Андрей Митрофанович Ренников

Под теми же звездами

© А. Г. Власенко, М. Г. Талалай, составление, научная редакция, предисловие, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Предисловие

Андрей Митрофанович Ренников (настоящая фамилия Селитренников) родился 14 ноября ст. ст. 1882 г. в Кутаиси в семье присяжного поверенного. Детство провел в Батуми, затем в Тифлисе, где учился в Первой классической гимназии. Занимался музыкой, участвовал в гимназическом симфоническом оркестре в качестве одной из первых скрипок. После гимназии поступил в Новороссийский университет (Одесса), где окончил физико-математический и историко-филологический факультеты, получив Золотую медаль за сочинение о работах немецкого философа Вильгельма Вундта. Во время революционных волнений и временного закрытия университета в 1905–1906 гг. несколько месяцев жил в Кишиневе, сотрудничал в газете «Бессарабская жизнь». По окончании учебы был оставлен при Новороссийском университете по кафедре философии. Совмещал преподавательскую деятельность в университете и местной частной мужской гимназии с журналистской в газете «Одесский листок».

В 1912 г. Ренников написал роман «Сеятели вечного», открывающий настоящий сборник. Он так вспоминал об этом своем творческом опыте:

Восстановить в полном величии отживший русский роман и было моей скромной задачей.

Составил я план на 36 глав; набросал чертеж квартиры, в которой жил мой герой, чтобы тот не путался – где его спальня, где кабинет, где выход на парадную лестницу, – и приступил к делу. Особого стиля изложения я так и не выбрал, решив писать естественно, как выходит. Ведь у Достоевского, например, стиль тоже не особенно важный, а между тем, как все его читают и как увлекаются!

Однако, чем дальше подвигался я в своей работе, тем больше всяких трудностей встречал на пути. Прежде всего, нужно всё время помнить, как зовут каждого из многочисленных действующих лиц по фамилии и по имени-отчеству. Это и автору неловко, и читателю неприятно, когда одна и та же дама утром называется Верой Петровной, а вечером Екатериной Ивановной. Кроме того, иногда от небрежности автора тот или иной герой меняет свой рост или цвет волос на разных страницах.

Понятно, чтобы избежать этого, лучше всего поступить так, как делал, кажется, Александр Дюма-отец: вылепить из глины отдельные фигурки действующих лиц, раскрасить и расставлять по мере надобности на письменном столе. Но как их лепить или кому заказать?

Затем возникло и другое затруднение, чисто стилистического характера. Сначала, давая диалоги, я писал так: «Хорошо, – улыбнулась она». «И неужели вы ему поверили? – расхохотался он». «Да, я ему никогда не доверяла, – села она на диван…»

Но, к счастью, в период своего творчества прочел я случайно где-то строгий отзыв Толстого о новых русских писателях. Толстой говорил: «Хорошо пишут теперь! Например: „Я согласна, – дрыгнула она ногой“».

Поняв, что Толстой, действительно прав, стал я спешно переделывать свои диалоги и ставить везде «проговорил он» или «сказала она». Но какая это работа! Ведь в русском языке очень немного подходящих для данной цели глаголов: сказал, проговорил, произнес, спросил, ответил, заметил, прибавил, согласился… Есть еще – «молвил» или «изрек». Но никто сейчас не употребляет этих архаических слов.

И, наконец, – образы или метафоры. В прежние времена писателю легко сходили с рук такие выражения, как «мраморные плечи», «жгучие взгляды», «коралловые губки», «лицо – кровь с молоком». А теперь за такие вещи авторов презирают. Для плеч и губ нужен другой материал. Сравнения должны быть новые, незаезженные, которых никто не употреблял до сих пор. Но хорошо требовать. А как найти?

Целый год сидел я над романом и провел это время точно в забытьи. Чтобы показать окружающим, что Аполлон призвал меня к священной жертве, придал я своей внешности соответственный вид. Не стригся ежиком, как раньше, а запустил длинные волосы и зачесывал их назад. И лицу придавал выражение загадочной томности, необходимой для непрерывного общения с музой.

Впрочем, я и на самом деле тогда значительно побледнел и похудел.

– Что с вами? – участливо спрашивали меня знакомые. – Не катар ли желудка?

– О, нет. Пишу роман… – небрежно отвечал я.

Наконец, работа выполнена. Озаглавил я рукопись словами «Сеятели Вечного»; в подзаголовке написал «сатирический роман», чтобы читатели сразу знали, в чем дело; и на свой счет издал книгу у Вольфа в Петербурге. В Одессе печатать не хотел, так как на провинциальные издания у нас смотрели с пренебрежением.

Получив от Вольфа часть экземпляров, стал я их рассылать во все стороны для отзыва. Разослал массу; в столичные газеты и журналы, по провинции, отдельным выдающимся писателям, публицистам, литературным критикам…[1]

Роман прочитал известный публицист М. О. Меньшиков, и пригласил Ренникова в Петербург, где тот стал сотрудником и редактором отдела «Внутренние новости» газеты «Новое время», издаваемой А. С. Сувориным, а позднее его сыном – М. А. Сувориным. Теперь Ренников регулярно печатал в газете рассказы и очерки, а также так называемые «маленькие фельетоны» (в этой рубрике публиковались многие известные авторы, например, В. В. Розанов, В. П. Крымов). Одновременно работал главным редактором еженедельного литературно-художественного и сатирического журнала «Лукоморье» (СПб., 1914–1916), издателем которого также являлся М. А. Суворин. Периодически печатался в «Вечернем времени», издававшемся Б. А. Сувориным. В октябре 1917 г., после закрытия «Нового времени», публиковался в пришедшей ей на замену газете «Утро», выходившей, впрочем, очень недолго, поскольку типография вскоре была захвачена большевиками.

В дореволюционные годы Ренников написал также сатирические романы «Тихая заводь» и «Разденься, человек»; очерки «Самостийные украинцы», «Золото Рейна» и «В стране чудес: правда о прибалтийских немцах»; сборники рассказов «Спириты» и «Лунная дорога».

Автор быстро стал известен всей читающей России, но поскольку он работал в газете «Новое время», отличавшейся правыми взглядами, его замалчивала либеральная пресса, как в предреволюционной России, так и впоследствии за рубежом.

Преосвященный Никон (Рклицкий), архиепископ Русской Православной Церкви заграницей, вспоминал:

Это был талантливый писатель, высокообразованный человек, подлинный русский патриот, верный сын Православной Церкви… Андрей Митрофанович имел душу, стремившуюся к добру, к красоте, к истине. Он был очень скромен в своей личной жизни, никогда не принадлежал к так называемой «литературной богеме», которой тогда в России были богаты русские газеты, особенно так называемого «прогрессивного» направления[2].

Через месяц после захвата власти большевиками Ренников, увидев в одной из газет в списке врагов народа свое имя, воспользовался тем, что был упомянут псевдоним (Ренников), а не настоящая фамилия (Селитренников), успел оформить документы на выезд и покинул Петроград:

Уехал я, слава Богу, благополучно. Смотрел в окно на мелькавшие огни пригорода, на мутное зарево над покинутой столицей; радовался, что избег опасности, грустил о тех прекрасных годах, когда не было еще жалкого Петрограда, а был блистательный Санкт-Петербург.

И не догадывался я, что сегодня в последний раз вижу всё это. В последний раз проезжал по любимому Троицкому мосту, по ставшему таким родным Невскому проспекту[3].

В 1918 г. он жил в Батуми, где издавал газету «Наш край». Затем переехал в Екатеринодар (с 1920 г. Краснодар). Был сотрудником Отдела пропаганды при правительстве Вооруженных сил Юга России (ОСВАГ). Вместе с группой сотрудников петербургских газет «Новое время» и «Вечернее время» работал в Ростове-на-Дону редактором газеты «Заря России», а также публиковал «маленькие фельетоны» в газете «Вечернее время» Б. А. Суворина (1919). В марте 1920 г. он выехал из Новороссийска через Варну в Белград, где одно время работал секретарем русского уполномоченного при Югославском правительстве С. Н. Палеолога, а затем помогал М. А. Суворину в организации и издании газеты «Новое время», которая выходила в 1921–1930 гг.

В 1922 г. вышла первая пьеса Ренникова, «Тамо далеко», посвященная жизни русских эмигрантов в Белграде. В 1925 г. в Софии были изданы пьеса «Галлиполи» и комедия «Беженцы всех стран». Пьеса «Борис и Глеб» увидела свет в 1934 г. в Харбине. В эти годы он печатался также в газетах «Новое время», «Вечернее время», «Заря» и др. Одновременно в Белграде вышли фантастический роман «Диктатор мира» (1925), а также первые два романа трилогии о жизни русских эмигрантов, объединенные общими персонажами: «Души живые» (1925) и «За тридевять земель» (1926).

В 1926 г. писатель переехал в Париж, став постоянным сотрудником газеты «Возрождение», где по 1940 г. регулярно выступал в рубрике «Маленький фельетон», печатал рассказы и очерки о жизни русских эмигрантов, отрывки из новых произведений. Печатался также в парижской газете «Русский инвалид». В 1929 г. в Париже вышел сборник его рассказов «Незваные варяги», в 1930 – завершающий роман трилогии о русских беженцах «Жизнь играет», а в 1931 – сборник пьес «Комедии». В 1937 г. появился детективный роман «Зеленые дьяволы». Помимо литературной деятельности в Париже Ренников устраивал творческие вечера, участвовал в благотворительных вечерах и литературных концертах.

Во время Второй мировой войны и после нее Андрей Митрофанович жил на юге Франции, сначала в Каннах, а затем в Ницце. В 1941 г. в журнале «Часовой» (Брюссель) в № 260 от 25 марта было опубликовано обращение, в котором писатель сообщал, что служил больше года помощником садовника и мечтал открыть скромную по размерам русскую газету. Но дальше благих желаний дело не пошло, так как было совершенно невозможно найти издателя. Поскольку русские, не имея в неоккупированной (южной) Франции русского печатного слова, совершенно изголодались в этом отношении, и чтобы хоть в какой-нибудь мере их удовлетворить, Андрей Митрофанович задумал организовать в Каннах «Устную газету» и обратился через журнал с просьбой к редакциям русских газет и журналов высылать ему номера их изданий. Увы, это начинание не увенчалось успехом.

Позднее Ренников печатался в газетах «Парижский вестник» (Париж), «Россия» (Нью-Йорк), «Православная Русь» (Джорданвилль, США) и «Русская мысль» (Париж), и в журнале «Возрождение» (Париж). В 1952 г. вышел роман «Кавказская рапсодия». Его пьесы были очень популярны и ставились на сценах русских театров в Сербии, Болгарии, Франции, Германии, Швейцарии, Финляндии, США, Китае, Австралии.

В 1953 г. в Ницце и других городах Европы русская эмиграция торжественно отметила 50-летний юбилей литературной деятельности Ренникова. Во Франции, Англии, США и других странах прошли специальные собрания; многие театры русской эмиграции поставили его пьесы.

Митрополит Анастасий (Грибановский), первоиерарх РЦПЗ, в переписке с писателем утверждал, что в его произведениях находит много созвучного своим собственным мыслям:

Если дар слова, вообще, так возвеличивает человека над всеми земными тварями, то талант художественного слова, не мерою отпущенного Вами от природы, с юности, является сугубою милостию Божиею, которою отличил Вас Творец. В течение полувека Вы, как добрый и верный раб Божий, неустанно умножаете этот драгоценный талант, рассматривая Ваше литературное призвание, как служение Богу и ближним. Вы неоднократно в Ваших писаниях затрагиваете религиозные темы, возводя многих Ваших читателей от земного к небесному, от временного к вечному.

В переживаемые нами дни, когда переоцениваются все ценности, и земля колеблется иногда под нашими ногами, Вы стояли непоколебимо на камне нашего православного и национального исповедания, утверждая на пути истины сомневающихся и колеблющихся.

Обозревая ныне мысленно Ваш пятидесятилетний труд на поприще писателя, поднятие на благо Родины, Церкви и на «благое просвещение» русского общества, я от всей души призываю на Вас благословение Божие и свидетельствую Вам свое глубочайшее почтение, с коим остаюсь Вашим искренним доброжелателем[4].

В последние годы Ренникову пришлось многое пережить: смерть жены, потом сестры и племянницы. Пристанищем для него тогда стал дом русских инвалидов в Ницце, где он жил очень скромно, работая вплоть до кончины. В те годы были написаны пьесы «Перелетные птицы» и «Бурелом», с успехом шедшие в эмигрантских театрах по всему миру, опубликованы книги «Минувшие дни» (1954) и «Моторизованная культура» (1956) – обе в издательстве газеты «Россия», а также подготовлен «Дневник будущего человека», оставшийся неопубликованным. Он «писал много и с увлечением, находя в работе удовлетворение в своей грустной одинокой жизни. Бывало целыми днями стучал он на своей машинке, имея всё новые и новые планы и идеи»[5].

Как свидетельствуют архивные материалы (в частности Бахметевского архива в Нью-Йорке), Ренников до последних дней вел обширную переписку: отвечал на письма почитателей и издателей, просивших новых статей, давал разрешения на постановки своих пьес, оговаривал издания книг, высказывал свое мнение о произведениях других авторов и просто обсуждал новости и самые разные вопросы с друзьями и знакомыми.

Умер писатель 23 ноября 1957 г. в Ницце в госпитале «Пастер», после продолжительной болезни, так и не дождавшись предписанной ему операции, и был похоронен на местном кладбище Кокад.

К сожалению, в настоящее время писатель мало известен отечественному читателю, поскольку из его обширного наследия на родине опубликовано немногое: переизданы в 2013 г. романы «Разденься, человек!» и «Зеленые дьяволы» в издательстве «Престиж Бук», а в 2016 г. в электронном варианте появились роман «Диктатор мира» и небольшая выборка рассказов из сборника «Незваные варяги» под названием «Вокруг света» (изд. Salamandra). В 2018 г. мы постарались частично восполнить этот пробел: был издан сборник «Потому и сидим» (СПб.: Алетейя), в который вошли избранные «маленькие фельетоны», рассказы и очерки, посвященные повседневной жизни русской эмиграции в различных странах в 20-50-х годах ХХ века. В следующую книгу, «Было всё, будет всё», вышедшую в 2020 году также в издательстве «Алетейя», вошли воспоминания писателя, а также нравственно-философские работы, написанные в различные периоды его жизни в эмиграции. Вошедшие в этот сборник произведения органично показывают развитие автора как личности, сочетающей редкий уровень культуры, многогранность профессионального образования, уникальный талант рассказчика и богатейший житейский опыт. Честно, не скрывая собственных ошибок и прегрешений, и с неизменным чувством юмора Ренников раскрывает эволюцию мировоззрения от светского, кадетского к охранительному и монархическому, осознание роли Бога и причинно-следственных связей в развитии науки, философии, политики и пр. Третий сборник, «Души живые», вышедший в издательстве «Росток» (СПб.), включил в себя самые крупные художественные произведения писателя – его уникальную трилогию романов о жизни русской эмиграции, рассеянной по всему свету.

Для настоящего сборника мы подготовили ранние художественные произведения Ренникова – его первый, сатирический роман «Сеятели вечного», иронический роман «Тихая заводь», а также два сборника рассказов: «Спириты» и «Лунная дорога». Эти произведения описывают жизнь в дореволюционной России, используя и автобиографические зарисовки, а также показывают становление Ренникова как мастера художественного слова, его формирование как творческой личности. Впрочем, лучше всего о себе и о своем формировании личности и художника, с присущим ему изящным чувством юмора, написал он сам, когда его попросили сообщить для юбилейной статьи в парижском журнале «Возрождение» краткие автобиографические сведения:

Своим предложением сообщить Вам кое-какие данные о моей прошлой деятельности Вы ставите меня в очень затруднительное положение. Прежде всего, я не уверен, была ли у меня вообще какая-нибудь деятельность. Во всяком случае я ясно помню, что в Петербурге, когда я работал в «Новом Времени», служившая у нас горничная – на вопрос любопытных соседей по дому: – «чем ваш барин занимается», – твердо ответила: – «Наш барин ничем не занимается. Он только пишет».

Ну, вот. А затем должен сказать, что я никогда в жизни не писал ни мемуаров, ни «Исповедей», а потому не имею никакого опыта для того, чтобы «Исповедь» вышла искренней. Мне, например, страшно трудно путем самоуничижения возвеличить свою личность, как это мастерски делал Л. Толстой; или обрисовать блеск своих талантов, не хваля себя, а понося за бездарность других, как это делают в своих воспоминаниях некоторые наши бывшие министры или академики.

Скажу о себе кратко только следующее: что я считаю себя в выборе всех профессий, за которые брался, полным неудачником, каковым остаюсь и до последнего времени.

В самом деле. В раннем детстве мечтал я сделаться великим музыкантом, для чего усиленно играл на скрипке и занимался теорией музыки. Но из меня в этой области не вышло ничего, так как я не последовал русской музыкальной традиции: не поступил во флот, как это догадался сделать в свое время Н. А. Римский-Корсаков, не занялся химией, как А. П. Бородин, и не стал профессором фортификации, как Цезарь Кюи.

Бросив музыку, я решил писать детские сказки, на подобие «Кота Мурлыки». Писал их с любовью, со вдохновением. Но из сказок тоже не вышло ничего: автор «Кота Мурлыки» Н. П. Вагнер был профессором зоологии и открыл педогенезис, а я зоологией не занимался и педогенезиса не открыл.

Тогда, смекнув в чем дело, решил я взять быка за рога: намереваясь вместо сказок приняться за серьезную изящную литературу, стал я увлекаться математикой и астрономией, вполне справедливо считая, что, достигнув впоследствии поста директора Пулковской обсерватории и открыв несколько астероидов, я сразу займу одно из первых мест в мировой беллетристике.

Но в моих планах оказался какой-то просчет. Окончив университетский курс, поступил я в обсерваторию, выверял уровни, работал с микрометрическими винтами приборов, сверял хронометры-тринадцатибойщики, а беллетристика моя не двигалась, особенно в области юмора и сатиры. И вот, однажды, читая Чехова, я неожиданно сообразил, в чем дело: чтобы быть юмористом, нужно заниматься вовсе не астрономией, а медициной, судя по карьере Чехова. Ничто так не развивает юмористического отношения к людям, как анатомический театр, фармакология, диагностика и терапия.

Я немедленно бросил астрономию, поступил снова в университет, но, чтобы не вполне подражать Чехову, выбрал себе специальностью философию и остался при университете, лелея мысль, что теперь то как следует продвинусь на верхи литературы, напишу что-нибудь крупное, вроде «Войны и мира», или не напишу ничего крупного, но все-таки сделаюсь академиком.

Прошло некоторое время… Моя «Война и мир» не появлялась. Вместо этого события, Россия всколыхнулась гражданской войной, советским миром… И я побежал, куда все.

Только за границей, подводя итоги крушению своих честолюбивых замыслов, я сообразил, наконец, почему не заменил собою Толстого и даже не попал в академики. Я, оказывается, переучился на двух факультетах. Ведь Толстой не окончил университета, а я кончил. Бунин не окончил гимназии, а я кончил. Нужно было принимать какие-то спешные меры, чтобы забыть лишнее… И я стал усиленно писать в газетах и заниматься политикой, ибо ничто так хорошо не очищает голову от серьезных сведений, как политическая деятельность.

Что же сказать в заключение? Мечты своей написать «Войну и мир» я, конечно, не оставил. Что выйдет, не знаю. Но до сих пор, стремясь к вершинам искусства, стараюсь я применять испытанные обходные пути. Во флот мне, правда, поступать поздно; идти в профессора химии и зоологии, или изучать фортификацию – тоже. Зато сколько других боковых лазеек за последнее время прощупал я. Крестословицы составлял, башмаки из рафии шил, плюшевые игрушки делал, курятники на фермах чистил, огороды разводил, ночным сторожем был, шить на швейной машинке научился…

Что же? Неужели же я никогда не попаду в точку? Обидно!

И вот единственным утешением в таком случае останется мне Державин. Как известно, старик Державин, заметив всех нас, кому не везет, с утешением сказал: «Река времен в своем движеньи уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей. А если, – успокоительно продолжает старик, – если что и остается от звуков лиры и трубы, то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы».

Ну, а тогда всё равно. Помнят ли тебя после смерти сорок дней, сорок лет, четыреста, или четыре тысячи.

Люди вообще народ забывчивый. Особенно – читатели.

Преданный Вам А. Ренников.

P.S. Когда будете печатать эту мою «Исповедь» («Confessions»), сообщите публике, что я не хотел обнародовать изложенных в ней интимных мыслей, но что между нами по этому поводу произошел жестокий спор, и Вы победили.

Это обычно вызывает усиленный интерес к написанному»[6].

Мы с радостью представляем новую книгу читателям, и надеемся, что мы сможем и далее радовать поклонников творчества Андрея Митрофановича Ренникова изданием его обширного, многогранного и талантливого наследия.

Андрей Власенко, США

Михаил Талалай, Италия

Сеятели вечного

Сатирический роман

I

Редактор ежедневной газеты «Набат» Петр Степанович Веснушкин сидел в своем кабинете за письменным столом и усиленно думал. Работа почему-то не клеилась. Напрасно он грыз конец остановившейся на месте ручки: упрямое перо не подвигалось вперед. Не помогал редактору и сифон с сельтерской водой, к которому иногда с большой пользой прибегал он для углубления и приведения своих мыслей в порядок. Очевидно творческой работе Веснушкина мешала июльская жара; иначе почтенный редактор быстро бы ответил в начатой статье на все нападки конкурирующей газеты, обвинявшей его в неблаговидных фактах по постройке отделения государственного банка; в этих фактах, по наглому уверению газеты «Свежие Известия», Петр Степанович был замешан в бытность свою подрядчиком, когда литературный талант его еще дремал и изредка только давал себя чувствовать в составлении фантастических счетов по покупке цемента, балок и кровельного железа. Обвинения «Свежих Известий» были тем более жалки и неосновательны, что редактор этой газеты – Илья Борисович Каценельсон сам был лет пять тому назад уличен ревизией в поставке гнилой обуви в интендантский вещевой склад; после этой скандальной истории вместо Каценельсона местное интендантское управление обратилось к более опытному, еще не запятнанному ревизией, маклеру, а Каценельсон, за неимением средств к существованию, принужден был открыть газету прогрессивного направления. Таким образом опровергнуть обвинения Каценельсона было нетрудно, и Петр Степанович, конечно, к обеду мог бы найти аргументы, всецело оправдывающие его перед читателями от возведенных обвинений. Но в тот момент, когда после свежего стакана сельтерской воды Веснушкин почувствовал, что в него влилась желанная струя вдохновения, в дверь постучали, и в кабинет заглянула голова секретаря редакции.

– Что вам? – недовольно спросил Петр Степанович, делая вид, что его ручка только что оторвалась от бумаги.

Секретарь вошел н, слегка покраснев, неловко приблизился к столу.

– Вас спрашивает какой-то господин, Петр Степанович, – проговорил он, – не то актер, не то борец из цирка, трудно сказать. А затем… Затем у меня к вам по частному делу есть просьба. Портной опять требует денег, Петр Степанович!

Последние слова секретарь редакции произнес уныло, с отчаянием. Редактор немного покраснел.

– Ах, Господи, Господи!.. Опять денег? – воскликнул жалобно он. – И для чего вам, скажите пожалуйста, деньги? Неужели вы не можете подождать сверх срока недельку, две? Неужели, господа, в вас никакой жалости нет? А?

– Да я, Петр Степанович, ничего. Вот портной только пришел, требует… Десять рублей.

– Десять рублей! Вот, вы посмотрите сюда в мои книги: вы видите, какой ужасный расход? Ведь вы, кажется, секретарь! Вы, кажется, знаете, что у меня тысяча векселей. Мне к пятнадцатому июля нужно пять тысяч уплатить за одну бумагу! Вот вам книга… вот, смотрите: «Попову за бумагу 5162 рубля». Шутка ли сказать? А вы пристаете с какими-то десятью рублями!

– Но… но вы вчера получили, кажется, Петр Степанович. Помните, за казенное объявление… двести рублей. Может быть…

Секретарь путался и краснел всё больше и больше. Веснушкин же по привычке начинал входить в свою роль.

– Что? Двести рублей? – патетически воскликнул он. – Господь с вами! А по вчерашнему векселю за краску кто уплатил? Вы? Вот, если не верите, я вам покажу портмоне… где это оно…

Петр Степанович запустил руку сначала в один внутренний карман пиджака, нащупал там новый кошелек с деньгами, осторожно выпустил его, затем переложил руку в другой карман с другой стороны пиджака, вытащил оттуда старое потертое портмоне и сказал со вздохом:

– Вот вам, Никита Иванович. Смотрите: всего семьдесят пять копеек. Да еще фальшивый двугривенный. Вот что мне осталось от вчерашних двухсот рублей! Ах ты, Господи… как всё это мне тяжело! Прямо хоть закрывай газету, прямо хоть закрывай. И в своей же редакционной семье вместо поддержки, вместо участия – встречаешь одно недоверие, одно холодное официальное отношение… Будто наше дело не идейное дело, а какой-то департамент с какими-то чиновниками. – А еще молодежь! Еще молодые идейные работники! Неужели я, старик, должен учить вас этому?

Никита Иванович покраснел еще больше, как-то безнадежно махнул рукой, и произнес:

– Ну, не будем об этом говорить, Петр Степанович. А как с этим самым артистом или борцом, что ли… Пригласить его?

– Хорошо, пригласите. А насчет жалования я посмотрю; может быть завтра получим за новый типографский заказ, тогда я уплачу вам и товарищам за полмесяца. Передайте, кстати, им об этом.

Никита Иванович кивнул головой и вышел из кабинета. Он уже два раза слышал упоминание об ожидаемом типографском заказе. А между тем в приемной ждет портной, которому нужно опять отказывать и объяснять…

Никита Иванович глубоко вздохнул и отправился приглашать к редактору незнакомого посетителя. Тот сидел, развалившись на стуле, курил сигару и с достоинством кивнул головой секретарю на приглашение отправиться к редактору в кабинет.

Петр Степанович принял незнакомца любезно и попросил сесть.

– Благодарю, – с достоинством ответил вошедший. – Позвольте представиться: Кедрович, Михаил Львович. Наверно, слышали?

Веснушкин поднапряг память, поморщил лоб, и наконец смущенно заметил:

– Простите, но что – то не помню. Знаете, у меня память, вообще, не того…

Посетитель добродушно рассмеялся.

– О, не думайте, пожалуйста, что я обидчив и так самолюбив, – проговорил он, – где там упомнить фамилии всех выдающихся столичных журналистов. Не угодно ли? – предложил он портсигар Веснушкину, – рекомендую вам мои сигары: один знакомый адмирал каждый год с Цейлона привозит. Удивительный сорт.

– Благодарю, но я не курю… – почтительно пробормотал Веснушкин, – знаете, раньше курил, да бросил. Вредно, говорят, для здоровья.

Гость добродушно рассмеялся.

– Что вы! – воскликнул он, – это мнение о табаке, Петр Степанович, превратно, совершенно превратно! У меня, знаете, в Сухуме, на Кавказе, есть табачная плантация. Ну, небольшая, правда, в 14 десятин, но все-таки тысчонок десять ежегодно я с нее получаю. Так, знаете, как табаковод, я, конечно, интересовался всесторонне табаком и даже, будучи два года заграницей, опрашивал знаменитых врачей о действии табака на организм. И представьте: и профессор Эрлих, и знаменитый Дуайен, например, мне прямо сказали, что это всеобщий предрассудок: табак вовсе не вреден, а скорее полезен, так как способствует дезинтеграции вещества и репродукции ассимиляции.

Веснушкин с удивлением поглядел на посетителя. – Как он научно выражается!.. И как умно! Вот, наверно, человек, который чрезвычайно полезен для всякой газеты!.. – думал Веснушкин, внимательно разглядывая Кедровича. – Правда, он, кажется, и любит прихвастнуть немного, но это для газеты совсем невредно… И почему, в самом деле, такие дельные и серьезные люди систематически не работают в ежедневной печати, а вместо них большей частью в газеты попадают какие-то бедняки студенты со своими несбыточными идеями, студенты, которых нужно всё время сдерживать, чтобы не попасть под 129 статью за ниспровержение существующего строя путем газетных статей?

Редактор вздохнул, предупредительно придвинул гостю пепельницу и заметил:

– Да, знаете, много есть таких вопросов, по которым существуют различные мнения. Вот хотя бы возьмем нашу литературу. Или вообще искусство. Ну, как тут быть? Кто прав: декадентыи или их противники? Бывает часто, что приносит мне рукопись декадент, пустишь это ее нижним фельетоном, не разберешь, что автор там понаписал. А через некоторое время противник тоже несет статью. Ну, конечно, где там разобраться: напечатаешь и это. А читатели недовольны: нет, говорят, у вас определенного взгляда на искусство. Как будто я должен быть художником, что ли? Нет, знаете, откровенно говоря, тяжело теперь издавать газету. Читатель капризен, изменчив, требователен, а чего он требует – не разберешь. На что хороший материал убийства или пожары – так, представьте, и те не интересуют: прямо какой-то дикий век настал, честное слово!

– О да, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – публика – это сфинкс, как сказал Гоголь. Ее нужно разгадать и это – половина успеха. Я, вот, в Петербурге редактировал некоторое время газету «Петербургский Курьер». Так я знаю, например, как зорко нужно следить за читателем. Читатель, так сказать, должен у нас быть всегда на ладони. О, если бы не петербургская администрация, то я сейчас стоял бы во главе крупнейшего столичного органа в качестве издателя. Могу смело сказать, что русскую читающую публику я отлично знаю.

Веснушкин с интересом придвинул к столу свое кресло.

– Ах, если бы я тоже хорошо знал эту публику! – страстно воскликнул он. – Я бы готов был иначе повести газету! Поверите ли: я уже шестой год подыскиваю себе направление, но ни на одном не могу остановиться. Простите, – вдруг переменил он тон, вставая с места, – я пошлю швейцара за сельтерской водой. – Петр Степанович нажал копку звонка и продолжал: – а вы почему собственно жалуетесь на петербургскую администрацию? Можно полюбопытствовать?

Гость горько улыбнулся, придав слегка презрительное выражение своему лицу.

– Охотно скажу вам, Петр Степанович, – ответил он, – меня, видите ли, выслали из Петербурга на три года без права въезда обратно.

– Неужели? Как это ужасно! – Петр Степанович сделал сочувственное выражение лица и затем повернулся к двери, которую приоткрыл пришедший на звонок швейцар. – Василий, принеси-ка сифон сельтерской, холодной только! Вот, разменяй три рубля. Ну-с, виноват… – обратился Веснушкин к гостю, пряча свое новое портмоне в карман, – вы говорили, кажется, насчет высылки из Петербурга? Так это, наверно, расстроило все ваши планы? Не так ли?

– Совершенно. Два года уже я путешествую. Был один год в своем имении в Крыму, затем…

– На Кавказе, кажется, – поспешил поправить собеседника Веснушкин.

– На Кавказе? Вы это про плантацию? Нет, там я не живу, туда так только – заезжаю иногда. А в Крыму у меня дача. Между Алуштой и Феодосией. Так сначала жил я там, затем путешествовал по Европе. И, знаете, страшно скучно без работы: мы, литераторы, как пьяницы: без чернил, как без алкоголя, наш организм не может долго прожить.

– Это верно, совершенно верно. Вот тоже и я…

Веснушкин поглядел осторожно на свой начатый ответ Каценельсону и быстро прикрыл пустую страницу газетным листом. Затем он осторожно спросил:

– А вас почему это выслали? По политической причине, наверное?

– Ну, да, конечно. Видите ли, петербургский градоначальник про меня несколько раз докладывал премьеру, что пока я нахожусь в Петербурге, до тех пор он не ручается за спокойствие столицы. Очевидно, мое хлесткое перо пришлось им не по вкусу. Хо-хо! Про меня еще покойный Плеве говорил: «его деятельность – это бесконечный горящий бикфордов шнур. Нужно его обрезать!» И, вот, только Столыпину удалось совершить то, чего не решался сделать Плеве: он, как видите, действительно обрезал шнур моей деятельности.

– Подумайте, – чуть улыбаясь пробормотал Веснушкин.

– Да. Но это и понятно: теперь под меня подкопались, так как прежние мои связи значительно ослабели. С тех пор, как мой дядя – сенатор Глушинский умер, мне стало очень тяжело держаться против натиска министерства внутренних дел. И теперь еще целый год, – тут петербургский литератор снова горько улыбнулся, – еще целый год я должен влачить свое существование в провинции. Если бы вы знали, как это тяжело нам, петербургским журналистам!

– Может быть вы бы занялись здесь литературным трудом? – неожиданно вырвалось у Веснушкина. – Ведь опытные работники нам очень и очень нужны… – Веснушкин произнес последние слова уже с некоторой заминкой, так как понял, что подобное предложение с его стороны является промахом в издательском смысле. Поэтому, чтобы петербургский литератор не запросил много в случае предложения своего труда, он оживленно добавил:

– Хотя вы знаете, с другой стороны, у нас сейчас такая масса платных сотрудников, просто ужас! И каждый день приходят новые, просятся: отбою нет.

Кедрович сочувственно кивнул головой.

– Ах, и не говорите, – махнул он рукой, – где нет этих курьезных типов? У нас в Петербурге от них прямо-таки не отвяжешься. Поверите ли, даже бывшие провинциальные редакторы и издатели – и те чуть ли не на репортерские места просятся.

Веснушкин смутился, так как этим ответом его самолюбие было немного задето. Однако, Кедрович сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:

– Я, видите ли, на ваше предложение о сотрудничестве могу ответить так. Много писать я не обещаю, так как сейчас издательство альманахов «Земля и Небо» заказало мне к будущему году роман листов в 20 печатных. Поэтому я вообще занят по горло. Ну, а иногда, раза три в неделю, я могу давать, пожалуй, по фельетону. Иногда и к воскресным номерам приготовлю нижний критический фельетон о современной литературе. Каждый же день не просите: право не могу, уверяю вас.

Веснушкин немного оторопел.

– Как можно!.. – ответил испуганно он, – я вас, Боже сохрани, не принуждаю. Раз вы заняты романом, то разве можно так утруждать себя? Даже три раза в неделю и то, по-моему, много для занятого человека.

– О, нет, нет, не беспокойтесь. Я, нужно вам сказать, чертовски продуктивен. Бывало по три статьи пишу в день, да еще корреспонденции в «Figaro» посылаю: меня работой не испугаешь: я люблю работать. Вот только… – тут петербургский гость лукаво улыбнулся, – вот только я не знаю, сойдемся ли мы насчет гонорара? Здесь, ведь, в провинции оплата литературного труда прямо до курьезного мала. Мне говорили даже, будто бы у вас в газетах бывают случаи, когда платят меньше десяти копеек за строчку. Правда ли это?

Веснушкин заерзал на кресле.

– Конечно, – ответил немного обидчиво он. – У нас даже вообще десять копеек никто не получает. Репортерам мы платим три копейки, а то и две иногда: что же касается передовиков и фельетонистов, то пять копеек – это максимальная цена для них.

– Не может быть? – с изумлением проговорил Кедрович, приподнимаясь на стуле, – ах, как это странно! Ну, что же, для курьеза, пожалуй, я возьму с вас по восемь копеек за строчку. А потом, пожалуй, сговоримся и о месячном окладе.

– Восемь копеек? Нет, простите… – заикаясь начал Веснушкин, – у нас бедная газета, мы не можем… Пять копеек я еще, пожалуй, согласен, но восемь, – нет восемь не могу, не могу.

– Ах, как это всё стильно! – добродушно рассмеялся гость, откидываясь на спинку стула, и самодовольно прищуриваясь, – это прелестно!

Мне, Кедровичу, – и вдруг пять копеек. Хо-хо! А знаете, что? – тут петербуржец с загадочной улыбкой приподнялся на кресле, – знаете, что? Для курьеза – я согласен! Мне даже просто интересно присмотреться к тому, как идет работа в провинции. Я согласен. Ха-ха-ха! Вот будет смеяться Леонид Андреев, когда узнает из моего письма, что я здесь получаю по пять копеек! Только одно условие, Петр Степанович: мы всегда берем аванс, прежде, чем представим рукопись. Я бы вас просил дать мне хоть сто рублей сейчас.

Веснушкин подпрыгнул и снова присел с растерянным видом. Этого он не ожидал. Уже 10 лет он работал в качестве редактора-издателя, но никогда ему не приходилось встречать литераторов с такими широкими замашками. Однако, Петр Степанович не решался отказать сразу; он по привычке сделал грустное лицо, полез в карман пиджака, достал оттуда старое портмоне и со вздохом заметил:

– Вот вам кошелек провинциального издателя. Дай Бог, чтобы вы там нашли два рубля свободных. А вы, вдруг – сто! Да я бы был счастлив, если бы у меня самого сейчас нашлось сто рублей.

– Разве уж так мало там, в кошельке? – проговорил гость, приподнимаясь на стуле, и стараясь заглянуть внутрь.

– Не то что мало, прямо-таки ничего нет! Вот смотрите: 75 копеек, да еще фальшивый двугривенный.

Петр Степанович протянул кошелек к лицу петербуржца. Но это, очевидно, мало убедило гостя, так как тот весело прищурился и лукаво заметил:

– А мне казалось, Петр Степанович, что у вас портмоне-то не зеленое, а коричневое. И совсем не такое старое? А? Как вы думаете? Хо-хо?

– Почему вам так кажется? – оторопел Веснушкин.

– А, вот, несколько минут тому назад вы доставали деньги. Когда посылали швейцара. Так я видел, что кошелек то был коричневый. А? Как по-в а ше м у?

– Бог с вами! Зеленый, а не коричневый! – с жаром воскликнул Веснушкпн.

– А вы поищите… Не в левом, а в правом карманчике. Вот там, с той стороны. Ей-Богу, там есть другое… Новенькое. Хо-хо! Ну? Ну? Там, там, справа!

– Ничего нет! – обидчиво воскликнул Веснушкин, водя рукой по воздуху под полами пиджака.

– Есть… хо-хо-хо! Это прелестно! Это так стильно! Хо-хо-хо!

Кедрович откинулся на спинку кресла и весело хохотал. Веснушкин смущенно улыбнулся.

– Право же… – начал он снова.

– Не говорите! Ах не говорите! Хо-хо-хо! Это мне страшно нравится! Х о-хо-хо!

– Хе-хе… – не удержался сам Веснушкин. – Хе-хе… Вы, сразу видно, не провинциал. Для вас наши способы, очевидно, не годятся. Но в таком случае я вам прямо скажу: авансов я не даю. Вот вы будьте любезны написать что-нибудь, тогда я уплачу вам 15-го июля, когда произвожу расчет… И на другие условия я не согласен.

– Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, – небрежно процедил Кедрович, утомленно вытягиваясь в кресле. – Я, конечно, просил аванса не ради самих денег, а по преимуществу из принципа. Но, как говорит испанская пословица, «коме эста уэсте», или другими словами – в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Я согласен. А вам на какую тему дать фельетон: на городскую или на политическую?

– Ах, ради Бога, только не на политическую! – испугался Веснушкин. – Я уже два раза из-за этих студентов-сотрудников был оштрафован по 300 рублей в течение трех лет. Возьмите что-нибудь местное. Вот хотя бы… – Веснушкин бросил тревожный взгляд на свою начатую статью против Каценельсона и продолжал:

– Вот возьмитесь, например, разделать нашего конкурента, редактора «Свежих Известий», который сегодня очернил меня в своей статье. Вот вам номер их поганой газеты, а вот здесь отчеркнутое красным карандашом, – его статья… Видите: под заглавием «Мошенники на свободе». Это он про меня. А что касается оправдательного материала, то я вам сейчас расскажу всё подробно, чтобы…

– О, не беспокойтесь, дорогой, я напишу без материала, – весело прервал Веснушкина Кедрович. – Я без материала всё сделаю. Дайте мне только бумаги, отдельный стол и чернила. Я живо отвечу этому каналье!

Веснушкин радостно потер руки.

– Я буду очень рад, – проговорил он. – Кстати, может быть, вы хотите познакомиться с нашей редакцией? Пойдемте со мною к сотрудникам, а я, между прочим, покажу комнатку, где вам никто не будет мешать писать. Пожалуйте за мной.

Веснушкин передал Кедровичу необходимый для опровержения номер «Свежих Известий» и отправился. Кедрович шел за ним небрежной походкой, снисходительно разглядывая по дороге дешевые обои конторы и коридора, через которые его вел издатель. Наконец, последний ввел нового сотрудника в большую светлую комнату, где стояло три больших стола, покрытых клеенкой. Это и была главная редакционная комната. Еще не все сотрудники были в сборе, и только за одним столом сидел какой-то старичок, который вырезывал большими ножницами из газет различные заметки, смазывал их клейстером из стоявшей на столе баночки и наклеивал на длинный серый лист бумаги. Против старичка за другим столом сидело два молодых человека – один в студенческой тужурке, другой в черной косоворотке с огромной рыжей шевелюрой. Веснушкин подошел к этим двум столам, показал рукой на стоявшего около него в небрежной позе Кедровича и сказал:

– Господа, познакомьтесь. Вы, наверно, слыхали: г. Кедрович из Петербурга. Писал в «Петербургском Курьере». Так, кажется?

Кедрович насмешливо улыбнулся, пожал руки сотрудникам и заметил:

– Не только писал, но и редактировал, Петр Степанович; вы меня не обижайте! И писал не только в «Петербургском Курьере», но и в «Вечере», и в «Утре», и в «Столичном Эхе».

Они сели – сначала Веснушкин, потом Кедрович.

– Вы как подписывались в «Вечере»? – строго спросил нового коллегу рыжий сотрудник, писавший в газете передовицы.

Кедрович с достоинством заложил ногу за ногу, затянулся сигарой и ответил:

– Я? Я обыкновенно подписывался инициалами «М. К.» – то есть Михаил Кедрович. За эти статьи главным образом меня и выслали из Петербурга. Градоначальник постарался.

Сидевшие за столом почтительно поглядели на нового коллегу. Мрачный передовик с шевелюрой несколько смягчился и более дружелюбным тоном спросил:

– Вы, наверно, эсдек? Не правда ли?

Кедрович снова затянулся сигарой, осторожно вынул ее изо рта и, глядя на пепел, серьезно сказал:

– Как бы вам ответить? Я, видите ли, не могу считать себя строгим приверженцем какой-либо партии. По-моему, партийная дисциплина суживает горизонты, делает человека односторонним, если хотите. Я, конечно, сочувствую эсдекам, но я не причисляю себя к ним. Нужно, кроме того, очень твердо стоять на всех пунктах программы и знать их, чтобы считать себя партийным работником.

– О, конечно, – с достоинством ответил передовик, причем на его лице проскользнуло удовлетворенное чувство. – Быть строгим эсдеком, да еще меньшевиком – эта задача труднейшая, какие только существуют в Европе. Для этого нужна огромная подготовка и зрелость ума и чувства.

– Ну, вот, Лев Ильич опять завел свое! – с усмешкой проговорил сосед передовика – долговязый студент в тужурке с белым воротничком и в манжетах: на его обязанности лежали вырезки известий из различных газет.

Студент захихикал, но сейчас же умолк.

Передовик – Лев Ильич – презрительно посмотрел на него, вздохнул и снисходительно проговорил, обращаясь к Кедровичу:

– Мне было бы интересно, как-нибудь потолковать с вами, коллега, о программной тактике большевиков. Я уверен, что вы, как умный человек, решительно их осудите.

Веснушкин, молча стоявший до сих пор у стола старичка Алексея Ивановича и сердито осматривавший клеенку, потянул нового сотрудника за рукав.

– Дорогой мой, – проговорил нетерпеливо он, – идем в соседнюю комнату, я покажу вам стол, за которым вы можете писать свою статью. Идем, потом наговоритесь с ними: они вас заговорят, вы только посидите с этим народом!

Веснушкин пренебрежительно махнул рукой в сторону своих старых сотрудников и повел Кедровича в соседнюю комнату. Здесь он приготовил для нового сотрудника чернильницу, бумагу, ручку, усадил его за стол и попросил по окончании статьи зайти в кабинет прочитать ответ Каце-нельсону совместно. Кедрович живо принялся за работу, а Веснушкин осторожно прикрыл за собою дверь и направился к себе в кабинет. По дороге, однако, он остановился у стола, за которым сидел заведующий редакцией, пощупал клеенку с краю стола и сердито произнес:

– Алексей Иванович, вы это опять?

Он ткнул пальцем в клеенку, по которой проходила какая-то ровная черта.

Старик покраснел.

– Где? – спросил он, – я право не знаю…

– А кто же знает? Я уже тысячу раз говорил вам, – повысил голос Веснушкин, – чтобы вы не делали вырезки перочинным ножом: вы видите, опять клеенку разрезали. Это возмутительно, наконец!

Старичок, заикаясь, начал что-то бормотать, а передовик Лев Ильич уже покраснел, приготовляясь сцепиться с издателем; но тот уже был в другом конце комнаты, направляясь к прилавку конторы, за которым сидела кассирша.

