньше; к тому же у нас очень много хороших учителей по технике стихосложения.

– Ну, что стихи легче прозы –  я не верю! Не могу представить. С меня хоть кожу сдерите – двух строчек не напишу, –  сказал он и нахмурился. – В массу надобно двинуть всю старую революционную литературу, сколько её есть у нас и в Европе.

Он был русский человек, который долго жил вне России, внимательно разглядывал свою страну, – издали она кажется красочнее и ярче. Он правильно оценил потенциальную силу её – исключительную талантливость народа, ещё слабо выраженную, не возбуждённую историей, тяжёлой и нудной, но талантливость всюду, на тёмном фоне фантастической русской жизни блестящую золотыми звёздами.

Владимир Ленин, большой, настоящий человек мира сего, – умер. Эта смерть очень больно ударила по сердцам тех людей, кто знал его, очень больно!

Но чёрная черта смерти только ещё резче подчеркнёт в глазах всего мира его значение, – значение вождя всемирного трудового народа.

И если б туча ненависти к нему, туча лжи и клеветы вокруг имени его была ещё более густа – всё равно: нет сил, которые могли бы затемнить факел, поднятый Лениным в душной тьме обезумевшего мира.

И не было человека, который так, как этот, действительно заслужил в мире вечную память.

Владимир Ленин умер. Наследники разума и воли его – живы. Живы и работают так успешно, как никто, никогда, нигде в мире не работал.

Впервые напечатано в ранней редакции весной 1924 г.

Печатается по тексту: Собрание сочинений в тридцати томах. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1949. Том 17. Рассказы, очерки, воспоминания 1924—1936

Примечания

1

Маяковский В.В. «Владимир Ильич Ленин», поэма. 1924.

2

Костин Н.Д. Год ночей. В.Ульянов (Ленин) в Кремле и Горках: покушение, болезнь и смерть. М., 1998. Электронная версия издания: http://www.duel.ru/publish/kostin/n_costin_ogl.htm (Дата обращения: 1.08.2017)

3

Ленин В.И. ПСС. Т.45. С.346

4

Там же. С.345

5

Костин Н.Д. Указ. соч.

6

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М. 2014. С.415.

7

Цит. по: Котырев А.Н. Мавзолей В.И. Ленина. Проектирование и строительство. М., 1971. С.29

8

Цит. по: Котырев А.Н. Мавзолей В.И. Ленина. Проектирование и строительство. М., 1971. С. 19—20

9

Валентинов Н. (Н.Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. М., 1991. С.87

10

У великой могилы. Издание газеты «Красная звезда». М., 1924.

11

Мастера советского искусства. С.Д. Меркуров. Изд. «Советский художник». М. – Л., 1950. Курсив наш. – авт.

12

Гиль С.К., Мальков П.Д. Записки кремлевских телохранителей. М., 2016. С. 238.

13

Маяковский В.В. «Владимир Ильич Ленин», поэма. 1924.

14

У великой могилы. Издание газеты «Красная звезда». М., 1924. С.16.

15

«Правда», № 68 от 9.03.1953.

16

Ленин В.И. ПСС. Т.38. С.238

17

У великой могилы. Издание газеты «Красная звезда». М., 1924. С.16.

18

«Правда», № 23 от 30.01.1924. Сохранены орфография и стиль оригинала. Курсив наш. – авт.

19

Там же. Курсив наш. – авт.

20

Михайлов А.А. Маяковский. ЖЗЛ. М., 1988. С.320.

21

Цит. по: Вострышев М.И. Москва сталинская. Большая иллюстрированная летопись. М., 2008. С.164

22

«Огонек», 1962, № 4. С. 10–11.

23

«Вечерняя Москва», № 22 от 26.01.1924.

24

«Вечерняя Москва», № 21 от 26.01.1924.

25

«Бурят-Монгольская Правда», № 21 от 26.01.1924.

26

«Советская Сибирь», № 22 от 27.01.1924.

27

«Правда», № 22 от 27.01.1924.

28

«Вечерняя Москва», № 23 от 28.01.1924.

29

Сульдин А.В. История СССР. Хроника великой страны. 1917–1991. М., 2016. С.112; «Вечерняя Москва», № 22 от 26.01.1924.

30

Здесь и выше: «Вечерняя Москва», № 23 от 28.01.1924.

31

«Известия», № 23 от 29.01.1924.

32

Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. СПб, 1997. Электронная версия издания: http://bookitut.ru/Lenin-zhiv-Kuljt-Lenina-v-Sovetskoj-Rossii.html (дата обращения: 30.06.2017).

33

«Вечерняя Москва», № 20 от 25.01.1924.

34

Здесь и выше: «Известия», № 20 от 25.01.1924. Курсив наш. – авт.

35

Майсурян А.: https://maysuryan.livejournal.com/469669.html (дата обращения: 30.06.2017).

36

«Известия» от 7.02.1924.

37

«Вечерняя Москва», № 20 от 25.01.1924.

38

Ярославский Ем. Биография Ленина. М., 1934.

39

Абрамов А.С. Правда и вымыслы о кремлевском некрополе и Мавзолее. М., 2005. С.268

40

Пьяных Н.И. Состав социалистов-революционеров Тамбовской губернии накануне первой русской революции 1905–1907 гг. // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. История и политология. 2010. Вып. 101. С. 222.

41

Масанов И.Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4-х т. Т. 4. М., 1960. С. 489.

42

Дмитриева В.И. Тени прошлого. Отрывки из воспоминаний // Каторга и ссылка. 1924. № 2 (9). С. 31.

43

Там же. С. 30.

44

Тан. [Богораз В.Г.] Новое крестьянство: Очерки деревенских настроений. М., 1905. С. 69–70.

45

Там же. С. 69.

46

Там же. С. 65.

47

Там же. С. 77.

48

Там же. С. 77.

49

Салов И.А. 1. Витушки; 2. Мужицкая калгота;3. Медоломы. М., 1900.

50

Кочукова О.В. Повесть В.И. Дмитриевой «Доброволец» (1889): опыт художественной реконструкции биографии и мировоззрения «героического поколения» 1870-х годов // История и историческая память. 2022. № 24. С. 146.

51

Тан. [Богораз В.Г.] Указ соч. С. 65–77.

52

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 30–32.

53

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. От предшественников декабристов до падения царизма. Т. 2. Семидесятые годы. Вып. IV. М., 1932. С. 1817–1818.

54

Указан 1907 г.

55

Самородова Г., Платонова Т., Васильева Л., Столица Прихоперья // Вольная губерния. Альманах «Памятники Отечества». Вся Россия. 1998. № 40 (3–4). С. 48; Самородова Г. Ивановка 2-я, которую мы потеряли // Советы, факты, события. 1999. № 13. С. 8.

56

Воронежцев А.В., Пиреев А.И. Саратовский губернатор П.А. Столыпин в зеркале документов (1903–1906 гг.). Саратов, 2012. С. 81, 95, 128,129, 130, 167, 170.

57

Очерки истории Саратовского Поволжья (1855–1894). Т. 2, ч. 1. Саратов, 1995. С. 255, 256.

58

Никонова Г.Л. Творчество И.А. Салова в русской демократической литературе 70-х годов XIX века: дис… кан. филол. наук. Москва, 1984. С. 104; Вахрушев В.С., Захаов В.М. Проникновение в былое: (Очерки по ист. – лит. краеведению Прихоперья): Учеб. пособие для учителя. Балашов, 1992; 105; Тысченко Я.В. Организация и деятельность землевольческих поселений в Поволжье: на материалах Самарской и Саратовской губерний: дис… кан. ист. наук. Самара, 1999. С. 72, 81, 93; Себелева А.В. Проза И.А. Салова и формирование русской беллетристики последней трети XIX века: Монография. Нижневартовск, 2009; Пьяных Н.И. Указ. соч. С. 222.

59

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 32.

60

Саратовский листок. 1914. 29 мая. С. 4.

61

Петров Алексей. Зосима: (Рассказ из народного быта). Борисоглебск, 1906; Петров Алексей. Мысли о жизни. М., 1908.

62

Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф. 637. Оп. 1. Д. 264. Л. 238 об.

63

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2907. Л. 4.

64

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 30.

65

Там же. С. 31.

66

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2907. Л. 4.

67

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 67–68.

68

Там же. Л. 70.

69

Там же. Л. 70.

70

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2907. Л. 15–15 об., 16–16 об.

71

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 26 об.

72

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2907. Л. 1 об., 4 об.

73

Там же. Л. 6 об.

74

Там же. Л. 11.

75

Там же. Л. 3.

76

Там же.

77

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 31.

78

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2907. Л. 5.

79

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. 4172. Л. 6–6 об.

80

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 31.

81

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 28.