– Ну, как объявления? – спросил пытливо Веснушкин.

– На сто двадцать рублей с лишним.

– Ага. Смотрите, сегодня сотрудникам не выдавать ничего: денег нет, слышите?

– Слышу. Я, вот, только секретарю, Никите Ивановичу, выдала сейчас, а больше никому не даю.

Веснушкин вспылил.

– Как? Почему секретарю? Как вы смели дать?

Кассирша удивленно поглядела на издателя.

– Он сказал, что вы согласились выдать двадцать рублей в счет истекшего жалованья.

– Ничего подобного… Ничего я не говорил! Ах ты, Господи! Опять провел меня! Послушайте, Вера Николаевна, я раз навсегда вас просил, и сегодня опять прошу: без моего личного разрешения не выдавать никому ни копейки. Ах, канальи! В гроб они меня сведут, эти сотрудники!

Веснушкин, кряхтя и отдуваясь, направился в свой кабинет и там в ожидании статьи Кедровича стал вскрывать корреспонденцию на имя редакции. Здесь, главным образом, были письма от читателей, в которых некоторые просили поменьше писать о политике и заняться исключительно вопросами благоустройства города, а некоторые – требовали проявления гражданских чувств и возможно более частых указаний правительству на невыполненные обещания, которые были сделаны им уже много лет назад. В числе редакционной корреспонденции были и рукописи поэтов, воспевавших красоты истекшего времени года, были и серьезные статьи по вопросам об обновлении нового строя, о даровании всем народностям России полных гражданских прав, об изгнании евреев из пределов государства, о вреде импрессионизма, об освежающем благодетельном влиянии декадентства в литературе на психику читающего общества; были, наконец, письма благодарственные за обличение владельца колбасного магазина в продаже недоброкачественной свинины, были и письма ругательные по адресу фельетониста, задевшего какого-то общественного деятеля и метко назвавшего его «сладострастным павианом, пожирающим своих собственных детей».

После прочтения всей подобной корреспонденции, в числе которой по постоянному недосмотру оказывались вскрытыми и все письма, адресованные лично сотрудникам, Веснушкин впадал на некоторое время в состояние тупого оцепенения. Политиканы, обыватели, гражданский долг, муниципальные вопросы, импрессионисты, декаденты, стихи, жертвы фельетониста, поклонники газеты, вдовы с письмами в редакцию – всё это проходило такой хаотической картиной перед глазами редактора, что он бросал до поры до времени всё полученное в правый ящик письменного стола, и только рукописи, помеченные условиями о построчной плате, твердой рукой кидал в корзину, не прочитывая: на этот предмет у Веснушкина сложились строго определенные критико-литературные взгляды.

Через полчаса явился радостный и сияющий самоудовлетворением Кедрович. Он держал в руке несколько узких полосок исписанной бумаги и по дороге просматривал нумерацию страниц.

– Ну, что? – оживленно спросил Веснушкин, приподнимаясь в кресле, – написали?

Кедрович хитро улыбнулся и сел против редактора в кресло.

– Отщелкал, – проговорил самодовольно он. – Тут у меня всё есть: и его прошлое, и нынешние связи с женщинами и намеки на некоторые шантажи. Тут он весь, как на ладони.

Веснушкин радостно подпрыгнул, но затем, что-то вспомнив, тревожно спросил:

– А вы… вы откуда имеете эти сведения? Вам кто-нибудь рассказывал всё это? А?

Кедрович добродушно рассмеялся.

– Что вы! – заметил он беспечно, – кроме сведений о гнилой обуви, мне никто ничего об нем не сообщал. Это я всё сам. Может быть прочитать вам вслух?

– Пожалуйста, пожалуйста. Только все-таки: как это вы «сами»? Странные вы какие-то петербургские литераторы, удивительно странные! Всё «сам»… Хе-хе! Ну, читайте, послушаем.

Веснушкин развалился поудобнее в кресле, а Кедрович, положив несколько ненужных листков на стол, начал:

«Бандит печати.

Вчера г. Каценельсон сделал новый выпад против нашей газеты и нашего почтенного редактора-издателя г. Веснушкина.

Выпад не из удачных, нужно сознаться.

В самом деле:

Кто такой сам Каценельсон?

Литератор?

Журналист?

Поэт?

Философ?

О, я не могу сказать этого. Разве маклерство и литература одно и то же? Разве функция журналиста состоит в том, чтобы поставлять в интендантство гнилые солдатские сапоги? Или, разве поэтом может считаться всякий, кто воспевает на столбцах своей газеты начальство, а философом – тот, кто по невежеству задумывается над тем, сколько составит дважды два? Правда, г. Каценельсон немного причастен к литературе. Он способен перевоплощаться как истый художник, и этой положительной черты у него нельзя отнять. Ибо как можно тогда объяснить тот факт, что во время движения Каценельсон проникся ярким демократическим духом, стоял за восьмичасовой рабочий день, домогался Демократической республики, жаждал переворота, – а теперь, в дни реакции, ищет порядка, законности, трудолюбия рабочих, для облегчения участи которых не настало еще время; как объяснить, кроме этого, те поразительные факты перевоплощения, когда не только в простых статьях, но даже в официальных бумагах, даже в простых подписях векселей и обязательств он легко изменяет свой почерк, становится другим, перевоплощается в жену, родственника, когда приходит судебный пристав описывать его имущество? Да, эта черта – черта художника, и что Каценельсон именно такой художник – мы знали давно, с основания его газеты. Но кроме подобной черты перевоплощения, наш противник всегда отличался также поэтическим даром и философским складом ума. Мы умолчим, конечно, о той страсти нашего противника к шансонетным певичкам, которая известна особенно хорошо лакеям, прислуживающим в отдельных кабинетах наших увеселительных заведений. Мы не будем врываться в семейные дела нашего врага указанием на то, куда обыкновенно отправляется он после ночной разметки номера. Это нас не касается, это и недостойно серьезной полемики. Но что только поэт может быть на старости лет кипучим, жизнеспособным юношей, что только поэт может искать быстрой смены всё новых и новых ощущений, – это находится вне всякого сомнения для каждого из нас. И если бывают случаи, что супруга какого-нибудь редактора застает ночью в редакционном кабинете своего мужа прекрасных соперниц и бьет их на месте первым попавшимся твердым предметом, то это такие интимные и частные факты, что мы не будем их касаться в статье исключительно принципиального и идейного характера, если бы даже это и случилось с нашим заядлым врагом. Но мы должны сознаться в одном: наша печать падает всё больше и больше, благодаря тому, что в нее входит новый, чуждый по существу печатному слову, элемент; этот элемент врывается в печать грязной мутной зловонной струей и пачкает всё, в соприкосновение с чем приходит. Эта желтая печать, – о которой кричат уже все газеты, эта желтая журналистика грозит разлиться по всей поверхности нашей русской равнины, если общество не примет вовремя мер: а этими мерами может служить только одно верное средство: отвернуться от таких низких темных личностей, как Каценельсон, и прекратить чтение их гнусных газет: тогда они умрут быстрой и естественной смертью, которую заслужили своими делами.

Берегитесь же Каценельсонов!

Михаил Кедрович.

Когда Кедрович дочитывал последние строчки, Веснушкин несколько раз приподнимался в кресле, причем на лице его расплывалась блаженная улыбка. Целительный бальзам вливался в его душу по мере того, как Кедрович читал свою смелую и яркую характеристику Каце-нельсона. И когда автор произнес заключительные слова, торжественно опустив руку с листком к себе на колени, Веснушкин не выдержал и воскликнул:

– Ах, как хорошо! Превосходно! Теперь он, каналья, будет нас знать… Позвольте вас поблагодарить, дорогой мой! Прекрасно, прекрасно написано! – Веснушкин протянул Кедровичу руку, которую тот пожал с достоинством, слегка приподнявшись на стуле.

– Сколько здесь строчек? – спросил, садясь на свое место, Веснушкин, с любовью придвигая к себе листки рукописи; – вы приблизительно знаете?

– Да, конечно. Здесь ваших строк будет 90. Только, Петр Степанович, простите меня, я хочу вас предупредить: все первые статьи во всех органах печати, где я сотрудничаю, я даю по двойной цене. Поэтому за данную статью мне будет следовать по 10 копеек за строчку, не менее.

Веснушкин немного изменился в лице, но затем заметил:

– Хорошо, за первую статью я согласен… Хе-хе… Это вы его ловко, мошенника, насчет векселей-то с подписью продернули! Вы, наверно, что-нибудь слыхали по этому поводу раньше, а?

Кедрович улыбнулся.

– О, нет. Это я так, от себя. Ведь я же здесь в вашем городе пока никого не знаю.

Веснушкин встревожился.

– Ну, а если он меня за клевету к суду притянет? – испуганно спросил он.

– Что вы, – хладнокровно ответил Кедрович, – разве я мальчишка, студент какой-нибудь, чтобы допускать подобные наивности? Вы будьте добры, прочтите внимательно еще раз статью: вы увидите, что там ничего такого, к чему можно придраться, нет.

– Хе-хе! – засмеялся Веснушкин, – если так, то это очень недурно… И насчет жены. И твердого предмета. Это вы тоже всё выдумали?

– Всё, – твердо ответил Кедрович.

– Ха-ха-ха! – закатился Веснушкин.

– Хо-хо, – ответил Кедрович.

– И шансонетные певички? И поэтические способности? И это ваше? Ха-ха-ха! – заливался Веснушкин.

– И это мое, хо-хо-хо! – ответил Кедрович.

Затем оба – и издатель, и новый сотрудник – потолковали насчет страницы, на которой пустить статью, поговорили о дальнейшем сотрудничестве, и Кедрович ушел к себе в гостиницу, удовлетворенный собою и всем тем, что удалось ему сделать за сегодняшний день.

II

В квартиру богатой княгини Шаталовой к 8 часам вечера стали собираться приглашенные гости. Устроитель недавно организованного «Общества любителей психологии», маленький, худенький преподаватель одной из казенных гимназий, с золотым пенсне на носу, застегнутый на все пуговицы форменного сюртука, бегал по зале, давал какие-то распоряжения прислуге, суетился, выскакивал из залы в гостиную, где с несколькими гостями расположилась сама княгиня, что-то говорил ей, ласково наклонив на бок голову, отбегал и снова возвращался, обращая на себя общее внимание. Тут же в гостиной находились и две взрослые дочери княгини, обе приблизившиеся к тому тревожному возрасту, когда мужчины, задумчиво поглаживая бороды, стараются показать девушке, что они исключительно заняты своими делами и ни о чем другом не успевают и думать. Обе барышни сидели в уголке с каким-то бородатым студентом и внимательно слушали его пространный рассказ о том, как труден медицинский факультет и как тяжело сдавать все зачеты вовремя, чтобы не остаться на том же курсе на второй год. Между тем, в передней часто раздавались звонки, и вслед за ними в зале появлялись военные, учителя и чиновники разных ведомств, из залы гости проходили в гостиную, отыскивали там княгиню, прикладывались к ее ручке и затем здоровались с дочками, которые, мило улыбаясь, старались изобразить восхитительные ямочки на своих блеклых щечках.

– Петр Леонидович! – томно проговорила княгиня, подзывая к себе устроителя «Общества любителей психологии», – Петр Леонидович, будьте добры… а…

Она не старалась доканчивать своего приглашения, так как, благодаря знатному происхождению, ей не нужно было затрачивать на беседу с лицами ниже ее слишком много дыхания. Петр Леонидович в одно мгновение очутился перед хозяйкой дома, приятно изогнувши и наклонивши свой корпус вперед.

– Я к вашим услугам, княгиня, – проговорил он, поправляя покосившееся пенсне, – чем могу служить?

– Петр Леонидович, – с расстановкой и делая частые глубокие вздохи, заговорила княгиня, – а… скажите пожалуйста… а… многие из приглашенных уже явились?

– О, да, княгиня, почти все, – торопливо ответил Петр Леонидович, склоняя по обыкновению голову на бок, – здесь полковник Сачульский, штабс-капитан Николаев, затем доктор-психиатр Якушкин, помните ваше сиятельство просили меня еще в прошлое заседание послать билет ему. Он очень известный, очень известный ученый. Затем преподаватели философской пропедевтики приглашены: Башкин, Весновский. Весновского вы, княгиня, наверно, помните: он недавно в зале Народного дома читал доклад сравнительной психологии домашних и диких животных. Затем я с вашего разрешения пригласил нескольких университетских молодых ученых. Один из них Никитин, приват-доцент историко – филологического факультета при кафедре философии: был заграницей, очень знающий человек. А другой, его товарищ – астроном Коренев, тоже приват-доцент; окончил университет с золотой медалью, и, хотя заграницу не был командирован, но тоже очень умный: в будущем году он, кажется, защищает свою диссертацию.

– А… – протяжно произнесла Шаталова, кивнув головой и давая Петру Леонидовичу понять, что больше говорить ненужно. – Только… причем он тут, если он астроном? – вдруг вспомнила княгиня. – Ведь, наше общество все-таки психологическое! Ведь, астрономия, как я помню, а… ничего общего с психологией не имеет?

Петр Леонидович оживился.

– Это совершенно справедливо, княгиня, – поспешно заявил он. – Но ведь целью нашего общества, как я ее понимаю, вовсе не является организация специалистов, а как раз наоборот, соединение воедино любителей, интересующихся психологией, просто как предметом не своей специальности. Ведь у нас есть и военные, и судейские: но всех их объединяет любовь к исследованию глубин человеческого духа, все они, так сказать, хотят путем нашего общества познать сущность души и расширить умственный кругозор, пополнив свою специальность психологическими познаниями. Вот, например, военным психология нужна для уяснения психологии солдата, затем…

– Да, да, я слышала это от вас, – прикрыв рот рукой, прервала собеседника княгиня, – я это прекрасно понимаю. Да в сущности против астрономов я ничего не имею. Наоборот, я даже, если хотите, люблю астрономию, а… это очень интересная наука. Например, каналы на Марсе и тому подобное: всё это очень и очень занимательно, если только это всё правда, что пишут. А, кстати, где ваш астроном? Вы мне его представляли?

Петр Леонидович оглянулся.

– Как же, княгиня, представлял; конечно, представлял! Вот как раз он, около дверей залы, разговаривает с курсисткой – Ниной Алексеевной. Вы помните Нину Алексеевну? Она дочь заведующего редакцией «Набата» – Алексея Ивановича Зорина. Тоже очень талантливая курсистка филологичка, интересуется психологией и педагогикой.

– Помню, да, да… – протянула княгиня. – Ну, что же, пусть и астроном присутствует, я согласна; только начните, пожалуйста, скорее, а то к одиннадцати часам я распорядилась подавать ужин.

Петр Леонидович молча поклонился и побежал в зал. Он подходил, семеня ножками, то к одному, то к другому из присутствовавших и бросал каждому из них по несколько фраз. Затем при помощи горничных он стал устанавливать около стен кресла и приглашал публику усаживаться. Все как-то неловко подходили, стараясь забраться в наиболее отдаленные углы, причем многие удачно забивались в сторону, уютно устраиваясь за корзинами с цветами. Петр Леонидович один только чувствовал себя легко и свободно; правда, солидная сосредоточенность не покидала ни на минуту его лица; но это, конечно, было понятно: слишком уж почетна и ответственна была та роль организатора «Общества любителей психологии», роль, которою облекла его меценатка-княгиня, знавшая Петра Леонидовича уже давно и всецело доверявшая ему: он репетировал ее барышень по истории, географии, физике, математике, русскому и Закону Божьему, по каковым предметам обе княжны были особенно слабы в течение всего гимназического курса.

Посреди залы поставлен был ломберный стол, на котором разложили несколько листов писчей бумаги и карандаши. Недалеко от стола сидела, слегка выдвинувшись вперед, сама Шаталова, а вблизи нее суетился Петр Леонидович.

– Ну, что же, откроем заседание? – предложила наконец нетерпеливо княгиня, видя, что Петр Леонидович суетится уже напрасно и не может успокоиться около стола, то беспричинно передвигая бумагу, то рассматривая поочередно на свет очиненные карандаши.

– С удовольствием… – ответил торопливо Петр Леонидович, поднимая руку и проводя ею по своим волосам, обстриженным под ежика, – можно и начать. Я, господа, – обратился он к присутствовавшим, – хочу вам сказать всего несколько слов по поводу образования нашего кружка, для которого любезная хозяйка дома, княгиня Полина Михайловна, гостеприимно предложила раз в неделю свое помещение. Да, господа, так прежде выбора председателя и секретаря я думал бы указать вам на те причины и цели, которые руководили организаторами «Общества любителей психологии». Уже Аристотель, господа, интересовался психологией, как наукой о душе, и с его легкой руки наука эта быстро стала развиваться. Мы можем назвать многих философов, которых вопрос о психической жизни интересовал так же, как и всех нас, присутствующих здесь. Этими философами были: стоики, эпикурейцы, скептики, неоплатоники, отцы церкви. Затем Декарт, Спиноза, Лейбниц, Локк, Юм, Кант, тот самый великий Кант, который, как известно, написал «Критику чистого разума»; потом были Фихте, Гегель, Шеллинг, Шопенгауэр, Гартманн… Все эти философы, повторяю, очень интересовались психологией. И, конечно, это течение, обнаружившееся в интересе к психологии, господа, не могло не проникнуть в Россию. В России тоже давно уже заинтересовались психологией, и вот известный русский ученый Челпанов, с которым я однажды ехал на одном пароходе из Ялты в Севастополь, этот самый Челпанов написал «учебник психологии» для изучения в гимназиях, который я и рекомендовал бы присутствующим в качестве основного капитального руководства по интересующему нас предмету. Существование подобных руководств ясно указывает нам на то, что в русском обществе назрела уже потребность в обстоятельном изучении психологии, как науки. Ведь, Достоевский, господа, тоже был великий психолог, но, к сожалению, в его время не было хороших учебников, а потому в своих психологических анализах он не дал всего того, что мог бы дать при другом состоянии русской науки. И теперь, господа, мы собрались вместе, чтобы напиться живой воды у психологического источника. Но нам недостает в настоящее время многого – и прежде всего председателя, товарища председателя и секретаря. Поэтому, милостивые государыни и государи, я предложил бы прежде всего избрать упомянутых трех лиц для того, чтобы наши заседания приняли более систематический и серьезный характер.

Петр Леонидович окончил, слегка наклонил голову вперед и сел. Послышалось несколько жидких аплодисментов; кто-то в углу громко кашлянул, кто-то чихнул, а сидевшая около Петра Леонидовича княгиня, подождав, пока все успокоятся, проговорила:

– Господа, я очень рада, что все вы, люди с научными интересами, согласились собираться под моим кровом. Я давно мечтала о научном любительском кружке у себя дома, тем более, а… что две мои дочери уже окончили гимназию и вполне подготовлены к участию в научных спорах. В прошлый раз, при открытии кружка, я говорила об этом подробнее, но теперь скажу, что… что всякий интеллигентный воспитанный человек, даже студент, если он на хорошем счету у своего начальства, всякий, имеющий ученую степень следователя, прокурора, профессора или преподавателя – все будут нашими желанными гостями. Я решила устроить у себя именно психологический кружок потому, что я очень люблю психологию. Я, правда, скажу откровенно, в психологии ничего ровно не понимаю, но она мне нравится больше всех других наук. В особенности она мне показалась достойной внимания после того, как несколько лет тому назад в наш город приезжал один спирит и показывал всякие чудеса в городском театре. Я повторяю: я сама ничего не понимаю, сознаюсь, по очень люблю психологию и хотела бы сделать для нее всё, что могу.

– Браво, браво! – воскликнул Петр Леонидович, хлопая в ладоши, и поглядывая на публику радостным взглядом, приглашая всех к проявлению подобного одобрения. Однако, на тираду княгини отозвалось всего два-три хлопка, да и то со стороны тех из присутствующих, которые сидели вблизи дверей в столовую и видели своими глазами, как две горничные, вместе с одной из княжон, хлопотливо накрывали длинный стол к ужину.

После слов княгини Петр Леонидович предложил выбрать председателя, и так как большая часть присутствовавших знала только его одного из всех приглашенных, то выяснилось вскоре, что председателем был выбран не кто иной, как он сам. Что же касается секретаря, то по предложению одного из преподавателей, на это место согласились выбрать кого-нибудь по указанию самого председателя. И Петр Леонидович охотно согласился на это, взяв себе в секретари одного студента филолога, который занимался в университете с особенным старанием, выписывал журнал «Вопросы философии и психологии» и даже писал сочинение на золотую медаль, но не подал его, так как не успел выучить в один год немецкого языка, необходимого для пользования иностранными источниками. Когда секретарь занял свое место за столом, председатель громогласно объявил, что предметом сегодняшнего заседания будет служить доклад одного из преподавателей гимназии на тему: «О загробной жизни и ее возможных формах». Заявив это, председатель торжественно сел, а к столу неловкой походкой подошел сильно смущенный автор доклада. Он положил свою рукопись на стол, уткнулся в нее носом и стал читать. Чтение оказалось скорее нудным, чем интересным; докладчик сначала сделал обзор представлений о загробной жизни у дикарей: из этого обзора выяснилось, что представления дикарей характеризуют лиц с малой философской подготовкой и низким уровнем научных знаний. Затем докладчик коснулся взглядов самых крупных исторических философов, причем здесь опять-таки выяснилось, что у всех философов загробное толкование души трактовалось различно, не поддаваясь ни при каких условиях точному экспериментальному исследованию. В заключение автор доклада постарался доказать, что бессмертия, а вместе с тем и загробной жизни, или совсем нет, или что бессмертие есть; в случае, если оно есть, оно возможно или в виде переселения душ, или в виде растворения индивидуальной души в общем мировом духе; лично автор склонялся к последнему взгляду, но считал, что и другие предположения нисколько не хуже и заслуживают полного внимания и тщательного обсуждения.

Когда докладчик окончил и вытер вспотевший от чрезвычайной трудности проблемы лоб, председатель поглядел внимательно вокруг и спросил:

– Может кто-нибудь из присутствующих желает высказаться по поводу доклада?

Сначала все промолчали. Затем сразу заговорило несколько:

– Я бы хотел…

– Позвольте мне…

– Я насчет микроорганизмов…

Тогда Петр Леонидович позвонил в маленький кабинетный колокольчик, встал и строго заявил:

– Господа, прошу соблюдать очередь. Полковник, вы, кажется, хотели сказать первым?

Полковник, сидевший около княгини, встал, откашлялся в руку и, забряцав шпорами, пробормотал:

– Да, я хотел. Но это ничего. Хм. Хо… Да-с. – Он крякнул и важно сел, горделиво поглядывая по сторонам.

Петр Леонидович кивнул ему любезно головой и обратился к пожилому изысканно одетому господину в штатском костюме:

– Яков Владимирович, будьте любезны, ваша очередь.

Эти слова председатель произнес почтительно, так как Яков Владимирович пользовался среди горожан репутацией ученого социолога, печатавшего на французском языке в Париже свои труды на свой собственный счет. Яков Владимирович был большой философ, по не избрал себе академической карьеры по той причине, что ему в наследство достался огромный кирпичный завод, которым он должен был заведовать сам. Сочетать же кирпичи с систематической ученой деятельностью Яков Владимирович не мог, и только во время осенних поездок в Париж за новыми костюмами пополнял между прочим свои обширные познания чтением новых книг по любимому предмету; он вырезывал из них наиболее интересные места, изменял и соединял в целый новый труд под именем Якова Владимировича Старикова. Яков Владимирович с достоинством кивнул головой в ответ на предложение председателя, встал, покрутил в руках свое золотое пенсне, откашлялся легким «кхе-кхе» и, подняв высоко голову, небрежно заметил:

– Я не буду касаться основных положений автора. Их, конечно, можно очень и очень оспаривать. Да. Я в философии вообще придерживаюсь той же формулы терпимости, что и в вопросе о свободе торговли с социально-экономической точки зрения. Laissez faire, laissez passer[7], – вот мой лозунг во всем. Но бывают случаи, господа, когда я не могу соглашаться с противником в виду вопиющего противоречия его теоретического положения с реальной действительностью. Господин докладчик сказал как-то в середине доклада, что теория переселения душ, которая поддерживалась таким авторитетом, как Платон, имеет многие преимущества перед другими. Но позвольте, господа, Платон серьезный философ, это правда; но все-таки, ведь, допуская переселение душ, мы должны ео ipso[8]допустить возможность переселения наших душ и в каких-нибудь микробов, в холерных вибрионов, в чумных бацилл. Не говорят ли, однако, вам ваши сердца, господа, что это бессмыслица, что это чистейший nonsens? Вдруг моя душа – и переселяется в тело вибриона? Как можно примириться с этим? Я не только не допускаю этого, но не допускаю, чтобы вообще было возможно моей душе переселиться даже в крупное животное, как например какого-нибудь леопарда или жагуара. Для чего тогда я изучал социальные науки? Для чего я расширял свой кирпичный завод, писал ученые труды? Для того только, чтобы потом, после смерти, бегать по лесам простым жагуаром, рыскать в погоне за каким-нибудь куском мутона, или гоняться за зайцами?

Нет, извините, господа, что бы ни говорил докладчик, а я никак не могу примириться с этим!

Яков Владимирович сделал торжественный жест рукой, строго посмотрел на докладчика и сел.

– Ах, как это интересно! – вдруг воскликнула восторженно младшая княжна.

– Не увлекайся, Nadine! – с нежной улыбкой проговорила княгиня; – Петр Леонидович, – обратилась она к председателю, – вы мне разрешите сказать всего два слова?

– Пожалуйста, княгиня… сделайте одолжение, – заикаясь ответил председатель, смущаясь оттого, что раньше княгини выразили желание говорить другие, – мы можем с удовольствием выслушать вас и не в очередь… как хозяйку дома.

– Да я и не буду много говорить, господа, – протянула княгиня, – у меня явилась только одна мысль, которую я хотела бы здесь высказать. Видите ли, я согласна с Яковом Владимировичем, что мы, люди, не можем переселяться обратно в тела зверей, так как это было бы в высшей степени обидно всем нам. Мне кажется, наоборот, что все мы за наши заслуги переселяемся постепенно из существ низших в существа высшие: из кошек в собак, из собак в лошадей, из лошадей в обезьян, а уж из обезьян в людей. Конечно, я не могу ручаться здесь за точность моих слов: возможно, что из собак души переходят, например, не в лошадей, а в коров, а потом уже в лошадок. Словом, вопрос о точном переселении душ, конечно, я не берусь разрешить, так как для этого существуют специалисты ученые, которым и книги в руки. Но я все-таки давно уже обсуждала следующий вопрос: почему, например, существуют люди богатые и люди бедные? Почему существуют горничные, которые должны делать черную работу, и существуем мы, барыни, лишенные необходимости работать? Вот, например, я – обладаю всем: слава Богу, у меня есть имения, дома, я пользуюсь уважением, сама получила образование, говорю по-французски, по-немецки и немного по-английски. И родовитостью меня Бог не обидел. А в то же время кругом встречаешь страшно нуждающихся лиц, несчастных, без роду без племени, не только не говорящих по-французски, но даже не знающих французской азбуки. Почему так? И мое искреннее убеждение, господа, заключается в том, что всё это результат переселения душ: каждая душа человека проходит через все общественные положения, если она того заслужила. Сначала она поселяется в теле какого-нибудь извозчика или сапожника; затем, если этот извозчик не пьяница, и вел себя хорошо, его душа во втором своем рождении поселяется уже в теле какого-нибудь мелкого торговца, бакалейного или галантерейного – всё равно. Это уже шаг вперед: торговцу живется в общем гораздо лучше, чем извозчику, который часто всю ночь мокнет на улице под проливным дождем. Ну, и так далее, и так далее, пока душа не доходит наконец до графов, князей и царей. Я, например, никогда не горюю, когда вижу бедного человека: ведь, наверно, и я когда-то была в его ужасном состоянии. Но, вот, благодаря моим прошлым заслугам, очевидно я и достигла того, что родилась княгиней. Может быть я в научном смысле, господа, и неправа, или противоречу взглядам ученых… Но я много по этому поводу думала раньше, да и возраст мой что-нибудь да значит во взглядах на жизнь!

Слова княгини вызвали всеобщее оживление. Многие наклонялись друг в другу и что-то шептали на ухо. Некоторые развеселились. Присутствовавшие дамы – жена артиллерийского полковника и дочь одного генерала, подруга старшей княжны, – саркастически улыбались, очевидно, обиженные тем, что по теории княгини они находились на гораздо более низкой ступени, чем обе княжны; однако, их лица становились веселее и спокойнее, по мере того, как взор их обходил всех присутствующих: действительно, им жаль было глядеть на преподавателей, курсисток и студентов, не достигших в своем переселении душ даже вообще какого-нибудь сносного положения в обществе. Между тем докладчик встал, желая возразить хозяйке дома по поводу ее мыслей.

– Хорошо, – сказал он, – предположим, что ваши слова, княгиня, справедливы; в таком случае, куда идут души людей, достигших высшего пункта земного величия? Куда, например, делись души вообще всех царей?

– А планеты? – обратился к докладчику один из преподавателей, – ведь, наши души могут переселяться и на другие планеты.

– Совершенно верно, – согласился Петр Леонидович, – это соображение очень хорошо подтверждает теорию княгини.

– Конечно, – с достоинством ответила хозяйка, – я, конечно, не так подготовлена научно, чтобы защищаться, а… но мое женское чутье подсказывает мне, что я права. Да вот, кстати, среди нас есть, кажется, астроном… Мы и попросим его сказать нам, как они, астрономы, смотрят:

есть ли жители на их звездах, или нет. Петр Леонидович… может быть вы будете любезны предложить вопрос?

Петр Леонидович поспешно кивнул головой и обратился к сидевшему рядом с курсисткой Зориной приват-доценту Кореневу:

– Николай Андреевич… Может быть Вы скажете нам несколько слов о том, как смотрит ваша наука на населенность других планет? Это было бы очень интересно знать собранию. Неправда ли, господа? – обратился Петр Леонидович к остальным гостям.

– Да, да, конечно… – раздалось несколько нерешительных голосов. Между тем, княгиня поглядела на свои часики и прошептала что-то на ухо старшей дочери, которая тотчас же вышла. Коренев смущенно встал со своего стула и, слегка покраснев, сказал:

– На этот вопрос, господа, очень трудно ответить. Есть различные мнения… – Он запнулся.

– Ну что же вы? – вполголоса заметила сидевшая рядом с Кореневым Зорина, – продолжайте!

Коренев собрался с духом и заговорил:

– Во всяком случае нет ничего невероятного в том… предположениии или в предположении того, что там, то есть на некоторых планетах, действительно находятся живые существа.

Коренев сел.

– Вот Марс, например, обитаем, – сказал кто-то из-за корзинки с цветами.

– Да, Марс по своим условиям из всех планет нашей системы более всего походит на землю, – встал снова Коренев, – можно подозревать существование жизни и на Венере… она окружена даже более густой атмосферой, чем земля. Но, кроме того, что у нас есть Марс и Венера, эти, так сказать, непосредственные соседи земли, кроме этого можно считать, что не только солнце окружено планетами, а и звезды. Например, в Персее есть одна переменная звезда… под названием Алголь, – причем один компонент этой звезды темный, а другой светящийся, как наше солнце. Вот, на темном компоненте этой звезды, кто знает, может быть, также есть жизнь… А вообще число планет у разных звезд можно предполагать бесконечно великим. И возможность жизни также… Да, это, по-моему, если только…

Коренев пробормотал последние слова про себя, покраснел и сел на место.

Нина Алексеевна Зорина наклонилась к нему и с улыбкой прошептала:

– Чего вы так стесняетесь? Ей-Богу, не стоит. Коренев криво усмехнулся и шепотом ответил:

– Да я не привык выступать, Нина Алексеевна. А в особенности перед такими идиотами, как эти.

– Скажите пожалуйста, monsieur, – обратилась к Кореневу жена полковника генерального штаба, играя лорнетом на золотой цепочке, – а нет ли жизни, например, на планете Сириус? Всегда, когда я смотрю на Сириус, мне так и кажется, что на нем должна быть жизнь. Он такой яркий, такой искристый… Я часто им любуюсь летними вечерами.

Коренев встал и, усмехаясь, ответил:

– Извините, madame, вы ошибаетесь. Во-первых, Сириус не планета, а звезда. А во-вторых, вы его не можете видеть летними вечерами: он не виден по вечерам летом.

Дама с лорнетом покраснела.

– Как странно, – обидчиво ответила она, растерянно глядя по сторонам, как бы ища помощи, – я ведь не ученая астрономка какая-нибудь, чтобы разбираться в таких пустяках. Для меня это неважно, как звать звезду: Сириус или Алкоголь какой-нибудь, – добавила она язвительно.

– Алголь, а не Алкоголь, – поправил, не вставая с места, Коренев.

– Хм! – громко кашлянул муж дамы – полковник, заерзав на месте.

– Алголь, ха-ха! – саркастически воскликнула полковница. – Как это существенно. Нет, какой он невежа, Саша! – удивленно прошептала она, обращаясь к своему мужу.

– Оставь его, – отвечал громко полковник, стараясь быть услышанным всеми, – охота связываться Бог знает с кем. Сиди спокойно.

Коренев густо покраснел. Между тем княгиня поспешно встала и громко проговорила:

– Господа, предлагаю вам сделать перерыв и отдохнуть. Прошу в столовую поужинать. Милости просим.

Она обратилась к дамам, подходя к каждой из них отдельно. Все неловко поднимались с мест, некоторые шептались между собой и подходили к хозяйке, желая проститься.

Первым подошел Коренев. Он сухо поклонился и сказал:

– Очень вам благодарен, madame, за доставленное удовольствие. Простите, мне нужно идти.

В голосе его зазвучала насмешливая нотка. Княгиня с удивлением посмотрела на него и слегка ответила на поклон. Ее сильно обидело подобное обращение: «madame» вместо «княгиня».

Вслед за Кореневым стали прощаться Нина Алексеевна и приват-доцент Никитин.

– Куда же вы? – спросила удивленная княгиня.

– Мне нужно быть дома к одиннадцати часам, княгиня, – проговорила, слегка краснея, Нина Алексеевна, – у меня братишка нездоров, а отец дежурит в редакции.

– А мне нужно еще приготовиться к завтрашней лекции, – пробормотал, подходя после Нины Алексеевны, Никитин.

– Очень жаль, – протянула княгиня. – Ну, что же делать… Приходите, господа, на следующее заседание в четверг. Буду очень рада.

Пока Коренев и Никитин одевались с Ниной Алексеевной в передней, гости уже наполнили столовую и рассаживались за столом, блиставшим серебром и хрусталем. В столовой стало шумно, оживленно. Через час, когда уже были съедены закуски, поданы горячие блюда и несколько сортов вина исследовано любителями, все стали чувствовать себя гораздо более непринужденно, чем в зале во время заседания.

– Господа, – встал, отодвинув стул, один из преподавателей, держа в руке бокал, – позвольте выпить за здоровье милой хозяйки дома, ура!

– Оо…о! – раздался в столовой гул одобрения; все стали чокаться с княгиней, а полковница, имевшая с Кореневым столкновение из-за Сириуса, выждав пока все усядутся, заговорила:

– Дорогая Полина Михайловна! Я откровенно скажу, что ваша мысль учредить научно-популярный психологический кружок прямо гениальна. Я давно не проводила так полезно время, как сегодня: все эти теории о переселении душ, о духах и привидениях так увлекательны, так интересны! Я очень рада, что познакомилась с психологией: это прекрасная наука, могу смело сказать. Благодарю вас, дорогая Полина Михайловна, за себя и всех присутствующих!

Новый гул голосов покрыл слова полковницы, а жена одного из судейских заметила:

– Я вполне и во всем согласна с Александрой Васильевной. Одного только я боюсь: чтобы не было у нас излишней сухости в заседаниях. Мне кажется, можно было бы программу кружка несколько расширить и устроить кроме занятий психологией и спиритизмом еще какое-нибудь отделение: музыкальное, что ли.

– А что же, это идея, – сказал полковник, наливая себе красного, – это идея. Музыкально-вокальное психологическое общество. Недурно, очень недурно!

– Об этом стоит подумать, – заметила снисходительно княгиня, – занятия музыкой действительно явятся естественным отдыхом после серьезной строго научной части заседания. Петр Леонидович, что вы об этом думаете?

Петр Леонидович, откусивший в это время большой кусок сочной груши, заерзал на месте, поспешно вытащил оставшийся кусок назад, сделал три крупных глотка, и, вытирая салфеткой подбородок, по которому струился грушевый сок, проговорил:

– Конечно, конечно… Это отличная мысль. Отдых необходим. Вообще мы программу можем изменять. Я думаю даже, что мы не ограничимся только психологией: мы можем читать доклады и по истории литературы, которая безусловно имеет отношение к психологии. Да и социология тоже очень важная наука. Вот, например, Конт, Спенсер. Или Гиддингс. Нужно сказать, многие ученые занимались социологией. И мы вообще не будем стесняться с программой: ведь в сущности, программа для нас, а не мы для программы.

Последние слова Петр Леонидович пробормотал уже не особенно внятно, так как его мало кто слушал из опасения перед тем, что он по привычке начнет перечислять всех мыслителей, интересовавшихся социологией. Беседа за столом разбилась на группы, и одни говорили о театре, другие о пользе популяризации науки, третьи об искусстве вообще, а один преподаватель пропедевтики настолько увлекся своей соседкой, хорошенькой дочкой прокурора окружного суда, что громко говорил ей, заглушая других:

– Вообще я вам должен сознаться, Вера Николаевна, что наше чувственное познание вовсе не дает нам истинного представления о внешнем мире. Вы возьмите вот, например, эту салфетку. Я вижу, что она бела, осязаю ее, чувствую, что она слегка шероховата. Но что такое салфетка an sich[9], как говорят немцы? Я не знаю. И вы не знаете, и никто не знает. Может быть сама салфетка вовсе не белая и не шероховатая, да может быть это само по себе и вовсе не салфетка, а что-нибудь совершенно другое. Вещь в себе непостижима, Вера Николаевна, поверьте мне, как опытному человеку!

Соседка преподавателя испуганно посмотрела на своего собеседника, затем потрогала рукой салфетку и покачала головой. Салфетка была шероховата и совершенно белая, так как ее, очевидно, в первый раз после стирки подали на стол. Вера Николаевна догадалась, что дело крылось здесь не столько в салфетке, сколько в вине, несколько бокалов которого уже успел выпить ее сосед.

Она улыбнулась и заметила:

– Философии я не люблю. По-моему, гораздо лучше заниматься рисованием. Вот вы посмотрели бы, как чудно выходят цветы на черном атласе у Анны Степановны. Один восторг!

III

Коренев вышел из подъезда дома княгини слегка взволнованный. Нина Алексеевна и Никитин шли рядом с ним, и все трое некоторое время молчали. Наконец Никитин заметил:

– Ну, господа, я вас покидаю: мне нужно направо.

Он с веселой хитрой улыбкой поглядел сначала на Коренева, затем на Зорину и стал прощаться.

– Вы еще раз пойдете туда? – брезгливо спросил Коренев Никитина, протягивая ему руку.

– Я? Боже меня сохрани. За кого вы меня принимаете? – Он весело рассмеялся и добавил: – им бы устроить яхт-клуб, а они занимаются психологией. Курьезный народ!

Он поклонился Нине Алексеевне и быстро стал переходить улицу. Коренев некоторое время нерешительно постоял с Зориной на тротуаре и наконец проговорил:

– Вы как… прямо домой думаете идти?

Нина Алексеевна замялась.

– Мне, пожалуй, пора домой, – ответила она, хотя я про братишку выдумала: просто не хотелось оставаться ужинать.

– Кретины, – заметил мрачно Коренев, – и как это я пошел на такое глупейшее заседание? А всё этот психопат Петр Леонидович: он потянул.

– Да, общество довольно странное, – смеясь подтвердила Инна Алексеевна. – Мне особенно курьезным показалось, когда княгиня начала высказывать свою теорию. А затем, полковник… Вы заметили, Николай Андреевич, как он хотел возразить что-то Якову Владимировичу, встал, но только крякнул, звякнул шпорой и сел? Потешный какой!

– Что потешный, – буркнул Коренев, – глуп как пробка, больше ничего. И что это, в самом деле, за психологическое общество? Какие-то офицерские жены, чиновники из суда. Какое отношение мы, серьезные ученые, имеем к этим типам?

Он с достоинством кашлянул, выпрямился и, посмотрев на небо, сказал:

– Ночь очень ясная…Вот, если бы вы, Нина Алексеевна, согласились, – мы бы поехали на берег моря, за город… А? Как вы думаете? А то знаете, настроение такое мерзкое… просто ужас!

Тон его сделался мягче, он как-то просительно смотрел в лицо своей спутницы.

– Отчего же, я с удовольствием, – охотно согласилась Нина Алексеевна, – мне тоже, сознаться по правде, было бы приятно освежиться после заседания.

– Ну, вот и отлично! – воскликнул повеселевшим тоном Коренев. – Мы сейчас возьмем извозчика. Вот там, кажется, стоит один? Ага… Нет… Пройдемте лучше дальше.

Коренев колебался. Недалеко от них стоял крытый экипаж, который стоил почти вдвое дороже простых дрожек. Николай Андреевич пристально вглядывался вдаль улицы, ища глазами дешевого Ваньку.

– Пройдем немного дальше, там будут извозчики, – проговорил Коренев, идя впереди и делая вид, что не замечает стоящего вблизи экипажа. – Сегодня море, наверно, прекрасное, – с воодушевлением добавил он, поворачиваясь к Нине Алексеевне, – в такую погоду можно позволить себе удовольствие прокатиться за город на берег. Неправда ли?

Они повернули за угол. Там стояло подряд несколько простых открытых дрожек.

– За город, на берег… к дачам. Туда и назад, сколько возьмете? – сказал Коренев, подходя со своей дамой к первому извозчику.

– Да что, барин!.. Два рублика дадите, свезу.

Коренев рассердился.

– Что? Два рубля? С ума сошли? Рубль двадцать, не больше.

– Что вы, барин! С барышней едете кататься и торгуетесь еще, – рассмеялся извозчик, – кто вас повезет за рубль двадцать? Да еще ночью. Ну, рубль восемьдесят, крайняя цена.

– Нет, нет. Рубль двадцать пять, – так и быть. Ни копейки больше. И час подождете там.

Извозчик отрицательно мотнул головой.

– Идемте к другому, – обратился Коренев к своей даме, которая молча стояла в стороне. – Он думает, что мы без него не обойдемся. Хо-хо!

Он подошел ко второму, затем к третьему. Только четвертый взялся везти за полтора рубля, и Кореневу пришлось поневоле согласиться, так как Нина Алексеевна уже около десяти минут стояла сзади и молча слушала, как он торговался.

– Ну, пожалуйте, – наконец торжественно пригласил он ее, усаживая на извозчика и садясь рядом с ней. – Только поезжайте хорошенько! – сердито сказал он извозчику, – это такой жульнический народ, – обратился Коренев к Нине Алексеевне, – всегда пользуются случаем накрыть публику.

Она ничего не ответила. Извозчик вез довольно быстро; они обогнули городской сад, проехали мимо театра и стали выезжать за город к дачному месту. Вы часто бывали в этом году в театре, Николай Андреевич? – спросила наконец Нина Алексеевна.

– Нет. Ни разу не был, – слегка смутившись отвечал Коренев.

– Неужели? Ах, какой вы странный! – засмеялась она, с любопытством повернувшись к Николаю Андреевичу лицом. – Разве театр вас не интересует?

– Нет, отчего же. Опера интересует. Я в особенности люблю «Риголетто» и «Травиату».

– Так «Травиату» давали в этом сезоне уже раза три, если не больше.

– Да, кажется. Не знаю, очевидно, настроения не было. Да и знаете, трудно собраться как-то. А кроме того, сознаться откровенно, не люблю я тратить деньги на театр. Лучше уж истратить их на лишние книги, что ли: все – таки книги остаются…

Он заметил улыбку, на ее лице, и сам криво усмехнулся. Нина Алексеевна не сдержалась и начала громко смеяться.

– Вот это прелестно! – воскликнула она, – книги остаются, а театр нет? Но ведь впечатление-то от театра остается у вас? Значит деньги и здесь не пропадают?

– Совершенно верно, но все-таки… Да что вы придираетесь, в самом деле, ко мне? – начал вдруг, переменив тон, отшучиваться Коренев. – Вы еще подумаете, что я скуп, что ли! Лучше давайте любоваться природой. Вот, видите, дачки стоят. И деревья.

– А вот, забор, – ответила иронически Нина Алексеевна.

– А вот лавка, – подхватил шутливо Коренев.

– А вот ворота. А вот… – она на мгновение замолкла и посмотрела на небо. – А вот, скажите-ка: это какая звезда?

– Это Альдебаран.

– Какой красный! И, видите, вокруг него, точно треугольником, мелкие звездочки.

– Это Гиады, – не смотря наверх, произнес Коренев.

– Гиады? – переспросила Нина Алексеевна, обводя взглядом звездное небо. – А вот, смотрите наверху: желтоватая звездочка. Прелестная. Что это?

Он покосился наверх и поспешно заметил:

– Там должна быть Капелла. Из созвездия Возничего. Смотрите, вы еще упадете! – вдруг добавил он, встревожившись, видя, как его спутница откинула голову назад. – Ведь сзади-то спинки нет.

– Ничего, не упаду.

Он с беспокойством продолжал смотреть на нее. Ему хотелось бы предложить поддержать ее за талию, но он никак не мог решиться: это так трудно сказать, а между тем, было бы так приятно… Проклятая робость!

– Вот смотрите, что там… – стала еще более откидывать назад голову Нина Алексеевна, – там очень красиво: видите четыре звезды, а затем…

– Нина Алексеевна! – пугливо воскликнул Коренев, – что вы делаете?

– А что?

– Ах, Господи! Да ведь так вы опрокинетесь, вот еще какая. Может быть вам…

Он внезапно смолк, смутившись.

– Что мне?

– Может быть вам… гм… вам неудобно? – вдруг неожиданно для себя сказал Николай Андреевич.

– Неудобно? Ха-ха-ха! Вот комик, спрашивает. Конечно, не особенно удобно.

Она, улыбаясь, продолжала рассматривать небо.

– Ах, какая вы неосторожная. Хотите, может быть…

Он опять остановился.

– Да что такое? Что хочу?

– А вот… может быть вы… будете держаться… за козлы? – надорванным голосом вдруг окончил Коренев.

– Нет, я уже устала, – сухо ответила Нина Алексеевна, садясь прямо и поправляя съехавшую назад шляпку, – благодарю вас. Ну, мы, кажется, скоро приедем? Сейчас, как мне помнится, будет поворот к берегу?

– Да, сейчас. А здесь уже почему-то и фонарей нет, – задумчиво добавил Коренев.

– Да, уже нет. Как хорошо! Теперь небо кажется чернее, и млечный путь гораздо ярче вырисовывается: смотрите.

Она показала направо. Он между тем устремил взгляд вперед на темневший берег и тревожно думал о бывших при нем золотых часах, про которые совершенно забыл, когда предлагал своей спутнице катанье к морю. Но делать было нечего. Извозчик подъехал к площадке, спускавшейся к берегу, и на этой площадке уже вырисовывалось большим черным силуэтом здание загородного летнего ресторана. Там сейчас было совсем темно и пусто, так как уже наступали средние числа октября.

Впереди шумело море. Оно протянулось темной полосой к белесоватому горизонту, подернутому легкой дымкой тумана. И черный дрожащий звездами купол неба падал неясно здесь вниз, расплываясь в мутных бледнеющих очертаниях. Вблизи, у холмистого берега, сердито ворчали, копошась у камней, белеющие волны; они набегали на ряд темных низких утесов, выступавших за пределы прибоя, разбивались об них, как бы вспыхивая белою пеной, и с недовольным журчанием, потеряв главный путь, в тревоге разбегались в мелких водоворотах в разные стороны. И беспрерывно новые волны, пришедшие издалека, сменяли разбившиеся так неожиданно и так бесцельно первые ряды. А среди подводных камней, запутавшись в водорослях, бились в тревоге кипевшие воды; то огибая утесы, то с шумом пробиваясь в узкие щели, – беспорядочно и торопливо бежали они; и здесь, за утесами не вздымались уже мохнатые гребни горделивых валов; не дрожали прибрежные камни от тяжелых ударов; – со злобным шипением, с затаенным ропотом плескалось здесь море, униженное, разбитое, обессиленное.

– Ого, тут обрыв, – тревожно заметил Коренев, вглядываясь в тропинку, ведущую по откосу к самому берегу. – Не лучше ли нам остаться наверху? А?

Нина Алексеевна быстро прошла мимо вперед.

– Нет, что вы! – воскликнула она с удивлением. – Здесь неинтересно, идем к самым волнам.

Коренев осторожно последовал за ней. На лбу у него появилась недовольная складка. – Зачем тащиться вниз? – думал он, переступая с ноги на ногу, и оглядываясь по сторонам. – Здесь такое глухое место, а извозчик так далеко остался за поворотом. Еще ограбят, чего доброго…

Он нащупал в кармане своего жилета часы и нехотя продолжал спускаться. Нина Алексеевна, между тем, уже давно была на самом берегу и пробовала стать на обломок утеса, упиравшийся в воду. Однако, камень шатался, и Нине Алексеевне в конце концов пришлось перебраться на соседнюю скалу.

– Куда вы полезли? – тревожно проговорил Коренев, с унынием глядя на свою спутницу. – Давайте сядем здесь внизу.

– Идите, сюда! – весело крикнула в ответ Нина Алексеевна. – Здесь так хорошо!

– Упадете, тогда будете знать, как хорошо, – бормотал Николай Андреевич, неуклюже пробираясь вперед между камнями, – еще поскользнешься здесь, чего доброго, в темноте, тогда будет история. И грязь какая… Нина Алексеевна! Куда это вы залезли, ей-Богу! – жалобно воскликнул наконец он.

– Ничего, ничего, полезайте вы тоже, – со смехом утешала сверху Коренева Нина Алексеевна, сидя на краю спускавшейся в воду скалы. – Ну, будьте молодцом… Ха-ха-ха! Ну? Влезли? Слава Богу, наконец.

Коренев недовольно вертелся на скале, с тревогой поглядывая на край камня, под которым плескались мелкие волны; ему не хотелось садиться, чтобы не запачкать пальто; но делать было нечего: он выбрал место подальше от края и сел.

– Ух! – произнес он. – Ну и темень! Ничего не разберешь по дороге. Сели бы мы там, наверху, гораздо лучше было бы, право.

Он посмотрел назад на возвышавшийся откос, по которому только что спускался, и снова вздохнул. И что, в самом деле, за странное желание у этой девушки лазить на серые грязные камни, на которые летят снизу брызги волн и пачкают башмаки?

Однако, посидев немного и поглядев молча вокруг, Коренев постепенно пришел в спокойное состояние духа. – В конце концов здесь уж не так плохо, – думал он; – море довольно эффектно бурлит внизу, рядом сидит она, девушка, в которую он давно влюблен и на которой подумывает даже жениться, если только получит от факультета поручение читать платный курс. Здесь даже очень поэтично, на этих камнях: пожалуй, будь он посмелее, то объяснился бы ей сейчас в любви: это такой подходящий момент.

Тем более, что ездить сюда часто по вечерам неудобно, да и довольно дорого, если платить по рубль пятьдесят каждый раз этим алчным извозчикам. Но как объясниться? Что в таких случаях делают?

Он стал вспоминать литературные примеры, которые встречал еще в гимназические годы, когда беллетристика привлекала его внимание. Вот, кажется, есть очень красивое объяснение в «Анне Карениной»: Левин пишет начальные буквы перед Китти… Но для этого, ведь, нужен карточный стол и мел, а здесь эта скала, на которой так больно сидеть, очень мало напоминает карточный стол. Затем, у Тургенева, кажется, есть объяснение на лоне природы. В «Накануне» или в «Вешних водах»…

Коренев напрягал свою память, чтобы вспомнить соответственные места, но не мог: то ему приходила на ум беседка, то какая-то поездка в грозу по лесу, где влюбленным приходится скрываться в развалинах монастыря, что ли… Ах, как это всё трудно и ужасно в конце концов!

Коренев тяжело вздохнул и покосился на свою соседку. Та молча смотрела перед собой на море и бросала вниз куски глины, отрывая их возле себя от скалы. Она услышала его вздох и, добродушно улыбнувшись, спросила:

– Чего вздыхаете?

– Так… – ответил он, стараясь сделать свой ответ многозначительнее. – Так себе.

– Это не ответ, – заметила весело она, – что значит это «так себе»?

– Это значит, что так, а не этак… хо-хо! – деланно засмеялся он, сразу же умолкнув: он ясно почувствовал, каким глупым должен показаться ей его ответ. Нет, нужно действовать иначе. Раз он не может победить ее живым остроумным разговором, то нужно хотя бы приналечь на свою специальность, или вообще на что-нибудь научное: ведь, здесь он будет чувствовать себя гораздо свободнее. Ведь он, преподавая в женской гимназии, воодушевляется иногда в восьмом классе, когда рассказывает, например, об изменениях тангенса с возрастанием угла от нуля до 90 градусов. Нужно показать ей в самом деле, что он вовсе не сухой математик, а молодой ученый, обладающий глубокой поэтической натурой, способной к смелым полетам фантазии. Вот, например, следовало бы ей рассказать о теории запечатления осязательных ощущений, теории, которую давно когда-то развивал перед ним один коллега по факультету и которую с успехом можно было выдать за только что пришедшую в голову мысль. Коренев откашлялся и проговорил:

– Вы знаете, Нина Алексеевна… Сегодняшнее заседание, на котором присутствовавшие говорили столько чепухи о переселении душ, навело меня на одну интересную мысль. Мне кажется, что я буду прав, если скажу, что человечество в своих культурных и технических завоеваниях идет не в чему иному, как к осуществлению личного бессмертия.

– То есть как это? – с интересом спросила Зорина, поворачиваясь к Кореневу и перестав бросать в море куски глины, – я вас не совсем понимаю, Николай Андреевич.

Он самодовольно улыбнулся и продолжал:

– А, вот, сейчас я вам разовью свою мысль подробно. Видите ли, обыкновенно считают, что народ или личность становятся бессмертными в своих культурных остатках, в том, что они оставляют ценного после себя: в памятниках искусства, науки, техники. Но мне не приходилось нигде встречать той мысли, что наша техника сама как будто стремится к способам осуществления личного бессмертия человека. Ведь все литературные, художественные памятники – они все запечатлевают только творческий дух творца, они говорят нам или о настроении автора, или о его душевном складе, его даровании. Но телесная личность великих людей для нас обыкновенно считается исчезающей. Между тем, я думаю, что исторический процесс техники стремится именно к осуществлению этого физического бессмертия человека; проследите вкратце историю культуры: сначала мы имеем живопись; она неточно, но все-таки, хотя в одной плоскости сохраняет нам лицо или фигуру какого-нибудь исторического лица. Вместе с живописью появляется скульптура. Она дает нам изображение уже в трех измерениях, дает пространственный, но все-таки очень несовершенный образ. Далее, с развитием техники появляются уже новые способы запечатлевать физическую сторону человека: мы изобретаем фотографию, которая передает уже точно плоскостное изображение желаемого лица, но без отношения во времени. Открытие стереоскопа увеличивает ценность этого точного фотографирования путем введения в точной форме третьего измерения в наши восприятия. Но до сих пор мы все-таки имели неподвижные тела: там отсутствовал элемент времени, так как отсутствовало движение. Но вот открывается стробоскоп, а затем в более усовершенствованной форме, кинематографический способ воспроизведения движения. Таким образом, круг сохранения наших восприятий для истории расширился. Мы не только можем видеть исторических лиц, но можем видеть их движения: какая-нибудь кинематографическая демонстрация движений Толстого, что ли, через несколько веков будет с трепетом восприниматься нашими потомками, так как здесь мы чувствуем мистическое значение великих завоеваний науки. Представьте себе, в самом деле, что мы имели бы кинематографическую ленту, которая изображала бы Аристотеля, что ли, гуляющего со своими учениками по саду Лицея и преподающего им философию? Или если бы мы видели Сократа, ходящего по площадям Афин… Разве мы не трепетали бы, видя это, от мистического удивления? Но кроме синематографа мы имеем еще фонограф, который запечатлевает и делает бессмертными звуковые впечатления, сохраняет голос исторического лица. Вот уже звуковое бессмертие, которое в соединении со зрительным, кинематографическим, дает бессмертие двум главным впечатлениям: зрительному и слуховому. В настоящее время вопрос о точном совершенном соединении фонографа и кинематографа – является вопросом почти решенным, и мы скоро будем иметь возможность запечатлевать навеки внешний плоскостной вид человека, его движения, его голос, его смех. Но теперь можно пойти далее: можно спросить себя: нельзя ли осуществить технически полного бессмертия, то есть, нельзя ли запечатлеть все восприятия в их комплексе целиком, в неразрывном сплетении? Если технически мы будем в состоянии сохранить не только зрительные и слуховые восприятия, но и восприятия осязательные, температурные, обонятельные, – то не будет ли здесь осуществлено бессмертие, не в форме сохранения самого живого индивидуума, а в форме воспроизведения всей суммы восприятий, которые мы можем получить от этого лица? Представьте, что технически, путем воспроизведения молекулярных колебаний, мы получим нечто аналогичное живому телу. Предположите, что у нас есть приборы, благодаря которым мы можем снять не проекцию человека, а всё его тело со всеми его пространственными свойствами: предположите, например, что живой человек прошелся раз по комнате, проделал что-нибудь, какие-нибудь движения, сказал что-нибудь. А аппарат снял его во время этих движений таким образом, что, будучи приведен снова в движение, этот аппарат снова воспроизведет того же человека ходящим по комнате с его телом и всей его массой. Это кажется на первый взгляд невозможным; но ведь древним грекам тоже показалось бы невозможным получить на экране движения живых, знакомых им лиц!

И если все аппараты – фонографический, кинематографический и еще неизвестный будущий, воспроизводящий остальные восприятия, – техника соединит вместе, то быть может мы получим в далеком будущем такое сочетание сохраненных восприятий, которое ничем не будет отличать (изображение, копию, от живого тела. Таким образом, вот к чему может привести нас в конце концов научный прогресс: – к достижению бессмертия, но только лишенного того пустяка, с которым носятся психологи: лишенного душевных явлений.

Коренев замолчал и достал из кармана платок, чтобы вытереть вспотевший лоб. Свою речь он начал довольно неуверенно, заикаясь; но с течением времени, когда перспектива развития плана расширялась перед ним все более и более, он стал говорить с большим и большим воодушевлением.

Нина Алексеевна слушала его с интересом; ей не хотелось пропустить ни одного слова из всего сказанного, чтобы не показалось, что она не поняла хода развития его мыслей. Но и кроме того, уже по существу, его интересная теория осуществления бессмертия в технике захватила ее своей смелостью, и в конце речи она уже вся ушла в его мысли, восхищаясь грандиозностью нарисованного плана.

При последних словах Коренева, Нина Алексеевна с восхищением посмотрела на своего собеседника и воскликнула:

– Это прекрасная мысль! По-вашему, значит, весь прогресс прикладной науки имеет своей целью – личное бессмертие человека? Так я поняла?

– Да, так. Я даже скажу больше: мне кажется, что не только прикладная наука, но и вся наука во всех своих частях стремится к этому. А если хотите, не только наука, но и…

Коренев вдруг прервал свои слова и тревожно прислушался. Откуда-то со стороны откоса, раздались голоса, и было слышно сквозь шум прибоя, как кто-то свистнул. Коренев вздрогнул и прошептал:

– Это жулики… Ей-Богу.

Нина Алексеевна молча сидела, не делая попытки вставать. Коренев взволновался.

– Идемте, ради Бога, – испуганно прошептал он, нащупывая в кармане жилета часы; – честное слово, это воришки! Я знаю.

Нина Алексеевна недоверчиво встала.

– Хорошо, идемте, – тихо проговорила она, – мне только кажется, что вы ошибаетесь.

Он, не слушая ее, живо спрыгнул с камня и, опередив Зорину, быстро стал подниматься по откосу. Но затем, вспомнив, что его спутница осталась назади одна, и не торопясь слезает со скалы, он обернулся и с досадой воскликнул:

– Ах, как вы медленно сползаете! Ну, идите же… скорее, говорю я вам!

– Погодите, я не могу. Я зацепилась.

– Ах ты, Господи!.. Что там зацепилось еще?

– Скорее же. Бегите!

Однако, поспешность помочь, очевидно, не могла. На откосе уже показалось три каких-то силуэта, которые направлялись по тропинке вниз к морю.

– Они идут сюда, – упавшим голосом прошептал Коренев, – погодите секунду, Нина Алексеевна, я сейчас…

Николай Андреевич пригнулся к земле, подобрал брюки, вынул из портмоне деньги и положил их внутрь башмака за резинку. Затем он вынул поспешно из кармана жилета часы и заложил их глубоко за резинку другого башмака. Проделав это всё с лихорадочной, быстротой он снова отвернул брюки и поднялся.

– Что вы делаете? – с изумлением проговорила Нина Алексеевна. – Что вы прячете?

– А деньги… И часы… – задыхаясь прошептал Николай Андреевич. – Ведь они всё могут обчистить. Вы их не знаете.

Они быстро пошли вперед, причем Коренев торопливо бежал перед Ниной Алексеевной. Не доходя до шедших навстречу людей, он громко крикнул, оборачиваясь назад:

– Коля! Осторожнее здесь с револьвером, можешь споткнуться. Давай лучше браунинг сюда.

При этих словах три шедшие навстречу фигуры внезапно остановились. Заметив это, Коренев, стараясь заглушить шум, прибоя, снова крикнул более уверенным тоном:

– Давай же револьвер, Коля! А ты сам возьми нож. Скорее. Иди вперед!

Когда Коренев окончил, со стороны шедших навстречу незнакомцев послышался отчаянный визг. Затем какой-то пронзительный женский голос прокричал:

– Господа, я боюсь! Жорж, бежим назад! Жорж!.. Поль!.. Я упаду!

Три фигуры стали быстро подниматься по откосу и исчезли на нем. Стоявшая сзади Коренева Зорина захохотала.

– Нина Алексеевна, – сконфуженно проговорил Коренев, радуясь в душе тому, что в темноте не видно было, как он покраснел, – идем к извозчику, Нина Алексеевна.

– Ах, Боже мой!.. Ха-ха-ха! Ах… – продолжала заливаться хохотом Зорина, приседая на месте, – я не могу, не могу!

– Ну, что с вами? – продолжал, еще более смущаясь, Николай Андреевич, – отчего вам так смешно? Благодарите Бога, что всё кончилось так благополучно.

– Благополучно кончилось, благополучно… – задыхаясь от хохота, продолжала она. – это великолепно! А часы? Где ваши часы, Николай Андреевич?

– Нина Алексеевна, – с упреком растерянно шептал Коренев, подгибая назад ногу, в башмаке которой находились часы, – Нина Алексеевна, это нехорошо, честное слово.

– А деньги? А деньги где? – продолжала Зорина.

– Ну, я обиделся, Нина Алексеевна. Этого я не ожидал. Я не мальчишка, наконец, Нина Алексеевна! – вдруг резко закончил он.

Она перестала смеяться, поправила растрепавшиеся волосы и сухо проговорила:

– Ну, идем. Извозчик уже наверно ждет нас. Я пойду вперед, а вы достаньте всё, что вам нужно.

Она быстро пошла вперед по откосу. Коренев тем временем присел на траву, достал часы, всунул их, не прицепляя к цепочке, в карман жилета, переложил деньги из носка в портмоне и побежал сердито ворча за Ниной Алексеевной.

А она стояла уже наверху и с грустью смотрела на море.

В груди что-то давило от непонятного тоскливого чувства. Волны шумели там внизу, не переставая роптать, и с тяжким рокотом ударялись о холодные неподвижные камни; и в промежутках между ними, в моменты зловещего затишья слышно было, как лизали берег добравшиеся до него струйка разбитых валов. А сверху, мерцая огнями, глядело задумчивое небо, затуманиваясь грустною дымкой по мере приближения своего к горизонту. И безнадежностью звучал немолчный рокот неугомонного моря, тяжкой тоской веяло от невозмутимой тишины молчаливых небес.

По дороге в город они всё время молчали.

IV

Редакционная жизнь была в полном разгаре к двум часам дня. Уже пришел заведующий редакцией старичок Зорин, который прежде всего просматривал рукописи посторонних сотрудников и давал об них заключение Веснушкину. На этом роль его как заведующего редакцией заканчивалась, если не считать тех ночных дежурств при выпуске номера, которые были возложены на него по очереди с секретарем редакции Никитой Ивановичем. Далее, Алексею Ивановичу была поручена и редакционная работа: он делал вырезки из газет, заведуя обзором печати, и все главные столичные и провинциальные газеты ему нужно было просматривать, но не читать; в этой работе у него от долгой практики появился даже какой-то профессиональный инстинкт, по которому он производил вырезки, не читая их до конца. Три часа такого ежедневного напряжения совершенно разбивали старого литератора; между тем, зная указанное драгоценное свойство заведующего редакцией, Веснушкин настоял на том, чтобы последний, кроме русской печати – раз в неделю давал и рецензии на получаемые в редакции книги; Веснушкин, как опытный газетный издатель, знал, что ничто так не полезно для газетного критика, как умение быстро прочесть книгу, не читая ее, и познакомиться с нею, не знакомясь нисколько с ее содержанием. Алексей Иванович конечно сильно тяготился подобной редакционной работой; но семья и отсутствие возможности заняться другим каким-нибудь трудом прочно прикрепляли его к литературной деятельности. Мало того: он так привык к газете, так сжился с нею, что каждое неожиданное сведение, напечатанное в конкурирующих с «Набатом» газетах и пропущенное в «Набате», сильно печалило его и портило настроение духа на целый день.

Алексей Иванович сидел за большим редакционным столом, на котором лежала целая пачка свежих газет, быстро раскрывал их, пробегал глазами и большей частью, не находя ничего интересного в заглавиях, быстро комкал и бросал в сторону. Против него сидел и писал статьи злободневный фельетонист, подписывавшийся остроумным псевдонимом «Шпилькин-Иголкин»; этот фельетонист злорадно улыбался, часто обмакивал перо в чернильницу и, низко наклонившись над столом, ехидно прищуривал время от времени свой правый глаз. Тема, которой он касался, была интересная, так как заключалась в разоблачении смотрителя городской больницы, который находился в каких-то загадочных отношениях с некоторыми из сестер милосердия; эту-то загадочность и думал вскрыть в своем фельетоне Шпилькин-Иголкин путем рассмотрения различного рода отношений, могущих возникнуть между мужчиной и женщиной. Свежестью данной темы и объяснялся тот факт, что Шпилькин-Иголкин заметно волновался; иногда даже он прекращал писать, неожиданно вскакивал со своего места и начинал быстро ходить по комнате, самодовольно потирая руки. Нужно заметить, что Шпилькин принадлежал к тому счастливому и радостному роду литераторов, которые беззаветно служат своему фельетонному искусству, ставя его выше всякой другой общественной деятельности. Обличать пороки сограждан, клеймить их и пригвождать к позорному столбу после того, как судебным порядком уже установлена виновность обличаемого – было верхом блаженства для Шпилькина-Иголкина. На свое амплуа злободневного фельетониста Шпилькин смотрел с благоговейным восхищением; и понятно: та незначительная роль приказчика галантерейного магазина, которую ему приходилось целых десять лет играть до выступления на дорогу руководителя общественным мнением, конечно, была очень скромной; поэтому, достигнув положения, при котором можно высказаться перед всей публикой открыто и смело о своих взглядах на недостатки мостовой, на загрязнение улиц, на необходимость осветить те переулки, в которых нет достаточного освещения, – Шпилькин ясно чувствовал всё значение своего голоса, к которому прислушивались многочисленные обыватели, составляющие по газетам свое мировоззрение. Однако, с течением времени, отчасти благодаря ежедневному чтению газет, а отчасти благодаря частому посещению оперетки, кругозор Шпильки не значительно увеличился. Он уже перестал ограничиваться прежними темами и решил писать иногда и политические статьи: и в этих своих политических выступлениях Шпилькин– Иголкин имел большой успех не только у своих былых коллег-приказчиков; можно смело сказать, что все городские комиссионеры, маклеры и даже владельцы бакалейных магазинов чутко прислушивались к выпадам Шпилькина; и хотя иногда советы талантливого фельетониста не принимались во внимание советом министров, который как бы наперекор требованию почтенного литератора поступал как раз наоборот, – однако, успех политических выступлений оставался большим, и популярность фельетониста продолжала возрастать с прежним успехом.

Нет нужды добавлять здесь, однако, что как в критико-литературных, так и в политических и общественных темах Шпилькин часто уклонялся от фактической действительности: случалось, что герои его фельетонов ездили в Бомбей по реке Амазонке и вдыхали благовонный запах древне-египетского цветка Аписа; случалось, что новые химические элементы Актиний и Полоний были названы им по недостаточной обдуманности великими современными учеными химиками; что же касается сходственных слов – в роде вибриона и эмбриона, или этнологии и энтомологии, то здесь Шпилькин-Иголкин не старался даже делать между словами большого различия, так как не в словах, а в содержании статей заключалось собственно всё культурное значение почтенного фельетониста.

Вскочив с места и побегав взад и вперед по комнате, Шпилькин обратился наконец к сидевшему напротив заведующему.

– Голубчик… Алексей Иванович… Я вам прочту последний кусочек. Послушайте.

Алексей Иванович поднял на соседа усталые глаза.

– Ну? – произнес он, не прекращая подклеивать только что вырезанную заметку.

– Вот. Я вам читал, кажется, до того места, где Смирнов влюбился? Так вот, теперь я делаю предположение: платоническая ли это любовь, или физическая? Слушайте.

Шпилькин быстро – заикаясь и путаясь, начал читать. Иногда он сам взвизгивал от смеха, считая прочитанное место особенно удачным; и тогда рассеянно слушавший Алексей Иванович из деликатности тоже улыбался; эта улыбка вселяла в автора еще больший восторг – и он начинал весело хохотать после каждого выражения, после каждой удачной, по его мнению, собственной остроты.

Между тем, стали собираться в общую редакционную комнату и другие постоянные сотрудники газеты.

Явился секретарь, расположившийся в другом конце комнаты; пришло несколько репортеров, и вскоре вся редакция заскрипела перьями и наполнилась торопливыми голосами снующих сотрудников.

– Алексей Иванович! – кричал долговязый сотрудник, заведовавший отделом общих известий, – вы где оставили графа Витте?

– А в правом ящике, – ответил Алексей Иванович, – там, где и московские интенданты!

А Шпилькин – Иголкин уже кончил; он с наслаждением вывел под фельетоном свою подпись и подчеркнул ее два раза, как это обыкновенно полагалось; затем снова самодовольно потер руки и оглядел сидевших за столом.

– Давид Борисович, – произнес он, обращаясь к долговязому сотруднику, – я вам прочту про смотрителя больницы. Хотите?

Давид Борисович, очевидно, хорошо был знаком, со страстью Шпилькина читать вслух свои произведения; поэтому, озабоченно роясь в газетах, он ответил:

– Простите, дорогой, но я спешу найти заметку о графе Витте. Она мне очень нужна.

Он зашумел газетами и погрузился в открытый лист носом, скрывшись за ним. Шпилькин вздохнул, поглядел вокруг и увидел репортера, который низко нагнувшись к столу, усердно что-то строчил, часто перечеркивая и исправляя написанное. Однако, не успел Шпилькин обратиться к этому слушателю, как вдруг дверь в редакционную комнату раскрылась, и вошел Кедрович. Шпилькин покраснел, увидев конкурента; он сделал хмурое сосредоточенное лицо, небрежно собрал узкие листки своего фельетона, сложил их и приготовился идти. Однако, Кедрович веселым жестом остановил его.

– Вы куда? Погодите, – заметил он.

– Я спешу. Мне нужно к Веснушкину, сдать фельетон.

– Оставьте этого толстого болвана, еще успеете, – весело ответил Кедрович, хлопая по плечу Шпилькина; – вы о чем написали?

– А я о смотрителе городской больницы. Я про него имею такие сведения, ого-го! Пальчики облизать можно.

Шпилькин самодовольно и торжествующе улыбнулся: небось, Кедрович много дал бы, чтобы иметь в распоряжении такой материал! Однако, Кедрович, не смущаясь, удивленно ответил:

– Не может быть? И вы о смотрителе больницы? Представьте: я тоже о нем написал.

Шпилькин побледнел; рука, державшая прекрасный фельетон, плод долгого усиленного творчества, – задрожала от испуга.

– Как так? – пробормотал Шпилькин. – Но ведь о том, что Смирнов имел сношения с сестрами милосердия, никто еще не знает?

Кедрович разразился непринужденным смехом.

– Ах, вы, курьезный вы человек! – воскликнул он, – да ведь об этой истории весь город говорит. Я достоверно знаю, что одна из сестер к нему каждый вечер на квартиру ходила.

– Этого я не слыхал, – упавшим голосом проговорил Шпилькин.

– Вот то-то же. А про жемчужное ожерелье слышали?

– Нет… – вытаращил глаза Шпилькин.

– Ну, а что же вам тогда известно?

– Мне известно, что он ходил с нею в магазин и покупал бальные туфли. Это очевидцы рассказывали. Потом про кафешантаны знаю. Их видели вместе…

– И только? А вы знаете, сколько он заплатил по счету в последний раз?

– Нет, не слыхал… – растерялся Шпилькин.

Кедрович снова добродушно рассмеялся.

– Хо-хо-хо! Ну, так что же у вас в таком случае за сведения? Я бы охотно, конечно, уступил вам тему, но раз у меня больше фактического материала, то понятно, Веснушкин пустит мой фельетон, а не ваш. А жаль! Мне очень и очень это неприятно, голубчик.

Шпилькин стоял растерянный и уничтоженный. Опять писать фельетон! Или, может быть, дать Веснушкину, а тот уже сам разберет, чей лучше? Но ведь факты нужны. У Кедровича больше фактов. Веснушкин и без того уже больше расположен к этому мерзкому выскочке, чем в нему, старому сотруднику, к нему, который уже около 15 лет работает в «Набате» и никогда не подводил под суд своего редактора-издателя, тщательно проверяя факты, о которых сообщал. И вдруг этот неизвестный молодец завладел доверием издателя!

Шпилькин кипел негодованием, но сдерживал свои чувства. Между тем, Кедрович, обменявшись любезными приветствиями с сотрудниками и сказавши какую-то скабрезность проходившему репортеру, отправился в кабинет Веснушкина. Там он сел против редактора, закурил сигару, заложил ногу за ногу и сказал:

– А у меня, Петр Степанович, хорошенькая темна сегодня. Раскопал сенсационную вещицу.

– А что? – обрадовался Веснушкин.

– Да вот, имею материал про смотрителя городской больницы. Я знаю из достоверных источников, что этот господин… э… как его фамилия, будьте добры напомнить?

– Смирнов, что ли?

– Ну, вот, Смирнов. Так этот Смирнов оказался в связи со многими сестрами милосердия, которые вместо больницы проводят с ним ночи. Например, его видели в кафешантане ночью с одной из них; потом видели, как он ходил в магазин покупать бальные туфли для другой. Возмутительные факты.

– А вы уже приготовили фельетон? – с лихорадочной поспешностью спросил Веснушкин.

– Нет еще. Но я быстро. Я в полчаса напишу. Только вы мне разрешите сесть у вас в кабинете за тот столик? А то там мешают разговорами: этот Шпилькин всё время болтает о всяком вздоре с репортерами.

– Ох, уж этот Шпилькин! – вздохнул Веснушкин.

– Не понимаю, как вы его терпите? – продолжал Кедрович, усаживаясь за соседний столик, – вы читали, что за чушь написал он сегодня? Да и вообще, скажу я вам, газета ведется отчаянно; я вам откровенно сознаюсь: ваш Алексей Иванович милый человек, но он плохо справляется со своей работой.

– Ох, я не знаю, право, как быть, – вздохнул снова Веснушкин. – Я бы охотно предпринял реформы своего дела, если бы я только представлял себе что-нибудь лучшее. Но я прямо не знаю, как быть: после этой проклятой конституции читатель пошел такой загадочный, просто не приведи Господи. Я до сих пор не знаю, что ему, наконец, нужно? Раньше, например…

– Да, да, вы мне это уже говорили, – перебил Кедрович, обмакивая перо в чернильницу, – по-моему реформа в вашем издании, действительно, необходима. Вот если хотите, я кончу фельетон, тогда мы посоветуемся. Я мог бы быть полезным вам своим петербургским опытом, это могу сказать не стесняясь.

– Ах, голубчик! – воскликнул с жаром Веснушкин, – вот я был бы вам благодарен. Ну, пишите, пишите, а потом поговорим… Я вам расскажу также свой проект: может быть он тоже пригодится. Ну, не буду мешать, пишите!

Они оба погрузились в свои занятия.

Между тем, в редакционной комнате становилось всё оживленнее и оживленнее. Начали появляться не только сотрудники, но знакомые или родственники сотрудников, а также посетители, нуждающиеся в различного рода справках. С приходом репортера Машкина оживление достигло своего апогея. Репортер Машкин был человек неглупый, остроумный и вместе с остроумием умело сочетал способность быстро увеличивать свой капитал, составляемый далеко за пределами конторы редакции. Машкин всегда был весел и разговорчив; он никогда не стоял на одном месте, никогда не вперял глаза в одну точку, никогда не держал руки в одном определенном положении. Наоборот, он вечно подпрыгивал, суетился, ерзал на стуле, если приходилось сидеть; глаза его перебегали с одного предмета на другой, как бы ища такого заколдованного пункта, который прекратит бы их вечное блуждание. Руки же являлись чистым спасением для Машкина: они служили ему клапаном, через который выливались наружу все его душевные движения. На этот раз Машкин тоже был весел; он стоял у главного редакционного стола, жестикулировал и говорил:

– Нет, господа, теперь вы, молодые ни к черту не годитесь. Вот, смотрите: кто из наших репортеров мог бы пролезть к сенатору Мочалину, когда у него шло совещание об интендантской ревизии? Никто! А я пролез.

– А как вы пролезли, Машкин? – со смехом расспрашивал репортера долговязый студент Давид Борисович.

– Эге, как я пролез! Прежде всего, я пошел в гостиницу и дал карточку: сотрудник «Набата», – можно ли принять? Сенатор принимает. Ну, я думаю: начало хорошее, что дальше будет? Вот я беру книжку и говорю: – ваше высокопревосходительство (а он ведь только превосходительство!), позвольте узнать результаты вашей ревизии за последнюю неделю. А он отвечает: – да ревизия ничего, идет, слава Богу, хорошо; вот только скажите, – говорит, – всегда ли в вашем городе такая плохая погода, как теперь? – Нет, – отвечаю я, – не всегда, ваше высокопревосходительство: очень часто даже бывает, что солнце светит и прочее. – А он говорит: – вот оно что! Это хорошо. Жаль, что я попал в такой неудачный момент. – Так вы позволите, ваше высокопревосходительство, узнать ваше мнение… – начинаю я. А он прерывает и говорит: – да что: город у вас хороший, чистенький. Знаете, мне немного напоминает Дрезден. – Потом он встал, подал любезно руку и сказал: – ну, до-свиданья, очень рад был служить вам; я вашу газету читаю уже всю неделю, хорошая газета: там у вас отдел скачек недурно поставлен, видно знающий человек ведет. – Вот мошенник-то!

Вся комната залилась добродушным смехом. Между тем, Машкин, видя, что начало его фантастического рассказа произвело хорошее впечатление, продолжал:

– Ну, вот я и вышел не солоно хлебавши. Что делать? Отправляюсь в людскую гостиницы и вступаю в разговор с лакеями: как и что. Говорят, что у сенатора есть свой лакей, привезенный из Петербурга. Я узнаю адрес, иду к нему; а он в четвертом этаже живет, хороший номер: счастливая каналья, черт возьми. Начал я с лакеем беседовать: говорю ему, что я тот самый подрядчик, который попался, и потому прошу передать, не простит ли меня барин, если я пожертвую десять тысяч на благотворительные дела. Лакей обещал узнать, просил на следующий день зайти. Прихожу на следующий день. А лакей мне: – его превосходительство говорит, что за такое дело, как пропажа тридцати тысяч шинелей, он меньше двадцати тысяч на благотворительность не возьмет. – А потом лакей спрашивает: вы то кто? Ерошкин или Хаймович будете, я ведь забыл вас спросить? – А что? – спрашиваю я. – Да если вы Хаймович, то он вас совсем извинить не может: консервы то ведь ни к черту не годятся, а ваша взятка в пятнадцать тысяч полковнику уже раскрыта. – А я вздохнул и сказал печально: – ох, если бы я был Ерошкин! А то я просто-таки, да, Хаймович! – И я ушел, опустив полову, а теперь у меня вот в руках сенсационная заметка есть про Хаймовича и Ерошкина! Х а-х а-х а!

Он радостно захохотал, за ним вся редакция. Затем кто-то предложил ему ехидный вопрос относительно того, неужели же сенатор так неосторожен, что будет доверять фамилии подрядчиков своему лакею, но вдруг внимание присутствующих было привлечено двумя полицейскими репортерами, как буря влетевшими в комнату. Оба репортера радостно бросились к столу и схватились за свободные ручки.

– Нет, на этот раз я буду писать! – вскричал один. – Это такой счастливый случай, что я тебе его не дам.

– Слушай, Мишка! Это не по-товарищески, – воскликнул другой. – И почему ты со мной не поделишься? Разве с тебя недостаточно мертвеца, найденного вчера в сорном ящике? И какой ты товарищ после этого?

Тот репортер, к которому обращались последние слова, положил на стол ручку и, обратившись к своему сопернику по заметке, живо проговорил:

– Ну, что ты там себе хочешь, а про этот случай, все-таки я первый узнал. А если я узнал, то я и буду писать. Ну, не так я говорю?

– Хе! – воскликнул второй репортер с горькой ноткой в голосе, – ты всегда так. А кто тебя познакомил с помощником пристава, не я разве? А ты забыл, что я обещал письмоводителю участка редакционный билет в электрический театр на картину в тысячу метров – «Белые рабыни»? А ты-таки не хочешь со мной поделиться! Одно из двух – я тоже буду писать.

– Ну, хорошо, Сема, я на этот раз с тобой поделюсь, – после некоторого раздумья заметил несговорчивый репортер, – но только ты мне сделаешь одно: если на-днях будет наводнение, пожар, землетрясение или какое-нибудь другое хорошее дело, – то это будет мое. И ты тогда не разговаривай, слышишь?

– А ежели утопленник будет?

– И утопленник мой.

– Хорошее дело! А самоубийство?

– Самоубийство, если от голода, – пусть будет твое, а на романической почве мое. Согласен? Тогда сегодня я дам тебе написать рассказы очевидцев обвала, а остальное напишу сам. Ну, нужно приготовить побольше бумаги… Эй, Василий! Дайте, черт возьми, бумаги, а то здесь какая-то помятая валяется, одно свинство! Ну, сегодня хороший день выдался, чтоб я так жил.

Репортер самодовольно потер руки, повернулся на каблуке, весело щелкнул пальцами и запел какой-то шансонетный мотив.

– Что это вы так жизнерадостны, Розенштейн? – спросил полицейского репортера, входивший в редакционную комнату студент. – Уж не жениться ли собираетесь?

Репортер весело захохотал. Его товарищ тоже громко рассмеялся, раскладывая на столе принесенную бумагу.

– Очень мне нужно жениться, – проговорил Розенштейн, – это вот вы можете себе жениться, а мы, репортеры-построчники, не имеем права позволить себе такое продолжительное удовольствие. Мне много не нужно, чтобы быть счастливым: один, два хороших пожара с жертвами – и Розен-штейн доволен. А сегодня, я вам скажу, самый удачный день за весь год: знаете дом Колбасина? Так этот дом, я вам скажу, обвалился. Такой дом – да обвалился – это что-нибудь да значит, а, как ты думаешь, Мишка?

Репортер весело подмигнул своему коллеге и продолжал:

– Ну, обвал произошел как раз в удачное время: все спали, было еще пять часов утра. И теперь около 10 человек нашли мертвыми – а сколько откопают, – ой-ой, еще неизвестно.

– Много еще будет, – успокоительно добавил Мишка, стараясь сделаться серьезным, чтобы подготовить себя к описанию грустного события. – Убитых и засыпанных строк на триста хватит.

– Если не на пятьсот, – добавил Розенштейн. – Да еще возьмите вы описание обвала, да историю постройки дома, да биографии убитых, да еще рассказы очевидцев. Это всю страницу займет. Мы сегодня с ним гастролеры, хо-хо! – закончил Розенштейн, хлопая по плечу своего коллегу, – только вот нужно поговорить с Веснушкиным – и тогда, айда, – начнем писать до вечера. Мишка, идем!

Репортеры забрали с собой ручки и бумагу, чтобы всё это не перехватил у них кто-нибудь из вновь пришедших сотрудников, и отправились в кабинет издателя. Розенштейн хотел было войти туда первым, но Мишка, как более тонкий и юркий, ловко проскочил вперед и очутился в кабинете раньше. Веснушкин в это время оживленно разговаривал с Кедровичем, размахивал руками и восклицал:

– И почему они все меня считают кадетом? Я давно уже несчастный человек из-за этого. Какие-то студенты залезли в редакцию и поднимают революцию! Я не хочу больше этого. Пусть убираются! Не нужно.

– Но ведь вы сами стояли, например, за уничтожение черты оседлости для евреев, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – а это, ведь, соответствует программе кадетов.

– Что? Программе? – воскликнул Веснушкин, – ничего подобного! Никакой программе не соответствует. Я, правда, писал об отмене черты, но почему я писал? Я хотел, чтобы жидам позволили жить где угодно; – тогда нам самим будет лучше – уберутся они отсюда из черты во все стороны, – у нас их меньше останется. Вот моя цель, разве это кадетская программа? Это моя собственная программа, вот что.

В это время Веснушкин заметил стоявших у дверей двух репортеров-евреев и, слегка смутившись, уже сдержанно добавил:

– Хотя я, конечно, в принципе ничего против них не имею и уважаю еврейскую талантливость и трудоспособность. Да-с… Но практически, это дело особое. А? Что вам надо? – обратился Веснушкин к репортерам, сделав вид, что он только что заметил их присутствие в кабинете.

– Я хочу… – поспешно начал один.

– Обвал произошел, – прервал другой.

– Огромный обвал! – воскликнул первый.

– Масса материала, Петр Степанович, мы хотим поговорить об этом.

– Ну, я пойду, – встал Кедрович, – подожду вас в редакционной комнате: почитаю газеты.

– Хорошо, хорошо, – поспешно ответил Веснушкин, – я сейчас приду. Я уже больше терпеть не могу. Довольно с меня. Передайте, пожалуйста, Михаил Львович, сотрудникам, чтобы они меня подождали: пусть никто из них не уходит.

Веснушкин занялся репортерами, а Кедрович отправился в редакционную комнату. Там он расположился у стола, за которым сидел секретарь редакции, и сказал громко:

– Господа! Веснушкин просил меня передать вам, чтобы никто из вас не уходил. Какая-то идиотская фантазия пришла ему в голову, и он думает переговорить с редакцией.

– Относительно чего это? – спросил заинтересованный секретарь.

– Ей-Богу не знаю. Блажь какая-нибудь.

– Не насчет ли репортеров? – продолжал допытываться секретарь. – Вы знаете, мне приходится кроме секретарства еще заведовать выправлением хроники: ведь, все заметки репортеров идут сначала ко мне для исправления, а потом уже к Веснушкину. Так вы себе представить не можете, какие безграмотные у нас репортеры! Я бы ничего не имел против, если бы Веснушкин реформировал отдел хроники. Он ничего вам об этом не говорил?

– Нет, ничего. А что, много у вас курьезных заметок? Я, вы знаете, большой охотник до курьезов.

– Да вот, возьмите первую попавшуюся, – поспешил ответить секретарь, который любил жаловаться на репортеров, доставлявших ему своими заметками массу работы по исправлению стиля и орфографии, – прочтите-ка еще не исправленные листы. Или лучше, я сам прочту… Вот, например, слушайте: «Вчера в ретирадном месте дома № 1 по Кривой улице благодаря неизвестным злоумышленникам найдено трупа убитого человека без признаков жизни и без верхнего платья. Труп отправлен в петровский участок для допроса, после чего властями приняты энергичные меры к разыскиванию убийц, личность которых до сих пор не установлена. Этот случай ретирадного убийства в нынешнем году уже пятый. Доколе, о Каталина, ты будешь злоупотреблять с нашим терпением?» А вот вам другая заметка… Другого репортера. «Третьего дня в кафедральном соборе во время литургии архиерейскими певчими была исполнена вновь разученная Херувимская песнь соч. Бортнянского. Во время пения дисканты спешили, а басы отставали, но так как все старались, то в общем выходило очень хорошо. Молодец регент Влодкевич: он знает свое дело!» Затем на-днях полицейский репортер Розенштейн принес мне заметку, которую я не пустил, но нарочно спрятал в ящик. Где это она… Ага, вот, слушайте: «Вчера вечером потомственный гражданин Ивашкин прыгнул с трамвая, шедшего по Пушкинской улице, передом в зад, почему причинил себе повреждение оконечностей головы и тела». Вот вам наша репортерская литература! Вы не поверите, но я зачастую пишу заметки сам, так как написать снова гораздо легче, чем исправлять такую дребедень.

Секретарь вздохнул, облегчив душу перед Кедровичем, и взялся за исправление какой-то свежей заметки. Но не успел он перечеркнуть первой строчки, как в редакционную комнату вбежал полный, низенького роста, телеграфный чиновник и, запыхавшись, весь красный от гнева, бросился к секретарю.