82

Там же. Л. 54–54 об.

83

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С 72.

84

Сборник статистических сведений по Саратовской губернии. Том 12. Выпуск 1-й. Балашовский уезд. Саратов, 1893. С. 311–316.

85

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 32.

86

Там же. С. 30.

87

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 1–1 об.

88

Там же. Л. 5.

89

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 75.

90

Там же.

91

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 3 об.

92

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 66–67.

93

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 6 об.

94

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 68.

95

В России термин «вор» применялся к преступникам, совершившим, или умышлявшим государственные преступления.

96

Там же. С. 69.

97

Журналы заседания очередного Балашовского уездного земского собрания бывшего с 7 по 12 октября 1897 года. Сметы, раскладка земских сборов и доклады управы с приложениями. Саратов, 1898. С. 602.

98

Там же. С. 603.

99

Там же. С. 612–613.

100

Там же. С. 619.

101

Воронежцев А.В., Пиреев А.И. Указ. соч. С. 128.

102

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4172. Л. 32.

103

Журнал заседаний XXXVI очередного Балашовского уездного земского собрания бывшего 30 сентября – 5 октября 1901 года. Сметы, раскладка земских сборов и доклады управы с приложениями. Саратов, 1902. С. 25, 27.

104

Там же. С. 84.

105

Там же.

106

ГАРФ. Ф. 102. ДП ОО. 1902. Д. 360. Ч. 28. Л. 25–26.

107

ГАСО. Ф. 53. Оп. 1. 1903. Д. 88. Л. 15 об.

108

Там же. Л. 6 об.

109

Вероятно, имеется в виду рассказ Л. Толстого «Много ли человеку земли нужно».

110

Там же. Л. 11 об., 19.

111

Там же. Л. 4.

112

Там же. Л. 18–18 об.

113

Там же. Л. 29–29 об.

114

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 76.

115

Пьяных Н.И. Указ. соч. С. 222.

116

Воронежцев А.В., Пиреев А.И. Указ. соч. С. 170–171.

117

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 76.

118

Воронежцев А.В., Пиреев А.И. Указ. соч. С. 128.

119

Там же. С. 95.

120

ГАСО. Ф. 53. Оп. 1. 1903. Д. 88. Л. 46–46 об.

121

Борьба. 1925. 31 декабря. С. 2.

122

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 68.

123

ГАСО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6896. Л. 600–601, 605–605 об.

124

Воронежцев А.В., Пиреев А.И. Указ. соч. С. 170–171.

125

Приволжский край. 1906. 20 января. С. 2.

126

См.: Уголовное уложение, высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1903 г. С. 53.

127

Начальник одной из маленькой ж/д. станции, в революции случайный человек Автор воспоминаний о своем нахождении в тюрьме. См.: По тюрьмам // Саратовский листок. 1906. №№ 101, 104, 108, 125.

128

Железнодорожник. По тюрьмам // Саратовский листок. 1906. 20 мая. С. 2.

129

ГАСО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 3471. Л. 382.

130

Токарский А.А. Дневник. 1914–1915 гг. Саратов, 2015. С. 84.

131

Саратовский вестник. 1910. 18 декабря. С. 3.

132

ГАСО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 3471. Л. 386–386 об.

133

Там же. Л. 388–389.

134

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 32.

135

Железнодорожник. По тюрьмам // Саратовский листок. 1906. 20 мая. С. 2.

136

ГАСО. Ф. 25. Оп. 1. Д. 2202. Л. 373–374. В списке выборщиков от Балашовского уезда указано «Принадлежит революционной партии по «Народной свободе» ныне находится в Саратовской тюрьме».

137

ГАСО. Ф. 93. Оп. 1. Д. 8. Л. 40.

138

Саратовский листок. 1907. 21 января. С. 3.

139

Приволжский край. 1907. 21 января. С. 3.

140

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. От предшественников декабристов до падения царизма. Т. 2. Семидесятые годы. Вып. IV. М., 1932. Столб. 1817–1818; Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 32.

141

Правительствующий Сенат своими решениями отстранял («разъяснял») «неудобных» выборщиков от голосования.

142

Приволжский край. 1907. 26 января. С. 3.

143

Дмитриева В.И. Указ. соч. С. 32.

144

Приволжский край. 1906. 6 мая. С. 4.

145

ГАСО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 3471. Л. 274–274 об., 294.

146

ГАСО. Ф. 1.Оп. 1. Д. 8724. Л. 26, 31.

147

Саратовский вестник. 1912. 30 августа. С. 3.

148

Саратовский листок. 1912. 14 сентября. С. 3

149

Саратовский вестник. 1912. 17 октября. С. 3

150

Саратовский листок. 1912. 23 октября. С. 3–4.

151

Саратовский вестник. 1912. 25 октября. С. 4.

152

ГАСО. Ф. 1.Оп. 1. Д. 8724. Л. 23, 41.

153

Там же. Л. 50.

154

Там же. Л. 9, 62; Саратовский вестник. 1912. 25 марта. С. 5.

155

ГАСО. Ф. 1.Оп. 1. Д. 8724. Л. 63.

156

Саратовский вестник. 1912. 25 октября. С. 4.

157

Саратовский вестник. 1913. 5 сентября. С. 3.

158

ГАСО. Ф. 637. Оп. 2. Д. 3168. Л. 82 об.

159

Тан. [Богораз В.Г.] Указ. соч. С. 69.

160

Саратовский вестник. 1914. 28 мая. С. 4; Саратовский листок. 1914. 28 мая. С. 5; Саратовский листок. 1914. 29 мая. С. 4.

161

ГАСО. Ф. 637. Оп. 2. Д. 3168. Л. 82 об. – 83.

162

См.: Drozd A. Chernyshevskii’s What Is to Be Done: A Reevaluation. Evanston, III.: Northwestern University Press, 2001. Р. 185.

163

См.: Нечкина М.В. К историографии Н.Г. Чернышевского // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. Из истории русского революционного движения конца 1850-х – начала 1860-х годов XIX века. Сборник статей. М.: Издательство «Наука», 1980. С. 6–9.

164

Чернышевский Н.Г. Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1939. С. 418–419.

165

Ленин В.И. Гонители земства и Аннибалы либерализма // Ленин В.И. ПСС. Издание пятое. Т. 5. М.: Издательство политической литературы, 1967. С. 29–30.

166

Ленин В.И. «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция // Ленин В.И. ПСС. Издание пятое. Т. 20. М.: Издательство политической литературы, 1973. С. 175.

167

Ленин В.И. «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция // Ленин В.И. ПСС. Издание пятое. Т. 20. М.: Издательство политической литературы, 1973. С. 174.

168

См.: Стеклов Ю.М. Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889). М.: Издательство «Политкаторжан», 1928. С. 2, 4, 50, 51.

169

См.: Полянский Валерьян (П.И. Лебедев) Три великих русских демократа. М.: Государственное издательство «Художественная литература», 1938. С. 106.

170

Горев Б.И. Н.Г. Чернышевский. Мыслитель и революционер. М.: Издательство политкаторжан, 1934. С. 100.

171

Демченко А.А. От редактора // Н.Г. Чернышевский. Статьи, исследования, материалы. № 13. Издательство Саратовского педагогического университета, 1999. С. 3–4.

172

Покровский М.Н. Н.Г. Чернышевский как историк // Покровский М.Н. Избранные произведения: В 4 кн. Кн. 4. М.: Издательство «Мысль», 1867. С. 423.

173

См.: Процесс Н.Г. Чернышевского: архивные документы / Ред. и примеч. Н.А. Алексеева. Саратов: Саратов. обл. гос. изд-во, 1939. С. 283–284; Козьмин Б.П. Был ли Н.Г. Чернышевский автором письма «Русского человека» к Герцену? // Литературное наследство. Том 25/26: [Чернышевский. Добролюбов. Писарев]. М.: Жур. – газ. объединение, 1936. С. 578.

174

Нечкина М.В. Н.Г. Чернышевский в годы революционно ситуации // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. Из истории русского революционного движения конца 1850-х – начала 1860-х годов XIX века. Сборник статей. М.: Издательство «Наука», 1980. С. 79.

175

См.: Нечкина М.В. Н.Г. Чернышевский в годы революционно ситуации // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. Из истории русского революционного движения конца 1850-х – начала 1860-х годов XIX века. Сборник статей. М.: Издательство «Наука», 1980. С. 56, 57.

176

См.: Покровский С.А. Политические и правовые взгляды Чернышевского и Добролюбова. М.: Издательство Академии наук СССР, 1952. С. 264.

177

Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX в. М.: Соцэкгиз, 1958. С. 121.

178

Лотман Л.М. Социальный идеал, этика и эстетика Чернышевского // Идеи социализма в русской классической литературе. М.: Издательство «Наука», 1969. С. 205.

179

См.: Володин А.И., Карякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50—60-х годов XIX века. М.: «Мысль», 1976. С. 6–7, 23.

180

Морозов А.И. Социалистический общественный идеал Н.Г. Чернышевского // Н.Г. Чернышевский. История. Философия. Литература. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1982. С. 175.

181

См.: Демченко А.А. Памяти М.И. Перпер // Новое литературное обозрение, 2002. № 53. С. 260–261.

182

См.: Демченко А.А. Н.Г. Чернышевский. Научная биография (1859–1889). М.: Политическая энциклопедия, 2019. 243—292

183

См.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. С. 137–166.

184

См.: Drozd A. Chernyshevskii’s What Is to Be Done: A Reevaluation. Evanston, III.: Northwestern University Press, 2001. Р. X.

185

См.: Никифоров Я.А. Модернизация в социологическом дискурсе Н.Г. Чернышевского. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2013. С. 170–185.

186

См.: Кантор В.К. «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 311–373.

187

Чернышевский Н.Г. Письма без адреса // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 10. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. С. 92.

188

Чернышевский Н.Г. О причинах падения Рима // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1950. С. 655, 661.

189

Чернышевский Н.Г. О причинах падения Рима // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 7. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1950. С. 645–646.

190

Чернышевский Н.Г. <Политика. Из «Современника». № 1 – январь 1859 года> // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 6. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1949. С. 13.

191

Никифоров Я.А. Модернизация в социологическом дискурсе Н.Г. Чернышевского. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2013. С. 201–202.

192

См.: Луначарский А.В. Н.Г. Чернышевский как писатель // Луначарский А.В. Статьи о Чернышевском. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1985. С. 54–86.

193

Смолицкий В.Г. Из равелина. О судьбе романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Изд. 2-е, доп. М.: «Книга», 1977. С. 65.

194

Валентинов Н. (Н.В. Вольский). Из книги «Встречи с В.И. Лениным» // В.И. Ленин о литературе и искусстве. Издание пятое. М.: «Художественная литература», 1976. С. 647–648, 649.

195

См.: Гуральник У.А. Наследие Н.Г. Чернышевского-писателя и советское литературоведение. Итоги, задачи, перспективы изучения. М.: Наука, 1980. 263 с. См. также: Вайсман М.И. Проблемы освящения романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?» в научной и критической литературе (1863–2010) // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. Вып. 3(15). Пермь, 2011. С. 132–134.

196

Тамарченко Г.Е. Романы Н.Г. Чернышевского. Саратов: Саратовское книжное изд-во, 1954. 284 с.

197

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: «Художественная литература», 1976. 464 с.

198

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: «Художественная литература», 1976. С. 204–205.

199

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: «Художественная литература», 1976. С. 196.

200

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 198.

201

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 233.

202

Антонов В.Ф. Н.Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. Изд. 3-е, доп. М.: ЛЕНАНД, 2017. С. 145.

203

Антонов В.Ф. Н.Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. Изд. 3-е, доп. М.: ЛЕНАНД, 2017. С. 147.

204

Чернышевский Н.Г. Заметка для А.Н. Пыпина и Н.А. Некрасова // Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 744.

205

См.: Бухштаб Б.Я. Записка Н.Г. Чернышевского о романе «Что делать?» // Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. М., 1953. Вып. 2. С. 158–169.

206

См.: Сердюченко В.Л. Футурология Достоевского и Чернышевского. Князь Мышкин и Рахметов как ипостаси Христа // Вопросы литературы, 2001. № 3. С. 66–84.

207

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 210–211.

208

Антонов В.Ф. Н.Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. Изд. 3-е, доп. М.: ЛЕНАНД, 2017. С. 153.

209

См.: Drozd A. Chernyshevskii’s What Is to Be Done: A Reevaluation. Evanston, III.: Northwestern University Press, 2001. P. 113–141.

210

Данилевский Н.Я. Учение Фурье // Петрашевцы в воспоминаниях современников: Сборник материалов.: [В 3-х т.] / Ред. П.Е. Щеголева. Т. 2. М.-Л.: Государственное изд-во, 1927. С. 121.

211

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 291.

212

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях (Черновая редакция и варианты отдельных глав). Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 657–658, 660.

213

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 291.

214

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 334.

215

См.: Бухштаб Б.Я. Записка Н.Г. Чернышевского о романе «Что делать?» // Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. М., 1953. Вып. 2. С. 158–169. И ответ ему: Тамарченко Г.Е. Романы Н.Г. Чернышевского. Саратов: Саратовское книжное изд-во, 1954. С. 66, 69–70.

216

См.: Шеля А.И. О чем поет «дама в трауре»: к проблеме финала «Что делать?» // «Текстология и историко-литературный процесс». IV Международная конференция молодых исследователей [19–20 марта 2015 г.]: сборник статей. М.: Издательство «Буки Веди», 2016. С. 89–93.

217

Тамарченко Г.Е. Чернышевский-романист. Л.: «Художественная литература», 1976. С. 222.

218

Антонов В.Ф. Н.Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. Изд. 3-е, доп. М.: ЛЕНАНД, 2017. С. 165.

219

Плеханов Г.В. Н.Г. Чернышевский [1909] // Плеханов Г.В. Избранные философские произведения: В 5 т. Т. IV. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1958. С. 226.

220

Цит. по: Арк. А-н. (Анекштейн А.И.) Шарль Фурье. Его личность, учение и социальная система. Второе переработанное и дополненное издание. Харьков: «Пролетарий», 1925. С. 217.

221

Фурье Ш. Новый промышленный и общественный мир… // Фурье Ш. Избранные сочинения / Под общ. ред. А. Дровцова. Т. 2. М., 1939. С. 206.

222

Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 290.

223

Герцен А.И. 152. Н.П. Огареву. 8 августа (27 июля) 1867 г. Ницца // Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 29. Кн. 1. М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. С. 167.

224

См.: Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.: Издательство «Наука», 1975. С. 285, 287.

225

См.: Шилов А.А. Покушение Каракозова 4 апреля 1866 г. // Красный архив. Т. 4(17). М.-Л.: Государственное издательство, 1926. С. 93.

226

См.: Frede V. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia. Madison: University of Wisconsin Press, 2011. Р. 120–153.

227

См.: Randall F.B. N.G. Chernyshevskii. New York: Twayne, 1967. P. 111.

228

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. С. 170.

229

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. С. 173.

230

Кантор В.К. «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 328.

231

Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. С. 183.

232

Кантор В.К. «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 337.

233

Кантор В.К. «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 342. Паперно тоже находила, что «в образе Рахметова символизм французского христианского социализма смешивается с русской православной традицией», и «Рахметов изображен в полном соответствии с житийным каноном». Более того, она даже приводила конкретное житие, котором мог вдохновляться Чернышевский, придумывая образ мыслей и поведения Рахметова, это «Житие Алексей, человека Божия», богатого юноши, который раздал свое имущество, отказался от мирской славы и брака и посвятил свою жизнь Богу, подвергая себя истязаниям (см.: Паперно И. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. С. 176).

234

См.: Никифоров Я.А. Модернизация в социологическом дискурсе Н.Г. Чернышевского. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2013. С. 58–59.

235

Бердяев Н.А. <О романе «Что делать?> // Н.Г. Чернышевский: pro et contra. СПб.: Издательство РХГА, 2008. C. 617.

236

См.: Кропоткин П.А. Лекции по истории русской литературы. М.: Common place, 2016. С. 304.

237

В работе В.Г. Смолицкого представлен ряд интересных документов Министерства внутренних дел и III Отделения, сообщающие о росте популярности «государственного преступника» Чернышевского после публикации романа «Что делать?» и о мерах по борьбе с его «вредным влиянием на молодое поколение» (См.: Смолицкий В.Г. Из равелина. О судьбе романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Изд. 2-е, доп. М.: «Книга», 1977. С. 80–88).

238

См.: Циркуляр по управлению одесского учебного округа. 1864, октябрь (Перепечатано в Циркуляре по Московскому учебному округу. 1865, январь) // Ученые записки Саратовского государственного педагогического института. 1938. Вып. 3. Труды факультета языка и литературы. С. 220–221.

239

Цитович П.П. Что делали в романе «Что делать?». Одесса: Тип. Ульриха, 1879. С. V.

240

Подробней см.: Тамарченко Г.Е. Романы Н.Г. Чернышевского. Саратов: Саратовское книжное изд-во, 1954. С. 131–152.

241

Лесков Н.С. Николай Гаврилович Чернышевский в его романе «Что делать?» (Письмо к издателю «Северной пчелы») // Н.С. Лесков о литературе и искусстве. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 52, 53.