– Где он? – воскликнул яростно чиновник. – Где ваш Шпилькин-Иголкин? Дайте мне его! Я изобью ему морду!

– Это опять вы, Дневкин? – строго прервал чиновника секретарь. – Прошу вас…

– Ничего не просите! Довольно с меня. У меня нет больше сил терпеть! Дайте мне его! Вы Шпилькин-Иголкин? – обратился чиновник с яростью к сидевшему вблизи репортеру.

– Почему я? – ответил сердито репортер. – Вот еще фантазия!

– Так это вы? А? – бросился чиновник к сидевшему рядом Шпиль-кину, который доканчивал второй фельетон. Шпилькин побледнел, увидев наяву одну из жертв своего фельетонного искусства. Этого Дневкина, простого чиновника, выдававшего посылки на почте, Шпилькин избрал мишенью для тех случаев, когда у него не было совсем тем и приходилось писать, не имея в виду ничего определенного. В подобных критических положениях Шпилькин начинал обыкновенно с погоды и кончал тем, что перебирал знакомые фамилии обывателей, когда-либо попадавших по какой-нибудь причине в печать. Дневкин являлся одним из таких мелких лиц, которых можно было безнаказанно высмеивать: на почте он славился своим пристрастием к чинам и орденам, и, кроме того, был еще ярым сторонником «Союза Русского Народа», причем высказывал свои политические убеждения громко во время почтовых операций. Всего указанного, конечно, было довольно, чтобы фельетонисты прогрессивных изданий города взяли Дневкина в основательную переделку, упоминая его фамилию при всякого рода сравнениях, воспоминаниях и уподоблениях. Дневкин сначала с радостью увидел свою фамилию впервые напечатанною, несмотря на то, что рядом с фамилией его шло описание одной из выходок, учиненных им при выдаче посылки какому-то еврею: увидеть свою фамилию напечатанной, да еще в фельетоне, который читается всеми, было для Дневкина острым, пикантным удовольствием. Однако, это чувство резвого удовольствия быстро стало исчезать; сначала оно сменилось легким раздумьем насчет опасности слишком широкой популярности; затем перешло в мрачное недоверие к славе и к удовлетворению честолюбия, которое быстро утомляется от любопытных взглядов публики, перешептывания, улыбочек и сдержанного смеха. Наконец, через полгода такой популярности, Дневкин пришел в ярость; он не мог видеть свою фамилию напечатанной даже на пустом месте, без сопутствующего изложения; один вид пропечатанной фамилии вызывал в нем бурю: он рвал и метал, кричал дома на жену, бранился с евреями на почте и грозил каждый раз не только отправиться в редакцию для объяснения, как это он уже не раз делал, но и избить сразу редактора и всех его сотрудников. Очевидно, что в конце концов он решил привести эту свою угрозу в исполнение.

– Для чего вам Шпилькин? – весь бледный спросил Дневкина Шпилькин, стараясь выказать на лице полную непричастность свою к находившемуся в опасности фельетонисту.

– Зачем Шпилькин? Я уже сказал. Я буду его бить. Дайте мне его сюда! Покажите мне его поганую морду!

Шпилькин предусмотрительно зашел с другой стороны стола и, обращаясь к ехидно улыбавшемуся передовику, пробормотал, стараясь сохранить самообладание:

– Коллега… не знаете ли вы, где Шпилькин?

Секретарь, сидевший в другом конце комнаты, прыснул. Кедрович снисходительно улыбнулся; передовик же, на которого был устремлен умоляющий взгляд Шпилькина, ответил, обращаясь к Дневкину:

– Он здесь раньше четырех часов не бывает, господин чиновник. Зайдите позже, если у вас есть к нему серьезное дело.

– Дело? – вспылил Дневкин. – Какое у меня может быть дело с этим прохвостом? Бить его мне нужно, вот что! Покажите только мне, где он. Уу… я его, каналью!.. Я его, мошенника… уу! Я ему покажу орден белого барана. Он у меня узнает! Я ему наставлю орденов! Я ему…

– Что здесь такое? – громко воскликнул, входя в комнату, Веснушкин. – Что вы кричите? – спросил он, увидев расходившегося Дневкина, который стоял посреди комнаты, топал ногами и брызгал слюной. – Что это такое?

Дневкин устремил свирепый взгляд на Веснушкина:

– Это вы… Шпилькин? – зловеще спросил он.

– Что вы орете? Никакого Шпилькина здесь нет. Что вам нужно? Прошу не топать ногами, а то вас выведут отсюда.

– Как? Что? Я вам…

– Еще слово и вас выкинут. Слышите? – крикнул грозно Веснушкин.

Дневкин как-то съежился. Он зарычал в бессильной злобе, зашипел и затем надтреснутым голосом прокричал:

– Господи! Что они со мной делают! За что это? Что я ему, мерзавцу, сделал? За что? Почему он не оставляет меня в покое? В прошлый раз написал, что я назначен посланником на Огненную Землю… Теперь написал; что я получил от шаха персидского орден белого барана. За что, я вас спрашиваю, а? Что я ему сделал?

– Послушайте, г. Дневкин… – миролюбиво и даже участливо заметил Веснушкин, – ведь это шутка! Ей-Богу, простая шутка. На шутки не нужно обижаться, право же.

Дневкин подпрыгнул.

– Шутки! – патетически воскликнул он, – хороши, черт возьми, шутки! Вы думаете, легко переносить, когда все шутят? Прихожу в контору, а товарищи говорят: дорогой Дневкин, как мы рады… мы очень рады, что вы получили персидский орден белого барана. – А? Каково? Приятные это шутки? Начальник конторы приходит. Увидел меня, смеется. – Позвольте вас поздравить, господин Дневкин, с персидской милостью. Я очень рад, – говорит, – что вы оправдали доверие шаха персидского. – А? Ну, что, приятно? И на улице проходу нет. Идут мимо жиды, тоже улыбаются. – Дневкин, а Дневкин, – говорят они мне, – и что это с вами случилось, что вы получили такого самого бараньего ордена? – А? Ну? Как тут не бить морды? Как, я вас спрашиваю? Есть возможность не бить? Уу, проклятые…

Дневкин неожиданно сел на стоявший возле него стул и вдруг разрыдался.

Веснушкин, слегка сконфуженный, потрепал миролюбиво изнервничавшегося чиновника по плечу и сказал:

– Ну, не плачьте, г. Дневкин. Я вам обещаю, что больше об вас ничего не будут писать у нас в газете. Слышите? Я вам обещаю.

Дневкин вытер глаза платком и пробормотал:

– Да вы что… Вот этот Шпилькин… это он всё…

– Я ему скажу, и он тоже не будет писать. Послушайте, Аркадий Ефимович, – сердито обратился Веснушкин к Шпилькину, – передайте, пожалуйста, Шпилькину, чтобы он больше не трогал г. Дневкина. Довольно уже. Да и публике неинтересно, наконец. Не забудьте, пожалуйста!

Шпилькин слегка покраснел и, поднявшись со стула, ответил заикаясь:

– Хорошо… Я передам. Да… Хорошо.

После этого Веснушкин сказал еще несколько успокоительных слов Дневкину, перевел разговор на постороннюю тему и проводил пришедшего в себя чиновника к дверям. Затем, закрыв за ним двери, он насупился и с сердитым видом возвратился назад к главному столу, за которым сидели сотрудники.

– Господа, так нельзя в самом деле, – раздражительно произнес он, покраснев и нахмурив лоб, – я так больше не могу.

Он сел на стул около стола и запыхтел, сердито глядя на стоявшую перед ним чернильницу. Сотрудники перестали писать, секретарь встал, а Кедрович придвинул свой стул поближе к издателю.

– Да, господа, довольно уже с нас этого, как оно там называется, либеральничанья, что ли, – продолжал резко Веснушкин. – Алексей Иванович! – позвал он из соседней комнаты заведующего редакцией, который после вырезок ушел в свой кабинет читать рукописи иногородних корреспондентов, – Алексей Иванович, пожалуйте сюда, прошу вас! Садитесь. Ну, вот, я должен прежде всего сказать всем вам, господа, что газета падает. Я не могу свести концы с концами. Только типография меня немного поддерживает, а что касается газеты, то в нее, как в прорву, всё идут и идут деньги, а в кошельке остаются одни двугривенные.

При этих словах Веснушкин протянул руку к боковому карману пиджака и показал на сердце, где у него лежал старый кошелек для демонстрирования сотрудникам. Затем Петр Степанович глубоко вздохнул и продолжал:

– Ну, и вот, господа, я теперь хочу с вами поговорить откровенно. Нам нужно поднять газету. Я помню, лет десять тому назад, наш «Набат» процветал, наша газета бралась прямо на расхват. И ведь тогда у нас была строгая цензура. А теперь, после проклятого девятьсот пятого года, когда цензуры нет, всё пошло шиворот-навыворот. Все набросились на политику, привыкли к ней, а когда писать стало опасно, тогда одни начали ругать издателей, что они не дают политических передовиц и фельетонов, а другие, наоборот, стали кричать, что политика надоела и нужно взяться за серьезную работу. Так вот, господа, я категорически вам заявляю: возьмитесь действительно за серьезную работу; так дальше писать нельзя. Все мы знаем, что старый режим, так сказать, устарел. Но что из этого? Неужели нам терять газету из-за подобного обстоятельства? Ну, мы побаловались, полиберальничали, – и довольно. Не всё же время ругать правительство, – нужно когда-нибудь с ним пойти и рядом, а то когда же будет всему конец? Я понимаю, конечно, что у бюрократии есть свои недостатки. Но кто в этом виноват. Разве мы, издатели, виноваты в этом, чтобы страдать от штрафов? Раз обстоятельства теперь такие, что политика стала опасной, то нужно обезопасить себя: будем заниматься чем-нибудь другим. Будем описывать события какие-нибудь, жизнь наблюдать. Жизнь, господа, великая вещь, поверьте мне. Без нее не обойдешься. В ней и нужна та серьезная работа, которую теперь требует читатель. Вот пусть фельетонисты ходят, наблюдают, да и описывают нравы всякие – на базаре, на улицах, в клубах. А зачем трогать правительство или союзников? Вот, например, Шпилькин писал, писал про Дневкина, пока наконец тот не пришел драться. Или вот, вы, Лев Ильич, передовик. Кто вас читает, в самом деле, позвольте вас спросить? Никто! Политика уже надоела, раз ею не позволяют заниматься, и раз приходится автору сдерживать себя. А вы всё одно и то же, всё одно и то же: подавайте реформы, да подавайте реформы! Реформы нужны, конечно, но раз их не дают, зачем их требовать? Я без того за ваши статьи 500 рублей серебром заплатил губернатору, а реформ до сих пор никаких не вижу. Нет, жизнь течет, господа; еще какой-то поэт сказал, что всё течет. А вы уперлись на месте, и как в 1905 году, так и теперь – поете одну и ту же песню, всё ругаете, да ругаете правительство. Я понимаю, вы, Лев Ильич, – социал-демократ, у вас кровь горячая, вам всё не терпится, – вы сейчас уже хотите республики; я, ведь, помню, как вы говорили речи семнадцатого октября, я сам тогда кадетом был. И вы, Давид Борисович, тоже молодой человек, студент, вам еще 25 лет нет. А я старик, мне скоро пятьдесят стукнет, так меня не грех послушать да остепениться. И наконец нужно подумать, господа, о газете: она нас кормит, чего же ее распинать, чего же рваться к тому, чтобы ее и администрация закрыла, и публика перестала читать? Возьмите себя в руки, господа, плюньте на политику, а правительство не ругайте: оно вовсе не так плохо, как можно судить по его действиям и распоряжениям, ей-Богу, правда!

Веснушкин окончил и вытер вспотевший лоб платком. Всю речь он произнес залпом, не останавливаясь и не глядя ни на кого. И только при последних словах он посмотрел не то виновато, не то сурово на передовика и на долговязого студента, заведовавшего вырезками, – к которым направлены были преимущественно его слова. Эти же молодые люди и взволновались более всего во время речи Веснушкина и несколько раз даже порывались прервать издателя. Поэтому, как только Веснушкин кончил, передовик Лев Ильич быстро вскочил.

– Вот до чего мы дошли, господа! – патетически воскликнул он, обращаясь к редакции. – Вот что нам предлагают! Нет, Петр Степанович, не знаю, как другие, но я на такой низкий компромисс не пойду. Так? Идти рука об руку с правительством? Оправдывать его распоряжения? О, нет! Уже достаточно было с меня одного того, что я от социал-демократической программы согласился за эти три года перейти на кадетскую платформу и стал требовать вместо республики всего-навсего конституционную монархию. Нет, довольно! Дальше я на уступки не иду. Пока нам не дадут настоящей конституции, гарантированной основными законами, до тех пор я не успокоюсь. Ведь нам обещали реформы, нам обещали все виды свободы, а дали что? Что дали, я вас спрашиваю? Ничего не дали! И об этом нужно кричать, об этом нужно напоминать. Это единственная цель порядочных органов печати!

Передовик на время замолчал, переводя дух. Веснушкин смотрел на него тревожно и часто поглядывал с возмущенным изумлением на остальных сотрудников, как бы ища у них сочувствия. Его раздражали те строгие требования, которые предъявлял его передовик к правительству. И пока Лев Ильич собирался продолжать, Веснушкин успел ответить:

– Боже мой, да на что вам гарантии, о которых вы говорите? Разве мы и так не можем поверить? Вы непременно всё сразу…

– Да, именно сразу, – подхватил передовик, вдохновенно проводя рукой по своей курчавой рыжей шевелюре. – В деле преобразования медлить нельзя. Нужно всё старое вырвать с корнем, чтобы насадить сразу в очищенной почве свежее и молодое семя, которое не погубят оставшиеся в почве старые корни. А вы всё предлагаете терпение и терпение, точно всё общество наше какая-то маньчжурская армия в русско-японской войне. Нет, нужно действовать решительно, и русская печать должна требовать от правительства немедленных преобразований, которые оно обещало. Печать наша должна идти впереди, быть застрельщиком, жертвовать собой ради общего великого народного дела.

Веснушкин в негодовании вскочил.

– Никогда! – вскричал он, – с какой стати? Почему печать? Почему другие молчат и терпят, а мы не можем? Да, наконец, я не хочу жертвовать своей газетой. Вам что? Газету закрыли, вы перейдете в другую; а я куда денусь? А семья моя куда пойдет? Вы ее будете содержать, что ли? А?

– Тут разговор идет не о личных интересах, а об общественном служении и идейных целях, – солидно произнес долговязый студент, заведующий вырезками. Ему сочувственно кивнул головой сидевший напротив репортер Машкин. Веснушкин же разгорячился еще более.

– Идейные цели, – воскликнул он, вскакивая, – рассказывайте! Хорошо было бы вести газету, если бы в нее нужно было вложить только идею: так нашлось, бы много охотников издавать. А вот вложить капитал – на это не всякий решится! Да я и об идее тоже думал, господа, когда начинал дело. Но тогда ведь не было этого проклятого с его «Свежими Известиями»! Тогда был только один «Товарищ» – резко черносотенная газета. У «Товарища» были свои читатели, у нас – свои. А теперь вдруг появился этот мошенник: и тоже радикал. Что делать? Для чего городу две радикальные газеты, спрашивается? Кто их станет читать? Так вот я и решил: пусть Каценельсон будет кадетом или социал-демократом – ему же хуже; а мы сделаемся октябристами и перестанем осуждать правительство. Вы увидите, господа, что подписка лучше пойдет.

– Нет, я не могу, – ответил передовик. – Я и то из эсдека благодаря вам в кадеты перешел.

– И я тоже, – добавил студент, – ведь раньше я был эсер; а теперь что? Что со мной сделала ваша газета?

– Кроме того, это всё будет неудобно, – задумчиво проговорил секретарь, – ведь публика от нас может отшатнуться, если мы переменим направление.

– Конечно, – кивнули головами два репортера, сидевшие за соседним столом, – может отшатнуться.

– А что вы скажете? – обратился Веснушкин к Алексею Ивановичу, – вы ведь сами всегда меня призывали к умеренности, помните?

– Да, – твердо ответил заведующий, – и теперь я рад. Я именно всегда желал, чтобы наш орган был в политическом отношении не левее октябристского, но придерживался именно честного и правдивого направления. Я буду рад, если мы пойдем по такой дороге.

– Вот видите! – радостно воскликнул Веснушкин, торжественно обращаясь к передовику и его товарищу, – вот мы, старики, – сразу столковались. А с вами каши не сваришь… Аркадий Ефимович, – обратился он к Шпилькину-Иголкину, – а как ваше мнение насчет моего предложения?

Шпилькин немного смутился, но затем принял серьезный задумчивый вид и важно ответил:

– Я с вами согласен, Петр Степанович, что жизнь великий учитель. Как подсказывает нам жизнь, так и нужно поступать. Вот мое мнение.

– А вы ведь мне говорили в прошлом году, что вы эсдек? – воскликнул сердито передовик.

Шпилькин опять смутился, но сейчас же оправился, сделал удивленное лицо и, улыбаясь, ответил:

– Разве? Что-то не помню. А что ж такого, если и говорил? Я ведь сказал, что не мы должны учить жизнь, а жизнь должна нас учить. Да. Не мы должны, а она. Это нужно даже записать, чтобы не забыть. Это хорошо вышло…

Последние слова Шпилькин проговорил в полголоса, любуясь своим афоризмом. Он быстро достал из бокового кармана пиджака записную книжку и любовно записал: «не мы должны учить жизнь, а жизнь – нас». Затем он поднял голову и громко добавил:

– Господа, нужно быть выше всяких направлений, а то всегда попадешь в неприятное положение, имейте в виду.

Он улыбнулся и опять записал только что произнесенные слова в свою книжечку. Между тем, передовик, перебивая долговязого студента, снова заговорил; сначала он спорил с Шпилькиным, назвал его убожеством, затем снова сцепился с Веснушкиным, потом заговорил с Алексеем Ивановичем, на отсталость и старость которого намекнул довольно прозрачно; и, наконец, видя, что большинство сотрудников пошло на капитуляцию вслед за секретарем, исключая студента эсера, – он сказал, протянув вперед руку:

– Хорошо же, господа. Я останусь работать с вами: я буду писать так, как вы хотите, но помните одно: я повинуюсь силе капитализма и твердо верю, что наступит пора, когда и мы, пролетарии, будем решать сами свои дела и высказывать открыто и смело свои идеи.

– Ну, и отлично, – потер руки Веснушкин, – и для вас наступит время, конечно. Ну, а теперь, значит, все согласны с моим предложением? С Богом, господа! А вы, Алексей Иванович, просматривайте пока весь материал внимательно, чтобы не пропустить случайно чего-нибудь радикального. О-ох, как тяжело вести газету, ох, как тяжело! Хоть бы найти покупателя! Хоть бы найти…

Он, искусственно кряхтя, встал со стула и, погладив себя по выдвигавшемуся вперед огромному животу, отправился в кабинет. По дороге он подозвал Кедровича и, когда тот подошел, шепнул ему:

– Ну, что, для начала хорошо?

– Прекрасно, Петр Степанович, прекрасно. Вы увидите, как поднимется подписка. Вы молодцом держались, нужно сознаться.

– Хо-хо! – самодовольно засмеялся Веснушкин, входя в кабинет. – Приходите ко мне вечерком на ужин. Вы любите сладкое шампанское или сухое?

– Très sec, – отвечал Кедрович, – сухое, конечно. У нас в Петербурге никто не пьет сладкого: это mauvais ton[10], Петр Степанович.

Они дружески подали друг другу руки, и Кедрович ушел.

Между тем, в редакции возбуждение долго не проходило. Передовик волновался, кричал, его поддерживал репортер Машкин, отчасти секретарь, и особенно долговязый студент. Но в пяти часам вечера волнение стало затихать; многие принялись за работу, перья заскрипели, а появившийся уже давно староста наборщиков настойчиво торопил сотрудников, указывая на то, что многие наборщики ждут материала и напрасно теряют время.

– Подождут, не пропадут, – ответил возбужденно на просьбу старосты передовик, одеваясь и выходя из редакции вместе с Машкиным. – Я только вечером принесу передовицу – у меня расходились нервы, оставьте меня.

На улице, когда оба сотрудника – передовик и Машкин – отошли на значительное расстояние от редакции, первый подмигнул второму и проговорил, оглянувшись кругом:

– А, ведь, студент Давид Борисович очень красный, а?

– Еще какой, – хитро улыбаясь ответил Машкин, – по-моему, пора об этом сообщить полковнику.

– Ну, только это сообщу я, а не вы, – торопливо заметил передовик, – а то мне сегодня очень нужны деньги. Ох и устал же я! За это не грех из канцелярии и за месяц вперед получить, как вы думаете? А? Хе-хе!

Они беззвучно рассмеялись и торопливо завернули за угол, продолжая осторожно беседовать.

V

Коренев спешил домой. Сумерки надвигались на город, затянув дома и улицы серою дымкой; почернели на тусклом небе громоздящиеся, идущие без перерыва друг за другом мокрые крыши; мрачно выросли стены домов в грозный ряд странных чудовищ, открывших свои усталые мутные глаза; и с разных сторон уже смотрелись на улицу освещенные окна, бросая отблеск на лужах воды, на мокром граните мостовой и тротуаров. Дождь шел уныло, не спеша, как идет он обыкновенно глубокой осенью, завладев всецело погодою; и бегущие без числа, без конца неясные дождевые тучи распластались вверху над зияющими улицами и жались к земле, заградив доступ к небу. Ветер, сдавленный идущими со всех сторон домами, хрипло хватался за скрипевшие вывески, дрожал в чешуе уличных луж, перебегал от дома к дому и завывал, бесцельно поворачивая за угол в другую улицу. Это была дождливая тоскливая осень, в которую так тяжело дышится молодой жаждущей деятельности груди; но эта же осень мягко и грустно баюкала всех усталых и слабых, всех боящихся резкого света, яркого неба, знойного воздуха; мягко всхлипывали в мелких выбоинах мостовой дрожащие капли, холодной сталью отсвечивали мокрые крыши, отражая покров дождевых туч – и в грустном завывании ветра, в унылом плеске дождя, в бесформенных тучах – усталый взор и утомленное ухо находили свой тихий и унылый покой: не было здесь ни пугающего грохота летнего грома, ни ослепительной молнии, не было также и цепкого холода морозной зимы. Коренев любил такую погоду. Он поднимал до ушей воротник своего непромокаемого пальто запускал глубоко в карманы руки, затянув предварительно вглубь рукава, и шагал размеренно по тротуару, с удовольствием наступая галошами на встречавшиеся лужи. Это всё будило в молодом ученом чувство смелости перед природой, давало ему возможность бросить вызов дождю и стихиям: так как сверху дождь не мог пробраться под воротник, спугнув настроение, а снизу вода не имела возможности проникнуть в башмак, благодаря высоким новым галошам. Коренев шел вперед с довольным видом, но хорошо настроен он был не только благодаря любимой погоде; он возвращался домой в предвкушении приятного и интересного вечера: сегодня Нина Алексеевна обещала зайти к нему после вечерней лекции и занести взятую на-днях книгу. Правда, она придет вместе с подругой, но та может уйти раньше; для этой подруги Коренев даже пригласил своего друга Никитина, который обещал развлекать и занимать ее. Только бы он не обманул! А ведь Нина Алексеевна в первый раз приходит к нему. И не стесняется. На ее месте он, право, считал бы неловким прийти в гости к холостому человеку. И как это она, такая честная воспитанная девушка – сразу согласилась зайти к нему с подругой, когда он пригласил ее?.. Странная! Впрочем, это очень удобно для него: он дома чувствует себя гораздо смелее, и легче может сделать предложение, чем, например, у Зориных в доме. А как было бы хорошо жениться! Жена наливала бы вечером чай и звала бы его: «Колюшечка, пусик, иди чай пить!» А он сидел бы в кабинете, вычислял и улыбался бы: – ведь в столовой ждет жена, и самовар шипит: шш… Там так уютно, а на дворе такая холодная погода! Вот как эта: ветер, дождь. Он приходит, она моет стаканы. Наливает чай. А он ни двигаться, ни хлопотать не должен: всё она делает. Правда, это стоит денег: жену нужно одевать, все расходы идут уже не на одного, а на двоих; но разве с этим нельзя в конце концов примириться? И потом как ни как – жена является другом. Можно делиться с ней мыслями: он будет, например, ей читать каталог звезд, или рассказывать про вычисленные элементы новых комет, которыми займется после первой диссертации… Это будет так хорошо. Ах, хоть бы только она пришла сегодня!

Погруженный в свои поэтические мечты, Коренев незаметно пришел домой. Он, осторожно снял в передней пальто, галоши, стряхнул со шляпы воду и повесил пальто на вешалку. В передней он спросил горничную, не приходил ли кто-нибудь к нему за это время, и узнав, что никого не было, отправился к себе в комнату. Там на большом круглом столе лежало письмо, взглянув на которое, он узнал почерк матери.

Коренев не спеша зажег лампу, подсел к столу и вскрыл письмо. Там неверным детским почерком было написано:

«Дорогой Коля! Вот уже три месяца, как ты уехал от нас. Ну, как поживаешь, мой дорогой мальчик? Мы с папой здоровы, я сварила варенье из айвы, которое хочу послать тебе с Дарьей Ивановной. Напиши мне, не прислать ли тебе еще той наливки из терна, которая тебе так понравилась летом? Смотри, Коля, не забывай почаще менять белье: а то ты никогда сам не вспомнишь. Правда, у тебя работы много, и работа серьезная, профессорская – некогда думать о пустяках. Но теперь у вас в городе тиф и скарлатина – боюсь я, чтобы к тебе зараза не прилипла. Не забывай тоже менять и платки: они у тебя залеживаются в кармане, Бог знает, как долго, и портятся; белье вредно грязным держать, Коля, оно быстрее изнашивается, да и выводки прачки кладут тогда больше, а эта выводка – одно несчастье в ваших больших городах. Твою статейку, которая была раньше напечатана в журнале, я получила от тебя. Хорошая, видно, книга, ты у нас молодец, ученый, только нам с папой, конечно, не по уму ее читать: начало я прочла, как туманности имеют какой-то там спектр; ну, а дальше таблицы мы взялись читать, да так и не дочитали: знаки все незнакомые да цифр много: похожи как-то одни на другие. А весной ты успеешь ли защитить диссертацию? Смотри, лучше не спеши, чтобы не устать: у тебя, ведь, без того за ушами золотуха, не дай Бог, снова экзема появится. Да и гуляй, голубчик, побольше, – сидеть на месте вредно, геморрой у тебя ведь весной начинался, смотри, не запусти, не дай Бог. Гуляй, ходи в театры, у вас ведь весело, познакомишься с барышнями; не дичись их, всё равно жениться нужно будет. И здоровье требует, и хозяйка нужна. Только смотри, не попадайся какой-нибудь пройдохе, ты мальчик неопытный, тебя легко окрутить, благо ты профессором скоро будешь, всякой бабе приятно быть женой такого знаменитого человека. Ну, целую тебя, мой дорогой, будь здоров, мой ненаглядный. Бога за тебя молю, чтобы хранил тебя хорошенько. Смотри же, не забудь менять белье. Твоя мать Аграфена Коренева».

Коренев несколько раз перечитал, улыбаясь, письмо и наконец положил его на стол. Каким хорошим чувством, какой заботливостью веет от этих строк! Ведь вот ему уже 29 лет, а мать продолжает обращаться с ним, как с ребенком. Хотя это хорошо, что она напоминает…

Коренев поспешно привстал, запустил руку в карман и вытащил оттуда платок. Тот, действительно, был уже совсем серым, обратившимся в плотный грязный комочек. Коренев торопливо направился с платком к комоду; там он выдвинул сначала один ящик, увидел, что внутри лежат башмаки, воротнички, манжеты и всякая мелочь, – задвинул его и вытащил второй; здесь, действительно, среди галстухов, под пустыми баночками от помады и щеткой для ботинок он нашел пачку чистых платков, из которых выбрал самый белый и надушил его одеколоном. Затем Коренев вытянул из рукава пиджака пожелтевшую манжету, подошел к лампе и внимательно стал рассматривать рукав рубашки: советы матери, очевидно, были вполне своевременны; Коренев взял с письменного стола карандаш, подошел к висевшему на стене отрывному календарю и записал внизу на нем:

«Memento mutare vestem inferiorem»[11].

Затем он направился к кровати, лег на нее, поднял ноги на железную спинку и задумался. Письмо матери навеяло на него целый ряд воспоминаний о раннем детстве, к которым он часто любил возвращаться. Однако, помечтать Кореневу не удалось: в дверь неожиданно кто-то постучал.

– Войдите, – крикнул Коренев, спуская ноги с кровати.

В комнату заглянула бородатая голова, и затем нерешительно, угловатой походкой, внутрь вошел коллега Коренева, по университетской скамье – преподаватель Конский. Конский также готовился к профессуре, но усиленная преподавательская деятельность ради пропитания семьи задерживала подготовку его к магистерскому экзамену. Уже семь лет прошло, как Конский был оставлен при университете, – но до сих пор он не был в состоянии приступить к своему экзамену.

– Здравствуйте, Иван Кузьмич, – произнес Коренев, сдерживая свое недовольство при виде неожиданного гостя. – Садитесь!

Иван Кузьмич осторожно снял с себя мокрую мохнатую шубу и положил ее в угол на стул. Потом он, не спеша, поставил в тот же угол палку и направился к столу.

– Не лучше ли было бы, Иван Кузьмич, повесить шубу в передней на вешалку? – спросил Конскаго Коренев, – а то ведь она вся мокрая, и вам…

Конский хитро улыбнулся и спокойно сел в кресло.

– Нет, дорогой, я к вам на минутку. А шубу из передней, чего доброго, стащат: я сегодня в газете читал, что у одного чиновника из передней каракулевую шапку украли, 35 рублей стоила.

– А вы разве читаете газеты? – удивился Коренев.

– Нет, не читаю. Где там. Я случайно в трамвае чужую газету нашел и прочел. Да-с. Ну, а я к вам, Николай Андреевич, с просьбой. Не проинтегрируете ли вы мне вот это дифференциальное уравнение? Я уже по механике заканчиваю заниматься и вот натолкнулся. Будьте добры, дорогой!

Говоря это, Конский съежился и стал усиленно рыться в карманах, отыскивая бумажку, на которой было записано уравнение. Сначала ему попалась в одном из карманов квитанция от заказного письма; затем в другом кармане он натолкнулся на трамвайный пересадочный билет, который не использовал для пересадки, но не хотел бросать; потом из разных карманов им были извлечены: письмо, которое несколько дней тому назад его просила отправить жена, пуговица от жилета, фальшивый пятиалтынный, английская булавка и повестка к заседанию общества естествоиспытателей, где Конский был действительным членом. Все эти бумажки и предметы он, благодаря своей близорукости, подносил к носу, разглядывал, точно обнюхивая, и снова рассовывал по разным карманам. Между тем, Коренев начал волноваться. Осталось меньше часа до прихода Нины Алексеевны, а Никитин не приходил, в то время, как этот незваный гость спокойно сидел в кресле и не спеша искал в своем костюме какое-то уравнение.

– Ах, я дуралей! – ударил вдруг Конский себя по лбу. – Я ведь надел другой пиджак. Хо-хо! Нарочно отдал горничной почистить и засунул туда записку, а надел, очевидно, другой. Ах ты, несчастье какое! Ну, зайду завтра, голубчик, ничего. Вы будете часа в четыре дома? А?

– Да, кажется, буду.

– Ну, вот, так я загляну. Буду очень вам благодарен за услугу. А то, знаете, прямо не умею приступить. Честное слово.

Оба помолчали. Коренев тревожно поглядел на часы; что же касается Конского, то он уютно расположился в кресле, и, как видно, вовсе не собирался уходить.

– Ну, что… вы скоро будете держать экзамены? – спросил после некоторого молчания Коренев.

Гость грустно опустил голову.

– Эх, сам не знаю, – махнул он рукой. – Уроки массу времени отнимают, да кроме того, – собаки мешают.

– Какие собаки? – с удивлением приподнялся в кресле Коренев.

– А как же, мои собаки. Разве я вам не говорил? У моей жены, ведь, шесть собак. И хотя они не породисты, – можно сказать, простые дворняжки, – но очень болезненны: всё время хворают – то одна, то другая.

– Так что же? А вам то что?

– Как что? – с обидой в голосе отвечал Конский, – а лечить ведь нужно? То делать вдыхание гвоздичным настоем, то клизмы ставить. Вчера, например, я весь вечер мазал Жужутку березовым дегтем: откуда-то парша появилась. Да и вообще этой бедной собаке не везет:

в прошлом году ей дворник хвост отрубил, а в начале этого года, 19-го января – заднюю ногу телега переехала. Просто ужасно!

Конский говорил всё это убежденным, искренним голосом. Коренев смотрел на него, широко раскрыв глаза: он не мог понять такой любви к собакам, от которой могла бы страдать университетская карьера. Слегка улыбнувшись, он спросил:

– Ну, а ваша жена? Разве она сама не может лечить? Ведь собаки то не ваши, как говорите вы, а ее…

– Эге-ге! Где ей там, с ее здоровьем, – отвечал со вздохом Конский, – она даже никого из них выкупать не может, сейчас же спина и грудь начинают болеть. Нет, это всё уже лежит на мне. О, если бы не собаки, я давно уже был бы приват-доцентом!

Конский снова вздохнул и встал, собираясь уходить. Коренев не задерживал его и с облегчением встал, чтобы проводить гостя. Конский медленно разворачивал шубу, от которой пахло мокрой овечьей шерстью, и кряхтя и сопя стал одеваться.

– А вы плюньте на собак и занимайтесь, – проговорил с усмешкой Коренев, которому в сущности было глубоко безразлично, чем начнет заниматься Конский, – стоит из-за собак жизнь ломать!

– Эх-хе, – вздохнул Конский, – вам хорошо, вы холостой. Вот женитесь, увидите, как трудно заниматься женатому человеку. Очень трудно!

Он вышел в переднюю и у дверей столкнулся с Никитиным. Коренев попросил Никитина подождать в комнате, а сам отправился вслед за Конским запереть на ключ выходную дверь.

– Ну, что, скоро они придут? – весело спросил Никитин своего товарища, когда тот вернулся, – ведь теперь семь часов.

– Она обещала в половине восьмого, – отвечал Коренев, усаживаясь возле стола. – А вы чего так поздно?

– Да меня задержал на улице этот надоедливый Петр Леонидович. Представьте: дождь льет, как из ведра, ветер воет, тут всякий домой старается улизнуть, а он как ни в чем не бывало: пристал ко мне на улице и просит сообщить о том, как я смотрю на сущность души. Уж я увиливал, увиливал, но он так и не отстал: целых полчаса держал меня в воротах вашего дома.

Товарищи рассмеялись. Затем Коренев с деловым видом обратился к Никитину, подсаживаясь ближе к столу.

– Вот что, Сергей Егорович. Я хотел бы вас попросить придумать мне цитату для диссертации. Я боюсь, что начало уж очень сухое. А мне хотелось бы блеснуть каким-либо афоризмом, взятым из ваших философов. Не помните ли что-нибудь? Связанное с небом там, со звездами или с бесконечностью пространства. А?

Коренев пытливо смотрел на Никитина, приготовив бумагу и карандаш для записи. Никитин же задумчиво нахмурил лоб.

– Из философов? – переспросил после некоторого молчания он. – Да так трудно сразу сказать… А! Вот, – с удовольствием воскликнул вдруг Никитин. – Это прекрасное изречение из «Критики практического разума» Канта: «Есть две вещи, которые тем более наполняют нашу душу удивлением и благоговением, чем больше мы ими занимаемся: это звездное небо над нами и нравственный закон в нас». Как вам нравится? Подходит?

– Прекрасно! – радостно закивал головой Коренев, – прекрасно! Я, пожалуй, это поставлю эпиграфом, что ли. Вот спасибо, – добавил он, записывая сказанное Никитиным на бумажку, – если вам, Сергей Егорович, что-нибудь понадобится из высшей математики, то я тоже всегда охотно помогу вам. Имейте в виду.

– Очень благодарен, – ответил Никитин, – я, наверное, скоро обращусь к вам за помощью для своей новой статьи. Мне нужно будет писать о психологии счета, так вы мне дадите на время Поль Дю-Буа Реймона по теории чисел и кого-нибудь еще – Тельца, что ли. Мне только для цитат.

– То есть, как это? Вы будете всё это читать, что ли? – удивился Коренев.

Никитин рассмеялся.

– Эх вы, математики, – насмешливо ответил он, – вы все чисты, как агнцы, как посмотришь на вас. Разве нужно читать книгу для того, чтобы делать цитаты? Вы помните, например, мою брошюру «о психической энергии»? Помните последний оттиск из столичного журнала? Так, ведь, там цитат сто на сорока страницах будет. Неужели же вы думаете, что я читал все книги, которые цитировал? В особенности английские?

– Там есть и итальянские цитаты, насколько я помню, – добавил Коренев.

– И итальянские. У нас, ведь, вообще такой порядок: строить подвал из никому не нужных цитат. Притом непременно из иностранных источников.

Коренев засмеялся.

– А вы бы не следовали этому дурацкому обычаю, – заметил он.

– Ого! – испуганно воскликнул Никитин, – это чтобы мои статьи не приняли в журналы? Благодарю покорно.

Никитин сделал презрительную гримасу и замолчал. Коренев, между тем, нетерпеливо поглядывал на часы и всё порывался что-то сказать товарищу. Наконец он вдохнул в себя побольше воздуха, и, слегка покраснев, проговорил:

– Послушайте, Сергей Егорович. А вы забыли про свое обещание? А?

Никитин сделал серьезное лицо.

– Какое обещание? – спросил он.

Коренев еще более смутился.

– А вспомните то, о чем мы говорили вчера, – пробормотал он, – насчет объяснений в любви. Гм… кхе!

Он поперхнулся. Никитин же добродушно расхохотался.

– А… Вспомнил! – воскликнул он, – это насчет обучения вас методам ухаживания? Отлично. Только имейте в виду, голубчик, я ведь сам вовсе не так опытен: я был влюблен всего три, четыре раза, не больше.

– О, и это роскошно, – обрадовался Коренев, – это вполне достаточно для хорошей индукции.

– Ну, положим, этого очень мало, – отвечал Никитин, – хотя, конечно, для вас и мои указания могут быть ценными. Только я не знаю до сих пор хорошо, что вам именно нужно: знать способы сближения, или же просто придумать форму объяснения в любви?

– Нет, способы сближения, – покраснел Коренев, – знаете, чисто внешнюю сторону, что ли. Я вот помню из романов, что «она» имеет обыкновение вскидывать на «него» глаза, а «он» старается пожать «ей» руку, или прикоснуться к «ее» локону лицом. Вот я всё и думал: какую это программу выработать, чтобы привести себя и ту, которая мне нравится, к возможно большему заряду в смысле разности потенциалов мужского и женского начала. А? Что вы скажете?

Никитин поднял кверху глаза и задумался. Затем он проговорил:

– Видите ли, милейший, вы должны ей представиться натурой крупной, сильной. Женщины, ведь, вообще любят сильных телом и духом мужчин. Ну, телом то вы щуплый, этого не изменишь; но зато вы должны ее поразить силою духа. Проявление силы является именно проявлением мужского начала во всей органической жизни. Вы возьмите, например, простейший случай сексуальной жизни: ну, хотя бы простое проникновение сперматозоида внутрь ovum’a; здесь вы видите непременно проявление механических сил: толчок, удар, причем активная сторона процесса лежит в мужском начале. Вот и вы должны показать свою силу.

– Но в чем я ее покажу? – жалобно спросил Коренев.

Никитин заложил ногу за ногу и, войдя в свою роль, важно заметил:

– При нашей социальной дифференцировке, конечно, нельзя говорить о силе духа вообще. Вы можете поразить женщину, например, своими знаниями, что ли. Смелостью мысли и ума.

Коренев вспомнил вечер у моря и нерешительно ответил:

– Я уже ее немного поразил, кажется. Она видела, что я хорошо знаю созвездия и, кроме того, придумываю очень оригинальные научные теории. Она это уже видела.

– Ну, а поэтическое что-нибудь, относящееся к небу, к его красотам, к его бесконечности и вечности, вы говорили?

– Ннет… – тревожно отвечал Коренев. – Как-то не подошло к случаю. Я даже нарочно мало говорил о небе, чтобы она не сочла меня узким специалистом. Мне хотелось, наоборот, показать, что я умен и образован во всех областях.

– Ах, это ошибка, – с сожалением покачал головой Никитин, – ведь звездное небо такой прекрасный объект для возбуждения эмоций! Ну, сегодня вы непременно должны показать ей свою умственную мощь. Вы говорите о возвышенных задачах науки, о том высоком и священном положении, которое занимаем мы, посвятившие себя научным изысканиям; при этом не забудьте держаться прямо и не горбиться; посмотрите, например, на петухов, на собак, когда они ходят вокруг предмета своего обожания: у них походка делается тверже, элегантнее, головы и хвосты приподняты. И пережитки этого вы можете видеть, например, среди мало культурных людей: возьмите какого-нибудь писаря, гимназиста, или глупого студента; вы замечали, как они выпрямляют спину во время ухаживания на бульварах и на улицах? Это выпрямление, понятно, имеет свое физиологическое значение; оно благоприятствует, наверно, расширению грудной клетки и в связи с этим хорошо действует на окисление крови и на работу семенных желез. И вы, как человек науки, не должны упускать этого обстоятельства. Смотрите же, держитесь сегодня молодцом.

Коренев засмеялся, встал и шутливо выпрямил себе спину.

– Так хорошо? – спросил он, становясь боком к товарищу.

– Да, ничего, – захохотал тот. – Старайтесь вместе с этим не опускать головы, и не будьте мрачным: мрачность характеризует недостаток жизненных импульсов и по существу противоположна сексуальной эмоции.

– Я с нею всегда улыбаюсь, – застенчиво ответил Коренев. – Это только так, обыкновенно, я кажусь мрачным. И потом вот что… – добавил нерешительно он, – как это так сделать, чтобы по телу прошел электрический ток, как говорится в романах? Ведь я же не могу ни с того ни с сего схватить ее за руку, или прижаться к ее лицу? Неправда ли?

Никитин расхохотался.

– Чудак вы, ей-Богу! – воскликнул он, – вас как ребенка учить надо. Ведь я же не могу вам выработать детальной программы. Ну, возьмите, например, какой-нибудь альбом с видами, что ли. Посадите вашу даму в кресло, а сами стойте сзади и объясняйте. Когда будете перелистывать книгу, можете близко находиться от ее лица и прикасаться к ней плечом или рукой.

– Ого-го! – в восторге воскликнул Коренев, радостно захохотав, чего с ним почти никогда не бывало. – Ведь это…

Раздавшийся в передней звонов оборвал его слова. Коренев побледнел, вскочил, опять сел, снова встал и растерявшись поправил на шее воротничок. Затем он потрогал себя за подбородок и с досадой прошептал:

– Ах, какая обида. Ведь я забыл побриться!

И он снова сел в кресло, не зная, что с собой делать, пока Нина Алексеевна войдет. Между тем, в коридоре раздались женские голоса и легкий смех: затем в дверь осторожно постучали, и знакомый голос спросил:

– Можно?

– Войдите. Хм! – ответил, поперхнувшись, Коренев.

Дверь открылась, и впереди показалась в теплом пальто и в кругленькой каракулевой шапочке Нина Алексеевна. За ней с улыбающимся лицом стояла в коридоре ее однокурсница – филологичка Елизавета Григорьевна, одетая с заметной претензией на моду. Нина Алексеевна поздоровалась с поспешившим к ней навстречу Кореневым и, улыбаясь, проговорила:

– Какой дождь! Несмотря на зонтики, мы совсем промокли. Вот вам книга, Николай Андреевич, благодарю вас.

Коренев машинально взял из ее рук книгу и растерянно молчал.

– Ну, а мы спешим домой, – добавила после некоторой неловкой паузы Нина Алексеевна.

– Как… домой? – упавшим голосом спросил Коренев, – почему? Нет, вы зайдите…

– Конечно, зайдите, – поспешил на помощь товарищу Никитин, поздоровавшись с курсистками и остановившись у дверей. – Куда вы пойдете в такой дождь? Обогрейтесь.

– А если он не пройдет? Ха-ха-ха! – ответила, как-то беспричинно смеясь, Елизавета Григорьевна, – как мы тогда пойдем, Нина? А?

– Вы увидите – пройдет, – заикаясь проговорил Коренев. – Пройдет.

– Вы ему верьте, ведь он астроном, – смеясь добавил Никитин, обращаясь к дамам. – Он всё может предсказать: затмения солнца, погоду, болезни, землетрясения, всё.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна. Нина Алексеевна улыбнулась.

– Ну, что же, зайдем, Лиза? На минуточку. Ты согласна?

– Я? Согласна. Только пусть monsieur Коренев повесит в передней наши пальто. А то они мокры, как мыши. Ха-ха-ха!