242

Лесков Н.С. Николай Гаврилович Чернышевский в его романе «Что делать?» (Письмо к издателю «Северной пчелы») // Н.С. Лесков о литературе и искусстве. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 53, 54.

243

Лесков Н.С. Николай Гаврилович Чернышевский в его романе «Что делать?» (Письмо к издателю «Северной пчелы») // Н.С. Лесков о литературе и искусстве. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984. С. 55.

244

Страхов Н.Н. Счастливые люди (Статья первая. Один из наших типов) // Н.Г. Чернышевский: pro et contra. СПб.: Издательство РХГА, 2008. C. 559.

245

Страхов Н.Н. Счастливые люди (Статья первая. Один из наших типов) // Н.Г. Чернышевский: pro et contra. СПб.: Издательство РХГА, 2008. C. 567.

246

См.: Талеров П.И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860-е – 1920-е гг.: Монография. – СПб.: Ин-т иностранных языков, 2016. – 480 с., Гл. 35 «Жизнь и творчество Бакунина в научных исследованиях». – С. 389–410; К. Маркс и М. Бакунин: [Библиография] / Сост. Я. Розанов // Под знаменем марксизма. – М., 1926. – № 9/10, сент. – окт. – С. 202–210.

247

Бернштейн Эд. Карл Маркс и русские революционеры. – [Харьков], 1923. – С. 21–22.

248

Энгельс Ф. Демократический панславизм // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. – Т. 6. – М., 1957. – С. 294. Курсив автора.

249

Комитет Русской секции I Интернационала – Марксу в Лондон. Женева, 12 марта 1870 г. // Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями. Изд. 2-е. – М.: Политиздат, 1951. – С. 36–38.

250

Н. И. Утин – Герцену и Огарёву / публ. Б. П. Козьмина // Литерат. наследство. – Т. 62: Герцен и Огарёв. Кн. 2 – М.: Изд-во АН СССР, 1955. – С. 607–690. – С. 618.

251

Герцен А. И. 270. [Письмо] Н. П. Огарёву. 18 (6) февраля 1868 г. Ницца // Герцен А. И. Собр. соч. и писем: В 30 т. – Т. 29. Кн. 1. [– С. 277–278.] – С. 278.

252

Бакунин М. А. Интриги г-на Утина // Материалы для биографии М. А. Бакунина: В 3 т. – Т. 3: Бакунин в Первом Интернационале. – М.; Пг.: Гос. из-во, 1928. – С. 406–423. – С. 408–410.

253

Бакунин М. А. Письмо к С. Г. Нечаеву 2-го июня 1870 г. // Бакунин М. А. Избр. труды / Ин-т общественной мысли; [сост. П. И. Талеров, А. А. Ширинянц]. – М.: РОССПЭН, 2010. – 816 с. – С. 390–430.

254

Собранные документы, ставшие основанием исключения Бакунина и его сторонников из Интернационала, вошли в статью К. Маркса и Ф. Энгельса (при участии П. Лафарга) «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих. Доклад и документы, опубликованные по постановлению Гаагского конгресса Интернационала. Апрель – июль 1873 г.» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – Изд. 2. – Т. 18. – М., 1961. – С. 323–452. Позиция марксистов о расколе I Интернационала изложена в статье К. Маркса и Ф. Энгельса «Мнимые расколы в Интернационале. Закрытый циркуляр Генерального Совета Международного Товарищества Рабочих» (Там же. – С. 1—46).

255

Кропоткин П. А. Записки революционера. – М., 1988. – С. 266, 270.

256

Подробнее см.: Сажин М. П. Русские в Цюрихе // Каторга и ссылка. – 1932. – № 10. – С. 53–54.

257

РГИА Ф. 1405. Министерство юстиции. Оп. 75. 1877 г. Д. 7292. [Об эмигранте Николае Утине]. 6 л. – Л. 4–4 об.

Подробнее см.: Козьмин Б. П. Русская секция Первого Интернационала. – М.: АН СССР, 1957. – 411 с. – (АН СССР, Ин-т истории).

258

См.: Сергинско-Уфалейские горные заводы: Доклад Н. И. Утина. – СПб.: тип. бр. Пантелеевых, 1882. – [2], 40 с.

259

См.: Анархизм в истории России: от истоков к современности: Библиографический словарь-справочник / авторы-сост. В. Д. Ермаков, П. И. Талеров. – СПб.: Соларт, 2007. – 724 с.

260

Гильом Дж. Интернационал: (Воспоминания и материалы. 1864–1878 гг.). – Т. I–II / Пер. с фр. Н. А. Критской, под ред. и с дополн. Н. К. Лебедева – Пб.; М.: Голос труда, 1922. – 322 с.; Его же. Карл Маркс и Интернационал / Пер. с фр. с дополнит. очерком Н. К. Лебедева. – Пб.; М.: Голос труда, 1920. – 131 с.

261

Неттлау М. Жизнь и деятельность Михаила Бакунина / Пер. с нем. – Пб.; М.: Голос труда, 1920. – 99 с.

262

Сажин М. П. (Арман Росс) Воспоминания: 1860—1880-х гг. / С предисл. Вяч. Полонского. – [М.: Изд-во Всесоюз. общ-ва политкат. и ссыльнопос.], 1925. – 144 с.

263

Ралли-Арборе З. К. Из моих воспоминаний о М. А. Бакунине // О минувшем: Исторический сборник. – [СПб.: тип. Б. М. Вольфа], 1909. – С. 287–352.

264

Интернационал. Базельский конгресс Первого интернационала: 6—11 сент. 1869 г. – [М.]; [Л.]: Партиздат, 1934. – XXVII, 189 с., 2 с.; Документы Первого Интернационала. Гаагский конгресс Первого Интернационала. 2–7 сент. 1872 г. Протоколы и документы. – М.: Политиздат, 1970. – XII, 676 с.; Документы Первого Интернационала. Гаагский конгресс Первого Интернационала. 2–7 сент. 1872 г. Отчеты и письма. – М.: Политиздат, 1972. – XVI, 606 с.

265

Бернштейн Эд. Указ. соч.

266

Лагардель Г. Маркс и Бакунин: (По новым документам) // Заветы. – СПб., 1913. – № 2, февраль. – Отд. II. – С. 44–64; № 3, март. – Отд. II. – С. 1—14.

267

Меринг Ф. Карл Маркс: История его жизни / Пер. [с нем.] З. Венгеровой. – Пб.: Гос. изд., 1920. – VI, 442 с.

268

Корнилов А. А. Годы странствий Михаила Бакунина. – Л.; М.: Гос. изд-во, 1925. – 587, [4] с.

269

Рязанов Д. [Б.] Очерки по истории марксизма. 2-е доп. изд. – Т. I–II. – М.; Л.: Гос. изд-во, тип. “Красный пролетарий” в М., 1928. – Т. I. – VII, 464 c.; Т. II. – 424 с.

270

Полонский В. П. Маркс и Бакунин: (Из истории революционной борьбы) // Путь. – М., 1919. – № 2, март – апрель. – С. 29–34; Его же. Бакунин в I Интернационале // Историк-марксист. – М., 1926. – Т. 2. – С. 5—43.

271

Стеклов Ю. М. Маркс и Бакунин // Просвещение. – СПб., 1914. – № 5. – С. 17–30; № 6. – С. 15–25: Его же. Михаил Александрович Бакунин: Его жизнь и деятельность, 1814–1876: В 3-х т. – Т. 1–4. – М.: Ком. академия, 1926–1927.

272

См., напр., работы: Абрамович О. Борьба Маркса и Энгельса с анархизмом-бакунизмом // Проблемы экономики. – М, 1941. – № 1. – С. 150–153; Апресян З. [Г.] Маркс и Энгельс против Бакунина: проблемы молодежи // Молодой коммунист. – М., 1979. – № 8. – С. 47–58; № 9. – С. 63–74; № 10 – С. 49–58; Бах И. А. Борьба Маркса и Энгельса в I Интернационале за единство действий международного пролетариата // Новая и новейшая история. – М., 1964. – № 5. – С. 17–28; Ерофеев С. И. Критика К. Марксом и Ф. Энгельсом взглядов М. Бакунина на организацию будущего общества // Вестник Моск. ун-та. – Серия: Право. – М., 1964. – № 2. – С. 29–39; Колпинский Н. Ю. История разоблачения К. Марксом и Ф. Энгельсом бакунистского тайного Альянса // Из истории марксизма и международного рабочего движения: К 100-летию со дня основания I Интернационала: [Сб. статей]. – М.: Политиздат, 1964. – С. 208–232; Коротеева А. Е. Идейно-теоретическая борьба Маркса и Энгельса против бакунизма накануне Гаагского конгресса I Интернационала // История социалистических учений: Сб. статей. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1962. – С. 301–341; Косичев А. Д. К характеристике борьбы К. Маркса и Ф. Энгельса против бакунизма // Уч. записки МГУ им. М. В. Ломоносова. – М., 1954. – С. 53–73; Его же. Марксизм и анархизм. – М.: Прогресс, 1971. – 350 с.; Кунина В. Э. Борьба К. Маркса и Ф. Энгельса в I Интернационале против анархистского сектантства и реформизма (1871–1872 гг.) // Новая и новейшая история. – 1964. – № 4. – С. 75–85; Николаева А. Маркс и Энгельс в борьбе с анархизмом: В связи с книгами: К. Маркс “Мнимые расколы в Интернационале”; “Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих” // Большевик. – М., 1940. – № 21. – С. 73–82; Прозорова Н. С. Борьба К. Маркса и Ф. Энгельса против анархизма: Лекции по курсу “История политических учений”. – М.: МГУ, 1961. – 95 с.; Тагиров Р. Ш. Связь русской секции I Интернационала с К. Марксом и ее роль в разоблачении бакунизма // Уч. записки Казан. гос. пед. ин-та. Каф. обществ. наук. – 1957. – Вып. 12. – С. 49–67; Энольский 3. Из истории борьбы Маркса и Энгельса против бакунизма в I Интернационале // Исторический журнал. – М., 1939. – № 9. – С. 41–51; Эрколи М. Марксизм и бакунизм // Коммунистический Интернационал. – М., 1934. – № 29. – С. 21–28, и др.

273

См., напр., работы: Ерофеев С. И. Критика анархистских взглядов М. Бакунина в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса: Автореферат дисс. на соиск. уч. ст. канд. юр. наук / Моск. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова, Юрид. фак. – М., 1964. – 13 с.; Ибаньес Э. Борьба К. Маркса и Ф. Энгельса против анархизма Бакунина: Автореферат дисс. на соиск. уч. ст. канд. филос. наук / Киевский гос. ун-т. – Киев, 1953. – 18 с.

274

Энольский З. Указ соч. – С. 42.

275

Ибаньес Э. Указ. соч. – С. 3.

276

Пирумова Н. М. Бакунин. – М.: Мол. гвардия, 1970. – 399 с.; Её же. Социальная доктрина М. А. Бакунина. – М.: Наука, 1990. – 318, [1] с.

277

Михайлов М. И. Споры о бакунизме: (Историография и политика) // История социалистических учений: Вопросы историографии: Сб. статей. – М.: Наука, 1977. – С. 87—123; Его же. Борьба против бакунизма в I Интернационале / АН СССР; Ин-т всеобщей истории. – М.: Наука, 1976. – 351 с; Его же. Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. – М.: Наука, 1988. – 264 с.

278

Твардовская В. А., Итенберг Б. С. Русские и Карл Маркс: выбор или судьба? – М.: Эдиториал УРСС, 1999. – 215 с.

279

Пирумова Н. М. Бакунин. – С. 72, 86, 5.

280

М. А. Бакунин: pro et contra, антология. – 2-е изд. испр. / Сост., вступ. статья, коммент. П. И. Талерова. – СПб.: Изд-во РХГА, 2015. – С. 503–504.

281

Дюкло Ж. Бакунин и Маркс: Тень и свет / Пер. с фр. [с сокр.] В. Н. Николаева; Под. ред. В. В. Загладина. – М.: Прогресс, 1975. – 462 с.

282

Дюкло Ж. Указ соч. – С. 259, 148–149.

283

См., напр., главу «Маркс и Бакунин: уроки истории» в книге: Волков Г. Н. Три лика культуры: [Ист. – филос. очерки]. – М.: Мол. гвардия, 1986. – С. 283–311.

284

Пирумова Н. М. Социальная доктрина М. А. Бакунина. – С. 307.

285

Абрамов М. А. Marx contra Бакунин // Прямухинские чтения 2005 года. – Тверь: Золотая буква, 2006. – С. 77.

286

Талеров П. И. Классический анархизм в теории и практике… – С. 88.

287

Федоров А. Ю. Бакунин против Маркса: Кто был прав в Первом Интернационале / Феномен анархизма: Взгляд из XXI века: [Материалы науч. конф. / XV Свято-Троицкие ежегодные междунар. академические чтения в Санкт-Петербурге; РХГА. Санкт-Петербург, 27–30 мая 2015 г.] // Acta eruditorum. – СПб., 2016. – № 21. – С. 96—103.– С. 102.

288

Eckhardt W. The First Socialist Schism: Bakunin vs. Marx in the International Working Men’s Association. – Oakland, CA: PM Press; Edmontom, Alberta (Canada): C/O Blak Cat Press, 2016. – 12, 604, 10 p.

289

Экхардт В. Россия, Бакунин и Маркс: Некоторые спорные вопросы в Первом Интернационале // Человек из трех столетий (Прямухинские чтения – 2014) – М.: Тип. «Футурис», 2015. – С. 401. Курсив автора.

290

Мавродин В.В. Крестьянская война в России в 1773–1775 годах. Восстание Пугачева. Т. II. Л., 1966. C. 67, 68, 90.

291

Мавродин В.В. Под знаменем Крестьянской войны. М.: Мысль, 1974. С. 23.

292

Андрущенко А.И. Крестьянская война 1773–1775 гг. на Яике, в Приуралье, на Урале и в Сибири. М., 1969. С. 20, 18.

293

Буганов В.И. Пугачев. М.: Молодая гвардия, 1984. С. 127.

294

Гвоздикова И.М. Башкортостан накануне и в годы Крестьянской войны под предводительством Е.И. Пугачева. Уфа: Китап, 1999. С. 271.

295

Емельян Пугачев на следствии: сб. док-тов и мат-лов / отв. исполнитель Р.В. Овчинников. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 24.

296

Brinton C. The Anatomy of Revolution. New York, 1938 (пересмотренное изд. 1952). P. 22–25.

297

Preconditions of Revolution in Early Modern Europe / Robert Forster and Jack P. Greene (eds.). Baltimore; London, 1970. P. 12, 194.

298

Preconditions of Revolution in Early Modern Europe / Pugachev’s Rebellion. Baltimore; London, 1970. P. 161–202.

299

Johnson Ch. Revolution and the Social System. Stanford, 1964. [Hoover Institution Studies, no. 3].

300

Крестьянская война в России в 1773–1775 годах: восстание Е.И. Пугачева. Т. II. Введение, гл. I.

301

Пронштейн А.П. Решенные и нерешенные вопросы истории Крестьянских войн в России // Вопросы истории. 1967. № 7. С. 161.

302

Emmons T. The Peasant and the Emancipation // The Peasant in Nine-teenth-Century Russia. Stanford, 1968. P. 69.

303

Песни и сказания о Разине и Пугачеве. Л., 1935.

304

Цит. по: Гросул В.Я. Общественное мнение в России XIX века. М., 2013 г… С.417.

305

Валуев П.А. Дневник 1847–1860, 1866–1884 гг. Саратов, 2015 г. С. 541 г.

306

См.: Переписка Александра III c гр. М.Т. Лорис-Меликовым (1880–1881 гг.) // Красный архив, Т. 8. 1925 г.

307

Милютин. Д.А. Дневник, т. 4. М., 1950 г. С. 51

308

Валуев П.А. Дневник 1877–1884 гг. Саратов, 2015 г. С. 702

309

Дневник Е.А. Перетца. // Красный архив, т. 8. 1925 г. С. 134

310

Там же. С. 138.

311

Народная воля в документах и воспоминаниях. М., 1930 г. С. 100

312

Дневник Е.А. Перетца. // Красный архив, т. 8. 1925 г. С. 144

313

Записка Муравьева о политическом розыске. // Главархив. Сборник материалов и статей. М., 1921 г. С. 180—184

314

Цит. по: Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. М., 1979 г. С. 33.

315

Береви-Флеровский В.В. Три политические системы: Николай I, Александр II, Александр III». Саратов, 2015 г. С. 275.

316

Расширенный вариант статьи – специально для альманаха «Прометей».

317

Сергеев В. Ижевские рабочие в борьбе за Советскую власть // Ижевск в огне гражданской войны. 1917—18 годы: из истории революционного движения ижевских рабочих / Истпарт Вот. обкома ВКП (б.); под ред. Чурсина. Ижевск: Удкнига, 1927. С. 3—90; Сапожников, Н. Ижевско-Воткинское восстание // Пролетарская революция. № 8/9. М., 1924. С. 5—41.

318

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет членов Учредительного собрания – орган власти мелкобуржуазной контрреволюции в Удмуртии в 1918 году // Гражданская война в Удмуртии, 1918–1919 гг.: сборник статей. Ижевск, 1988. С. 92—126; Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Мятеж в Ижевско-Воткинском районе. Ижевск: 1992. 392 с.