После процедуры снимания пальто и развешивания их в передней, обе барышни, вошли в комнату. Нина Алексеевна быстрым взглядом окинула жилище Коренева перед тем, как садиться в предложенное ей кресло. Комната была большая, но унылая. Рыженькая плетеная ширма отделяла кровать от остального помещения, но заслоняла собой только половину кровати: остальная часть с помятым, повисшим на бок одеялом выглядывала оттуда. На стуле в углу валялся пиджак, вывороченный рукавами наружу; небольшой мраморный умывальник был забрызган, очевидно с утра, и внизу под ним на красном крашенном полу заметны были небольшие лужицы, не вытертые прислугой. В другом конце комнаты был устроен уголок для занятий. Здесь стоял маленький дамский столик со вделанным в раму зеркальцем; на этом столике лежали в общей массе – клочки бумаги, тетради, книги, карты, чертежи, карандаши, ручки. Оттуда, из всей этой груды, выглядывал стакан с холодным чаем, прикрытый изгрызенным куском хлеба. Ближе к дверям стоял ломберный стол, вокруг которого расположены были старый, покрытый серым чехлом диван и два такие же кресла. Этот уголок представлял из себя гостиную Коренева.

– Ах, как холодно стало в эти дни! – воскликнула Елизавета Григорьевна, обращаясь к сидевшему возле нее Никитину, – просто ужас! Неправда ли?

Никитин иронически улыбнулся и лукаво поглядел в наивные глаза своей собеседницы.

– Видите ли, – ответил он, – один немецкий ученый на днях в метеорологическом журнале «Kant-studien» доказал, что зимой в нашем полушарии обыкновенно бывает холоднее, чем летом.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна, опрокидываясь в кресло. – Вот комично! Вообще, я вам скажу: немцы большие типы. Они, например, едят мясо с вареньем. А? Как вам нравится? Ведь это ужасная гадость.

Она скорчила презрительную гримасу и затем, весело улыбнувшись, кокетливо посмотрела на Никитина.

– Вы правы, – в прежнем тоне ответил тот, – но зато немцы умный народ. Вы знаете, например, что недавно изобрел один немец? Вы не читали в газетах?

– Нет. А что?

– Да вот, видите ли, он придумал такой прибор, благодаря которому ваши мысли могут совершенно свободно проектироваться на светящийся экран. И притом в большом масштабе: если, например, у вас есть какая-нибудь незаметная крошечная мысль, то путем этого аппарата она увеличивается и отражается на экране, и вы тогда можете ее отчетливо разобрать.

– Неужели? Вот это молодец! – воскликнула с восхищением Елизавета Григорьевна, – это очень интересно. Ах, вы знаете, я хотела бы быть великим ученым: я бы изобрела тогда такую массу интересных вещей. Только вот беда: у меня очень скверная память; я сейчас же забываю всё, что выучу.

Никитин сдержал улыбку и заметил:

– Это хорошо, что вы забываете. Известный Рибо сказал, что «мы забываем для того, чтобы помнить». И действительно – нельзя всё удержать в памяти, ничего не теряя.

– Кто сказал? Рибо? Ну, охота вам верит всякому клоуну. Я, вообще, нужно вам сказать, в цирк не хожу, ни Дурова, ни Рибо не видала и не хочу видеть…

Никитин не удержался и захохотал. За ним Коренев. Нина Алексеевна, сидевшая до сих пор молча, слегка покраснела и, обратившись к подруге, заметила:

– Лиза, ведь Рибо не клоун, а французский психолог… Разве ты не помнишь этого из лекций по психологии?

Елизавета Григорьевна недовольно наморщила лоб.

– Психолог? Не помню. Я же только что сказала, что у меня отвратительная память. И потом мне всё равно, – клоун сказал что-нибудь или ученый. Вот что.

Проговорив это, она сердито посмотрела на Никитина. Тот немного покраснел, а затем непринужденно спросил Коренева:

– Ну, дорогой, а чаю-то вы нам дадите? Ведь вы еще не пили, неправда ли?

Коренев смутился.

– А я забыл, – пробормотал он, вставая. – Я сейчас… вот…

– Вы не беспокойтесь, Николай Андреевич, – испуганно сказала Нина Алексеевна, – если для нас, то напрасно: мы скоро уйдем.

– Нет зачем же? – ответил Коренев, – зачем уходить? Мы выпьем все.

Он нажал пуговку звонка и подошел к двери. Пришедшую горничную он попросил подать самовар и собирался было закрыть дверь, как вдруг Никитин снова громко спросил:

– А к чаю, что у вас будет, Николай Андреевич, а?

– К чаю? Ага, да. Нужно действительно к чаю что-нибудь, Глаша. Вот… погодите…

Он полез в карман за портмоне и достал три рубля.

– Купите, Глаша, булок… лимону. Еще печенья там… полфунта.

– А посущественнее что-нибудь? – громко продолжал со своего места Никитин.

– Посущественнее? – смутился Коренев, стараясь непринужденно улыбнуться, – и посущественнее… Купите, Глаша, три фунта сыру. Швейцарского.

– Ха-ха-ха! – захохотала Елизавета Григорьевна. Никитин закусил губы.

– Господа, вы меня конфузите, – жалобно заявил Коренев, закрыв за горничной дверь и возвращаясь к столу, – я ведь хозяйничать не умею, ей-Богу. Что же вы надо мной потешаетесь?

Нина Алексеевна ласково поглядела на Николая Андреевича и заметила:

– Ради Бога, не сердитесь на нас: ведь мы просто, очевидно, все в хорошем настроении, вот и смеемся. Кстати, покажите, если можно, вашу диссертацию; мне было бы очень интересно ее увидеть.

Коренев просиял. – Ей интересно! Это очень хороший признак: Никитин как-то говорил ему, что в числе признаков влюбленной женщины находится и тот случай, когда «она» интересуется тем, что делает «он». Неужели она его любит?

Он подавил в себе волненье и подвел Нину Алексеевну к письменному столу, около которого стояла этажерка с рукописями.

– Вот, смотрите, – торжественно произнес он; – вот на этой полке внизу находятся у меня материалы, относящиеся к спиральным туманностям. Здесь у меня вычислены элементы гипотетического вращения этих образований около их центров, для которых я хочу вывести общий математический закон… А вот, сверху материалов, чертеж, изображающий различные виды одной и той же спиральной туманности в разных проекциях. Видите?

– Какие неправильные линии… – с интересом проговорила Нина Алексеевна, – но что же вы хотите доказать в своей диссертации? Вы можете объяснить так, чтобы я поняла?

– Видите ли, это будет, кажется, трудно. Но я постараюсь все-таки… Основная мысль моей диссертации заключается в том, что всё небесное пространство можно считать заполненным туманностями в различных периодах их развития. Те туманности, которые мы видим на небе светящимися, представляют только небольшую часть их числа; гораздо более на небе туманностей невидимых для нашего глаза, но некоторые из которых, благодаря ультрафиолетовым лучам, все-таки открывает иногда фотография. Я хочу показать в конце концов, что всё видимое звездное небо так или иначе наполнено этими образованиями, причем только яркие спиральные туманности являются элементами, из которых образуются звездные системы; темные же туманности – это, наоборот, рассеянные, отжившие миры, которые возвращают вселенной ее материю обратно в виде результата полной дезинтеграции. Таким образом я прихожу к спиральным туманностям, как к единственно жизненным элементам мира, из которых построяется мир. Но эту гипотезу нужно подтвердить данными аналитической механики – и вот я взялся вычислить для некоторых спиральных туманностей, судя по их форме, те возможные изменения, которые они могут испытать. И я доказал аналитически, что будущая форма этих туманностей в зависимости от нынешней формы – выразится в единичных, в двойных и более кратных звездах. Именно спиральные туманности, а не шаровидные, дают этот результат; в этом отличие моих взглядов от взглядов Лапласа и Канта на происхождение миров.

Коренев на время замолчал. Нина Алексеевна с нескрываемым интересом слушала его, и во время паузы нерешительно спросила:

– Значит, эта теория исключительно ваша, неправда ли?

– О, нет, – отвечал Коренев, – данные о теплых туманностях принадлежат известному гейдельбергскому астроному Вольфу. Он открыл темные туманности в виде туманных дымок, охватывающих некоторые созвездия. А спиральные туманности, как дающие начало новым мирам – эта гипотеза тоже не нова. Она, как я помню, принадлежит уже Декарту, основателю теории вихрей.

Затем Коренев стал указывать, что именно в его работе принадлежит ему; воспользовавшись удобным моментом, он с увлечением рассказывал о бесконечности вселенной, о величинах, с которыми приходится иметь дело астрономам, и простоял с Ниной Алексеевной почти полчаса около стола, увлекшись сам и увлекши своим разговором восхищенную собеседницу.

Между тем принесли чай; Елизавета Григорьевна взялась разливать, Никитин начал резать сыр, огромный кусок которого сильно его потешал; а Коренев с Ниной Алексеевной продолжали беседовать, не замечая, как Никитин пил чай и весело хохотал с Елизаветой Григорьевной, рассказывая ей всякий вздор и выслушивая от нее разные истории и приключения.

– Представьте себе, – оживленно говорил своей хорошенькой собеседнице Никитин, – я читал в одном очень серьезном научном журнале «Ребус» такую историю: какой-то известный банкир, благодаря неудачным операциям, запутался в долгах; не видя исхода, он начал лезть из кожи, чтобы кое-как продержаться и уплатить хоть часть долгов. Лез это он из кожи, лез и наконец вдруг – вылез. Вы представляете себе весь ужас, когда человеке вылезает из кожи? Ведь…

– Ой, не говорите. Ой… ой! Уморил! Я не могу, – истерически хохотала Елизавета Григорьевна, наклоняясь к дивану лицом. – Вылез из кожи… Это прелестно! Я бы хотела увидеть того банкира… Ох!

Коренев и Нина Алексеевна стояли молча у стола и смотрели в сторону своих веселых коллег. Коренев снисходительно улыбался, глядя на Елизавету Григорьевну, а Нина Алексеевна, добродушно рассмеявшись, заметила:

– Лиза всегда такая веселая. С нею никогда не будет скучно.

Она почему-то вздохнула. Коренев тоже. Затем последний проговорил:

– А я, вот, представьте себе, веселиться совсем не умею. Когда кругом раздается смех, когда лица всех радостны, – я становлюсь злым. Меня раздражает чужое веселье.

– Серьезно? – участливо спросила Нина Алексеевна, – вот странный человек. Вы, наверно, росли один, неправда ли?

– Да, большей частью, один. Я с детства не любил людей, боялся и сторонился их.

Зорина помолчала.

– А я люблю людей, – задумчиво проговорила она наконец, – у меня, наоборот, всегда пробуждается теплое чувство, когда я вижу, что другим весело. Мне становится тогда как-то радостно за них, за всех.

– Ну, на то вы женщина, – самодовольно улыбаясь, заметил Коренев, – у вас вообще сердце должно быть мягче.

– Отчего же? Не думаю, – отвечала серьезно Нина Алексеевна, – по-моему чувство симпатии вложено и в мужчин, и в женщин одинаково; если даже не больше в мужчин. Ведь они, главным образом, соединяются в сообщества, в союзы, они создают социальные организации. Конечно, и женщина участвует во всем этом, но все-таки более пассивно. Только вот разве система матриархата может служить против моего взгляда; но ведь гипотеза первобытного матриархата не может считаться точно доказанной, неправда ли?

Коренев покраснел.

– Я социологии не знаю, – с трудом ответил он. – Я читал кое-что, но судить не берусь ни о чем в этой области.

Они помолчали и стали прислушиваться к тому, о чем беседовали Никитин с Елизаветой Григорьевной. Теперь уже говорила она; Никитин же, заложив ногу на ногу, важно сидел в кресле и с деланно-серьезным видом слушал свою собеседницу.

– Эти экзамены сущее несчастье, – говорила скороговоркой Елизавета Григорьевна, не делая перерыва между отдельными мыслями; – на них у меня всегда случаются разные неприятности. Вот хотя бы этой весной, когда я переходила на третий курс: у меня, видите ли, с прошлого года была заложена история Востока, и ее нужно было во что бы то ни стало сдать тогда же. Там в лекциях 156 страниц; их составляла курсистка Львовская, знаете ее? Она брюнетка со сросшимися бровями… говорят, что брови она подкрашивает, но это, конечно, неважно. Так вот, по этим лекциям я и должна была сдавать. А там, не помню точно, – у меня, сами видите, очень скверная память, мне все это замечают, – так там, кажется в третьем билете, было напечатано про денежную систему в Лидии или в Мидии, забыла, где именно. Да и это всё равно, в конце концов, в Мидии или в Лидии. Оказывается, что эта денежная система имела такую же важность в древности, как электричествои или пар в наше время. А я спешила и не разобрала. Мне казалось, что и электричество, и пар тоже были изобретены в Мидии или Лидии. И я так и отвечала.

– А меня экзаменовал Федор Федорович; – так вот он смотрит изумленно и спрашивает: где это вы вычитали, что электричество и пар были изобретены в Мидии? – А я отвечаю: в ваших лекциях. Он стал такой красный, – впрочем это ему идет, – покраснел это он и говорит: – Не может быть. У меня в лекциях этого нет. – Как нет, есть, – настаиваю я. – Вот мы поспорили, вытащили лекции, и оказалось, что я ошиблась: да и конечно, подумайте: какое электричество могло быть изобретено в Мидии, когда мне папа рассказывал, что он только в 1883 году впервые провел у себя в доме электрические звонки, когда еще их ни у кого в городе не было? Ну, я извинилась и получила удовлетворительно. А как мы спорили! Я ведь очень люблю спорить – это вообще у нас в роду. И благодаря этому у меня часто происходят на экзаменах всякие истории. Я, ведь, вообще не люблю верить в авторитеты и стараюсь разобраться во всем сама.

Елизавета Григорьевна с самоудовлетворением улыбнулась и посмотрела на висевшие у нее на груди часики.

– Половина десятого! – воскликнула она, вскакивая. – Нина, идем уже!

– Куда вы? – испуганно остановил Елизавету Григорьевну Коренев.

– Нельзя, нельзя, я обещала уже в девять часов быть дома, – торопливо отвечала Елизавета Григорьевна, надевая шляпу и напрасно ища по стенам зеркало. Нина Алексеевна тоже хотела двинуться по направлению к своей шляпке, но и Коренев и Никитин энергично запротестовали. Они сначала уговаривали остаться Елизавету Григорьевну, но когда та решительно заявила, что не может, тогда Никитин предложил проводить Елизавету Григорьевну домой и тотчас же вернуться назад; Нина Алексеевна сначала не соглашалась, но так как ее аргументация была слаба, а просьбы обоих товарищей, наоборот, являлись очень настойчивыми, то она, наконец, уступила. Видно было, что Зорина не столько торопилась домой, сколько стеснялась оставаться одна у Коренева.

Когда Никитин и Елизавета Григорьевна ушли, Коренев почувствовал некоторое волнение: она – Нина Алексеевна – сидит одна с ним, у него в комнате!

Когда он бросил на нее украдкой нерешительный взгляд, он заметил, что Зорина тоже заметно взволнована. С минуту они оба неловко молчали.

– Может вам показать что-нибудь? – проговорил наконец Коренев, порываясь перед этим несколько раз заговорить, чтобы нарушить тягостное молчание.

– Пожалуйста. Может быть у вас есть гравюры какие-нибудь? Беклина или Штука что-нибудь?

Коренев покраснел.

– Нет, – ответил нерешительно он, – у меня нет ничего такого.

– А скажите, вам Беклин не нравится наверно? Неправда ли? – улыбнулась Нина Алексеевна.

– Беклин? Как бы вам сказать… Может быть стыдно, но я вам откровенно скажу: я не знаю картин Беклина.

Она привскочила.

– Беклина? Что вы! Да ведь они даже на открытках везде отпечатаны. Ведь «Остров Мертвых» сделался совсем избитой картиной! Неужели даже его не видели? Вспомните: белый остров, кругом кипарисы с обычными у Беклина согнутыми верхушками – и к этому острову подплывает ладья с белыми тенями. Не помните?

Коренев наморщил лоб.

– Нет, – твердо проговорил он, – не встречал.

Инна Алексеевна рассмеялась.

– А что же у вас есть? – спросила она после некоторой паузы.

– Да вот, я вам покажу, если хотите, фотографии знаменитых математиков и астрономов. А то у меня есть астрономические издания с картинами… с гимназических лет остались. Хотите, покажу Сатурна, карту Марса, или карту Луны?

– Хорошо, давайте, – с добродушной улыбкой отвечала она.

Коренев достал какую-то книгу и подсел к Нине Алексеевне. Она развернула ее и начала перелистывать. Коренев сидел сзади и смотрел через плечо Нины Алексеевны.

– Это что? – спросила Зорина, останавливаясь на рисунке, изображавшем какой-то странный ландшафт.

– А это, кажется, воображаемый вид поверхности Венеры, – ответил Коренев, – погодите, я сейчас…

Он нагнулся вперед и поглядел на рисунок поближе. Нина Алексеевна сидела тут же, полуобернувшись к нему лицом. Нагибаясь, он почувствовал ее дыхание на своей щеке.

Коренев покраснел. – Совсем, как в романе! – подумал он, – ее локоны коснулись его лба, – процитировал он про себя и искоса посмотрел на волосы Зориной: от его лба они находились всего на расстоянии каких-нибудь двух вершков, не больше.

– Ну? – волнуясь и краснея проговорила Нина Алексеевна, видя, что Коренев смотрит в книгу и, учащенно дыша, молчит.

– Да, это… она, – пробормотал несвязно он.

– Кто она?

– Да она… – торопливо, немного сердито отвечал Коренев, – Венера. Я же вам сказал.

– Это что же, по наблюдениям составлено? – допытывалась она, придвинув рисунок к себе и рассматривая подробности.

Коренев как-то деланно сухо рассмеялся.

– Что вы, разве можно по наблюдениям, – проговорил он, – ведь поверхность Венеры нам совсем неизвестна. Мы знаем только, что на ней густая атмосфера и высокие горы… А это так…

– Ну, а это тогда что такое? Горы я вижу, но это? Деревья, что ли?

– Где?

– А вот… Справа.

Он нагнулся. Теперь его лоб действительно коснулся ее волос. Коренев дрогнул и отскочил.

– Что вы?

– Ох! – воскликнул он, тяжело вздыхая, и вытаскивая из кармана платок.

– В чем дело? – испуганно, краснея в свою очередь, проговорила Зорина.

– Я не могу… Да… нет… Я не могу, Нина Алексеевна!

Последнее обращение он выкрикнул с отчаянием. Зорина быстро повернулась к нему и вовремя: он закрыл лицо руками и уткнулся в спинку кресла, на котором она сидела.

– Я ведь не умею… я ведь не знаю… – бессвязно бормотал Коренев, вздрагивая, – дайте руку, я больше не могу… дайте!..

Она протянула руку и ласково погладила его густую черную голову; – каким ребенком, неиспорченным, чистым был он, этот бедный молодой и вместе с тем старый мужчина! – Она привстала, нагнулась и поцеловала его в лоб. Он задрожал, слегка приподнялся на стуле и, не поднимая глаз, уронил голову к ней на плечо.

Между тем, Никитин провожал Елизавету Григорьевну и медленно вел ее под руку, так как дождь не переставал, и на тротуаре, в особенности на спусках, можно было поскользнуться и упасть. Елизавета Григорьевна опиралась на руку своего спутника и весело щебетала, рассказывая ему новости о своих подругах-курсистках, из которых одна вышла замуж, другая сделалась невестой, третья поступала на сцену и уезжала с каким-то актером в качестве артистки на выходных ролях. Никитин рассеянно слушал свою спутницу и думал совсем о другом. Эта барышня ему очень нравилась; у нее большие красивые глаза, правда, глуповатые, но с длинными пушистыми ресницами; у нее, кроме того, очень хорошенький ротик и поцеловать этот ротик было бы далеко не неприятной процедурой. Не начать ли поэтому с нею тех опытов, о которых он давно думал, желая исследовать изменения пульсации, температуры крови, дыхания и других физиологических явлений параллельно с поцелуями и приближениями тел друг к другу? А затем было бы хорошо на основании этих физиологических данных определить в цифровых величинах затухание любовного чувства под влиянием привычки, затухание, которое, быть может, подвержено логарифмическому закону, в роде закона Фехнера или Еббингауза?

– Я вообще люблю читать, – щебетала тем временем Елизавета Григорьевна, – но у меня какой-то странный характер: мне не всё нравится из того, что я читаю. Вот на-днях, например, Никодим Викторович дал мне какую-то книгу по психологии. Очень интересная книга и иллюстрации есть; но прямо беда: как только я начинаю ее читать, сейчас же засыпаю. Я ведь интересуюсь, ей-Богу, интересуюсь; а вот читаю – и засыпаю. Неправда ли, странно, а? Как вы думаете?

– Вы интересуетесь психологией? – оживленно переспросил свою спутницу Никитин, не отвечая на ее вопрос; – может быть вы тогда хотели бы познакомиться с психологической лабораторией, которую я основал при частной гимназии Кушинской?

Елизавета Григорьевна просияла.

– Ах, очень бы хотела! – воскликнула она, – я так бы хотела! Я уже с раннего детства люблю заниматься психологией, уверяю вас.

– В таком случае вот что, – в раздумье проговорил Никитин, – у меня есть собственный ключ от лаборатории, и мы с вами, если угодно, на-днях же отправимся туда. Я покажу инструменты для опытов и проделаю даже несколько экспериментов лично с вами. Хотите?

– Ах, очень! Но только, скажите откровенно: это не страшно? А?

Никитин рассмеялся.

– Страшно! – передразнил он ее, – что страшного? Вы, наоборот, увидите, как всё это увлекательно и заманчиво.

Они до самого дома Елизаветы Григорьевны беседовали о кабинете экспериментальной психологии при гимназии Кушинской, для устройства которого пожертвовал значительную сумму денег один купец-меценат, состоявший почетным попечителем гимназии. Никитин говорил Елизавете Григорьевне о точности психологических инструментов, отмечающих тысячные доли секунды, и так заинтересовал свою спутницу, что она около четверти часа пробеседовала с ним, уже стоя под воротами своего дома, и в заключение сказала:

– Я давно, знаете, мечтала открыть какой-нибудь новый психологический закон, или определить точно, что такое душа. Ведь в этой области, как говорит Петр Леонидович, так мало сделано!

Она подала Никитину руку и тот, подержав ее в своей несколько дольше, чем требовалось, ласково-заискивающе сказал:

– Вы будете молодцом психологом, увидите. Итак – в воскресенье, в семь часов? Да?

– Да. Вы ждите у входа в гимназию, непременно.

Она с кокетливой улыбкой посмотрела на Никитина, вытащила со смехом из его руки свою и быстро скользнула в ворота. Никитин с улыбкой следил за удалявшейся фигурой Елизаветы Григорьевны и думал:

– Лучшего объекта для наблюдения, или, как говорят немцы, – Versuchsperson[12]мне найти было бы трудно. Посмотрим, как теперь пойдет работа.

Он, весело напевая в полголоса какой-то мотив, двинулся в обратный путь; было около одиннадцати часов, когда он подходил к дому Коренева.

Между тем, в ожидании Никитина Коренев сидел на диване рядом с Ниной Алексеевной и, держа в руке книгу, говорил:

– Запомните: эта греческая буква называется «фи». Обыкновенно ею обозначают углы в тригонометрии, а в учении о функциях – обозначают функции. А вот этот знак – длинный, похожий на удлиненное французское S – это знак интеграла. Запомните? Это очень важный символ в нашей науке.

– Запомню… конечно.

Нина Алексеевна застенчиво вскидывала на Коренева глаза: в них выражалась одновременно почтительность ученицы и вместе с тем доверчивая нежность.

– А вы меня научите дифференциальному исчислению?.. – вдруг прервала она его, отодвигая книгу и держа его за руку, – хорошо?

– О да, – спокойно отвечал тот, беря ее руку и целуя ее, – хотя это и трудновато для вас, окончивших женскую гимназию, но мы попробуем. Ну, а это что? – продолжал он, придвигая книгу и желая возобновить прерванное занятие.

– Ничего… – смеясь отвечала она, отталкивая книгу, – я не хочу больше. Посидим так…

– Ну, хорошо, – несколько недовольным тоном ответил Коренев, кладя книгу на стол, – только вот что: вы у меня должны знать хорошо тригонометрию и аналитическую геометрию на плоскости; я буду с вами заниматься. Когда же вы сдадите мне экзамен по обоим предметам, тогда мы поженимся. Согласны?

– Николай Андреевич!

Она вскрикнула, точно он своими словами причинил ей сильную боль, и закрыла лицо руками. Коренев удивленно смотрел на нее.

– Что с вами? – спросил он наконец.

– Оставьте… как это вы так грубо… Не говорите мне этого!..

– Чего? Про свадьбу? – удивился еще более Коренев. – Я ведь говорю про законный брак, Нина Алексеевна.

Она нагнулась головой к коленам и еще более закрыла лицо руками. Видно было только, как румянец залил яркой краской ее щеки.

– Довольно. Оставьте об этом! – воскликнула она глухо, – прошу вас!

Он недоумевающе посмотрел на нее, покачал головой и ответил после некоторого раздумья:

– Я вижу, что вы еще не решили, – согласиться ли принять мое предложение или нет. Правда?

– Оставьте…

– Ну, что же. Вы подумайте, если так. Я предполагал, что если вы меня целовали, то уже ео ipso согласны быть моей женой. Ну, ну, не поднимайте сердито руки! Я и не говорил поэтому пока ничего. А теперь я должен вас прямо спросить: согласны ли вы выйти за меня или нет? Я, конечно, мог бы и не спрашивать теперь вас об этом: действительно, это немножко рано; но у меня сейчас спешная работа, я пишу диссертацию, поймите, что я много времени не могу ни на что терять. Вы опять качаете головой? Ах, как с женщинами трудно разговаривать! Хорошо же, хорошо, я перестану… Ну, ну… не сердитесь же, ах, Боже мой!

В это время раздался стук в дверь, и в комнату вошел Никитин.

VI

В воскресенье в семь часов вечера Елизавета Григорьевна подходила к зданию частной женской гимназии Кушинской. Сергей Егорович был уже тут; он медленно прогуливался по тротуару от одного угла до другого и внимательно разглядывал проходящую публику.

– Вы очень аккуратны, – с улыбкой проговорил он, увидев Елизавету Григорьевну и здороваясь с ней. – Мне, наверно, легко будет при помощи приборов определить ваш характер.

Они вошли в здание через боковую дверь, ключ от которой Никитин носил в кармане, и, пройдя маленький темный коридор, достигли психологического кабинета.

– Пожалуйте, – торжественно проговорил Никитин, пропуская свою даму вперед, – вот здесь первая наша комната, где мы производим общие работы над исследованием ассоциаций, утомления, а также определяем разностный порог чувствительности в слуховых и мускульных ощущениях.

Елизавета Григорьевна молчала, с любопытством оглядываясь кругом. Затем, подойдя к письменному столу, она с улыбкой заметила:

– А это вы пили здесь чай? Смотрите, стакан стоит.

Никитин рассмеялся.

– Да, это я, – отвечал он, – я люблю здесь заниматься по вечерам: никто не мешает, да и обстановка очень располагает к научной работе.

– Счастливый вы! Как бы я хотела быть на вашем месте.

Елизавета Григорьевна вздохнула и с завистью посмотрела на Сергея Егоровича. Тот продолжал снисходительно улыбаться и предложил своей даме пройти в следующую комнату.

– Ах, – воскликнула она, – какие курьезные обои здесь, в этом помещении! Почему они такие черные, Сергей Егорович?

– Это – комната для определения психологических реакций, – стал объяснять Никитин, – вы ведь проходили курс психологии в прошлом году, – помните, что такое реакции?

– Ах, не экзаменуйте меня, ради Бога! – воскликнула с неудовольствием Елизавета Григорьевна, – я вам, кажется, уже говорила, что быстро всё забываю.

– Так вот, видите ли… – дидактически проговорил Никитин, – мы здесь сажаем на стул испытуемого субъекта и кладем его руку на эту кнопку. А там, около стены, путем электрических проводов, производим световые сигналы, на появление которых испытуемый должен реагировать нажатием кнопки. Путем хроноскопа, соединенного здесь с приборами в общую систему, мы узнаем время реакций, то есть то время, которое нужно испытуемому субъекту для восприятия сигнала и нажатия кнопки.

– Вот курьезно, – рассмеялась Елизавета Григорьевна в ответ на объяснения Никитина, – и вы много занимаетесь этим?

– Да, этот род опытов производится часто.

– Комично! А обои-то почему черные, вы мне так и не сказали?

– А это нарочно, чтобы посторонний свет не отражался от стен и не мешал опытам. Вы попробуйте рукой, видите, какие они шероховатые: все лучи поглощаются ими.

Она беспечно потрогала стену, оглядела комнату сверху до низу и снова заметила:

– Ну, знаете, я здесь не хотела бы жить. Не то гроб какой-то, не то катафалк. Идемте лучше дальше. Покажите что-нибудь поинтереснее.

Они прошли в третью комнату, где Никитин стал показывать орган с деревянными трубами, возле которого стоял стол с различного размера медными резонаторами системы Гельмгольца. Елизавету Григорьевну заинтересовали опыты с этими резонаторами, так как Никитин для пробы приложил ей к уху один из них, а сам взял низкую ноту на органе; Елизавета Григорьевна ясно услышала высокий гармонический звук, отвечающий на густую дрожащую ноту органа.

– Очень интересно, – проговорила она, положив резонатор на стол и подходя к органу. – А ну – ка пустите меня, я попробую сыграть что – нибудь.

Она села, надавила меха и взяла аккорд. Затем ей захотелось заиграть в быстром темпе концертный кекуок, но орган не повиновался: ноты выходили сиплыми, кричащими, а некоторые клавиши отвечали вместо густого, свойственного им звука, тонким и резким неожиданным взвизгиванием.

– Не выходит, – встала со вздохом Елизавета Григорьевна со стула. – Ну, идемте в первую комнату, – добавила она, повернувшись на каблуке башмака вокруг себя и промурлыкав какой-то мотив, – там свободнее дышится, да и кроме того я не разглядела хорошо инструментов.

Они отправились обратно. Войдя в кабинет, в котором он обыкновенно работал, Никитин усадил за стол Елизавету Григорьевну, а сам сел недалеко от нее; свой стул он поставил аккуратно таким образом, чтобы ножки его упирались в проведенную заранее на полу белую линию; параллельно с этой линией на расстоянии полуметра друг от друга было начерчено еще несколько таких же белых линий в сторону стула, на котором расположилась Елизавета Григорьевна. Никитин поглядел как бы мимоходом на пол, удостоверился в том, что его и ее стулья стоят ровно на расстоянии двух метров, и придвинул к себе стоявший на столе аппарат.

– Вот, видите, – сказал он, – здесь у меня вращающийся барабан, соединенный с часовым механизмом. На этом барабане натянута закопченная бумага; когда я пускаю в ход часовой механизм, барабан вращается, а расположенный около него прибор с острым гусиным пером чертит линию на закопченной поверхности. Вот, хотите, я вам покажу, какие чудеса можно делать с этим аппаратом? Хотите, например, я узнаю ваш характер? А?

Никитин говорил это серьезно, почти не улыбаясь. Елизавета Григорьевна сначала немного побледнела, а затем рассмеялась.

– Это комично! – воскликнула она, – разве можно подобным инструментом узнать характер человека?

– Еще как можно, – убедительно произнес Никитин, – только для этого, конечно, нужен не один сеанс, а несколько – около восьми, десяти, причем каждый около часа продолжительностью. Тогда я с математической точностью вычислю ваш характер на основании высшего анализа и тригонометрических функций.

Она лукаво поглядела на него, чувствуя, что он шутит. Но тот был серьезен; он не улыбался и в упор смотрел на свою собеседницу.

– Ну, что же… я согласна, – проговорила, наконец, Елизавета Григорьевна, перестав смеяться. Только что для этого нужно делать, скажите?

Никитин оживился. По губам его снова скользнула усмешка, но тотчас же заменилась серьезным видом. Он наладил привычной рукой барабан, снял со стола сфигмограф Марея для определения пульсации, вытащил из ящика приготовленный уже заранее пневмограф для надевания на грудь и прицепил к тому и другому аппарату длинные тонкие гуттаперчевые трубки.

– Вот смотрите… – проговорил он рассеянно, устанавливая против второго барабана второе гусиное перо с прикрепленной трубкой, – вы видите: здесь пустячные приспособления. Один прибор нужно надеть на руку, а другой на грудь. Вот возьмите. Если позволите, я помогу вам застегнуть их.

Елизавета Григорьевна слегка покраснела, когда Никитин стал надевать ей на руку против пульса маленький аппарат. Затем она взяла другой прибор уже с большим поясом и, по указанью Никитина, затянула его сзади на спине. Она не переставала краснеть, пока Сергей Егорович суетился около нее, и вскидывала на него слегка грустные доверчивые глаза.

– Только это не будет вредно для здоровья? – спросила боязливо она, когда всё было готово.

– О, нет, – улыбнулся он, – что тут может быть вредного? Теперь вы можете сидеть и спокойно беседовать со мной, о чем угодно. А я пущу барабаны в ход, и они уже сами будут определять ваш характер.

Он щелкнул каким-то затвором; барабаны медленно двинулись в ход и чуть заметно начали вращаться, подвигаясь вторым движением параллельно оси.

Елизавета Григорьевна с некоторым смущением посмотрела на пущенные в ход приборы и заметила:

– А я все-таки не понимаю, Сергей Егорович, как это можно подобными инструментами узнать характер, а?

Никитин не нашелся сразу. Однако, слегка помолчав, он серьезно ответил:

– Наука движется вперед, Елизавета Григорьевна. То, что является на первый взгляд странным, оказывается легко достижимым при известной ступени развития науки. И я вас прошу, Елизавета Григорьевна, – добавил Никитин, – не обращать внимания на эти аппараты; забудьте о них: они могут работать совершенно независимо от вас.

– А как называется этот прибор? – указала она кивком головы на обхватывавший ее руку сфигмограф.

– Это? Это… психоскоп, определитель души. А это, – добавил серьезно Никитин, указывая на грудь собеседницы, – спиритуометр, измеритель душевного склада. Ну, да довольно об этом. Скажите, пожалуйста, Елизавета Григорьевна, вы давно уже учитесь на курсах?

– Я? О, да. Я уже четвертый год. Сначала я была на естественном отделении, но потом перешла на филологическое. На естественном, знаете, так трудно: приходится изучать дополнительный курс математики, тригонометрию, что ли, да еще какую-то аналитическую геометрию. Нет, я достаточно терпела от математики в гимназии, довольно с меня.

Она пренебрежительно прищурила глаза и, облокотившись на спинку стула, бросила на Никитина долгий взгляд. Тот, как бы нечаянно, придвинул к ней свой стул таким образом, что передние ножки стула стали на одну черту ближе к ней, чем раньше; затем он заметил, как ни в чем не бывало:

– Конечно женщинам наш факультет должен показаться интереснее. Ведь на естественном нужен особый строгий склад ума, особенный характер. А на филологическом – женщинам учиться приятнее: возьмите хотя бы историю, которую, нужно сознаться, я лично очень недолюбливаю; ведь история, по-моему, женская наука, в особенности в фактической своей части.

– Это верно, я люблю историю, – подхватила Елизавета Григорьевна, продолжая время от времени бросать на Никитина кокетливые взгляды, – и именно фактическую. А вот выводы там всякие, или культурную сторону эпох что ли, это я не люблю: я не могу всё запоминать; между тем – как и где происходило событие, в каком году, при каком короле – всё это дается мне легко.

– Вот это и есть чисто женская черта, – засмеялся Никитин, снова придвигая к Елизавете Григорьевне свой стул на полметра и нажимая на столе какую-то кнопку, производившую отметку на барабанах; – это чисто женская черта и, знаете, какая? Вы не сердитесь, но это правда… Эта черта – любопытство и страсть к сплетням.

– Ах, вы! – кокетливо обиделась Елизавета Григорьевна, поворачиваясь на стуле и желая придвинуть его к столу. Никитин тревожно поглядел на нее и поспешно проговорил:

– Ах, не двигайтесь со стулом, это вредно отзывается на аппаратах. Расскажите лучше, что у вас нового на курсах? Говорят, опять на-днях была сходка?

Она оживилась.

– Да, как же, была. Это по случаю ареста репортера «Набата», который доставлял в газету сведения об университетских событиях. По этому поводу была сходка в университете, ну, а потому и у нас. Мы не хотим и не должны, ведь, отставать, Сергей Егорович, от студентов! А то они подумают, что мы совершенно не обладаем гражданским самосознанием.

Никитин улыбнулся.

– А какая была у вас резолюция? – спросил с интересом он, снова придвигая свой стул на полметра. Она слегка покраснела, видя, что расстояние между ними сделалось совсем незначительным, и что его колени почти что прикасались к ее, – и ответила:

– А как обыкновенно: присоединились к студентам. Мы ведь всегда присоединяемся. Тем более, что у нас на сходках бывает только человек сто, не больше, и то приходят всегда социал-демократки, они и решают.

– А вы, наверно, сочувствуете им?

Она замялась, бросила на Никитина продолжительный взгляд, поглядела на близко расположенные его колени и кокетливо ответила:

– Это секрет, Сергей Егорович. Впрочем, я вам скажу: я сейчас беспартийная, а прежде была социал-революционерка. Впрочем, раньше мы все были или эсдетки или эсерки, иначе было невозможно. Ведь нас прямо спрашивали наши старосты: товарищ, – вы эсдетка или эсерка? Ну, приходилось отвечать одно из двух, конечно. Правда, когда три года назад меня спросили, кто я, – я ответила, что еще хорошо не знаю – эсерка или эсдетка, но меня записали на всякий случай эсеркой. Да это пустяки, одна формальность. Во всяком случае я была довольна, что попала к эсеркам, а не эсдеткам, так как эсдетки обыкновенно ходят грязными, неряхами, с ними рядом противно сидеть; они очень невоспитаны, нужно сознаться.

– Это верно, – согласился Никитин, игриво смотря в глаза Елизаветы Григорьевны, – Я бы разочаровался в вас, если бы узнал, что вы социал-демократка. Они все так грубы на курсах, так неизящны. А вы, – добавил он, со слащавой улыбкой оглядывая ее, – а вы такая изящная, такая грациозная…

Она захохотала, видимо очень польщенная комплиментом. Но затем вдруг перестала смеяться и строго заметила:

– Это нехорошо, Сергей Егорович: вы смеетесь надо мной. Я вижу.

– Что с вами? – воскликнул Никитин, придвигаясь на полметра ближе и почти прикасаясь к Елизавете Григорьевне; – что с вами? – повторил он патетически, нажимая на столе кнопку, – разве можно смеяться над таким хорошеньким ребенком, как вы? Мы, ученые, не говорим комплиментов: вы мне нравитесь – и я заявляю это вам открыто.

– Ха-ха-ха! – засмеялась она самодовольно, откидываясь на спинку стула, – это знаете… очень с вашей стороны откровенно. Право!

– Что же такого? Почему бы нам не быть, в самом деле, откровенными? Разве вы не хорошенькая? Ну, ну, не сердитесь! Дайте мне вашу руку – и будем друзьями.

Он взял ее маленькую выхоленную ручку и сжал ее. Левой рукой в это время он незаметно надавил на столе вторую кнопку, от которой шли провода к счетчику времени, соединенному с обоими барабанами. Этот счетчик отмечал время нажатия кнопки на самих барабанах немного ниже кривых сфигмографа и пневмографа.

– Хорошо, будем, – проговорила Елизавета Григорьевна, глядя продолжительно на него. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь. Затем потянул вдруг к себе ее руку, поднял и поцеловал.

– Что это? – воскликнула она, стараясь быть сердитой, – как это можно?

– А отчего нельзя? – улыбнулся он, – разве в этом есть что-нибудь плохое? Мне захотелось – я и поцеловал руку.

– Да, но так вы можете захотеть еще большего, – проговорила она, с трудом удерживаясь от улыбки, – ведь мало ли что вам захочется… Ах, что вы делаете?

Она подняла руку, но не успела: он ловко придвинул стул на последние полметра и поцеловал ее в щеку.

– Вы дерзкий! – воскликнула она, – вас нужно проучить!

– Ну – проучите. Ну? – смеялся он, приближая к ней лицо, – ну?

– Вы гадкий, скверный, вы… ах!

Она прильнула к его щеке, и он почувствовал, как ее губки прикоснулись к его вискам. Он просунул правую руку к ней, обхватил ее за талию, прижал ее к себе, а левой рукой снова надавил кнопку. Елизавета Григорьевна прижималась к нему и шептала:

– Скверный, нехороший!.. разве можно так… Я такая беззащитная… ну же!.. Ну, целуйте же!..

А аппараты шли обычным ходом; барабаны, тихо шурша об гусиные перья, медленно двигались, оставляя прыгавшую по закопченной бумаге яркую белую кривую линию; счетчик трещал время от времени своим затвором; а Никитин и его собеседница, – объект точного психологического эксперимента, – сидели, обнявшись на двух сомкнувшихся стульях, между которыми уже не было никакого расстояния, и слышно было, как она шептала:

– Здесь так хорошо… Посмотрите: аппараты смотрят на нас, кругом приборы… кругом всё тихо… Никого нет… А со стены глядит портрет… Я узнаю: это Лев Толстой, неправда ли?

– Нет, дорогая… – отвечал Никитин, целуя Елизавету Григорьевну в губки и отмечая этот момент новым нажатием кнопки от счетчика; – это не Толстой, а психолог Вильгельм Вундт… Но это всё равно, – заключил он, сильно прижимая Елизавету Григорьевну к себе и снова закрывая улыбавшийся рот поцелуем.

К девяти часам сеанс окончился. Никитин проводил Елизавету Григорьевну домой, вернулся обратно в лабораторию, снял с барабанов закопченные ленты и закрепил начерченные пером кривые фиксативом, благодаря которому закопченная поверхность становилась твердой и не сходила уже с ленты. Никитин бегло просмотрел ход кривой, отметил на свежую память те слова и действия, которые соответствовали последовательным надавливаниям кнопки, – и сложил все материалы в общий пакет. Затем он потушил электричество и вышел на улицу. Было всего около половины десятого, и Никитин решил по дороге домой зайти к Кореневу, который мог дать ему несколько полезных советов относительно нахождения общей эмпирической формулы для изображения кривых. Конечно, одного сеанса было совершенно недостаточно для каких-либо определенных выводов; но все-таки общее обсуждение первой кривой могло бы дать указания насчет дальнейшей постановки опытов, и потому Никитин поспешил прямо к Кореневу.

Николай Андреевич был дома. Он сидел за столом и писал что-то на большом развернутом листе писчей бумаги. Время от времени он брался за линейку, чертил прямые линии и снабжал их разветвлениями и стрелками, составляя, очевидно, какую-то классификационную таблицу. Увидев Никитина, он загадочно улыбнулся и прекратил свое занятие.

– Я вам помешал, кажется? – весело спросил Никитин, подходя к столу, за которым сидел его товарищ, – вы говорите, не стесняйтесь.

Коренев нерешительно поглядел на свой чертеж и ответил:

– Нет, совсем не помешали… Я просто отдыхал и, между прочим, хотел развлечься после занятий.

Он снова взглянул на свой чертеж.

– Развлекались? – заинтересовался Никитин, – чем это?

– Гм… чем? Ну, хорошо, я вам скажу откровенно. Видите ли… Во время последнего свидания с Ниной я заговорил снова о нашей женитьбе… Говорил, что я одинок, что мне трудно жить одному, что мне хотелось бы иметь около себя близкого человека – женщину, – которая вечером пила бы со мной чай, шутила бы, смеялась, наполняя комнату жизнью и уютностью. Я говорил, кажется, хорошо, убедительно; по крайней мере мне мои слова очень нравились. Между тем, Нина становилась почему-то всё раздражительнее. Она всё время обрывала меня, останавливала, словом, вела себя очень странно; а когда я спросил сегодня, согласна ли она выйти за меня, Нина рассердилась, затопала ногами и сказала, чтобы я ждал, пока она сама об этом скажет. Словом, я заметил, что с ней творится что-то неладное. Но что? Этого я никак не разберу. Ну, я и попробовал узнать истинную причину подобного странного явления посредством маленькой схемы. Вот она здесь.

Он с улыбкой указал на лежащий на столе чертеж.

– Какая схема? – удивился Никитин, нагибаясь над столом. – Я ничего не понимаю.