319

См.: Чураков Д.О. Правые социалисты и белый террор: Ижевск, 1918 год // Альтернативы. № 2. 2002. С. 68–88; Он же. Революция, государство, рабочий протест: формы, динамика и природа массовых выступлений рабочих в Советской России: 1917–1918 годы. М.: РОССПЭН, 2004. С. 316–323.

320

См.: Ренёв Е.Г. Чёрная легенда о «белом» терроре // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2016. № 3 (32). С. 48–60; Коробейников А.В. О мичмане Ильине, его жене и «Гольянской барже» // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2012. № 2 (15). С. 1—166.

321

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 114.

322

Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 39562. Оп. 1. Д. 7. Л. 8.

323

Центр документации общественных организаций Свердловской области (далее – ЦДООСО). Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 55; Д. 168. Л. 35.

324

Блинов М. Красные мемуары о Восстании // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. № 1 (36). 2018. С. 113; ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 55.

325

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 111.

326

Ренёв Е.Г. Чёрная легенда о «белом» терроре. С. 50–51.

327

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 55; Д. 168. Л. 35.

328

Сапожников Н. Указ. соч. С. 13; Сергеев В. Указ. соч. С. 68–70.

329

Блинов М. Указ. соч. С. 112.

330

Коробейников А.В. Ижевско-Воткинское восстание: правда победителей. Ижевск: Иднакар, 2017. С. 95.

331

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 63.

332

Сапожников Н. Указ. соч. С. 13.

333

Библиотечка россиеведения. Выпуск № 5. Ижевско-Воткинское восстание. 1918 г. Москва: Посев, 2000. С. 32.

334

ЦГА УР. Р—1061. Оп. 1. Д. 17. Л. 23–24.

335

Библиотечка россиеведения. С. 26.

336

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 66–67.

337

Бехтерев С.Л. Ижевско-Воткинское восстание как феномен Гражданской войны в России // Ижевско-Воткинское восстание: сто лет истории. Ижевск: «АлкиД», 2019. С. 23.

338

«Приишимье». № 102 (1477). 28 октября (10 ноября) 1918 г.

339

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 23; Библиотечка россиеведения. С. 27.

340

С. Жилин. В тупике эпохи // «МК в Ижевске», 1–8 октября 2008 г.

341

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 5.

342

Дмитриев П.Д. Меньшевики и восстание в Ижевско-Воткинском районе // Белая гвардия. № 6. М.: Посев, 2002. С. 20.

343

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 6.

344

Чураков Д.О. Революция, государство, рабочий протест. С. 320.

345

Библиотечка россиеведения. С. 35, 25.

346

Чураков Д.О. Правые социалисты и белый террор. С. 76.

347

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 168. Л. 36.

348

Блинов М. Указ. соч. С. 113–114; ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 168. Л. 36.

349

Там же. Д. 385. Л. 47.

350

Блинов М. Указ. соч. С. 114.

351

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 57.

352

Там же. Л. 56.

353

Там же. Д. 168. Л. 36.

354

Блинов М. Указ. соч. С. 114; ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 57.

355

Там же. Л. 58, 64.

356

Там же. Д. 168. Л. 38.

357

«Ижевская правда». № 13. 16 января 1936 г.

358

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 67, 56.

359

Там же. Д. 168. Л. 36.

360

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 117–118.

361

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 106.

362

Воткинск. Летопись событий и фактов. Устинов: Удмуртия, 1985. С. 78.

363

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 18.

364

Там же. Л. 5.

365

Коробейников К.А., Ларионова О.Ю. Воткинск в огне гражданской войны. Ижевск: Иднакар, 2018. С. 447.

366

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 168. Л. 22.

367

Библиотечка россиеведения. С. 43.

368

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 6.

369

Дмитриев П.Д. Меньшевики и восстание… С. 21.

370

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 37.

371

Там же. Д. 383. Л. 77.

372

Там же. Д. 385. Л. 25; Куликов К.И. Руководители Ижевского восстания // Гражданская война в Удмуртии, 1918–1919 гг.: сборник статей. Ижевск, 1988. С. 153–154.

373

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 6, 27.

374

Дмитриев П.Д. Меньшевики и восстание… С. 21.

375

Верзилов Н. Приговор окончательный. Ижевск, 1974. С. 102–103.

376

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 27.

377

Коробейников К.А., Ларионова О.Ю. Указ. соч. С. 449.

378

Чураков Д.О. Правые социалисты и белый террор. С. 83.

379

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 71. Оп. 15а. Д. 39. Л. 145об.

380

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 168. Л. 37.

381

Там же. Д. 383. Л. 2–3.

382

Там же. Л. 94.

383

Манохин У.И. В плавучей тюрьме // В пороховом дыму. Воспоминания участников гражданской войны. Пермь, 1961. С. 158.

384

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 102.

385

Там же. Л. 113об. По всей видимости, в это число вошли и содержавшиеся в тюрьме до восстания. Начальник сарапульской тюрьмы на допросе ЧК утверждал, что арестованных было 450, но имел в виду только «политических». Чекисты же отлично знали, что арестованных было «свыше 700». См.: Коробейников А.В. Ижевско-Воткинское восстание: правда победителей. Ижевск: Иднакар, 2017. С. 62.

386

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 115.

387

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 104, 114; Куликов К.И. В боях за Советскую Удмуртию. С. 62.

388

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 383. Л. 75.

389

Ральников А. Нас спасли моряки Волжской военной флотилии // Вспоминая былые походы. Воспоминания ветеранов Волжской военной флотилии. Горький, 1968. С. 96–97.

390

Булдаков В.П. Революция, насилие и архаизация массового сознания в гражданской войне: провинциальная специфика // Белая гвардия. № 6. М.: Посев, 2002. С. 8.

391

Куликов К.И. В боях за Советскую Удмуртию. С. 63.

392

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 102, 104; Коробейников А.В. Ижевско-Воткинское восстание: правда победителей. С. 69.

393

Блинов М. Указ. соч. С. 123; ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 96.

394

Там же. Л. 106–109, 130–138; Манохин У. Указ. соч. С. 161–164; Ральников А. Указ. соч. С. 101–102; Малюганов Е.Е. В плавучей могиле // Юность боевая. Сборник воспоминаний участников гражданской войны. Л.: Лениздат, 1961. С. 68—101.

395

«Борьба». 27 октября 1918 г.

396

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 107.

397

Протоколы 1-го Всероссийского съезда анархо-коммунистов. Москва, заседание от 25 декабря 1918 г. // Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века. 1917–1935 гг. Документы и материалы. Том 2. Анархисты. М., РОССПЭН. 1999 г. С. 132–133.

398

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 133; «Борьба». 27 октября 1918 г.; Манохин У. Указ. соч. С. 161.

399

«Борьба». 27 октября 1918 г.

400

Блинов М. Указ. соч. С. 117.

401

РГВА. Ф. 169. Оп. 1. Д. 125. Л. 2об.—4. На следующий день на переговорах с командармом Раскольников явно ошибочно называет другую цифру – 522. Однако цифра 432 чаще всего называлась и сарапульскими выжившими и согласуется со свидетельствами.

402

Дмитриев Н.П., Куликов К.И. Указ. соч. С. 109.

403

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 56.

404

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 1. Л. 18.

405

Бехтерев С.Л. Эсеро-максималистское движение в Удмуртии. Ижевск, 1997. С. 90.

406

По родному краю: исторические и культурные достопримечательности Удмуртии. Ижевск: Удмуртия, 1987. С. 135.

407

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 91. Л. 84; Коробейников К.А., Ларионова О.Ю. Указ. соч. С. 449.

408

Ступишин В.И. Воткинские были: (исторические очерки): 1759–1959. Ижевск: Удмурт. кн. изд-во, 1959. С. 152.

409

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 477. Л. 2–3.

410

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 49.

411

РГВА. Ф. 39552. Оп. 1. Д. 1. Л. 25а.

412

Сапожников Н. Указ. соч. С. 33.

413

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 116–117.

414

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 7.

415

Ренёв Е.Г. Чёрная легенда о «белом» терроре. С. 52, 57.

416

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 23–24.

417

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 1. Л. 10, 14.

418

РГВА. Ф. 169. Оп. 2. Д. 10с. Л. 3–4.

419

РГВА. Ф. 169. Оп. 1. Д. 109. Л. 101.

420

Ситников М.Г. Крестьянские восстания в селах Оханского уезда Пермской губернии летом – осенью 1918 г. // Ижевско-Воткинское восстание: сто лет истории. Ижевск: Изд-во «АлкиД», 2019. С. 204.

421

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 40об. – 41.

422

РГВА. Ф. 39552. Оп. 1. Д. 1. Л. 33.

423

Там же. Л. 103.

424

Там же. Л. 100, 44.

425

Там же. Л. 55.

426

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 71.

427

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 383. Л. 16; РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 53.

428

Там же. Л. 106; Чураков Д.О. Революция, государство, рабочий протест. С. 313–314.

429

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 1. Л. 37–38.

430

Там же. Д. 3. Л. 131.

431

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 105.

432

Сапожников Н. Указ. соч. С. 32–33.

433

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 64.

434

Коробейников К.А., Ларионова О.Ю. Указ. соч. С. 442.

435

РГВА. Ф. 39562. Д. 2. Л. 52об.

436

Там же. Д. 1. Л. 48—48об.; Д. 3. Л. 133.

437

Там же. Д. 2. Л. 51.

438

Там же. Л. 51об—52, 54—54об.

439

Там же. Л. 58об.

440

Там же. Л. 60об. – 61.

441

Там же. Л. 41–42.

442

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 67.

443

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 383. Л. 25; Сергеев В. Указ. соч. С. 81–82.

444

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 122.

445

Дмитриев П.Н. Временный Прикамский комитет… С. 119.

446

РГВА. Ф. 39562. Оп. 1. Д. 3. Л. 144.

447

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 168. Л. 37.

448

Сапожников Н. Указ. соч. С. 37.

449

Чураков Д.О. Правые социалисты и белый террор. С. 48.

450

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 21.

451

Там же. Д. 168. Л. 23.

452

Коробейников К.А., Ларионова О.Ю. Указ. соч. С. 448.

453

Ступишин В.И. Указ. соч. С. 150–151.

454

Там же. С. 154–155.

455

Октябрь и гражданская война в Вятской губернии. Вятка, 1927. С. 45.

456

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 385. Л. 24.

457

Там же. Л. 67–68.

458

Там же. Л. 48, 58–60.

459

Там же. Д. 168. Л. 38.

460

Там же. Д. 168. Л. 37–38.

461

Там же. Д. 385. Л. 68–69; Д. 168. Л. 38–39.

462

Там же. Д. 385. Л. 69, 75.

463

Там же. Л. 63–65, 69–71; Д. 168. Л. 40–41.

464

Там же. Д. 385. Л. 7.

465

Там же. Л. 19–20.

466

Там же. Д. 168. Л. 23.

467

Там же. Д. 456. Л. 241.

468

«Ижевская Правда». № 254. 7 ноября 1924 г.; «Борьба». № 44. 23 ноября 1918 г.

469

Чураков Д.О. Правые социалисты и белый террор. С. 76.

470

Коробейников А. В. О мичмане Ильине, его жене… С. 140–142.

471

Ренёв Е.Г. Чёрная легенда о «белом» терроре. С. 52.

472

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 477. Л. 2.

473

2 армия в боях за освобождение Прикамья и Приуралья 1918–1919. Документы. Устинов: Удмуртия, 1987. С. 110; Переписка секретариата ЦК РКП (б) с местными партийными организациями. М., 1970. Т.5. С. 342.

474

Медведев А.В. Неонародничество и большевизм в России в годы гражданской войны. Н.Новгород: ННГУ, 1993. С. 115; «Ижевская правда». 16 ноября 1919 г.

475

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 33. Д. 477. Л. 2.

476

Сергеев В. Указ. соч. С. 80.

477

Библиотечка россиеведения. С. 72; Наумов В.М. Мои воспоминания. Сан-Франциско, 1975. С. 19.

478

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 15а. Д. 1078. Л. 4об.

479

Ситников М.Г. Крестьянские восстания в селах Оханского уезда Пермской губернии летом – осенью 1918 г. // Ижевско-Воткинское восстание: сто лет истории. Ижевск: Изд-во «АлкиД», 2019. С. 205—208

480

Ренёв Е.Г. Чёрная легенда о «белом» терроре // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2016. № 3 (32). С. 48–60.

481

См.: Коробейников А. В. О мичмане Ильине, его жене и «Гольянской барже» // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции. 2012. № 2 (15). С. 1—166.

482

Ступишин В.И. Указ. соч. С. 152.

483

Печатается по тексту: Осин Р. С. Экономическая дискуссия 1951 года: основные подходы к развитию проблемных теоретических вопросов политической экономии социализма // Вопросы политической экономии. № 2 (30). C. 80–97.

484

Беседа И.В. Сталина по вопросам политической экономии. Запись 24 апреля 1950 г.// https://istmat.info/node/26302 (Дата обращения: 06.01.2022).

485

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 13.

486

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 303.

487

Там же.

488

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С.327.

489

Там же. С. 429.

490

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 236.

491

Там же. С. 206.

492

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 243.

493

Там же.

494

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 213.

495

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 366.

496

Там же. С. 268.

497

См. Либерман Е. План, прибыль, премия / Е. Либерман // Историко-экономические исследования. 2016. Т. 17, № 3. С. 420–432.

498

Выступление В. А. Тюлькина, 1990. С. 607.

499

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 203.

500

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 337.

501

Сталинское экономическое наследство…, 2017. С. 340.

502

Там же. С. 331.

503

Политическая экономия, 1954. С. 405.

504

Текст листовки опубликован В.В. Кривеньким [1, с. 361–362].

505

100 лет Гражданской войне: Причины. Следствия. Уроки. URS [Электронный ресурс] // www.https://wciom.ru/fileadmin/file/repots-conferences/ 2018/2018-06—6_gr_vojna.pdf. (дата обращения 26 июля 2018 г.).

506

Материалы научной конференции (круглого стола) «Современная историография и источниковедение истории отечественных органов госбезопасности (от Ф.Э. Дзержинского до Ю.В. Андропова). Тенденции развития. // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Том III. М., 2007, СС. 8—131.

507

Рональд Рейган внешней политике США. Бойня в воздухе: правда и ложь о гибели корейского пассажирского авиалайнера. Нью-Йорк, 1983, СС. 29–38.

508

Гриняев С. Взгляды военных экспертов США на ведение информационного противоборства. // Зарубежное военное обозрение. М., 2001, № 8. (Дата обращения 17.03.2016).

509

Хлобустов О.М. Еще раз о «пресловутом плане Даллеса». // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Том I. М., 2006, СС. 215–221.

510

Евросоюз должен изучить «язык силы», заявил Боррель. [Электронный ресурс]. // www.https://ria.ru/20220524/evrosoyuz—1790482027.html. (Дата обращения 24 мая 2022 г.).

511

В России она была издана под названием Федор Дж. Традиции чекистов от Ленина до Путина. Культ государственной безопасности. С-Пг, 2012.

512

Подробнее см.: Хлобустов О.М. Некоторые вопросы историографии КГБ СССР (конец 80-х – 2006 г.). // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Том III. М., 2007, СС. 65–68.

513

См., например, Поединок со старейшей спецслужбой мира. // Хлобустов О.М. Контрразведка в истории КГБ. М., 2022, СС. 26–49; Ишина О. Могла ли британская разведка остановить революцию в России? [Электронный ресурс]. Би-би-си. Русская служба. 31 августа 2017 г. // URL: www.bbc.com./russian./features—40892145. (Дата обращения 24.04.2022); Дюкс П. Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ—6. М., Центрполиграф, 2021.

514

Клименко В.Г. Записки контрразведчика. Взгляд изнутри на противоборство КГБ и ЦРУ, и не только. М., 2018; его же Записки контрразведчика. ЦРУ раскрывает свои секреты… Ветераны ЦРУ о тайных операциях в СССР. Книга вторая. М., 2019.

515

Старков Б.А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903–1914 гг.; Кирмель Н.С. Российская контрразведка в годы первой мировой войны.; Хлобустов О.М. Контрразведка в истории КГБ.

516

Не может не вызывать удивления тот факт, что в этой серии вышла и неоднократно издававшаяся ранее работа В.М. Жухрая «Личная спецслужба Сталина», являющаяся, скажем мягко, доказанной исторической мистификацией.

517

Лацис М.Я., Петерс Я.Х., Уншлихт И.С. Дзержинский. Кошмарный сон буржуазии. М., 2022.

518

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1929 г. М., 2022.

519

Семичастный В.Е. Спецслужбы СССР в холодной войне; Леонов Н. С. Лихолетье: Будни разведки в последние годы СССР; Жорин Ф.Л. Исповедь чекиста: Тайная война советских и западных спецслужб.

520

Бешлосс М., Телботт С. Измена в Кремле: Протоколы тайных соглашений Горбачева с американцами.