– А вот, смотрите. Принцип здесь у меня, главным образом, дихотомический. Прежде всего, я исследую вопрос: какие могут быть вообще причины того, что девушка отказывается выйти замуж? Причины эти могут находиться: или в самой женщине, или вне ее. Назовем, сохраняя обозначения чертежа, первый род причин интрарациональными, то есть имеющими основание, ratio, внутри субъекта, а второй род – экстрарациональными, внешними. Теперь, каждая группа может быть разделена на подклассы. Внутренние, интрарациональные причины исчерпываются следующими пунктами: или она не любит меня, или она любит, но обещала другому, или она дала обет не выходить замуж, или она не решается выйти за меня по материальному расчету. Здесь, следовательно, заключаются причины утилитаристические (расчет), религиозно-нравственные (обет) и аффективные (любовь, нелюбовь). Причины экстрарациональные заключают в себе следующие основные подклассы: 1) ей могут запрещать родители, т. е. отец и 2) ее удерживает отсутствие приданого; эти две причины внешние, относящиеся к обстоятельствам, и я их назвал несущественными причинами. У вас в логике их можно было бы назвать, кажется, как causae accidentales[13]. Теперь, кроме указанных случайных причин есть причины существенные; это причины, касающиеся меня лично; она не хочет выходить: а) или потому, что я некрасив, в) или потому, что я не умен, с) или потому, что я не храбр и не силен волей. Вот основная таблица. Здесь, путем исключения я мог установить возможность девяти причин, по которым она не соглашается сейчас дать согласие на наш брак; самая же вероятная из всех причин, по-моему, это та, которую я еще не успел поместить в таблицу; а именно, что Нина считает себя недостойной быть моей женой до тех пор, пока не возвысится сама до моего умственного уровня.

Никитин расхохотался.

– Это курьезно, – заметил он, – я в первый раз вижу, чтобы подобным путем старались найти причины каких-нибудь житейских фактов!

– Голубчик, я сам не придаю этому особенной цены, – смущенно перебил Никитина Коренев, – но я иначе не могу ориентироваться. Только тогда я начинаю, верно соображать, когда всё у меня находится на бумаге перед глазами.

– По-моему, несколько пунктов у вас а priori можно считать невероятными, – заметил Никитин, делаясь серьезным, – например, ведь это абсурдно предполагать, чтобы Нина Алексеевна дала обет безбрачия. Здесь, предполагая подобный род причин, вы сделали ошибку, на которую, между прочим, указывал Кант: principia praeter necessitatem non sunt multip icanda[14]. Затем, пункт относительно того, что она считает себя недостойной вас, совершенно несостоятелен. Нет таких женщин, которыя считали бы себя недостойными выйти замуж за лучшаго из мужчин земного шара. Вообще, едва ли ваша схема вам поможет, дорогой мой, – закончил Никитин, развертывая свой пакет с материалами, – вы лучше просто-напросто спросите у самой Нины Алексеевны причину: это, мне кажется, будет лучшим методом изследования.

Тут Никитин засмеялся и, переменив тон, серьезно проговорил:

– А вот я, в свою очередь, хочу с вами посоветоваться, Николай Андреевич. Видите, у меня здесь кривые, которые я получил во время сеанса с Лизочкой; я, кажется, говорил вам о своем предприятии исследовать интенсивность любви в функции от расстояния. Так, вот, сегодня у нас был сеанс, и я уже добыл первую серию данных.

– Вы исследовали любовь на что – на пульсацию или на дыхание? – спросил Коренев, со вздохом складывая свою таблицу и уныло отходя от стола.

– У меня как раз и на пульсацию, и на дыхание. Я сейчас покажу вам ход всего сеанса. Вначале, посмотрите-ка сюда, пульс бьется равномерно: мы были заняты посторонним разговором – о женских курсах. Но, отвлекая ее, я во время разговора варьировал расстояние между нашими телами от 2 метров до 1/2. И вы видите, что после каждого приближения на полметра, что обозначено внизу черточками, пульс ускоряется: амплитуда волн становится меньше и меньше. Ну, а вот, смотрите дальше: здесь внизу, разрыв черты – я надавил кнопку – это я взял Лизочку первый раз за руку. Видите, как видоизменяется картина? А здесь… Здесь мы целовались, – улыбнулся Никитин, – я давил кнопку во всё время поцелуя.

– Это хороший момент, – продолжал рассматривать бумагу Коренев, – здесь колебания так характерны: высокие гребни, как будто обрывающиеся налево. А между ними не все одинаковы; смотрите: сначала волны нарастают, затем сразу обрываются, а потом опять неожиданно поднимаются. Вы это заметили?

– О, да, – самодовольно ответил Никитин, – я придаю очень важное значение этому явлению: здесь, очевидно, играет роль общий психологический закон колебания внимания, который был замечен уже Гельмгольцем в световых восприятиях, а затем распространен на слуховые и даже на внутренние процессы чувственного внимания. Если я в дальнейших опытах на продолжительность поцелуев встречу эти колебания, то докажу то положение, что охлаждение в любви в психологическом смысле будет уменьшением внимания к объекту поцелуя: внимания, конечно, чувственного, подсознательного, непроизвольного. Да вы сами знаете, – воодушевился Никитин, – если мне только удастся в большом масштабе поставить эти опыты, то я могу получить массу важных результатов в той области, в которой до сих пор копались только одни романисты да ничего не понимающие в науке поэты. О, это предприятие меня увлекает! – воскликнул Никитин, вскакивая с дивана и с радостью начиная ходить по комнате; – любовь – просто непочатый угол для экспериментальной психологии. Это исследование может дать мне широкую известность! Может быть я даже сделаю его своей диссертацией.

Коренев недоброжелательно посмотрел на Никитина; но затем, вспомнив, что тот часто увлекался новыми планами, которые так же быстро забрасывал, как изобретал, злорадно подумал:

– Радуйся, радуйся… Всё равно не доведешь до конца!

И он добавил вслух:

– Первый экземпляр вашей диссертации вы, конечно, дадите мне, неправда ли? – И затем он самодовольно улыбнулся, мельком взглянув на стоявшую у письменного стола этажерку, на которой аккуратно лежало несколько толстых пачек исписанной бумаги, составлявших приближавшуюся к концу диссертацию о спиральных туманностях.

VII

Ноябрь приближался к концу. Наступили холодные ясные дни, когда солнце смущенно жмется к горизонту, не находя в себе яркой жизнерадостности далеко ушедшего лета; как-то грустно глядит оно из-за крыш высоких домов, заглядывает в переулки, и уныло-холодно скользят его лучи, не обрисовывая тех дерзких теней, которые летом так смело изрезывают сверкающую и дышащую зноем разгоряченную землю.

Уже доносилось со стороны степей ледяное дыхание угрюмого севера; и холодное, ясное своей далью изумрудное море слегка вскидывало там и сям кверху белеющие гребни волн, пугливо исчезающие вслед за своим появлением; и сердито плескалось и шумело оно у берегов, как бы предчувствуя близкое время, когда победоносный мороз сожмет его в берегах своим твердым кольцом и придавит ко дну тяжелыми льдинами. А на небе, глубоко, далеко, устилая синеву своими тонкими иглами, неподвижно застыли ледяные облака, – и нежно-задумчиво было это небо в ожидании зимы, когда низкие тучи, обильные снегом, должны беспощадно охватить со всех сторон горизонт и спеленать его своим мутным серым покровом.

В один из длинных вечеров конца ноября Кедрович сидел у себя в кабинете и что-то писал. Работа была спешная, так как касалась годовщины введения Судебных уставов; Кедрович должен был написать, конечно, несколько теплых слов по этому поводу, но работа была не из легких, так как кроме выражения «суд правый, скорый и милостивый» Кедрович ничего не знал из эпохи введения реформ. Приходилось поглядывать в энциклопедический словарь, столь полезный для проявления эрудиции во всякой газетной работе. Однако, несмотря на присутствие словаря, Кедрович был не в духе. Он вообще не любил статей, в которых нужно было не только высказывать свое авторитетное мнение, но и считаться с фактами. Факты мешали ему, как излишний балласт, к которому он всегда относился недоверчиво; эти факты сковывали полет его фантазии, тяготили, мучили. Кедрович неизмеримо более любил такие случаи, когда, не считаясь с действительностью, он мог громить, упрекать, иронизировать, намекать, изобличать. Тогда можно было шутя идти от одной ассоциации к другой, как бы плыть по волнам смеющегося летнего моря, и порхать мыслями, подобно мотыльку, в легких зигзагах. Этот род творчества с подчинением действительности – игре воображения был особенно по душе Кедровичу, как и всем профессиональным фельетонистам, творящим для одного дня; при подобных условиях статьи пишутся очень легко и быстро, и над ними так же мало задумываются читатели, как и сами авторы, часто не знающие при начале, что они скажут в конце. Статья о Судебных уставах была по теме далеко не такая, какие любил Кедрович. Поэтому последний был не в духе, сердился, часто обмакивал перо в чернильницу и время от времени вздыхал.

«В жизни редко бывают такие светлые минуты», – писал он с ожесточением, – «когда счастье всего народа отражается – как солнце в кайле воды – в каждом сознательном гражданине. Уже сколько лет прошло с того великого момента, когда суд правый, скорый и милостивый был объявлен в стране: но как живо, как свежо это мгновение в душе каждого из нас! Невольно умиляешься в душе, когда подумаешь, как в этих немногих словах много сказано, невольно сердце сжимается от радости, когда…»

Кедрович запнулся, со злостью бросил перо на чернильницу и прислушался.

В соседней комнате, где была расположена столовая, кричала на горничную сестра Кедровича, Анна Львовна. Слышно было, как эта пожилая дама, навсегда оставшаяся в девах, топала ногами и восклицала:

– Я тебе раз навсегда запретила, дрянь ты этакая, брать с меня пример. Что это за прическа? Я тебя спрашиваю?

В ответ послышались причитания горничной и какой-то бессвязный лепет.

– Клея д’Эмеро? – продолжала между тем кричать, передразнивая горничную, Анна Львовна, – вот так и есть! Ведь ты видишь, что прическу à ля Клео д’Эмеро ношу я? Как ты смеешь с меня обезьянничать? Это, наконец, возмутительно! Я куплю себе сиреневые ботинки – и она покупает, я куплю гребешки с розовыми камнями – и она с розовыми. Что же это в самом деле? Ты хочешь, чтобы я задержала твои деньги, что ли? Дрянная девчонка!

– Не имеете полного права задерживать, – отвечала горничная, – я служу…

– Молчать! Негодяйка.

– Я не ругаюсь, значит не негодяйка.

– А? Что такое? Дерзости? Вон отсюда! Вон сейчас же… Подлая!

Кедрович вскочил с места и весь красный от злости бросился к двери, ведущей в столовую. Сестра была уже одна, и он дал волю своему гневу.

– Это что еще? – закричал он. – Опять сцепилась с горничной? Гадость ты! Старая дева! Тут у меня проклятые реформы на завтра, черт их подери, а они еще орут. Это невозможно, наконец!

– Кто это «они», позвольте вас спросить? – поджала губу Анна Львовна, презрительно глядя на брата, ты меня уже равняешь с горничной, кажется?

– Наплевать мне на тебя и на горничную. Я прошу дать мне возможность спокойно писать. Я не могу выносит шума!

Кедрович хлопнул дверью и возвратился в кабинет. Сев в кресло и поглядев на часы, он увидел, что скоро уже семь часов, а к семи часам он обещал Веснушкину прислать статью для набора. Кедрович с досадой плюнул на пол, раздраженно придвинул к столу кресло и продолжал прерванную работу.

«…невольно сердце сжимается от радости, когда вспоминаешь те редкие минуты просвета общественной жизни, которыми мы так не избалованы»… писал он. – «Да, мы счастливы в такие минуты, и в такие минуты наши мелкие личные дела кажутся нам поразительно ничтожными, удивительно безразличными в сравнении с великим общественным делом, благодаря которому правда и свет, давно столь желанные, перешли из нашей мечты в действительность и наконец засияли в нашем несовершенном судопроизводстве!»

Он яростно обмакивал перо в чернильницу и продолжал писать. Ему уже легче было составлять вторую половину статьи, где пришлось намекать на искажение просветительной реформы позднейшими распоряжениями и наслоениями, которые легли и на судебные установления. Но к семи часам все-таки не удалось окончить статьи; сначала стала коптеть лампа, и для чистки фитиля пришлось накричать на горничную и ждать, пока она вернется с вычищенным фитилем, затем наверху, на четвертом этаже кто-то начал одним пальцем играть матчиш, часто не попадая на требуемую клавишу, а иногда задевая и две клавиши рядом. Словом, статья была окончена только к половине восьмого, и в кабинет уже несколько раз нетерпеливо просовывала голову Анна Львовна, которая после третьего своего появления решилась, наконец, заметить:

– Я уже одеваюсь, Миша. Не забудь, что мы приглашены сегодня к Зориным.

– Кш! – отмахивался левой рукой Кедрович, продолжая правой писать. Затем, когда статья была окончена, подписана и передана ожидавшему редакционному сторожу, Михаил Львович отправился в спальню сестры переговорить насчет вечера.

Анна Львовна была еще неодета; около нее копошилась с надутой физиономией горничная и, упираясь одной рукой в спину барышни, другой рукой затягивала несходившийся тугой корсет. Спросив через дверь сестру, скоро ли она будет готова, и узнав, что не раньше половины девятого, Кедрович отправился к себе в кабинет отдохнуть свободных полчаса.

В кабинете он лег на диван. Спать не хотелось, и Кедрович взял со стоявшего вблизи столика книжку. Эта книжка, которую он часто просматривал во время отдыха, была для него чрезвычайно полезна, так как содержала в себе всевозможные mots[45], пословицы и поговорки на различных языках – латинском, французском, немецком и английском. Читая время от времени эту книгу, Кедрович почерпал оттуда много поучительного; не зная ни латинского, ни французского, ни немецкого, ни английского языков, он, тем не менее, благодаря этому неисчерпаемому источнику, владел в своих фельетонах в совершенстве всеми указанными языками. Никто, как он, из всех фельетонистов города не мог так кстати заметить в фельетоне, что the time is the money[46], – или воскликнуть по адресу покойника: sit tibi terra levis[47]! И когда в конкурирующих газетах Кедровича упрекали в том, что он никогда не бывает серьезен, а наоборот, слишком много шутит, забывая обличительное значение фельетона, он всегда находился и отвечал на чистейшей латыни, что он хочет ridendo dicere verum[48], прибавляя при этом вскользь по-французски, что «rira bien celui, qui rira le dernier»[49].

Лежа на диване, Кедрович позевывал и лениво перелистывал страницы своей настольной книги. Он заметил на одной из этих страниц интересное выражение: «аvе, Caesar, morituri te salutant»[50], выражение, с которым, несмотря на всю свою газетную начитанность, никогда не встречался. Он хотел было привстать, чтобы достать со стола карандаш и подчеркнуть интересное выражение, как вдруг в передней раздался звонок. Вслед затем у парадного входа послышался незнакомый женский голос, и в дверь кабинета постучали.

– Войдите, – проговорил с удивлением в голосе Кедрович, встав с дивана и обдергивая сзади пиджак; в такое время посторонние посетители обыкновенно его не тревожили.

В кабинет вошла пожилая дама, вся в черном, с заплаканными глазами. Она молча села в предложенное кресло и спросила:

– Вы господин Кедрович?

– Да, я, – отвечал тот, невольно обращая внимание на крупные бриллиантовые серьги, сверкавшие в ушах дамы при свете кабинетной лампы.

– Ага. Я читаю ваши статьи в «Набате».

– О-ох! – вздохнула она, доставая платок и сморкаясь, – я к вам по печальному делу: у меня умер муж.

Кедрович сочувственно наклонил голову и затем вкрадчиво спросил:

– Позвольте узнать вашу фамилию?

– Я – Троадис; вы наверно слышали фамилию мужа, у нас здесь несколько домов и пекарни, которые доставляют половину хлеба во всем городе.

Кедрович привстал, сделавшись еще любезнее и учтивее.

– Как же, как же, фамилия Троадис известна мне, – проговорил он, – так ваш супруг скончался? Очень жаль, очень жаль! Да, все мы умрем, madame, нужно этим утешаться: ave, Caesar, morituri te… morituri marutant… – проговорил он, заикаясь, перепутав прочитанное несколько минут назад латинское выражение. – Это прекрасная фраза, madame, которую произносили римские гладиаторы, выступая на бой. Ваш муж также ушел с поля жизненной битвы гладиатором!

– Да, торговля у нас шла хорошо, это правда, – согласилась печально вдова, с уважением поглядывая на фельетониста, – и я не постесняюсь, господин Кедрович, заплатить за напечатание сколько нужно, даже больше таксы, если вы хорошо напишете про него. Главное – чтобы все видели, какой чудный он был человек.

В голове Кедровича мысли быстро побежали одни за другими. Михаил Львович что-то соображал, и глаза его слегка заблестели.

– Вы хотите, чтобы я написал? – спросил он наконец, не изменяя прежнего спокойного тона. – Вы хотите именно в фельетоне, в середине текста? – спросил он, делая ударение на выражении «в середине текста».

– Да, да… – слегка оживившись подтвердила вдова, – там, в фельетоне, где вы обыкновенно пишете. Мой муж был удивительный человек! Скольким он помогал! Но, конечно, у всякого есть враги, и как раз против мужа был настроен сотрудник «Свежих Известий» господин Шурик, вы его знаете? Нет? И мне говорят, что он собирается написать что-то скверное про мужа. Так вы уже, ради Бога, помогите! Я не знаю, как у вас платится по таксе, когда пишут, но я заплачу, сейчас же заплачу сколько нужно.

Она с мольбой посмотрела на Кедровича и переложила ридикюль с колен на край письменного стола.

– Гм… – кашлянул Кедрович, взглянув на ридикюль и потирая в раздумье руки, – я вас понимаю. У нас, видите ли, есть такса для объявлений, но она, конечно, не годится для таких экстренных случаев. Вот я вам покажу, – в каждом номере есть объявление от редакции с таксой. Вот, – продолжал Кедрович, развертывая лежавший на столе последний номер газеты, – вот, будьте любезны поглядеть. Здесь написано: в середине текста строка – 60 коп., вот, прочли? Так я думаю, что редактор для этого экстренного случая согласится на двойную цену – по 1 руб. 20 к. за строку. Впрочем… впрочем, я его уговорю, чтобы он взял только по 1 рублю. Постараюсь.

– Постарайтесь, пожалуйста, – грустным тоном проговорила вдова, открывая ридикюль и доставая оттуда кошелек, – я дам сейчас же. Сколько с меня следует?

– А вам какой величины хотелось бы иметь статью? Сверху страницы до середины столбца будет довольно?

– Столько? Ну, хорошо, столько. А может быть можно еще?

– Еще? Знаете ли, я не обещаю: у нас так много всякого материала. Ну, хорошо, попробую написать для ровного счета сто строк, это больше половины столбца. Вот как раз за это с вас и будет следовать сто рублей.

– Сто? – безразлично переспросила вдова, доставая из кошелька несколько бумажек, – вот извольте. А больше ничего не следует?

– За статью ничего, – ответил уклончиво Кедрович, принимая от вдовы сторублевую бумажку, – вы можете, конечно, подарить что-нибудь наборщикам, если хотите, чтобы они аккуратно набирали статью о вашем муже. Вы знаете, madame, – смеясь добавил Кедрович, как бы стараясь немного развеселить опечаленную вдову, – эти наборщики иногда на зло устраивают такие курьезы, просто ужас! Один раз, например, они захотели насолить одному барону и набрали вместо слова «барон» слово «баран», хе-хе!..

– А сколько нужно наборщикам? – испуганно проговорила вдова, вопросительно запуская руку в ридикюль, куда она бросила оставшиеся бумажки.

– Да это трудно сказать, – немного смутился Кедрович, чувствуя, что почва, на которую стал он сейчас, уже делается очень скользкой, – это всецело зависит от вас.

– Двадцать пять рублей довольно?

Кедрович мило улыбнулся, оправившись от смущенья, и любезно наклонил голову.

– О, конечно. Очень за них благодарен, – пробормотал он, принимая от вдовы деньги и искоса поглядывая на дверь; он опасался, как бы в кабинет случайно не вошла горничная, которая может сделаться свидетельницей происходившего. Между тем, вдова откинулась на спинку кресла и монотонно начала рассказывать Кедровичу подробности из жизни своего мужа. Кедрович небрежно делал заметки на клочке бумаги и время от времени кивал головой, прося этим вдову переходить к дальнейшему. На лице его выражалось полное удовлетворение и довольство собой: сегодняшний день он считал очень удачным.

Попрощавшись с Троадис, Кедрович любезно проводил ее до выходной двери на лестницу, обещал сегодня же написать некролог об ее почившем муже и, возвратившись в кабинет, весело позвал свою сестру.

– Аня, – сказал он, вытаскивая из ящика брошенные туда наспех деньги, – смотри.

– Откуда это, Мишенька? – воскликнула Анна Львовна, протягивая руку, – сколько там?

– Сто двадцать пять за некролог. Ах, какая она дура! – захохотал он, оживленно расхаживая по комнате, – она думает, что за печатание некрологов полагается платить. А я еще с Веснушкина сдеру по десять копеек за строчку. Недурной денек, Аня?

Он весело хлопнул сестру по плечу. Та улыбалась.

– Этого давно уже не было у нас, Мишенька, – проговорила она, вздыхая. – Вот с тех пор, как мы удрали из Петербурга из-за проклятого разоблачения, – целых четыре месяца мы живем только на одно редакционное жалованье!

Она сердито нахмурилась, но вспомнив о полученных сейчас деньгах, разгладила лоб и снова улыбнулась. Кедрович же весело проговорил:

– Нет, ты неправа, Аня. Ведь ты не считаешь, что я в ресторане Бэль-вю уже третий месяц не плачу за ужины. А ведь это составляет для нас не малую экономию.

– Да, но ведь придется в конце концов заплатить, – возмущенно проговорила Анна Львовна.

– Заплатить? – удивился Кедрович, – Бог с тобой, Аня, зачем платить? Мы же через шесть месяцев уедем опять в Петербург. Кроме того, я этому Бэль-вю столько пользы принес, раза два в неделю упоминал про их ресторан в своих фельетонах. Неужели они осмелятся требовать?

– Да ведь здесь в провинции все такие нахалы, Мишель, разве ты не знаешь? – продолжала возмущаться Анна Львовна. – Это тебе не Петербург! Ах, Петербург! – закрыла с любовной улыбкой глаза Анна Львовна, откидываясь в кресло, – как хорош Петербург! Хотя ты был там только репортером, а не фельетонистом, как здесь, но разве мы жили там так нищенски, как теперь? Разве с нас спрашивали по счетам в кафешантанах? Разве мы давали что-нибудь портным и портнихам? А денег, денег сколько было у нас, Мишель, помнишь, а? Помнишь, как на Каменноостровском ты заплатил для видимости по счету за ужин 25 рублей, а тебе принесли сдачи 75 и еще извинялись, что на этот раз так мало? Ах, вот это жизнь! А здесь… Здесь мы так прозябаем, так прозябаем. Здесь шагу нельзя сделать: все следят и смотрят. Противный городишко, никаких запросов, никаких интересов, болото, больше ничего! Гадость.

Она сделала презрительную мину и замолчала. Кедрович улыбнулся, поглядел на часы и ответил:

– Ничего, Аня, потерпим еще полгода, пока кончится срок, на который меня выслал градоначальник. Мы уже нагоним там то, что потеряли! Нагоним. Ну, – встал он, поправляя галстук и собираясь уходить, – я отправлюсь в редакцию писать некролог, а ты поезжай к Зориным одна. Скажи, что я экстренно занят и приеду через час. Извинись там.

Он оделся и поехал в редакцию.

VIII

Когда Кедрович приехал к Зориным, вечеринка была в полном разгаре. Некоторые, более поздние гости сидели в столовой и пили чай, остальные же разместились частью в гостиной, частью в кабинете Алексея Ивановича и оживленно беседовали. Встретив Кедровича в передней, Алексей Иванович познакомил его со своей дочерью и затем представил тем из присутствовавших, с которыми Кедрович не был знаком. Тут, кроме редакционных коллег – передовика Льва Ильича, театрального рецензента и Шпилькина-Иголкина с женою, – находились и незнакомые Кедровичу лица: Петр Леонидович, который был гимназическим преподавателем Нины Алексеевны и часто заходил к Зориным, как к старым знакомым, – затем Коренев, Никитин, Елизавета Григорьевна и другая подруга Нины Алексеевны по курсам – Зинаида Петровна, одетая очень скромно и, очевидно, умышленно не приколовшая шпильками всех прядей своих черных волос. Сестра Кедровича – Анна Львовна, приехавшая к Зориным раньше брата, сидела с женой Шпилькина-Иголки на диване и с достоинством, смешанным со снисходительностью, говорила:

– Ах, нам здесь так скучно с братом, так скучно, вы себе представить не можете! Ну, да и посудите сами: какое здесь общество? Разве здесь есть какие-нибудь запросы? Разве тут можно жить культурной жизнью?

Жена Шпилькина отчасти с завистью, отчасти с робостью поглядывала на свою собеседницу и нерешительно отвечала:

– Как бы вам сказать? Я не говорю, конечно, за общество. Общество трудно найти, чтобы оно было с образованием. Наш город, так сказать, коммерческий, здесь нет петербургского шику. Зато друзей можно найти; есть до кого пойти себе в гости поболтать. А Петербург – это, наверно, какой-то лаборант, в котором можно прямо заблудиться новому человеку! Я так думаю.

– А вы бывали в Петербурге? – снисходительно спросила Анна Львовна, улыбаясь на ошибку г-жи Шпилькиной-Иголкиной, сказавшей вместо «лабиринт!» – «лаборант».

– Ах нет, не бывала, да и не скучаю за этим! – воскликнула Шпилькина. – Я ведь привыкла к нашему городу, скажу вам откровенно. Улицы у нас такие чистенькие, широкие, прямые: возьми, да гуляй себе. А потом квартиры все-таки хорошие и не такие дорогие, как в Петербурге: за пятьдесят рублей вы сможете иметь четыре комнаты с антресолями для прислуги, с кладовкой, с ванной и удобствами. Разве это так дорого?

В это время в другом углу гостиной неутомимый Петр Леонидович загнал к самой стене Никитина и, держа его за пуговицу пиджака, чтобы тот внимательнее относился к его словам, говорил:

– По-моему, социология великая наука, Сергей Егорович. Она, правда, не разработана, но тем более интересно ею заниматься. И знаете, к чему я пришел? – вдруг загадочно повысил голос Петр Леонидович, беря Никитина другой рукой уже за другую пуговицу, – я пришел к тому заключению, что социологию нельзя изучать без психологии, психологию – без физиологии, физиологию без физики и химии, а физику и химию без математики. Таким образом я решил, прежде чем приниматься за социологию, заняться математикой. И я уже кое-что сделал для того, чтобы трактовать социологические законы математическими формулами. Вот, например…

– Вы наверно хотите сказать про формулу человеческого зла? – спросил сидевший сбоку Коренев, посмотрев с легкой усмешкой на находившуюся напротив у дивана Нину Алексеевну: – это мы уже слышали от вас, право.

– Да? Слышали? – обрадовался Петр Леонидович, – да, да, вспоминаю. Я вам, кажется, говорил про это два месяца тому назад. Но, видите ли, тогда моя формула была еще совершенно необработанной: то, что стояло у меня тогда в числителе, как оказалось впоследствии, должно было находиться в знаменателе… Вот я вам и напомню…

– Смотрите, пришел Кедрович, – прервал Петра Леонидовича Никитин, желая избавиться от изложения формулы, – вы, помните, хотели переговорить с ним относительно какого-то нового кружка? Пользуйтесь случаем.

– Да, да, верно, хотел, – поспешно обернулся назад Петр Леонидович, глядя на вошедшего Кедровича. – Я думал ему предложить учредить «Общество помощи безработным Российской Империи», и кроме этого «Общество поощрения славянского духа». Он как-то писал об этих двух вопросах, и я думаю, что это его заинтересует.

Петр Леонидович быстро оставил прежних своих собеседников, которые облегченно вздохнули, и побежал за Кедровичем, обходившим вместе с хозяином гостей и знакомившимся с неизвестными ему лицами.

– Отчего так поздно? – фамильярно, не поднимаясь со стула, спросил, протягивая руку Кедровичу, Шпилькин-Иголкин.

– Только что окончил работу, – небрежно отвечал тот, переходя к другим гостям, – были важные известия.

Он не договорил, оставив Шпилькина в мучительном неведении того, в чем именно заключаются важные известия. Кедрович тем временем обошел уже всех и возвратился к тому месту, где сидела Нина Алексеевна, разговаривавшая с Кореневым и Никитиным.

– Я давно хотел познакомиться с вами, – проговорил Кедрович, останавливаясь перед Зориной и любезно улыбаясь, – мы с вашим отцом Алексеем Ивановичем – большие друзья.

Нина Алексеевна, немного смутившись, посмотрела на безукоризненный черный сюртук Кедровича, на его широкий золотистый галстук, повязанный со вкусом особенным образом, затем бросила нерешительный взгляд на круглое бритое артистическое лицо гостя и нерешительно ответила:

– Я очень рада. Садитесь, пожалуйста.

Кедрович сделал грациозный жест благодарности за приглашение и сел, выражая на лице приятную, но достойную серьезного человека улыбку.

– Прежде всего, я должен извиниться перед вами, Нина Алексеевна, – сказал он, слегка изгибаясь и наклоняясь вперед, – что до сих пор не сделал вам визита. Но вы уже по вашему папаше можете судить, что нам, занятым газетным работникам, нет решительно возможности следовать всем правилам светской жизни.

Кедрович, красиво округлив фразу, остановился, попросил разрешения закурить и замолк.

– Да, я действительно вижу, как папе приходится много работать, – ответила Нина Алексеевна, – он часто возвращается с ночных дежурств к трем часам ночи.

– Что делать, иначе нельзя, – проговорил с легкой напыщенностью в голосе Кедрович, – вы знаете, мне в Петербурге часто приходила в голову мысль: не бросить ли свое занятие, так изматывающее душу и нервы, так быстро высасывающее из организма все жизненные соки? Но вот, иногда наконец добиваешься отпуска, или… – тут Кедрович саркастически улыбнулся, – или тебе неожиданно дает отпуск сама администрация, высылая из пределов Петербурга: ну, вот, во время таких перерывов сначала говоришь себе: Бог с ней, с газетой! Бог с ним, с этим тяжким общественным служением. И что же? Оказывается, что мы, литераторы, не в силах сами бросить своей деятельности. Никогда. Я не могу объяснить вам этого, Нина Алексеевна, но у нас образуется какая-то глубокая страсть, какая-то безотчетная любовь к своей профессии. Мы проклинаем свой тяжкий труд, который в старости не обеспечивает никого из нас, а между тем не можем бросить его. Впрочем, я кажется немного увлекся… – с милой улыбкой обратился Кедрович к Нине Алексеевне, переводя затем взгляд на Коренева и Никитина. Однако, Нина Алексеевна быстро перебила его:

– Ах, пожалуйста, это так интересно… Правда, господа? – обратилась она с оживлением к Никитину и Елизавете Григорьевне, делая вид, что не замечает нахмуренного лица Коренева. Кедрович ей понравился: она увидела в нем человека с широким кругозором, с открытой сильной натурой, чего именно не доставало Кореневу. С другой стороны, и Кедровичу, как видно было с самого начала из повышенного тона, которым он говорил, тоже правилась Нина Алексеевна. Такие девушки, как он сам говорил в холостом товарищеском кругу, девушки с мало развитым бюстом, с наивным ртом и большими задумчивыми доверчивыми глазами – особенно нравились ему; с ними Кедрович отдыхал от всех тех женщин, с которыми обыкновенно проводил время в кафешантанах и у которых всегда такие крупные бюсты, такие лживые глаза и такие далеко не наивные губы. – Кедрович, заметив, какое благоприятное впечатление произвела на Нину Алексеевну его речь, еще более воодушевился.

– А в самом деле, – произнес он, – вы ведь дочь газетного работника, который уже около тридцати лет своей жизни отдал газете, отдал себя многим тысячам читателей, каждый день жадно ожидающих от него свежего номера. Вы, наверно, знаете нашу среду, и знаете поэтому, как заманчива, как интересна наша профессия. Вот я напишу статью, напишу ее своими слезами, своею кровью, – и она идет жить в свет, эта статья, идет на глаза строгих читателей. И она существует один день, как мотылек, как однодневная бабочка. Но не думайте, что она исчезла бесследно! Те строки, которые прочитываются и бросаются, – не пропадают вместе с бумагой; они незаметно входят в читателя, отвоевывают в нем всё более и более почетный уголок в мировоззрении – и в конце концов – после двух, трех, десяти тысяч номеров – вы с радостью видите в читателе самого себя: вот он – со своими взглядами, мыслями и понятиями, – вот он, ваш ученик, незаметный, но преданный! И когда в стране общественные взаимоотношения подводят итоги – тогда мы видим вдруг, как откуда-то, раньше невидимые, скрытые, поднимаются на поле общественной борьбы наши ученики. Разве это не приятно? Разве это не вносит в сознание автора величайшее удовлетворение и уверенность в том, что наше дело не пропало даром, что наши статьи живут вовсе не день, а целые эпохи и движут общественную жизнь сильнее, чем книги каких-либо великих мыслителей– теоретиков?

– Ну, вот еще! – воскликнул вдруг грубым голосом Коренев, который при последних словах Кедровича не мог остановить охватившего его озлобления на красноречивого фельетониста. – Это, извините меня, чистейший абсурд.

Он угрюмо поглядел перед собой на жилет Кедровича, стараясь не смотреть в глаза удивленному фельетонисту. Нина Алексеевна беспокойно привстала, открыла рот, чтобы остановить Коренева, но снова растерянно села. Сидевший рядом Никитин загадочно улыбнулся, а Елизавета Григорьевна не удержалась, фыркнула и, наклонившись к Никитину, проговорила:

– Ах, как это комично!

И она с интересом ждала, что будет дальше. Между тем, Кедрович, не теряя хладнокровия и прежней милой улыбки, поглядел со снисходительным удивлением на Коренева и заметил:

– Я не совсем понимаю вас, право. Я вижу только, что вы считаете мой взгляд неосновательным. Но, согласитесь сами, что ваше восклицание не является возражением по существу.

– Так вот извольте, – грубо пробурчал Коренев, – по-моему, если кто и движет культуру, так это именно теоретики-мыслители; что же касается газет, то эти самые газеты – являются, так сказать, болезненным наростом на общественном организме. Вот и всё.

– Позвольте, но…

– Я даже больше скажу, – разгорячился вдруг Коренев, – по-моему газеты не только не движут жизни вперед, а наоборот, паразитируют на ней. И кроме того, они уменьшают перспективу исторической жизни, заставляют читателя жить интересом дня, развивают в нем склонность к пересудам, к сплетням, к болтовне. Вообще я терпеть не могу газет, – резко закончив свои слова Коренев.

Елизавета Григорьевна снова хихикнула, а Кедрович, слегка покраснев, с натянутой улыбкой проговорил:

– По-моему, вы просто должны были начать с заявления о том, что не терпите газет, – проговорил он, не теряя обычного снисходительного тона, – я не имел чести знать вас раньше, но по этому разговору сужу, что вы не человек практики, а именно теоретик, ученый наверно, – тут Кедрович вопросительно посмотрел на Елизавету Григорьевну, которая невольно кивнула головой в подтверждение его предположения. – Ну, а ведь известно, что ученые вообще не любят газет, не любят злобы дня и стараются или заинтересоваться каким-нибудь допотопным человеком или какой-нибудь планетой, откуда свет к нам идет тысячи лет. И если вы решились так ясно высказаться насчет газетной работы, то я могу со своей стороны сказать, что боязнь ученого перед всем современным, перед злобой дня – эта боязнь основана просто на недостатке душевной энергии и на самолюбивой боязни перед сложностью жизненных вопросов. Этими чертами: боязнью жизни, чрезмерным честолюбием и леностью в действиях – и отличаются, по-моему, обыкновенно ученые.

– Это хорошо! – захохотала Елизавета Григорьевна. Никитин слегка нахмурился, Коренев густо покраснел, но выразил на лице снисходительное презрение.

– Хо-хо-хо! – сухо рассмеялся он деланным неестественным смехом, стараясь унизить этим своего собеседника, – вы, нужно сознаться, очень решительно судите об ученых. Можно подумать, что вы сами были в этой среде! Только позвольте мне внести в наш разговор маленькую поправку: видите ли, свет ни с одной планеты не может идти тысячи лет; вы, наверно, хотели сказать со звезды, а не с планеты, не так ли? Возможно, что газеты не делают никакого различия между планетами и звездами, но мы, ленивые и самолюбивые теоретики, мы это различие делаем. Да-с.

Коренев самодовольно рассмеялся и с победоносным видом посмотрел на Нину Алексеевну. Та всё время попеременно краснела и бледнела, поглядывая с испугом то на Коренева, то на Кедровича. Поэтому взгляд Коренева был встречен ею с сильной укоризной и хмурым выражением лица. Чтобы как-нибудь уничтожить щекотливость возникшего положения, Нина Алексеевна хотела было обратиться к Кедровичу с посторонним вопросом, но, на ее счастье, к их углу подошел Алексей Иванович, ведя под руку Шпилькина-Иголкина.

– Господа, у вас здесь, кажется, идет оживленная беседа? – спросил Зорин, приветливо улыбаясь и поглядывая попеременно то на дочь, то на Кедровича и Елизавету Григорьевну.

– Да, у нас здесь был принципиальный разговор, – отвечал с легкой улыбкой сожаления Кедрович, кидая многозначительный взгляд на Нину Алексеевну.

– Ну, оставьте принципы, господа, – весело проговорил Алексей Иванович, чувствуя по улыбке Кедровича и по смущению всех, что здесь что-то неладно. – Михаил Львович, – обратился он к Кедровичу. – вы только что из редакции, кажется?

– Да.

– Есть что-нибудь новенькое?

Хотя Алексей Иванович и не был сегодня дежурным, но он по привычке даже дома пользовался случаем узнать последние новости из редакции.

– А вот я только что сдал статью о покойном Троадисе, – проговорил Кедрович, – мне удалось узнать очень много интересного из его интимной жизни, – добавил Михаил Львович, взглядывая на покрасневшего от зависти Шпилькина.

– А вы много написали? – спросил Шпилькин-Иголкин.

– Не особенно. Около 120 строк, кажется.

– Я завтра буду писать тоже о нем, – заметил небрежно Шпилькин. – Я вечером узнал о смерти, но не считал необходимым отзываться теперь же. Троадис вовсе не такая важная шишка.

– Напрасно вы так думаете, – ответил Кедрович, – в коммерческом городе подобное лицо, как Троадис, имеет большое значение. Это вам не Петербург, дорогой мой, где мы можем проходить мимо смерти всяких кондитеров и булочников, – добавил Кедрович с улыбкой, от которой Шпилькин покраснел еще более: то, что он никогда не бывал в Петербурге и никогда не писал там, было больным местом Шпилькина-Иголкина, давно мечтавшего, хотя бы репортером, попасть в столицу.

– А отчего он умер? – спросил Алексей Иванович, продолжая стоять около кресла Кедровича. Шпилькин-Иголкин быстро нагнулся вперед и, желая опередить Кедровича, поспешно проговорил:

– От рака в печенках, Алексей Иванович, – мне говорили.

Шпилькин победоносно посмотрел на всех сидевших вокруг. Он заметил, что все улыбнулись в ответ на его замечание, но истолковал эти улыбки в свою пользу, и сам улыбнулся. Между тем, Кедрович отрицательно покачал головой и с легким презрением заметил:

– Нет, у него, как выяснилось на консилиуме, никакого рака не было. Он умер от туберкулеза почек; мне говорили близкие его родственники.

– Наверно, он был очень богат? – спросила Кедровича Елизавета Григорьевна.

– О, да, – отвечал тот. – Троадис имел семь четырехэтажных домов, нигде не заложенных; затем у него осталось в городе восемнадцать отделений пекарни.

– Я слышал, что двадцать два, – прервал Кедровича Шпилькин.

– Нет, я знаю, что восемнадцать.

– Голубчик: я сам слышал сегодня, что двадцать два. Это факт! Это даже гипотеза!

Коренев громко засмеялся, Никитин прыснул, а Кедрович улыбнулся и удивленно поглядел на Шпилькина.

– Я точно знаю, что восемнадцать, – спокойно отчеканил он.

– Нет, нет. Я имею точные сведения. Я для завтрашнего дня собрал. Я напишу, что двадцать два.

Спор готов был разгореться на горе Алексею Ивановичу, органически не любившему всяких конфликтов, и на потеху Кореневу и Никитину, для которых весь разговор о пекарнях умершего булочника казался как нельзя более курьезным. Но в это время к Кедровичу подлетел давно ловивший его и застрявший где-то по дороге – Петр Леонидович; сев около Михаила Львовича, он стал торопливо и задыхаясь говорить:

– Я читал вашу статью, господин Кедрович. Помните, вы писали об организации помощи безработным? Мне статья очень понравилась. Очень понравилась!

Кедрович милостиво принял похвалу своему фельетону, молча кивнув в ответ головой, но сказать ничего сейчас не мог, так как совершенно не помнил, когда это он писал статью об организации помощи безработным. Каждый день ему приходилось давать по статье, а иногда и по две, причем писал он о чем угодно и к вечеру забывал то, о чем писал утром. Поэтому, нахмурив лоб и как бы стараясь вспомнить, Кедрович ответил:

– Да, я писал, кажется. Это было давно, наверно?

– Нет, дня три, четыре назад. Вы прекрасно осветили вопрос о бедственном положении безработных. И я вполне согласен с той вашей мыслью, что при правильной организации помощи, общее благосостояние рабочего класса сразу значительно поднялось бы. Но я хотел добавить сюда еще свой проект, который пополняет эту вашу мысль и делает борьбу с безработицей, так сказать, универсальной. Конечно, мы можем открыть общество для приискания работы безработным и у нас, в нашем городе. Но, по-моему, этого мало. Что представляет, собственно говоря, наш город? Незначительную долю всего рабочего класса России. Ну, хорошо, предположим, мы удовлетворим наших безработных, но неужели мы должны забывать, что в Вятке, или в Костроме, или в Нижнем-Новгороде есть тоже безработные? Нет, этого нельзя забывать. Поэтому я бы предложил учредить по всей Империи целую сеть контор для приискания работы для безработных, причем все конторы согласились бы друг с другом и являлись частями одной общей грандиозной организации. Таким образом, ваша мысль об открытии бюро труда у нас была бы значительно расширена, а дело было бы…

– Позвольте, о чем вы говорите? – вдруг поспешно прервал Петра Леонидовича Шпилькин, который не слышал его первых слов, будучи занят беседой с Алексеем Ивановичем об умершем Троадисе. – Позвольте, – добавил он, – ведь проект-то об устройстве бюро труда предлагал я!

– Да? Вы? – с радостной улыбкой пробормотал Петр Леонидович, немного смутившись. – Скажите! А мне казалось, что это г. Кедрович писал. Очень хорошо, очень недурно написано, господин Шпилькин! Так, вот видите ли, я хотел бы предложить вам…

Тут Петр Леонидович вторично начал излагать свой проект об организации сети контор, а слегка сконфуженный Кедрович, улучив удобную минутку, встал и направился к другим гостям, среди которых почувствовал себя гораздо свободнее, чем в компании с прежними недоверчивыми и насмешливо настроенными собеседниками.

– Какая гадость, – сказал Коренев Нине Алексеевне, показывая пальцем на ушедшего Кедровича. – Вот еще противная физиономия!

– Отчего? – строго спросила Нина Алексеевна, – он, кажется, очень талантливый и интересный человек.

– Нечего сказать, интересный, – саркастически пробурчал Коренев, – попросту говоря, – хвастун и нахал.

– Тише, пожалуйста, – испугалась Нина Алексеевна, боясь, что Шпилькин услышит слова Коренева и передаст их Кедровичу, – давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом…

– Вот этот Шпилькин гораздо лучше, хотя и глупее, – улыбаясь заметил Никитин Кореневу, – давайте для курьеза заговорим с ним о чем-нибудь… а?

– Господа, сейчас пойдем ужинать, – торопливо прервала Никитина Нина Алексеевна, к которой подошла горничная и что-то сказала вполголоса. – Лиза, идем! Я сейчас пойду приглашать остальных.

Нина Алексеевна отправилась в другой конец гостиной просить гостей к столу. Там, около пианино, на котором передовик подбирал какую-то мелодию, прислушиваясь в то же время к общему разговору, – оживленно тараторила жена Шпилькина-Иголкина, избравшая себе в качестве слушательницы молчаливую курсистку Зинаиду Петровну.

– Нет, я говорю хозяину дома: что это в самом деле? – быстро и громко сыпала словами жена Шпилькина, – что это? Я не имею права, значит, стирать в своей кухне? Кому какое дело до того, что кухарка стирает себе на кухне? А если вода идет сквозь пол, то скажите: разве я виновата, что у них такой пол? Пусть хозяин сделает новый пол, я, в самом деле, не могу же сама ремонт делать; мне в прошлом году оклейка обоев в двух комнатах двенадцать рублей обошлась, а он разве мне за это заплатит? Кукиш с маслом. Всё сами делаем.

– Я не понимаю, зачем так волноваться из-за пустяков? – презрительно проговорила Зинаида Петровна, пожимая плечами, – ведь давно уже, еще с Энгельса известно, что все домовладельцы – эксплуататоры.