521

Политбюро и органы государственной безопасности СССР. Сборник документов. Составитель, вступительная статья и комментарии О.Б. Мозохина. М., Кучково поле, 2017

522

Политбюро и дело Виктора Абакумова. Сборник документов под редакцией О.Б. Мозохина. М., DirektMedia, 2021; Политбюро и дело Берия. Авторы-составители О.Б. Мозохин, А.Ю. Попов. М., Кучково поле, 2012.

523

Зимняя война 1939–1940 гг. в документах НКВД: По материалам Архива Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области. / Авт-сост. Бернев С. К., Рупасов А. И. – СПб, «ЛИК», 2010. – 320 с.

524

Госбезопасность в битве за Москву. Документы, рассекреченные ФСБ России. М., Звонница – МГ, 2020.

525

Сталинградская эпопея. Документы, рассекреченные ФСБ России. М., Звонница – МГ, 2000.

526

Попов А.Ю., Соколов А.С. Щит и меч власти большевиков. Очерки истории ВЧК. М., DirektMedia Publisching, 2022.

527

Мозохин О.Б. Сталин и органы государственной безопасности. М., Вече, 2017.

528

Мозохин О.Б. Репрессии в цифрах и документах. Деятельность органов ВЧК – ОГПУ – НКВД – МГБ (1918–1953 гг.) М., Вече, 2018. См. также Мозохин О.Б. Борьба органов госбезопасности СССР с терроризмом. М., Вече, 2018; Мозохин О.Б. Синдикат – 2: ГПУ против Савинкова. М., Вече, 2018.

529

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Московские чекисты в тайной войне. 1921–1928 гг. К столетию Московской чрезвычайной комиссии. М., Вече, 2018; Левшин Ю.Л., Хлобустов О.М. История столичного управления КГБ СССР. «Мы отвечали за все…». М., Вече, 2021.

530

Попов А.Ю. Сопротивление на оккупированной советской территории. 1941–1944. М., Алгоритм, 2016; Попов А.Ю. Диверсанты Сталина. М., Вече, 2018; Веригин С.Г. Советская контрразведка против финских спецслужб. 1939–1944. М., Вече, 2018; Плеханов А.М., Плеханов А.А. Найти и обезвредить: Оперативный розыск преступников и агентуры противника в СССР. М., Вече, 2021; Крысин М. «Большая игра» спецслужб в Прибалтике, М., Вече, 2022.

531

Встреча с историками и представителями традиционных религий России 4 ноября 2022 г. Cайт Президента Российской Федерации. [Электронный ресурс]. // URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/69781. (Дата обращения 05.11.2022).

532

Заковский Леонид Михайлович (1894–1938) – российский революционер, руководящий сотрудник советских органов госбезопасности, комиссара государственной безопасности 1 ранга. В органах ВЧК с января 1918 г., являлся Народным комиссаром внутренних дел Белорусской ССР (1934), начальником УНКВД по Ленинградской и Московской областям. Арестован 19 апреля 1938 г. по обвинению в «создании латышской контрреволюционной орагнизации в НКВД, а также шпионаже в пользу Германии, Польши и Англии. В августе 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к высшей мере наказания, расстрелян 29 августа на полигоне «Коммунарка». В заключении Следственного отдела КГБ от 21 января 1987 г. по проверке по указанию Генеральной прокуратуры СССР обоснованности осуждения Л.М. Заковского отмечалось: «…сведений о принадлежности осужденного к разведывательным органам Германии и Польши, а также к право-троцкистской организации в ходе дополнительного расследования не обнаружено. …Вместе с тем …установлено, что Заковский, работая полномочным представителем ОГПУ по Белорусской ССР в 1932–1934 гг., и начальником УНКВД Ленинградской области в 1934–1938 гг., фальсифицировал ряд уголовных дел на советских граждан, обвиняя их в совершении тяжких контрреволюционных преступлений, а также допускал иные нарушения законности. Поэтому оснований для пересмотра уголовного дела и реабилитации Заковского Л. М. не имеется». Не реабилитирован.

533

Заковский Л.М., Уранов С. Ликвидация «пятой колонны». М., Яуза, 2022.

534

Очередные, XXVI Исторические чтения на Лубянке прошли в Москве 2 декабря 2022 г.

535

Тайная стража России: Очерки истории отечественных органов безопасности. Книги 1–6. М., Алгоритм, 2017–2022.

536

Встреча с историками и представителями традиционных религий России 4 ноября 2022 г. Cайт Президента Российской Федерации. [Электронный ресурс]. // URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/69781. (Дата обращения 05.11.2022).

Content

Прометей № 5
Автор-составитель Александр Иванович Колпакиди

Кредо «Прометея»

Слово редколлегии к читателям альманаха

100 лет без Ленина: исторические уроки и современность

Вахитов Рустем Ринатович, кандидат философских наук, доцент Башкирского государственного университета

Ленин – спаситель России от фашизма

Хлобустов Олег Максимович, историк спецслужб, член Союза писателей России, Общества изучения истории отечественных спецслужб

В.И. Ленин и терроризм в России. Об одном историческом мифе

Владимир Николаевич Литов (В.Н. Лизун), доктор политических наук, профессор

Ленин, социализм и современная Россия

Рузанов Станислав Александрович, старший преподаватель Кафедры Истории и философии РЭУ им. Г.В. Плеханова

Москва траурная. Прощание с В.И. Лениным глазами участников и очевидцев

Смерть в Горках: вокруг вымыслов

Великое прощание: опыты реконструкции

Массы и вождь: в сердцевине Истории

Замечательные биографии

Пиреев Артур Иванович, кандидат исторических наук, начальник отдела публикации и использования документов Государственного архива Саратовской области

«Народник в лучшем смысле этого слова». Алексей Петрович Феологов (1853–1914)

Соловьёва Ольга Евгеньевна, секретарь Пушкинской окружной общественной организации Союза краеведов России, журналист, экскурсовод

Товарищ Инесса

История микрорайона Арманд в г. Пушкино

Ельдигино: школа имени Инессы Арманд

Яцынина Ирина Николаевна, публицист, театральный критик, в 1994–2021 гг. – помощник Художественного руководителя, заведующая архивом театра «Содружество актёров Таганки»

Пряный вкус креольской политики

Из истории освободительной мысли

Прокудин Борис Александрович, кандидат политических наук, доцент Кафедры истории социально-политических учений факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова

Революция или мирное развитие: что «пропагандирует» Н.Г. Чернышевский в романе «Что делать?»

Был ли Чернышевский революционером?

Что Чернышевский проповедует в романе «Что делать?»: революцию или мирное развитие?

Две стратегии «новых людей»

Общественный идеал в романе «Что делать?»

Христианство Чернышевского

Реакция на роман «Что делать?»

Талеров Павел Иванович, кандидат исторических наук, доцент, действительный член Петровской академии наук и искусств (Санкт-Петербург)

М. Бакунин и К. Маркс: неизбежный и трагичный разрыв

Навечно в памяти народной

Палкин Алексей Геннадьевич, кандидат юридических наук, г. Златоуст

Крестьянская война под предводительством Пугачева Е.И. (1773–1775 гг.) в концепции Южно-уральской региональной идентичности

Антигерои истории: только факты

Кононова Ольга Алексеевна, историк, политолог, участник Клуба левых историков и обществоведов

«… С верою в силу и истину самодержавной власти»: реакционная политика Александра III как фактор усиления радикализации общественных сил

К истории Белого террора в России

Заяц Николай Алексеевич, кандидат исторических наук

Ижевское восстание и белый террор

Экономические проблемы социализма в СССР

Осин Роман Сергеевич, кандидат философских наук, доцент кафедры фундаментальных юридических и социально-гуманитарных дисциплин Университета «Синергия»

Экономическая дискуссия 1951 года: основные подходы к развитию проблемных теоретических вопросов политической экономии социализма

Введение

Вопрос о характере экономических законов в условиях социалистического общества

Закон стоимости и товарное производство при социализме

Производительные силы и производственные отношения при социализме: полное соответствие или противоречие?

Вопрос о понимании основного закона социализма

Выводы

Эксклюзив: Исторические судьбы российского анархизма

Рублев Дмитрий Иванович, кандидат исторических наук, доцент Факультета государственного управления МГУ имени М.В. Ломоносова, ведущий специалист Российского государственного архива социально-политической истории

комсомол по-анархистски: история Всероссийской Федерации Анархистской молодежи (1918–1919 гг.)

Незаслуженно забытые биографии

Чичкин Алексей Алексеевич, Советский российский экономист, публицист

«Албанский Сталин»: фигура умолчанИЯ

История советской госбезопасности: против мифов

Хлобустов Олег Максимович, историк спецслужб, член Союза писателей России, Общества изучения истории отечественных спецслужб

О роли органов государственной безопасности в истории Советского Союза

Из нашего наследия

Максим Горький

В.И. Ленин Очерк

Примечания