– Да, верно, верно, – восклицала жена Шпилькина. – Но нужно бороться! Вы говорите: зачем волноваться? Но разве можно терпеть? Я готова идти в поверенному, к редакционному юрист-консулу. Я скажу…

– Суды у нас стоят на низком уровне, – проговорила дидактически Зинаида Петровна, – в них не найдете правды.

– Что? Не найду? тут Шпилькина пытливо-испуганно посмотрела на собеседницу, – а что же тогда делать? Чем я буду бороться?

– Нужно бороться вообще с капиталистическим строем, – спокойно заметила Зинаида Петровна.

– Со строем? Хорошо же я буду вести свое хозяйство, если буду бороться со строем! – саркастически воскликнула Шпилькина. – Это значит ждать и молчать, что ли? А если я не могу бороться со строем, что мне тогда делать?

– Займитесь самообразованием. Науки и искусства являются прекрасными средствами против зла капиталистического режима. В науке и в ожидании демократической республики, когда пролетариат станет сам для себя господином, – можно почерпнуть большое нравственное утешение.

– Утешение? – вскричала негодующе Шпилькина, – а кухонный пол? А кто починит пол, пока настанет демократическая республика? Я, что ли? А если испортится кран или ручка у дверей, то я буду и это чинить? А?

Тут явилась приглашать к столу дам Нина Алексеевна, и беседа о кухонном поле и демократической республике была прервана на самом интересном месте для собеседниц. Все шумно направились в столовую.

За столом Кедрович постарался сесть рядом с Ниной Алексеевной, с другой стороны которой поместился недовольный вечером Коренев. Кедрович был в хорошем расположении духа, благодаря удачно устроенному делу со вдовой Троадис, и потому непрерывно занимал беседой свою даму, которая только иногда извинялась перед ним и выходила из-за стола, чтобы сделать какое-нибудь распоряжение прислуге.

Ужин был оживленный: сестра Кедровича вступила в беседу с театральным рецензентом, вспоминая по фамилиям петербургских фарсовых и опереточных светил, увидеть которых снова было ее заветной мечтой в настоящее время; передовик Лев Ильич, убедительно и красноречиво доказывал сидевшей рядом курсистке Зинаиде Петровне необходимость усиления на курсах социал-демократической пропаганды, затихшей там в последнее время; Лев Ильич ясно и неопровержимо доказывал своей собеседнице опасность момента, так как при недостаточной организации подобной пропаганды на женских курсах, положение России, по его мнению, могло сделаться шатким и привести страну к полному упадку и одичанию нравов. Зинаида Петровна в большинстве пунктов соглашалась со своим интересным собеседником, и только в одном не сходились они друг с другом: это в указании срока объявления диктатуры пролетариата и обобществления средств производства. Сейчас же рядом с обоими партийными работниками сидела жена Шпилькина и говорила Алексею Ивановичу про фальсификацию молока, с которой она тщетно борется вот уже третий месяц, не платя трем молочницам по счету с целью заставить их сознаться в недобросовестном отношении к своим обязанностям. Против жены Шпилькина сидел рядом с Елизаветой Григорьевной Никитин и весело рассказывал ей о том, что на юге России при раскопках древнегреческой колонии нашли хорошо сохранившегося дельфийского оракула. Наконец, около Шпилькина сидел неутомимый Петр Леонидович, который излагал уже новый проект единения всех русских и австрийских славян на почве этимологии и синтаксиса славянских языков; идея эта, по мнению Петра Леонидовича, близится к осуществлению, так как устав уже написан, а принять участие в этом обществе охотно согласилась одна генеральша, живущая на Кавказе, и один богатый купец армянин, который обещал привлечь к славянскому делу католикоса всех армян, а также известного еврейского благотворителя и мецената Фишмана.

Кедрович между тем весь ужин занимал Нину Алексеевну разговором о театре, о различных выставках, об артистическо-литературном клубе, причем предлагал ей свои услуги в качестве провожатого. Коренев слушал всё это, молчаливо насупившись; и когда ужин окончился, он не выдержал и глухо попросил Нину Алексеевну в сторону для того, чтобы сообщить ей нечто наедине.

– Это неудобно, – сказала Нина Алексеевна, идя за Кореневым, – ведь вы прервали слова Кедровича как раз на середине. Он может обидеться!

– И пусть обижается, – зло огрызнулся Коренев, – вам, кажется, очень не хотелось бы его обижать? – добавил он, саркастически, сухо смеясь. – Так вот что: я должен сказать вам, что не могу больше ждать. Вы мне ответьте прямо: согласны вы выйти за меня замуж, или нет? Ну?

– Николай Андреевич… Что это? Я…

– Нет, довольно. Вы скажите прямо: у меня через шесть месяцев защита диссертации, я не имею свободного времени. А тут еще эти негодяи…

– Ах, да ведь… Господи! Как вы можете сейчас об этом говорить? Неужели же…

– Нет, нет, оставьте: я знаю, что вы скажете! Я уже слышал. Я хочу знать наверно, чтобы успокоиться.

– Какой вы эгоист, – прошептала она с упреком, – ведь вы же знаете, как хорошо я отношусь к вам. Но это такой шаг… Зачем спешить? Разве не лучше для нас обоих…

– Для вас не знаю, а для меня не лучше, – прервал ее Коренев. – Я теряю время. Если я не буду защищать диссертацию весной, то мне придется отложить защиту на осень, а летом я могу многое перезабыть, так как в жару трудно работать. Войдите же, наконец, вы в мое положение!

Он сказал последние слова уже не так резко, почти жалобно. Нина Алексеевна сделалась серьезной; улыбка, игравшая раньше у нее на лице, заменилась задумчивыми складками на лбу: ей было, видно, и тяжело и неприятно подобное объяснение.

– Ну, хорошо, – проговорила она тихо, оглянувшись по сторонам, – хорошо. Я вам скажу в воскресенье. Лучше так: если я приду в воскресенье утром к десяти часам к вам, то значит я согласна… Хотите так?

– Вот хорошо! – обрадовался Коренев, – это прекрасно: давно бы пора.

Он еще раз поблагодарил Нину Алексеевну, сказал, что будет ждать с нетерпением воскресенья, и попрощался: вся эта вечеринка и всё это разнообразное общество тяготило и сердило его. Он не любил этих оживленных, шумящих, разговаривающих людей.

IX

В субботу вечером Кореневу не сиделось дома. В ожидании утра следующего дня, он старался как-нибудь скоротать время: сначала попробовал заниматься вычислениями, но работа не клеилась, хотя была очень интересной и в другое время могла сильно увлечь его. Коренев чувствовал сильное волнение в ожидании ответа Нины Алексеевны, так как от этого ответа могла коренным образом измениться его жизнь в своих различных проявлениях: за утренним и вечерним чаем, за завтраком, за обедом, в приеме белья от прачки, в покупке разных мелочей, – во всем том, что переходит обыкновенно от холостого человека к обязанностям молодой жены – верного спутника жизни. Коренев не представлял себе лица Нины Алексеевны, ее глаз, устремленных на него, ее вьющихся каштановых волос, которые так красиво спускаются на уши: его воображение рисовало главным образом не ее, а какую-нибудь из будущих семейных сцен, которые ему хотелось увидеть осуществленными в действительности. И всё это делало Коренева нетерпеливым, всё это заставило его благоразумно оставить в этот вечер вычисления, чтобы не ошибиться в логарифмировании, и, чего доброго, не написать вместо одной формулы сферической тригонометрии другую.

В восемь часов Коренев решил отправиться проведать Никитина, чтобы провести с ним вечер. Никитина, однако, дома не было; зайдя в его комнату, чтобы подождать, пока он вернется, Коренев начал от нечего делать рассматривать всё, что лежало у его коллеги на письменном столе. Сначала ему попалась какая-то рукопись, где конспективно набрасывался план одной из экспериментальных психологических работ, далее Коренев увидел неоконченную работу по теории познания, где была написана всего только одна глава; затем сбоку стола вместе с законченными листами Коренев нашел таблицы, которые являлись средними выводами опытов, проделанных с Елизаветой Григорьевной. Таблица была составлена тщательно, и на нее были занесены все цифровые данные, полученные аппаратами во время поцелуев. Коренев с интересом проследил за этими цифрами: очевидно, первые поцелуи ускоряли пульсацию, а дальнейшие по привычке возвращали организм к прежнему состоянию. Но какая разница: возрастание шло так быстро, а убывание так медленно. Какая кривая может удовлетворить этим числам?

В подобных мыслях над данными исследования своего товарища просидел Коренев почти до десяти часов. Никитина всё не было. Подождав еще полчаса, Коренев решил наконец уходить и вспомнил, что его на-днях усиленно приглашал к себе товарищ Конский. Коренев знал, что Конский, по странности своего характера, обыкновенно ложился спать в шесть часов вечера, вставал в десять и затем занимался, если ему ничто не мешало, до пяти часов утра; с пяти до семи он спал, большей частью не раздеваясь, и в семь вставал снова, чтобы собраться в гимназию на уроки. Приглашая Коренева, Конский всегда напоминал ему, что рад видеть гостей, начиная с десяти часов вечера до четырех часов утра; поэтому, будучи теперь как раз свободным и видя, что скоро наступит десять часов, Коренев решил наконец нанести визит товарищу, у которого не был уже более года.

Когда Коренев позвонил у двери квартиры Конского, он услышал в передней отчаянный лай и пронзительный визг щенка. Лай разделялся на несколько голосов и, анализируя его, можно было без труда различить в нем трех, четырех отдельных собак.

– Кто там? – спросил в щелку голос горничной. Сзади горничной стоял мальчик, который хлопал в ладоши и громко кричал:

– Негр. Куси, куси! Чужой!

Коренев тревожно спросил, дома ли Иван Кузьмич. Горничная замялась и ответила, что дома; по при этом она поспешно добавила:

– Я сейчас попрошу барина сюда, чтобы понапрасну не выгонять из передней собак.

Коренев улыбнулся и стал ждать. Через пять минут дверь открылась, и Коренев увидал заспанного и всклокоченного своего товарища, который сильно морщился, щурясь и всматриваясь близорукими глазами в гостя.

– Я к вам, Иван Кузьмич, – весело сказал Коренев.

Услышав знакомый голос, Конский перестал морщиться, и на лице его появилась радушная приветливая улыбка.

– А, это вы? – поспешно проговорил он. – Вот прекрасно, прекрасно!.. Заходите.

– Барин, Марса прогоните: еще укусит, – заметила Конскому стоявшая сбоку горничная.

– А? Укусит? Да, да, правда, укусит. Марс, пошел! Ступай в столовую. Ну! Идем, Николай Андреевич; вы не бойтесь, голубчик: здесь только Негр и Жужутка, они не тронут, не бойтесь.

Конский провел Коренева в свою комнату. Последняя служила ему и спальней, и кабинетом; посреди стоял огромный стол с наваленными на нем ученическими тетрадями; стол был покрыт зеленым сукном, причем часть этого сукна была изрезана перочинным ножом, часть закапана чернилами, присохшими к нему причудливыми узорами, а то место, где Конский сидел обыкновенно, облокотившись на стол, ясно указывали следы локтей: здесь сукно давно вытерлось и казалось не зеленым, а темно-коричневым.

Коренев поглядел на стоявшую у дверей кровать. На ней, заменив вставшего хозяина, уже лежали и спали на простыне две собаки. Когда Коренев вошел, они проснулись и залаяли, но, испугавшись грозного окрика Конского, потягиваясь и ворча, сели на задние лапы и стали обдумывать свою дальнейшую деятельность.

– Садитесь, голубчик, садитесь, – хлопотливо заговорил Конский, усаживая гостя в кресло, откуда выглядывала в виде бугра острая пружина, – садитесь, а я скажу, чтобы чай приготовили пораньше: а то я сам начинаю пить его только с одиннадцати часов.

Конский отдал распоряжение горничной и, возвратившись назад, занял свое обычное место за столом.

– Я вам не помешал? – спросил Коренев, оглядывая еще раз с интересом комнату и кровать, на которой сидели собаки. – Пожалуйста скажите, если заняты.

– Нет, нет, что вы! Мне осталось исправить только две письменные работы. Если позволите, я их в пять минут просмотрю, и тогда мы поболтаем. Хорошо?

Получив от Коренева согласие, Конский принялся проверять тетради, а гость взял со стоявшей у стены полки первую попавшуюся книгу. Это была книга Dedekind’a «Was sind und was wollen die Zahlen»[15]. Коренев принялся просматривать книгу, как вдруг заметил, что сидевшая на кровати собака, напоминавшая породой фокстерьера, спрыгнула на пол, затем вскочила на стул, со стула на стол и стала прохаживаться по краю стола, поглядывая на дрожавшую в руке Конского ручку. Затем она подсела к писавшей руке поближе и, протянув лапу, ударила ею по перу. Очевидно, скучавший фокстерьер старался найти хоть в этом некоторое развлечение после неудавшегося сна на хозяйской постели.

– Фрэди, уйди, – проговорил Конский, продолжая писать.

Но фокстерьеру, очевидно, понравился его первый опыт. Не долго раздумывая, он снова игриво протянул вперед лапу и снова ударил ею по ручке.

– Фрэди, я что сказал? – сердито воскликнул Конский, – ты что это вздумал играть? Пошел отсюда, пошел! Знаете, он еще щенок, – с улыбкой пояснил Конский Кореневу, как бы стараясь этим извинить поведение фокстерьера. Затем, прогоняя одной рукой щенка и дописывая что-то в тетрадке другой рукой, Конский вздохнул, промокнул написанное и радостно сказал:

– Ну, вот и всё. Теперь мы можем с вами поболтать.

Он согнал со стола Фрэди, придвинул к Кореневу свое кресло и оживленно заговорил:

– Вы знаете, Николай Андреевич, в последнее время я занят одной интересной мыслью. Вы, кажется, знаете, что я кроме специальной подготовки к магистрантскому экзамену по механике занимаюсь еще и философией математики. Конечно, у меня нет достаточно времени для солидных занятий в этой области, но я с интересом перечел уже и Кронекера, и Дедекинда, и Пуанкаре, и Минковского. Вы не читали Минковского? Ага, да вы ведь не любите философии, я помню, мы как-то об этом говорили. Ну, так, вот меня в настоящее время интересует вопрос: нельзя ли аналогично системе неевклидова пространства, так же исследовать и вопрос о времени? Ведь и пространство, и время, по Канту, являются формами нашего восприятия, и как к тому, так и к другому приложимо счисление. И если мы в понятии пространства делаем обобщения и умозаключаем от трех реальных измерений к четырем, пяти и вообще «n» измерений, то разве мы не можем настолько же справедливо теоретически предположить и второе измерение времени, или третье, и так далее до «n»? Реальным образом, конечно, время имеет одно измерение, а пространство три; но ведь мы можем, как в метагеометрии, изобрести и метахронометрию, что ли… Я конечно, еще не детализировал своего плана, но вижу, что перспектива получается очень заманчивая: тут, в допущении второго измерения времени мы можем объяснить, например, мистический экстаз, во время которого, так сказать, время не идет вперед, а расширяется, если выразиться аналитически, по второй координате; причем…

Конский остановился, так как в дверь неожиданно постучали; вслед за этим в кабинет вошла с большим тазом в руках горничная. Из таза, наполненного какой-то горячей жидкостью, поднимался удушливый пар, распространивший по комнате едкий запах корицы, перцу и других неизвестных пряностей и трав.

– Барин, а вы обещали барыне полечить Кадошку, – проговорила горничная, ставя таз на пол, – они уже приготовили настой, пожалуйте.

Горничная ушла, а Иван Кузьмич растерянно вскочил и засуетился.

– Да, да… я забыл совсем об этом… – смущенно бормотал он, – я ведь обещал произвести ингаляцию Кадошке. Это у него с горлом что-то приключилось, – улыбаясь пояснил Кореневу Иван Кузьмич, взяв с кровати собаку, которая иногда вздрагивала всем телом и издавала странный хрип, вот я сейчас, в несколько минут, вы меня уж извините.

Он достал из комода чистую простыню, накинул ее на себя, схватил упиравшегося Кадошку за передние лапы, и, держа его мордочкой вперед, стал на колени перед тазом. Затем он сбросил впереди себя с головы простыню, чтобы последняя спускалась до пола, и начал бормотать, продолжая стоять на коленях:

– Ну, куда? Не смей удирать, всё равно не пущу. Ну, ну, Кадо, Кадошечка… ведь и мне неприятно, но это необходимо, собачка, необходимо!

Слышно было, как фыркала собачка, и как сопел, стоя на коленях Иван Кузьмич. Наконец, минут через пять лечение окончилось; Иван Кузьмич весь красный, с налитыми кровью глазами, пыхтя и сопя от долгого вдыхания едкого запаха настоя, поднялся и сбросил с себя простыню. Кадошка же, как ни в чем ни бывало, фыркнул раза два, три, встряхнулся, вильнул весело хвостом и вскочил на кровать, где оживленно начал скрести лапами одеяло и вытаскивать из давно образовавшихся дырок серые клочья ваты. Видно было, что лечение гвоздичным настоем гораздо серьезнее отражалось на самом Иване Кузьмиче, чем на больном Кадошке.

– Ну, теперь я могу продолжать нашу беседу, – проговорил с обычной своей улыбкой Конский, после того, как горничная унесла таз с настоем. На чем мы остановились? – спросил он, взявшись вдруг за голову рукой и закрыв глаза.

– Да мы о многом говорили, – ответил Коренев, с усмешкой глядя на коллегу, – я, вот, только удивляюсь вам, как это вы, Иван Кузьмич, можете столько времени тратить на подобную чепуху? Ведь вы бы…

– Ах, я знаю, что вы скажете, – прервал Коренева Конский, – но что я могу поделать? Привык. Впрочем, если вы женитесь, и у вас будут дети, то вы тоже поймете мои чувства.

Коренев рассмеялся. Конский же поспешно перевел разговор на вопрос о его метахронометрии. Во время этой беседы горничная принесла в кабинет чай, варенье и печенье и сообщила, что барыня больна и не может принять гостя в столовой. Сидя за чаем, коллеги незаметно увлеклись разговором и проболтали до двенадцати часов, перейдя постепенно с разговора о собаках на университетские темы.

Когда Коренев уходил, он слышал, как в соседней комнате заплакал мальчик; затем раздались звонкие шлепки рукой, и резкий голос жены Конского воскликнул:

– Я тебе говорила, поганец, чтобы ты спал и не тянул Марса за хвост! Вот и укусил тебя! Так тебе! Вот тебе!

Коренев вышел на улицу с тяжестью в голове. Он намеренно не пошел сразу домой, а повернул в сторону, чтобы сделать крюк и освежиться на воздухе. Ночь была холодная и сырая; затянутое сплошным снежным покровом небо желтело наверху огромными пятнами, отражая в своих тучах яркое зарево освещенного города. Были пусты улицы, и темнели ставнями уснувшие окна; и одиноко стоявшие столбы газовых фонарей сильно мигали и жмурились от холодного ветра и говорили что-то друг другу про холодную ночь, про нависшие тучи. А ветер, бежавший вперед между рядами домов, сердито размахивал серыми сучьями застывших в зимнем оцепенении акаций и бросал на гранит тротуара дрожащие тени, разбегающиеся в разные стороны и снова сходящиеся в молчаливых извивах.

Когда Коренев возвратился домой, было около часу ночи. Поставив лампу на комод около кровати, он решил почитать на ночь одну из статей журнала «Astronomische Nachrichten»[16]; на стоявший около кровати стул он насыпал из мешка, присланного ему матерью из деревни, десятка два грецких орехов и лег в постель. Коренев с детства сохранил привычку есть что-нибудь во время чтения, а орехи любил больше всего. Однако, читать «Astronomische Nachrichten» и в то же время ломать орехи было трудно. Поэтому Коренев слез с кровати, снял с полки две толстыя немецкия книги, трактовавшие «О строении солнечной короны» и «Об элементах затмений двух последних тысяч лет» – и направился обратно к постели. Здесь, сидя на кровати и положив на стул в виде основы элементы затмений, он клал на эту книгу орехи и придавливал сверху диссертацией о строении солнечной короны. Попавший в середину между двумя солидными немецкими трудами, грецкий орех не выдерживал и легко разламывался на мелкие части. Прочитав статью и съев все орехи, Коренев потушил наконец лампу и завернулся в одеяло. Было почти два часа, и Николай Андреевич рассчитывал быстро уснуть, чтобы проснуться сразу к восьми часам утра. Однако, ему не спалось. Он часто ворочался с боку на бок, ложился то навзничь, то на, спину; то ему казалось, что на простыне лежат какие-то крошки, которые щекочут ноги, то он ясно чувствовал, что что-то колет и кусает его; он с ворчанием зажигал спичку, смотрел на постель, но не находил там ничего постороннего и снова ложился. У Коренева довольно часто бывала бессонница, в особенности после долгих вечерних занятий; и вот теперь он не мог сразу заснуть, так как голова продолжала безостановочно работать, а мысли с особенной яркостью неудержимо сменялись и бежали одни за другими. И ужасными казались ему эти крошки, разбросанные по кровати, эти покалывания, все эти мелкие, чуть поднимающиеся над порогом сознания, ощущения, которые так ясно и так сильно выступают во время бессонницы; и он с неприятным чувством прислушивался к бою часов в соседней комнате, и после каждого нового удара усиленно старался заснуть, чтобы не слышать уже нового боя. Но проходило полчаса, часы начинали глухо шипеть и отбивать время, а Коренев всё еще не спал и со вздохом переворачивался на другой бок, стараясь как-нибудь особенно расположить свои руки и ноги, чтобы они не мешали ему.

– Нужно ни о чем не думать, – убеждал себя Николай Андреевич, – я, наверно, волнуюсь из-за того, что она должна прийти утром. Но зачем волноваться? Она наверно согласна, нужно только заснуть скорее… Она такая милая, как она хорошо смотрит ему в глаза, когда они остаются одни! Он никогда не испытывал того, что испытывает теперь: как ярки и как резки эти ощущения, когда он целует ее в губы и чувствует это мягкое теплое прикосновение… Ах, он опять начал думать о ней! Нужно забыть всё, нужно чем-нибудь отвлечься, считать от единицы до ста, что ли… это так помогает… Один, два, три, четыре, сейчас уже четыре часа, а она придет в десять. Осталось, следовательно, только шесть часов, и даже не шесть, а четыре, так как нужно раньше встать и умыться… А она постучит в дверь, и он услышит ее прелестный грудной голос: «Можно?» спросит она. Ах, не нужно, не нужно думать! Один два, три, четыре… Вот спираль перед глазами… Нужно ее обводить: вот из центра, вот раскручивается она дальше, дальше… Нина… часы… пять, шесть, семь… утром… она…

Коренев очнулся от громкого стука в дверь. Он испуганно привскочил на кровати и бессмысленно поглядел по сторонам. Было совсем светло, даже как-то странно светло; он взглянул на окно и увидел, что крыша и соседний балкон покрыты снегом; в воздухе вились крупные снежинки и то разбегались у окна в разные стороны, то ударялись о стекло, прилепившись к нему и стекая вниз крупными прозрачными каплями. Что это? Утро? Он проспал?

– Можно войти? – раздался знакомый женский голос.

Это была она, Нина.

– Господи, что же это такое? – вскочил с кровати Коренев, растерянно бегая босыми ногами по комнате и не зная, что предпринять. – Это она!.. Ах, какая обида!

– Николай Андреевич, вы спите? – спросила за дверью, повысив голос, Нина Алексеевна. Коренев ясно почувствовал в ее словах насмешливый тон.

– Нина Алексеевна… – жалобно произнес Коренев, подходя к дверям и торопливо одеваясь, – Нина Алексеевна, простите, я не успел!.. Подождите там. Я только умоюсь…

За дверью послышался громкий смех горничной. Затем всё смолкло, и Нина Алексеевна ясно и сухо произнесла:

– Николай Андреевич, я ухожу, мне некогда ждать. Прощайте.

Коренев, сам не отдавая себе отчета в том, что делает, быстро повернул ключ в замке и слегка приоткрыл дверь.

– Нина Алексеевна! – с мольбой в голосе прошептал он в щелку, – Нина Алексеевна, не уходите…

– Прощайте, – повторила она, поворачиваясь и направляясь к выходной двери на лестницу. Коренев видел, как она твердой походкой при хихикании горничной шла по коридору и повернула за угол передней.

– Ах, я болван! Ах, идиот! – метался по комнате Коренев, не зная на что решиться. Он, конечно, мог бы надеть пиджак, пальто и побежать догонять Зорину. Но ведь он не умыт; кроме того, он не брился уже три дня, так как думал сделать это сегодня, чтобы быть интереснее и не колоть ее во время поцелуев. Как же бежать, за ней? И потом, как она войдет сюда в неприбранную комнату? Он сел за стол, обхватил голову руками и так просидел неподвижно несколько минут. Но затем мрачные мысли стали постепенно исчезать; Коренев вспомнил, что главное, о чем он мечтал, осуществилось: Нина пришла, и, значит, – согласна. Ну, что за беда, в самом деле, что он проспал? Он мог быть болен, наконец. И разве это так уж скверно? Со всяким может случиться. Нет, нужно одеться, побриться, умыться и сейчас же отправиться к ней на дом для объяснений. Нужно только не медлить!

Он попросил у горничной самовар и начал поспешно разводить в чашке мыло для бритья.

Между тем Нина Алексеевна, выйдя из квартиры, где жил Николай Андреевич, не отправилась сразу домой. У нее в душе поднималось горькое чувство обиды, смешанное с презрением и негодованием по отношению к Кореневу. Вот его любовь к ней, о которой он так громко и часто твердил! Вот как он ждал ее в условный час, час, в который они должны были решить свою судьбу! Как это вышло пошло, смешно, глупо… Какая проза, какое мещанство!

Нина Алексеевна быстро шла по улицам без остановки, без определенной цели. Снег падал, не переставая; весело перелетали снежинки одна к другой, переплетаясь дорогами, и кружились и убегали в сторону, покорно следуя за порывами ветра. Небо глядело сверху светлое, серое; на нем уже не было тех темных и грязных пятен, которыми заполняют его дождевые осенние тучи. Как бы примирившее и слившее все облака в один спокойный серо-молочный покров, небо застыло наверху в своем праздничном светлом наряде, и видно было, как сбегали оттуда бесшумно и весело темные точки далеких снежинок, подобных бесконечному рою играющих мошек. На деревьях принарядились уже толстые сучья, покрывшись сверху белыми полосами; и на улице, обратившись в грязно-желтую массу, снег лежал раздавленный, жидкий, весь избитый копытами и темневший коричневыми колеями колес.

Сама не замечая, Нина Алексеевна зашла в расположенный у берега моря парк и с радостью направилась в глубь аллей, стараясь выбирать места, где не было видно за этот день на чистом снегу ни одного следа человеческих ног. Здесь всё было наряднее и чище, чем на улицах города. Весело и невинно смотрела впереди аллея, уходя вглубь парка двумя рядами деревьев; и глядя на нее, прихорашиваясь и дрожа ветвями, белели покрытые снежным пухом акации. А вокруг, покрывшись пышными белыми шапками, завязнув в снегу, убегали в глубину парка кусты низкорослой сирени, и выступали огромными кругами погребенные клумбы, выглядывая мрачно сбоку своею черною сырою землей. И разбросанные там и сям по парку хмурые хвои пригнулись своими тяжелыми ветками книзу и глядели исподлобья своими синими иглами, словно прятали что-то под густыми ветвями; и казалось, будто здесь наступил тихий праздник, будто всем – и акациям, и кустам сирени, и хвоям – хорошо стало под этим белым покровом, одевшим и согревшим их сырые, озябшие члены; – и даже злой пересмешник, этот вечный брюзга и ворчун беспокойный ветер – и тот здесь не бил и не гнул так безжалостно отяжелевшие ветви и, как будто стесняясь, пробегал по аллеям, тихо шепча что-то молчавшим деревьям и серьезно расспрашивая у хвой про их угрюмую тайну.

– Да, нужно с ним покончить! – думала Нина Алексеевна, смотря вперед на снег и не замечая окружавшей ее спокойной зимней красоты, – довольно, довольно! У нас всегда были бы с ним ссоры, мы и так уже часто спорили и не понимали друг друга. Нет, он не может внушить полного чувства, его нельзя полюбить всего, со всеми его качествами: некоторые недостатки и сейчас вызывают досаду, брезгливость, чуть ли не отвращение… Нет, нет, нужно порвать, нужно решительно порвать!

Нина Алексеевна подняла голову, и вздох облегчения как бы скрепил ее последнее решение. Она улыбнулась грустной, но спокойной улыбкой: ей бросились теперь в глаза эти красивые, нарядные деревья, одевшие свои сучья в снежные рукава; она увидела, как шевелили белоснежными шапками непокорные кусты, – и ей стало легко и весело, как-то ясно и спокойно на далекой глубине желавшей и искавшей чего-то раньше души.

Нина Алексеевна поправила рукой выбившиеся из-под шляпы волосы и тряхнула головой. Ей хотелось, приняв решение, уже не думать о Кореневе, и она взглянула наверх, на мелькавшие мушками быстро спускавшиеся снежинки. Вот они, казавшиеся такими черными на фоне светлого неба, бегут вниз, становятся бледнее, кажутся уже серыми и затем, неожиданно, проходя мимо дерева в своем полете, делаются совершенно белыми, чистыми, становятся белее самого неба, самих породивших их снежных туч.

И затем, упав нежно, бесшумно на мягкий покров у земли, они томно прижимались к нему и, замирая, ожидали сверху новых подруг. А те неслись оттуда, без числа, без конца, всё чаще и чаще, новые и новые, отяжелевшие и тихие. И целая сеть, серая вверху, ярко белая внизу, вдруг спустилась с неба, покрыв мутную даль; и ветер весело заиграл на этой сети, с легким шуршаньем пробираясь вперед и перебирая ее беззвучные струны в своих резких порывах.

Нина Алексеевна вздохнула полною грудью, сбросила с волос прилипший к ним мокрый снег, и пошла быстро назад. Она спокойно улыбалась и слегка жмурилась, когда ей на ресницы попадала снежинка, обращавшаяся в тот же миг в дрожавшую на веках прозрачную слезу.

X

К двенадцати часам Коренев был уже готов; он тщательно выбрился, вымыл голову, надел чистый воротничок и манжеты, что делал обыкновенно раз в неделю по воскресеньям – и, выпив чаю, отправился на квартиру к Зориным. Встретившая его горничная заявила, что кроме маленького брата Нины Алексеевны – Пети – никого дома нет: Алексей Иванович был на каком-то заседании, очевидно, кассы взаимопомощи литераторам и ученым, а Нина Алексеевна ушла в половине десятого утра и с тех пор не возвращалась домой. Коренев подумал и решил подождать Нину Алексеевну в гостиной.

– Может быть вы, паныч, успокоите Петьку? – жалобно проговорила горничная, провожая Коренева из передней в гостиную. – А то расшалился мальчуган, просто сладу с ним нет!

Коренев согласился повлиять на Петю и попросил горничную прислать к нему в гостиную шалуна; до сих пор он виделся с Петей редко, так как обыкновенно приходил к Зориным по вечерам, когда тот уже ложился спать.

– Ты что? – строго спросил Коренев Петю, когда мальчуган осторожно заглянул в гостиную, – всё шалишь? А? Иди сюда!

Петя медленно пролез в дверь и, останавливаясь время от времени, подошел к гостю.

– Я не шалил, – ответил он, садясь в кресло, – я играл в пожарную команду.

– Как же можно в комнате устраивать такую игру? – строго продолжал Коренев.

– Очень даже можно. У меня есть мячик с дыркой. Из него отлично воду пускать.

Коренев усмехнулся, но тотчас же принял прежнее строгое выражение лица.

– Глупый ты, – проговорил он, – ведь пожарная команда заливает только тогда, когда есть пожар. Как же ты можешь имитировать тушение пожара?

Петя немного задумался, а затем ответил:

– У меня тоже был пожар. Что вы думаете, я дурак какой-нибудь, чтобы лить воду даром? Я сначала поджег на кухне рогожу, а потом стал заливать. Я не маленький, мне шесть лет.

Петя обидчиво развалился в кресле; Коренев внимательно и с любопытством рассматривал маленькую фигурку своего собеседника, который, по-видимому, не особенно стеснялся взрослого гостя. Коренев вообще редко разговаривал с детьми: детство свое он помнил неясно, а уже в последних классах гимназии и в университете читал только научные книги, и ему некогда было тратить дорогое время на пустяки. С этим братом Нины Алексеевны он за всё время, кажется, даже ни разу не разговаривал, кроме тех случаев, когда тот встречал его в передней и просил подарить то мячик, то прыгающую лягушку, то настоящий аэроплан, который он видел у соседнего мальчика Саши. И, сидя некоторое время молча против этого мальчугана, Николай Андреевич думал про себя:

– Как курьезны эти дети со своей наивностью, переплетенной с удивительно ясной и свежей логикой! Они всегда поэты, всегда фантазеры, но у них вместе с тем поразительный интеллект, который ведет мышление не тусклыми пошлыми зигзагами взрослого человека, а по резво прямой линии, как идет луч света среди дрожащих пылинок туманной среды. И быть может эта прямолинейность, эта первичная форма логики наиболее верна в познании истины? Может быть философ, трактующий мировые вопросы, должен восстановить эту детскую логику, это детское отношение к миру, когда всё кажется одинаково простым, и когда всё в то же время так удивительно и так непонятно? И потом эта всем известная детская правдивость…

Коренев внимательно поглядел на мальчика, затем задумался, кивнул с улыбкой головой в ответ на пришедшую ему в голову удачную мысль и сказал непринужденным тоном:

– Петя, а ты любишь игрушечные паровозы?

Петя просиял.

– А что? Вы мне хотите купить?

– Да. Если только ты будешь хорошим мальчиком и скажешь мне правду, когда я тебя буду спрашивать.

– А паровоз будет сам ходить?

– Да, сам. Только ты обязан сказать всё, что я тебя спрошу. Хорошо?

– Хорошо… А рельсы тоже будут? Как у Коли?

– Все будет. Ну, теперь скажи мне: часто твоя сестра уходит из дому гулять?

– Часто… А свистеть паровоз будет?

– Будет, будет. Да ты, смотри, слушай, что я говорю, а то не получишь ничего. Скажи: к Нине приходят в гости молодые люди?

– Приходят. Много приходит.

– Все мужчины?

– Мужчины. Много мужчин.

– А красивые? Молодые?

– Ух, очень красивые… Только вы и вагоны купите, а то разве можно пускать один паровоз без вагонов? Так не бывает на самом деле.

– Ладно, ладно. А Нина с этими мужчинами целуется, а? Ты не видел случайно?

– Нина? Ого, еще как. Нина всех целует. Она любит мужчин целовать.

– А ночью, ты не замечал, никто к ней не приходил из мужчин?

– Конечно, приходил.

– Ты сам видел? Ты, наверно, не спал и смотрел из своей спальни?

– Да, я смотрел. Я всё видел. Он такой страшный. И хвост у него есть.

– Ну, это глупости. Какой там хвост!.. И что же… Она с ним целовалась?

– Как еще целовалась!

– А потом… Ну, а потом что?

Голос Николая Андреевича дрогнул. Он то бледнел, то краснел. На лбу выступили маленькие капли пота. Он впивался глазами в мальчика, стараясь по его бесхитростному правдивому рассказу восстановить всю картину интимной жизни Нины.

– Ну, а потом она с ним за окно прыгает, – продолжал Петя. – И целуется. А изо рта огонь так и идет, так и идет. А глаза горят. Он рычит, волосы у него всклокочены, голос хрипит, он так делает: хрр… хрр… А она: пии… пии… А один такой есть худой, ужас, у него ноги волосатые, грудь мохнатая, а глаза красные. Он ее как схватит, так она даже пискнуть не может. И он как начнет ее душить, так она просто шипит, как угли с водой.

Коренев вытер мокрый лоб платком.

– Ну, говори, еще, говори всё, что знаешь, – прошептал он с усилием. – У тебя будет отличный паровоз, всё будет, говори… Говори!..

Он произносил эти слова, путаясь, поспешно, протянув с нетерпением руку в сторону сидевшего в кресле мальчугана.

– Я всё знаю, – продолжал Петя, – я видел один раз, что Нина спит, а под кроватью человек… Ух, какой! Разбойник. Он протягивает руку и хватает Нину за голую ногу. И зубы оскалил. А сбоку…

– Довольно! Довольно! – вскочил с места Николай Андреевич, хватаясь за голову и быстро зашагав из одного угла комнаты в другой. – Достаточно!.. То-то она всё не решалась согласиться на мое предложение! Совесть не позволяла, как видно! И приходить ко мне не стеснялась тоже: не один раз, наверно, пришлось ей бывать у мужчины. Ха-ха! А я-то, идиот, разыгрывал какого-то глупца, которого водят за нос! Нет, Нина Алексеевна, я вам не ученый того типа, которых выводят в романах… Я не из тех дураков, которых можно безнаказанно обманывать и над ними же издеваться впоследствии!

Восклицая это про себя, Коренев в волнении ходил по гостиной из угла в угол; Петя по-прежнему сидел в кресле и с интересом следил за взволнованным дядей: мальчуган видел его сердитое лицо и уже жалел в душе, что дал волю своей фантазии во время беседы; но ведь он ожидал совершенно обратного! Он думал, что Николай Андреевич не только похвалит его за подобные новости и обласкает, но сейчас же, немедля, отправится с ним покупать обещанный паровоз. Так сидел он молча, подумывая о том, не сообщить ли дяде, пока не поздно, что всё сказанное им – выдумка, – но боязнь навлечь на себя еще больший гнев Коренева удерживала его от признанья. В это время в передней раздался звонок – и в гостиную через минуту заглянула голова Нины Алексеевны.

– Нина! – радостно воскликнул Петя, воспользовавшись удобным случаем улизнуть из гостиной в переднюю. – Нина, Николай Андреевич тебя ждет!

И Петя стремительно выбежал в коридор, а оттуда направился в свою комнату. Между тем Нина Алексеевна уже сняла шляпу и шубу и, поправив прическу, вошла в гостиную.

– Здравствуйте, – сдержанно сказала она, холодно подавая руку Кореневу. – Вы меня, кажется, ждали?

Коренев усмехнулся презрительной улыбкой.

– Да, я ждал. Я хотел вам сказать…

– Николай Андреевич, – спокойно проговорила Нина Алексеевна, не глядя на Коренева и направляя взор в сторону, – мы не будем больше ни о чем говорить. Я решила, что мы не должны больше видеться с вами.

– А? Что? – удивленно пробормотал Коренев, сначала побледнев от неожиданности, и затем сразу покраснев от охватившего его раздражения. – Не будем? Что же, прекрасно! Это у вас, наверно, совесть заговорила? – с ехидной усмешкой добавил он.

– Совесть? – подняла брови Нина Алексеевна, спокойно посмотрев на Коренева, – я во всех поступках всегда считаюсь с совестью.

– Ага, гм… – продолжал загадочно усмехаться Коренев. – Это, конечно, вам лучше знать. Только, знаете, совесть такая странная и капризная вещь, – добавил он многозначительно; – одному совесть говорит одно, другому другое. У одного совесть противится всякому пустяку, а у другого совесть, наоборот, молчит даже в тех случаях, когда он уверяет в любви одного, а проводит ночи и целуется с другим. Хе-хе… Странная совесть!

Нина Алексеевна слегка нахмурилась и снова строго посмотрела на Коренева.

– Вы к чему это говорите? – спросила она.

– Да так. Хе-хе… Вы как, например, смотрите на то… если бы вы, как бы сказать… считались невестой одного и в то же время принимали потихоньку ночью своих старых любовников? А затем…

Нина Алексеевна вскочила с кресла и, откинув назад голову, проговорила, слегка задыхаясь:

– Что за гнусности? Что за слова и тон? Уходите сейчас, слышите? Уходите! Я не могу больше вас видеть. Уйдите, я вам говорю!

Последние слова она уже говорила громко, резко, почти крича. Коренев, не расставаясь со своей презрительно-загадочной улыбкой на лице, весь съежившись, боком прошел в коридор, молча оделся и стал открывать в полумраке темной передней выходную дверь.

– Вы пожалеете, – проговорил он тихо, угрожающе, стоя на лестнице.

– Никогда! – воскликнула она, – слышите: никогда!

Она брезгливо притворила дверь, не взглянув даже на Коренева. Он сделался за этот день для нее таким чуждым, таким далеким. – И она любила его, этого трусливого, скупого, мелкого, и вдобавок – ревнивого человека, у которого в тридцать лет была уже старческая душа, без порывов, без искры огня и увлечения! Как понятно ей стало всё это сегодня в парке, где глубокий покой окружавшей природы вошел в ее душу и совершенно преобразил ее: да, она уже не любит его, не любит!

Нина Алексеевна взялась руками за голову и вошла в гостиную; там, у двери, с тревожным выражением лица стоял маленький Петя, который поглядывал то на сестру, то на закрывшуюся за Кореневым дверь, и недовольно бурчал:

– Я так и знал, что он надует. Дождешься от него паровоза, черта с два. Поганый обманщик!

XI

Вечером, по обыкновению, Коренев отправился бродить по улицам, чтобы переждать тоскливое время сумерек. Он шел укутанный в кашне и подняв меховой воротник зимнего пальто. Снег уже перестал падать, наступила оттепель и на тротуарах образовалась скользкая жидкая грязь; Коренев шел нахмурившись, сердито смотря себе под ноги; его занимали мысли о сегодняшней истории, об этом неудачном утре, об этой ссоре с Ниной Алексеевной из-за слов Петьки.

– И зачем, в самом деле, было придавать значение этим словам? – думал Коренев, – ведь мальчуган мог солгать. Ах, как всё сложилось скверно и гадко! Нет, положительно мне не везет в последнее время, положительно не везет!

Коренев вздохнул. Вдруг он увидел перед собой на тротуаре знакомую женскую фигуру, но сразу не сообразил, кто это. Между тем, шедшая навстречу барышня остановилась, грустно улыбнулась и проговорила:

– Николай Андреевич, это вы? Я едва узнала вас из-за воротника.

Это была Елизавета Григорьевна. На ее лице, хотя и добродушном, как всегда, заметна была, однако, какая-то грусть; и не успел Коренев ответить, как она быстро заговорила сердитым тоном:

– Я не ожидала, я совсем не ожидала этого от него. Скажите, разве можно порядочному человеку так поступать и так безжалостно разбивать сердце женщины? Вы его товарищ, и я прямо вам заявляю: он нехороший, нечестный человек. Я думала, что он хочет определить мой характер, что он предполагает исследовать научным путем мои способности; а он что же? Он посмеялся надо мной, он, Бог знает для чего, употребил в дело свои приборы из этой идиотской лаборатории! Нет, я не ожидала, я прямо не ожидала!

Она шла рядом с Кореневым и раскраснелась от охватившего ее при воспоминании о Никитине негодования. Только теперь Коренев заметил, что Елизавета Григорьевна в общем очень хорошенькая, а сейчас, в своей каракулевой шапочке и в каракулевом воротнике – прямо-таки прелестна.

– Не жениться ли на ней? – подумал Коренев, искоса поглядывая на Елизавету Григорьевну, пока та что-то говорила про честность мужчин и про непрочность их чувств; – ведь с ней должно быть так тепло, так весело на душе! С ней даже было бы гораздо легче жить, чем с Ниной, которая всегда предъявляет какие-то требования, всегда чем-то недовольна и всегда к чему-то придирается. А эта такая простая, такая хорошая. Вечером, за чаем, она будет говорить, говорить, говорить, самовар будет шуметь, шуметь, шуметь, а ему останется только счастливо улыбаться, смотреть и слушать. Она такой прелестный барашек, именно барашек, но ласковый, добрый. А что, если именно здесь его судьба?

Коренев крякнул и начал расспрашивать Елизавету Григорьевну о том, какую в сущности обиду нанес ей Никитин. Та не говорила прямо, но из ее уклончивых ответов видно было, что цель опытов Никитина стала известной Елизавете Григорьевне и заставила ее прервать знакомство с этим черствым, нечестным, по ее заявлению, ученым.

– Я вполне сочувствую вам, – заметил нежным тоном Коренев, стараясь не горбиться и идти твердым уверенным шагом, – я тоже не ожидал от него подобной низости. Ах, как все люди скверны! Я тоже имел сегодня случай убедиться в этом, Елизавета Григорьевна: я поссорился и поссорился навсегда с Ниной Алексеевной.

Елизавета Григорьевна отступила в сторону и даже на мгновение остановилась.

– Что вы? Серьезно? – воскликнула она со смехом.

– Совершенно серьезно. Мы не сошлись, видно, натурами. У нее, я вам скажу откровенно, тяжелый и придирчивый характер. О, если бы она была, например, такая добрая и веселая, как вы!

Елизавета Григорьевна рассмеялась и кокетливо посмотрела на Коренева.

– Ого, комплименты, кажется? – проговорила она, вглядываясь в лицо Николая Андреевича уже с большим вниманием, чем раньше; теперь он, как человек свободный, представлял для Елизаветы Григорьевны больше интереса, и она сразу заметила, что он – мужчина симпатичный и даже почти красивый, если не считать несколько большого рта и немного широкого носа. Коренев застенчиво ответил, что никогда не говорит комплиментов, и после двух-трех незначительных фраз, вдруг заметил:

– А знаете, что, Елизавета Григорьевна? Не зайдете ли вы во мне сейчас в гости? Видите, вот как раз уже мой дом. Мы с вами оба разочарованы в людях, мы так хорошо побеседуем. А? Зайдемте!

Елизавета Григорьевна сначала слегка задумалась, но затем быстро согласилась; выговорив условие, что Коренев не будет ее задерживать, когда ей понадобится идти домой.

Они вошли в квартиру. Коренев зажег у себя лампу и попросил горничную подать самовар. Пока он распоряжался, Елизавета Григорьевна подошла к полке, где лежала диссертация, и стала просматривать испещренную различными значками рукопись.

– Что это? – со смехом спросила она Коренева, когда тот окончил хлопотать и, заварив чай, сел в кресло недалеко от нее, – это ваша рукопись?

– Да, диссертация, – с достоинством произнес Коренев, выпрямляя спину.

– Диссертация? Ха-ха-ха! Какая курьезная: я ничего в ней не понимаю. А когда вы будете ее защищать?

– Думаю весною, не позже мая.

– Как интересно. А о чем это вы здесь пишете?

– Здесь я рассматриваю строение различных туманностей. Вот посмотрите, какую сложную спираль представляет, например, эта туманность.

Коренев передал в руки Елизавете Григорьевне тот чертеж, который уже показывал Нине Алексеевне во время первого ее визита к нему. Затем он объяснил гостье значение своей диссертации и на свежую память высказал ей в популярном виде те соображения о бесконечности вселенной, которые сообщал Нине Алексеевне в памятный вечер их сближения. Елизавета Григорьевна внимательно слушала, как Коренев описывал бесконечность звездных миров, возникающих из туманностей и обращающихся опять в них, и затем, когда тот кончил, сказала:

– Ах, астрономия мне так нравится, Николай Андреевич. Я в детстве увлекалась небом: мне, знаете, казалось, что звезды – это не раскаленные тела, а таинственные глаза, которыми смотрит на нас Бог.

– У вас поэтическая натура, – нежно проговорил Коренев, пристально глядя в глаза своей собеседницы. Та легко ударила его по пальцам концом своей сумочки и, кокетливо склонив голову на бок, проговорила:

– Вы, наверно, смеетесь, гадкий? А я, правда, раньше писала стихи. Мама говорила, что они даже очень недурны были. Но теперь я бросила. Занималась музыкой, – тоже бросила. Вообще я несчастная – у меня никаких особенных талантов нет.

Она вздохнула, но сейчас же рассмеялась. Между тем, Коренев вытащил ту книгу с иллюстрациями, которую показывал Нине Алексеевне, положил ее на колени Елизавете Григорьевне, а сам стал сзади кресла, чтобы давать объяснения в тех случаях, когда иллюстрация будет почему-нибудь непонятна.

– Это что? – спросила Елизавета Григорьевна, останавливаясь на первой картине.

– Это Венера. Это вид ее поверхности, – отвечал Коренев, наклоняясь вперед и делая вид, что не разбирает издали рисунка. Локоны собеседницы, как и было нужно, слегка коснулись его лба.

– Венера? – переспросила Елизавета Григорьевна, лукаво поглядев на Коренева и не отводя от него своего манящего взгляда, – вот какая, оказывается, богиня любви! А это что, на ее поверхности? Камни?

– Где?

Коренев нарочно перегнулся далеко вперед. Елизавета Григорьевна дышала прямо на его щеку; дыхание было глубокое, горячее.

– А вот, – указала она, не отодвигаясь от Коренева, хотя ее волосы прикасались к его вискам.

– Это?.. Это… – проговорил, краснея Николай Андреевич, протягивая руку к рисунку, где Елизавета Григорьевна держала свой палец. – Это – растения, очевидно.

Он не отнимал пальца от рисунка, прикасаясь к руке Елизаветы Григорьевны.

– Какая чепуха! – произнесла она, сделавшись задумчивой, – чепуха, право.

– Что чепуха?

Они продолжительно глядели друг на друга, не отрывая взглядов.

– Да этот рисунок… Какая это растительность?

– Ну, тогда отдайте книгу, – шутливо обиделся Коренев, – я вам никогда больше не покажу ее.

– Не отдам! – кокетливо ответила она, отодвигая от его рук лежавшую на коленях книгу.

– Отдайте! Ну? Скорее!

– Не дам. Не возьмете. Попробуйте-ка!

Он нагнулся, хотел поднять книгу, встретил вместо книги – руку и сжал ее. Елизавета Григорьевна не сопротивлялась. Тогда Коренев стал смелее, схватил другую руку, больно сдавил ее в своей и проговорил, глядя в глаза Елизавете Григорьевне:

– Вот вам в наказанье, вот… Больно, небось, а?

– Нет… не больно… Нет…

Она, раскрасневшись, вырвала из его рук свои и манящим взглядом продолжала смотреть на него. Коренев сжал ее руки сильнее и затем быстро притянул их к себе. Елизавета Григорьевна дрогнула, покачнулась – и вдруг ее голова беспомощно упала к нему на плечо.

– Будьте моей женой! – проговорил нежно он, прижимая ее голову к груди и целуя ее в висок. – Хорошо? Мы будем так чудно, так уютно жить вместе. Ну, что же? Согласны? А?

– Вы этого хотите? – томно прошептала она, – хотите? Очень?

– О, я так хотел бы! – воскликнул с жаром он, – я такой одинокий! Мне так скучно… Выходите же за меня, ну, согласитесь! Я буду так счастлив, так рад… Ах!

Она прижалась к нему сильнее и прошептала:

– Хорошо… Я согласна. Только… отправим сегодня телеграмму маме, чтобы приехала…

XII

Между тем, редакционная жизнь в газете «Набат» шла обычным порядком. Кедрович уже сделался в редакции своим человеком, ни с кем особенно не сходился, но и ни с кем не был в натянутых отношениях. В беседе с Веснушкиным он часто бранил Шпилькина за его невежественные фельетоны или указывал на промахи, которые делал в составлении газетного номера Алексей Иванович Зорин; но как только Кедрович оставался вместе с коллегами по редакции, которые недолюбливали Веснушкина, он тотчас же добродушно и с неподдельным юмором, обнаруживающим в нем доброго малого, – высмеивал невежество и глупость издателя; и в таких случаях он называл Веснушкина или «нашим подрядчиком» или просто «кретином», причем в этом его пренебрежительном отношении к издателю сотрудники видели хорошую ценную черту своего нового коллеги.

Однако, в общем Кедровича мало любили; правда, он очень забавно рассказывал анекдоты, которых знал массу; он умел покровительственно-фамильярно похлопать по плечу молодого репортера, прибавляя при этом какой-нибудь эпитет в роде «мошенника» или «прохвоста», наконец он быстро и без стеснения переходил на «ты» с товарищами, не успев даже выпить с ними на брудершафт; – но, несмотря на все эти неоцененные черты, Кедровичу мало доверяли и многие сторонились его.

Однажды в середине января, часов около двух дня, заведующий иностранными известиями старичок Павел Дмитриевич был вызван к Веснушкину в кабинет вместе с Алексеем Ивановичем. Только что получились тревожные агентские телеграммы о франкогерманских переговорах относительно африканских колоний, и Веснушкин решил использовать для тиража газеты благоприятный момент.

– Копеечные газеты пишут уже, что началась война, – тревожно заметил Петр Степанович, когда и Павел Дмитриевич, и Алексей Иванович явились к нему, – это для нас подрыв, господа. Я бы тоже советовал озаглавливать теперь телеграммы, относящиеся сюда, или: «К войне между Францией и Германией», или просто «Накануне войны».

Алексей Иванович слабо запротестовал.

– Нельзя, Петр Степанович. Ведь до войны еще далеко, – проговорил он.

Веснушкин недовольно передернул плечами.

– А копеечные газеты? – спросил он, – а они почему пишут? Если они у нас тираж понизят, тогда что?

– Так ведь нельзя из-за них делать газету смешной, – продолжал мягко сопротивляться Алексей Иванович, – слава Богу, наш орган не копеечный. Все знают, что газеты-копейки бьют на сенсацию и немилосердно врут.

Веснушкин недовольно крякнул и задумался.

– Тогда, господа, вот что… – переменив тон, проговорил он, придумав новую комбинацию. – Тогда нам придется, так сказать, отправить Павла Дмитриевича в Париж и в Берлин. Пусть он пришлет сегодня оттуда несколько телеграмм от собственного корреспондента.

Веснушкин пытливо поглядел на заведующего иностранным отделом. Тот ответил на это слабой улыбкой, но сейчас же вслед за этим сделал недовольное лицо: план издателя грозил ему только лишней работой.

– Теперь с читателями нужно быть осторожными, – заговорил Алексей Иванович, – их не так легко обмануть, Петр Степанович.

Веснушкин со злостью посмотрел на Зорина и воскликнул:

– Вы всего боитесь! Вот еще трус! Ведь все газеты так делают, а мы что, дураки? Пишите, голубчик, Павел Дмитриевич! Телеграфируйте сегодня же из Берлина и из Парижа что-нибудь поэффектнее. Для начала хоть по три телеграммы. В одной сообщите какую-нибудь сенсацию, а в другой напишите, что эти слухи оказались после наведения справок ложными. И подпишитесь какой-нибудь немецкой фамилией… фон-Клопс, что ли. Нужно же, господа, поддерживать дело: без того газета падает!

– Ну, ладно, – задумчиво согласился Павел Дмитриевич, видя, что бесполезно сопротивляться Веснушкину, – я сегодня, пожалуй, стяну французские войска к немецкой границе и объявлю мобилизацию; а затем можно будет до завтра прервать дипломатические сношения между Францией и Германией. Пусть конфликт осложняется.

– Это будет отлично: пусть осложняется! – весело воскликнул на предложение Павла Дмитриевича Веснушкин, – и вы знаете что? – добавил он игриво, – я на вашем месте пустил бы на всякий случай какой-нибудь германский броненосец ко дну. Ведь теперь, кажется, в Киле смотр, вот пусть два броненосца и столкнутся. Это так нетрудно, когда у государства большой флот. А? Как вы думаете? Нет? Ну, не нужно, не нужно, если не нравится, придумывайте сами! Я вам вполне доверяю: ведь вы во время революции в Португалии целый месяц писали у нас в редакции телеграммы из Лиссабона, да и из Константинополя во время восстания албанцев присылали огромные корреспонденции. Слава Богу, у вас есть для этого достаточный опыт. Ну, садитесь, Павел Дмитриевич, садитесь сюда, за отдельный стол: здесь вам никто не будет мешать. Валяйте из Берлина сначала!

Павел Дмитриевич покорно уселся за указанный ему стол и начал было писать, как вдруг в кабинет стремительно вошел, плохо скрывая свое радостное настроение, Шпилькин.

– Господа… Читали? – взволнованно спросил он, держа в руках номер петербургской газеты, – нет? Здесь напечатаны очень неприятные слухи о Кедровиче. Вот, Петр Степанович, поглядите!

Шпилькин передал газету удивленному издателю, а сам напустил на себя грустный вид. Веснушкин отыскал отчеркнутое место и прочел:

«Как нам стало известным, попавшийся прошлой весной в присвоении благотворительных сумм Н-скаго общества репортер вечерней газеты "Звон" Михаил Кедрович, высланный по обнаружении хищения петербургским градоначальником из Петербурга, в настоящее время пишет статьи в провинциальной газете "Набат", не считая даже нужным скрыть свою фамилию под каким-нибудь псевдонимом. Вот они, обнаглелые представители желтой журналистики, задающие тон в провинции!»

Заметка произвела на Веснушкина и Алексея Ивановича сильное впечатление. Между тем, явившийся в это время в редакцию Кедрович увидел по улыбающимся лицам коллег, что случилось что-то неладное. Не оставляя своего обычного пренебрежительного тона, он спросил передовика, в чем дело, и от него узнал об обошедшей уже всю редакцию сенсационной заметке.

Прочитав выпад петербургской газеты по своему адресу, Кедрович весело рассмеялся и воскликнул:

– Ах, каналья, Вусберг! Он и здесь не хочет оставить своего конкурента без клеветы.

Вошедший в это время в редакционную комнату Веснушкин услышал это восклицание и сухо спросил Михаила Львовича о том, читал ли он заметку в «Телефоне». Кедрович, продолжая добродушно смеяться, начал объяснять издателю и товарищам подноготную инсинуации своих петербургских врагов.

– Видите ли, – говорил он, не задумываясь, – Вусберг был всегда конкурентом моей газеты. Большая часть подписчиков его «Петербургского Телефона» после появления моего органа перешла ко мне. И вот «Телефон» не может этого простить. Мало того: зная, что я скоро возвращусь в Петербург, он уже сейчас решил распустить про меня клевету, чтобы уронить мое имя среди читателей. Но нет, Петербург не провинция, где читатели поддаются на такую удочку! Вусберг останется в дураках, вы это увидите.

Кедрович, слегка покраснев, снова театрально расхохотался и весело поглядел на задумавшегося Веснушкина.

– А кто этот Вусберг? – спросил после общего молчания передовик.

– Да заведующий редакцией «Петербургского Телефона». Он же редактор газеты.

– А там подписан редактором-издателем Петрухин, – проговорил, плохо скрывая свое праздничное настроение, подсевший к Веснушкину Шпилькин.

– Да, но Петрухин подставное лицо, – резко ответил Кедрович, не глядя на Шпилькина, – ведь всякий младенец знает, что по подписи нельзя судить о фактическом редакторе.

Между тем, Веснушкин, выйдя из своей задумчивости, проговорил:

– Да, это очень и очень неприятно, Михаил Львович. Ведь вы знаете, прямое обвинение в хищении – это тяжелая вещь. Оно, так сказать, набрасывает тень на репутацию, гм… репутацию журналиста. Да, безусловно набрасывает.

Веснушкин достал платок и смущенно высморкался. Кедрович удивленно посмотрел на издателя и, делая вид, будто не понимает того, что тот хочет сказать, воскликнул:

– Набрасывает тень? Помилуйте, да ведь эти канальи с грязью готовы смешать конкурента! В особенности в Петербурге: вам только нужно знать этих прохвостов. А здесь в провинции, разве лучше?

– Да, конечно, и здесь есть мошенники… но, все-таки, знаете, обвинение в хищении денег… – начал снова Веснушкин. Однако, Кедрович живо перебил его.

– А вот вспомните Каценельсона, Петр Степанович, – заметил он весело, – ведь этот жулик обвинял вас в утайке денег при постройке здания банка? Помните?

Веснушкин густо покраснел.

– Ну, так Каценельсон известный негодяй. Его все знают в городе!

– О, представьте себе, этот Вусберг еще хуже, уверяю вас! – воспрянув духом, воскликнул Кедрович. – Это такая каналья, которому равного даже в Петербурге не найдете. Ах, мерзавец, мерзавец, ну уж я ему удружу, когда возвращусь назад, о, я его не оставлю в покое!

– А вы заметили, Михаил Львович, – с деланно грустным видом заговорил Шпилькин, – что он вас называет не заведующим редакцией, а простым репортером? Разве вы были в Петербурге репортером?

Кедрович слегка покраснел, но, подавив в себе неприятное чувство, удивленно проговорил:

– Господи, да разве для этих каналий не выгоднее назвать меня репортером? Уж если клеветать, так клеветать во всю. Это так ясно… я не понимаю даже, для чего вы меня об этом спрашиваете?

– По-моему, «Телефон» нужно сейчас же привлечь к суду за такую заметку, – сказал слегка волнуясь Шпилькин. – Тогда, по крайней мере, вся ложь этих каналий, как вы выражаетесь, выяснится.

– Да, да, это верно, – согласился Веснушкин, – именно к суду за клевету. Тогда мы будем спокойнее. А то подумайте, что про нас напишет Каценельсон? Он раздует такую историю, просто ужас! Да и для вашей репутации, Михаил Львович это будет очень невыгодно: вас так полюбили в городе, вас так уважают все читатели – и вдруг такая клевета, да еще неопровергнутая!

Кедрович молча кивнул головой н, задумавшись, ответил:

– Отчего же, я охотно согласен сделать то, что вы предлагаете, Петр Степанович. Я буду даже очень рад притянуть каналью Вусберга к суду. Только мы не будем пока ничего писать об этом в нашей газете; у меня в Петербурге есть свой юрисконсульт Кантаровский, я ему и пошлю доверенность на ведение дела.

Веснушкин с радостью согласился на такое предложение, и Кедрович отправился писать очередной фельетон.

В сквернейшем расположении духа возвратился Михаил Львович домой. Молча пообедав и даже ничего не сообщив о происшедшем сестре, он лег отдохнуть в кабинете и стал обдумывать свое положение, сильно пошатнувшееся в редакции сегодняшним событием.

Часов в пять, когда Кедрович, утомленный грустными и тяжелыми мыслями, наконец уснул, почтальон принес письмо. Проснувшись от звонка, Михаил Львович спросил, какая почта, и получив от горничной письмо с петербургским штемпелем, разорвал конверт и прочел:

«Дорогой Мишка. Ты, наверно, читал на днях сообщение о твоем сотрудничестве в "Набате". Это сообщение меня очень огорчило, так как ты знаешь, что я твой хороший друг. Как я узнал, заметку о тебе пустил Нудельман, который всегда завидовал тебе. Как я слышал, он собирается на-днях пустить более подробную заметку о твоем деле и думает сообщить не только о тех 5 тысячах, что ты прикарманил в марте месяце, но и о твоих "операциях" в С-ом банке, где ты под залог десяти тысяч думал прикрыть какую-то аферу с коносаментами. Плохо складываются для тебя обстоятельства, дорогой друг! Однако, я постараюсь помочь тебе и уговорить Нудельмана не печатать больше о тебе ни одной строчки. Думаю, что это мне вполне удастся. Кстати: не можешь ли ты мне прислать в долг двести рублей? Мне деньги нужны до зарезу, а авансы я перебрал все насколько возможно. Ну, жму твою руку и жду немедленного ответа.

Твой Саша Боксер».

Кедрович прочел письмо, швырнул его на стол и задумался. Одна неприятность за другой! Этот Сашка Боксер, очевидно, сам и поместил заметку о нем, Кедровиче, в «Петербургском Телефоне», а теперь разыгрывает роль благодетеля и думает сорвать двести рублей. Нет сомнения, что это именно Сашка пустил про него такой донос!

Кедрович присел к столу и, не откладывая возникшего в его голове плана, начал составлять ответ своему петербургскому коллеге. Он писал:

«Дорогой Саша! Письмо твое я получил, и на меня пахнуло Петербургом и добрым старым временем, когда мы вместе с тобой кутили на островах. Хорошее было время! Кстати об островах: ты помнишь каскадную артистку Взглядову, с которой ты был так дружен в позапрошлом году? Она сейчас здесь, у нас, и жаловалась мне на тебя. Скажи откровенно, чем ты ее обидел? Или, может быть, действительно не выполнил условий относительно рекламы? Нехорошо, брат. Взглядова грозит, что сообщит в наши петербургские газеты о том, что ты ее обобрал. Как быть, сообщи, не хочешь ли моей помощи за взаимную услугу? Жду ответа.

P.S. Двухсот рублей, к сожалению, у меня нет: здесь, брат, не Петербург, а в банках трудно устроиться. Кстати, о банках: встретил здесь бухгалтера А-го банка, который переведен сюда из Петербурга. Он рассказывал мне под секретом кое-что про тебя. Ах ты, паспарту! И здесь уже успел устроиться? Ну, всего хорошего, дружище, отвечай немедленно.

Твой М. Кедрович».

Написав письмо, Кедрович хитро улыбнулся, запечатал конверт и посмотрел на часы. Было уже половина девятого, а к этому времени Михаил Львович обещал быть у сотрудника «Свежих Известий» Бонич-Курташева, где собиралась сегодня компания местных литераторов, замышлявших издавать в своем городе толстый журнал.

У Бонич-Курташева уже почти все были в сборе, когда явился Кедрович. Находился здесь и литературный критик Безделушин, сотрудничавший в «Свежих Известиях» и известный своим пристрастием к модернизму; был уже и поэт Дубович, носивший прекрасные волосы, но никак не умевший до сих пор напечатать ни одного своего стихотворения в толстом журнале; сидел в углу удовлетворенный собою беллетрист Зусштейн, который был очень плодовит, но которому негде было развернуть свои авторские силы за недостатком в России необходимых изданий. Были, наконец, тут и художники, и фельетонисты, которых пригласили на совещание, если не для непосредственного участия в журнале, то для тех полезных указаний и советов, которые они во всяком случае могли дать. Когда Кедрович вошел в кабинет, среди присутствующих уже шло оживленное совещание и обсуждение программы журнала. Безделушин, мрачно поправляя пенсне, сидел около стола и безапелляционно, не смотря ни на кого, говорил:

– Да, я еще раз утверждаю, господа, что журнал нельзя делать шаблонным. Неужели же вы согласитесь вести художественную часть в духе жалкого академизма? Нет, мы должны влить в него живую струю, струю жизненного крика, тонких переживаний, чутких невидимых струн, – тогда только наше дело разрастется. Вот мое мнение.

– Верно, господа, – горячо подтвердил слова Безделушина художник импрессионист Кончиков. – Побольше невидимых струн, побольше крика в красках, – вот наш девиз! Пусть толпа не поймет, но мы должны быть выше этого соображения.

– Это хорошо, господа, – осторожно заметил Бонич-Курташев, который в качестве инициатора боялся краха возникавшего издания, – но смотреть на дело нужно также и практически. Ведь…

Он не успел договорить, так как на него напали со всех сторон.

– К черту практичность! – воскликнул патетически художник Кончиков, – мы ищем творческих переживаний, а не коммерческих расчетов!

– Верно! – кричал Дубович, – материальная сторона – последнее соображение. Что нам, писателям, до издательских расчетов? Пусть мы прогорим, но тем ярче будет огонь наших произведений!

Он хотел что-то продекламировать, но его перебил беллетрист Зусштейн, который вытащил из бокового кармана пиджака засаленное открытое письмо, потряс им и угрожающе проговорил:

– Господа, если дело будет так вестись, то я заявляю, что выйду из состава редакции. Вот письмо, где мне пишут из редакции «Журнала для всех», что мой рассказ…

– Знаем, знаем! – замахал руками Бонич-Курташев.

– Что знаем? Ничего не знаете! – рассердился Зусштейн. – Я повторяю: мой рассказ будет помещен в будущем году в первую очередь. Поэтому, если вы меня не послушаете, то я просто-таки брошу вас, вот что.

Вот, мне сам редактор пишет: ваш рассказ, милостивый государь, производит хорошее впечатление, но…

– Да мы это всё слышали, – сердито перебил Зусштейна Безделушин, – причем тут письмо? Господа, – обратился он ко всем, – мы за это время уже достаточно успели выяснить, что журнал будет импрессионистским в своих рисунках и вообще станет придерживаться модернистских течений. Вот только что необходимо: необходимо название. Название, господа, значок, символ – и без символа мы не будем конкретны. Господа, нужно окрестить младенца!

– Да, да, – подхватило несколько голосов.

– Я предлагаю назвать журнал «Искры безумия», – буркнул поэт Дубович, – вы, наверно, помните, что так начинается мое стихотворение «Зеленое зарево».

– И почему мы будем называть наш журнал так, если у вас есть такое стихотворение? – рассердился Зусштейн, вставая и по-прежнему держа в руке письмо, – У меня, в моем рассказе, про который редактор «Журнала для всех» пишет, что он очень яркий по исполнению, в этом самом рассказе у меня студент Нигилистов говорит курсистке Мане Эсеровской: «Жизнь – сон, пробуждение – смерть». Вот спрашивается: почему вам, в самом деле, не взять этого выражения для названия журнала? Жизнь – сон, пробуждение – смерть… Ну, разве это не хорошо? Я не хвастаюсь, но такого красивого афоризма я до сих пор никогда не встречал.

Однако, предложение Зусштейна не было принято. Общими усилиями, после неудачно предложенных названий, в роде «Марево», «Крик жизни», «Грусть времен», «Шелест души», – после ряда подобных названий большинством голосов было решено назвать журнал словом «Порыв».

Обсудив затем дальнейшие вопросы о размере журнала, вся собравшаяся публика начала было расходиться, поручив хозяину дома подавать прошение о разрешении издания «Порыва»; однако, Бонич-Курташев остановил у дверей первых из уходивших гостей и, весело улыбаясь, заметил:

– Господа! Тут, как гласит тринадцатый параграф устава о печати, необходимо приложить к прошению четыре семидесятипятикопеечные марки. Будьте добры, господа, в складчину собрать три рубля. Иван Никифорович, ну-ка, начнем с вас…

Все с удивлением переглянулись. Художник Кончиков, который так рьяно возмущался материальными соображениями в издании, нахмурился и спросил вполголоса беллетриста Зусштейна:

– Что это еще? Почему мы должны платить? Разве мы все издатели?

– Просто свинство какое-то, – испуганно отвечал Зусштейн, пятясь к дверям, – я совсем-таки, да, не желаю тратить на это денег! Хе-хе…

Дело кажется плохо, – добавил он тревожно, проскальзывая в дверь передней и берясь за шапку, – ну и предприятие, чтоб я так жил! Хорошее дело!

После сбора денег на марки все молча разошлись. Кедрович присоединился на улице к компании, состоявшей из поэта Дубовича, художника Кончикова, Безделушина и фельетониста «Свежих Известий», писавшего под псевдонимом Герцога Бразильскаго. Вся компания направилась в ресторан, – и Кедрович решил провести вечер вместе с ней.

Там, заказав ужин, все разговорились. Фельетонист Герцог Бразильский барабанил пальцами по столу и смотрел по сторонам с довольной улыбкой тех людей, которые в предвкушении обеда или ужина считают жизнь вовсе уж не такой пустой и глупой, какой она кажется им во время работы; – оглядев публику, среди которой он нашел много знакомых завсегдатаев ресторана, Герцог обратился вдруг к Кедровичу и с шутливой усмешкой проговорил:

– А вы знаете, коллега, я на завтра вас выругал в своем фельетоне.

Кедрович мило выразил на лице удивление и с любезной улыбкой ответил:

– В самом деле? В таком случае, совпадение курьезно: представьте, я ведь вас тоже немного разделал на завтра в «Набате». А вы о чем это?

Последние слова Кедрович произнес небрежно, но для него было бы в высшей степени неприятно, если бы фельетон Герцога Бразильского касался разоблачений «Петербургского Телефона». Однако, ответ Герцога успокоил Михаила Львовича: тот бранил трамвай в защиту публики и между прочим задел Кедровича, который незадолго до этого защищал трамвай и считал публику не на высоте культурного отношения к кондукторам.

– Я вас задел вскользь, – добавил Герцог Бразильский, успокаивая Кедровича, – я сказал про вас, что вы подозрительный тип, с которым опасно играть в карты. Ну, а вы что написали?

– Да и я ничего особенного. Кажется, назвал ваш вчерашний фельетон обучением дикаря русской грамоте, что ли. Хе-хе, обменялись любезностями, неправда ли? – смеясь, добавил Кедрович, повеселев от того, что Герцог не сообщил ничего о газете «Петербургский Телефон». Очевидно, этого номера не заметили в редакции «Свежих Известий».

– Да, обменялись, – захохотал Герцог, принимаясь за графинчик с водкой и наливая всем коллегам. – За ваше здоровье! – дружески чокнулся он с Кедровичем, – за нашу полемику! – добавил он.

Кедрович охотно ответил, и ужин начался. Поэт Дубович говорил мало и больше пил. То же самое делал Безделушин, но уже не так мрачно и сосредоточенно, как Дубович. Кончиков пил мало, но зато ел больше всех, зная, что много пить ему нельзя, но что платить за ужин придется всем поровну. Он торопливо резал антрекот, глотал куски, не пережевывая, и находил в перерывах между кусками время для того, чтобы сообщить о своих успехах на петербургской выставке картин импрессионистов.

– Одна моя картина даже продана, – с гордостью говорил Кончиков. – За полтораста целковых какой-то дурак купил.

Все захохотали, а Герцог Бразильский, лукаво улыбаясь, спросил:

– Какую это? Не с зеленым ли лицом? Этот этюд, помните, который вы выставляли здесь в прошлом году?

– Это без носа то? – задумчиво перебил Герцога Безделушин. – С настроением этюд, я его помню. Хороший этюд.

– Нет, не тот. Другой, вы его не видели. Новый.

– Какого содержания? – мрачно спросил Дубович, наливая себе рюмку водки, далеко перевалившую за десяток. Кончиков замялся.

– Как бы вам сказать? – проговорил он. – Она – так, без содержания. Я не знаю даже, как передать. Видите ли, она почти вся желтая. Посреди только красное пятно, а кругом желтое поле. Ну, есть, конечно, и другие мазки, например, ультрамариновые, – но это набросано только в двух, трех местах. Нужно вам сказать, что писал я ее ночью, в темноте.

– Ночью? – заинтересовавшись переспросил Безделушин, не спуская, однако, с себя обычного чувства собственного достоинства, – и как, в абсолютной темноте?

– Нет, при ночнике. У меня было тогда такое мрачное настроение. И потому я озаглавил этюд «ноктюрном». Правда, он не подходит своими желтыми и красными тонами под понятие ноктюрна, но тем лучше для меня. Пусть публика разбирает.

– Конечно, – согласился Дубович, переходя от водки к вину. – Я тоже так делаю: по-моему, мы ни в чем не должны давать отчета публике.

– Плевать на публику, – презрительно добавил Кончиков. – Разве она дает нам отчет в своем поведении, когда одобряет одного художника и смеется над другим? А теперь за нею очередь плакать: пусть она, каналья, у нас попляшет, пусть узнает, где раки зимуют!

Он яростно накинулся на шампиньоны и забрал ложкой целую треть их с горячего металлического блюда. Между тем, Кедрович увидел входящего в ресторан редактора-издателя одной ярко-шантажной копеечной газеты – Балтскаго; этот издатель был известен своими статьями, в которых опубликовывал интимные стороны жизни наиболее богатых городских деятелей, не сошедшихся с ним заранее в денежной оценке приготовленных статей. Такие статьи с подобным материалом обыкновенно набирались в типографии, и оттиски отвозились к тому лицу, о котором шла речь в статье. И если заинтересованное лицо боялось гласности или не хотело судиться, – оно платило назначенную Балтским сумму, причем взамен этих денег редактор почтенного органа давал честное слово не трогать и не писать об уплатившем деятеле ни одного слова. Правда, случалось раза два-три в месяц, что недовольный обыватель, не желавший давать денег, подкарауливал где-нибудь Балтского в удобном месте и избивал его палкой или каким-нибудь другим тупым орудием; но всякая профессия имеет свои неудобства, а потому Балтский не жаловался на судьбу: во всяком случае, остальные 27 дней в месяц он жил припеваючи, ни в чем себе не отказывая и чувствуя свое привилегированное положение в обществе. Увидев Балтскаго, Кедрович сказал своим коллегам, что сейчас вернется, и быстро направился к популярному литератору.

– А я сам хотел с вами переговорить, – сказал Балтский, лукаво подмигивая Кедровичу, – вы уже читали «Телефон»?

Кедрович испуганно оглянулся и ответил:

– Да, читал эту инсинуацию. Ну, говорите прямо: сколько? – спросил он вдруг, ставя вопрос ребром.

– Гм… С вас, как с коллеги… со скидкой. Ну, давайте пятьдесят, что, ли.

Кедрович нервно передернул плечами.

– Послушайте, господин Балтский, ей-Богу, это много. Ведь вы же наш брат, литератор!

– Тише, тише, – остановил Кедровича его собеседник, видя, что за ближайшим столиком стали прислушиваться к их разговору, – идем лучше в угол. Ну, хорошо, давайте сорок, я обещаю молчать. Право, это будет вам выгодно!

Кедрович подумал и согласился. Затем, обменявшись с Балтским несколькими незначительными фразами и обещав ему завтра же занести деньги, Кедрович поспешно направился обратно к своим собутыльникам. Поэт Дубович уже поужинал и выпил вволю; он вытащил из бокового кармана пиджака лист чистой бумаги и, положив его на стол, где прежде лежали тарелки, что-то обдумывал, нахмурившись. Кончиков весело хохотал пьяным смехом, так как вино быстро бросилось ему в голову и, пожимая руку мрачному Безделушину, восклицал:

– Критика и искусство в союзе – это гранитная скала, о которую публика всегда разобьет нос. Ха-ха-ха! Пусть идиоты смотрят! Они обязаны смотреть. Если даже я чихну, они должны прислушиваться. Если я плюну, они обязаны видеть отражение солнца. Мы им покажем, канальям! Мы их допечем. А? Неправда ли, Петька? Ха-ха-ха!

– И синее и красное плывет перед глазами… – шептал между тем Дубович, дико озираясь кругом и приноравливая дрожавший в руке карандаш к бумаге. – И плакать незачем, смех гибнет в светлой тьме…

Он стал выводить кривые дрожащие строчки:

И синее, и красное плывет перед глазами…

И плакать незачем, смех гибнет в светлой тьме.

Стоит здесь кто-то розовый во мне.

А мы, блестящие…

Дубович перестал писать, задумался и налил еще стакан.

– Стихи? – сердито спросил его Безделушин.

– Да… а… – заикаясь ответил Дубович. – А мы блестящие, высокие под небом…

– В газету? – продолжал Безделушин.

– Да… высокие под небом… в «Голос Провинции» просят прислать. Не мешай, Безделушин.

– Я тебя выругаю в своей статье, – сердито заметил пьяный Безделушин, – я тебя выругаю: ты увидишь.

– Выругаешь? Ээ… Ну, и будешь свиньей.

– Сам свинья. Тупица ты, – заметил раздраженно Безделушин, – бездарность! Ты думаешь, что я только газетный критик? Ого! Вы все, болваны, так думаете. Идиоты. Я вам покажу! Вы узнаете поэта Безделушина. Нет теперь никого, меня будете слушать, хамы. Дурачье! Ихм… ээ…

У него поднялась икота, и он быстро вышел из-за стола, направляясь в уборную. За ним последовал Кончиков, а Дубович сидел, низко опустив голову и водил карандашом по бумаге. Только один Герцог Бразильский сохранял некоторую ясность ума, благодаря хорошей тренировке в кутежах и выпивке. Потому, воспользовавшись удобным случаем, Кедрович решил поговорить по душе с этим фельетонистом конкурирующей газеты, который мог быть ему полезен.

– Голубчик, Герцог, – сказал Кедрович, дружески похлопывая по плечу своего коллегу, – я хотел бы вам сделать выгодное предложение.

– Ну? – спросил Герцог, насторожившись. Ему казалось, что это предложение может поправить его денежные дела, которые, благодаря ресторанной жизни и тратам на кокоток, были далеко не блестящи.

– Вот в чем дело: вы сколько получаете у Каценельсона, можно узнать?

Герцог Бразильский получал полтораста рублей. Но, по своему обыкновению, он ответил:

– Да что, пустяки: триста рублей. Прямо впроголодь живу, никаких запросов не могу удовлетворить. Скотина Каценельсон! Жидюга.

Кедрович улыбнулся откровенности сотрудника радикальной газеты, но, не придавая этому значения, заметил:

– Вот то же самое я: получаю четыреста рублей и едва свожу концы с концами. А между тем у меня есть план, по которому и вы, и я могли бы получать значительно больше.

– А? Ну-ка? – оживился Герцог Бразильский.

– Да вот… – тут Кедрович косо поглядел на Дубовича, но видя, что тот клевал носом над своим неоконченным стихотворением, решил, что стесняться не стоит. Поэтому он только придвинул ближе свой стул к Герцогу и заговорил:

– Вот что. Я вам хочу предложить план, относительно выполнения которого мы должны дать друг другу слово, что не отступимся от него. Видите ли, в последнее время мы что-то мало с вами пикируемся, мало ругаем друг друга в наших газетах. Вот только на завтра, как оказывается, и вы, и я написали кое-что. Но этого мало, голубчик. Я вам предложил бы такую комбинацию: вы ругайте ежедневно меня, а я ежедневно буду ругать вас. При этом мы будем делать вид, что каждый противник представляет из себя огромную литературную силу, с которой во что бы то ни стало нужно бороться. Кроме того, ругаясь, мы будем иногда вскользь замечать, что противник очень талантливый литератор, что он может быть очень известным в России, но что он стоит на ложном пути, так как сотрудничает в скверной газете. Вот мы сразу и будем хорошо знакомы, как аудитории «Свежих Известий», так и аудитории «Набата». А через недели две-три мы заявим нашим издателям, что не можем получать нищенские гонорары, так как в городе нас все знают, а на представительство у нас даже нет денег. И затем мы заявим, что нас приглашает конкурирующая газета: я укажу на вас, как на уполномоченного Каценельсона, а вы на меня, как на уполномоченного Веснушкина. Вы увидите, что они испугаются и набавят. Только для этого нужно выполнить одно условие: ни я, ни вы не должны порочить друг друга какими-нибудь компрометирующими сообщениями друг о друге; ругаться мы должны и будем, но пусть это будет только ругань, а не сообщение фактов, понимаете? Иначе наш план не будет осуществлен. Ну? Как вы находите мое предложение?

Герцог весело улыбался во время речи Кедровича и наконец радостно протянул ему руку.

– Молодчина вы, – заметил он с чувством, – люблю умных людей! Хотя ваш план и не вполне может обеспечить нам прибавку жалованья, но он все-таки очень полезен в смысле обоюдной рекламы. Отлично, Кедрович! Вот вам рука – я ваш союзник.

– И даете честное слово? – спросил Кедрович.

– Даю. Охотно даю. Что мне, Каценельсона бояться, что ли? Я его, каналью, терпеть не могу: жидовская морда. Ну, выпьем!

– На брудершафт, что ли? – смеясь предложил Кедрович. Герцог радостно привскочил.

– На брудершафт! Давай, брат! Да что это у тебя мало вина? Э, так не годится… Вот погоди, вот… Теперь хорошо! Ну, продевай руку… Ну, вот, мерзавец, вот мы с тобой и на ты. Хо-хо-хо!

Они поцеловались, а Дубович, разбуженный смехом новых приятелей, удивленно раскрыл сонные глаза, поглядел на сидевших около него, и тупо проговорил:

А теперь он, дикий и бесстрастный,

Он как факел, бледный громовой удар…

Я… я… и…

Он снова уронил на руки голову, а оба фельетониста весело рассмеялись в ответ на двустишье поэта и продолжали пить, пока к ним не подошел официант и не сказал заискивающим тоном:

– Господа… Простите, но уже два часа. Мы должны закрывать ресторан.

– Ага, – ответил Герцог уже пьяный, – ну, что же, мы пойдем. Пойдем, Мишка! – обратился он к Кедровичу.

– Валяем, брат!.. – ответил тот, покачиваясь. – К Жозефинке только, слышишь? Счет запиши за нами! – сердито обратился Кедрович к официанту. – И чтобы со скидкой! А то я вас пропечатаю, мошенников, что у вас майонез тухлой рыбой воняет… Черти! Идем, Витька. Скоты! Никакого уважения к печатному слову. Мерзавцы! Идем, Дубович.

Они, ворча и держась все трое под руки, медленно направились к выходной двери, где сонный швейцар быстро побежал снимать с вешалки одиноко висевшие пальто загулявших литераторов.

XIII

Однажды вечером Кедрович зашел по делу на квартиру к Зорину. Нужно было посоветоваться насчет одной юбилейной статьи, а Алексей Иванович в этот вечер не дежурил и проводил время дома за чтением любимого романа Марлит. Нина Алексеевна тоже была дома, и Алексей Иванович, поговорив с Кедровичем о деле, уговорил последнего остаться пить чай и побеседовать с ним в семейной обстановке.

Кедрович согласился. Ему было приятно провести время около Нины Алексеевны – видеть эти слегка печальные, ясные, говорившие правду глаза, эти слегка приподнятые брови, ревниво охранявшие гордую душу, этот красивый рот, который как будто дарил словами, когда она, Нина Алексеевна, с приветливой улыбкой, чуть прищуриваясь, начинала о чем-нибудь говорить. После вечеринки у Зориных Кедрович видел Нину Алексеевну еще несколько раз, когда та приходила по разным делам к отцу в редакцию. Но до сих пор Кедровичу не пришлось говорить с нею с глазу на глаз, вдвоем, когда так легко заглянуть в молодую женскую душу и заставить дрожать полным аккордом готовые к отзвуку глубокие струны.

За чаем Алексей Иванович говорил о внешней политике и перешел к положению дел на Балканах. Старичок был ярым славянофилом и давно уже выработал программу разделения Австрии на части, причем предполагал ввести в состав общеславянской федерации Чехию, Галицию, Кремацию и другие мелкие славянские области; Алексей Иванович с воодушевлением говорил о необходимости русским продвинуться вплоть до Константинополя, чтобы обеспечить общеславянскому делу удобные границы; но Кедрович, которому в высшей степени было безразлично, куда продвинется со временем Россия, рассеянно слушал Алексея Ивановича и, если поддерживал с ним разговор, то исключительно для того, чтобы показать находившейся за столом Нине Алексеевне, что он глубоко осведомлен в обще-европейской политике.

После чаю Алексей Иванович извинился и отправился к себе в кабинет писать какие-то спешные письма, а Нина Алексеевна пригласила Кедровича в гостиную, где оба расположились в уютном уголке около высокой лампы с мягким палевым абажуром. Кедрович почувствовал что-то новое, хорошее здесь, в тихой гостиной, сидя вблизи этой чистой и честной девушки. И ему самому захотелось быть здесь глубже и чище, чем он знал себя, хотелось высказать свои лучшие чувства и мысли. Близость Нины Алексеевны, ее ожидающие, полу-удивленные, слегка печальные глаза – всё это почему-то сразу располагало к откровенности, к какой-то неожиданной духовной интимности.

– Как я вам завидую, – сказал наконец Кедрович, усевшись в предложенное кресло и вздыхая, – какая должно быть у вас тихая и спокойная жизнь!

– Да, у нас тихо, – отвечала Нина Алексеевна, улыбнувшись своей обычной приветливой улыбкой, – нас ведь всего трое: я, отец и брат.

Они помолчали.

– А у вас много занятий на курсах? – заговорил снова Кедрович.

– О, да, работать приходится много. Нужно готовиться к лекциям, затем читать рефераты. Потом у нас в течение года всё время идут экзамены.

– Да? Это, знаете, удобно. Вот, я тоже был в Сельскохозяйственном Институте… Я кончил его, – поспешно добавил Кедрович, входя в свою обычную роль и заложив ногу за ногу, – так у нас держали экзамены только весной.

– Да, кажется, раньше везде так было, – заметила она.

– Да, наверно, везде. У нас было хорошо: и занимались много, и время весело проводили. А у вас, кстати, нет знакомых студентов Сельскохозяйственного Института? – вдруг спросил Кедрович.

– Нет.

– Жаль. Мне бы хотелось с кем-нибудь поговорить… Так вот, – продолжал Кедрович уже более уверенным тоном, – программа наша была чрезвычайно разнообразна. Кого мы только ни изучали! И Лобачевского, и Кареева, и Канта, и Менделеева… Очень широкая программа. Ах я так любил сельское хозяйство, – и вдруг, судьба заставила заняться газетой! Правда, я зато побывал повсюду – в Европе, в Азии, в Африке; но покою, настоящего покою я не знал. Судьба носит меня во все стороны, как летучего голландца, – добавил Кедрович с горькой усмешкой, – и я покорно плаваю под указанием судьбы, плаваю, пока, наконец, мне не будет разрешено идти ко дну.

Нина Алексеевна улыбнулась. Это сравнение с летучим голландцем ей, по-видимому, понравилось. Она прищурила глаза и шутливо заметила:

– Но, я надеюсь, вы плаваете не по воле волн, неправда ли? – спросила она.

Кедрович рассмеялся.

– О, нет! Я не забываю о руле и парусах, – ответил он, – хотя хотите знать мое искреннее мнение? По-моему – плыть ли по воле волн, или идти под всеми парусами с опытным рулевым – в конце концов одно и то же. Наша жизнь слишком изобилует рифами, и часто рулевой только ускоряет катастрофу.

Нина Алексеевна задумчиво опустила голову.

– Может быть это правда, – печально заметила она. – Но в том не наша вина. Без руля, которым является какой-нибудь жизненный идеал, жизнь стала бы еще серее, еще противнее.

– Ого! – насмешливо воскликнул Кедрович, – да вы, я вижу, чистейшей воды пессимистка. Неправда ли?

Она улыбнулась.

– Может быть. Да кто из нас не пессимист? А разве вы, например, довольны жизнью? – вдруг, оживляясь, спросила Нина Алексеевна, поднимая голову и с любопытством смотря на Кедровича.

– Я? – Кедрович нахмурившись откинулся на спинку кресла и поглядел на потолок. – Я, конечно, тоже не доволен жизнью. Но, как римский гладиатор смотрел на императора, так и я смотрю в глаза этой жизни и говорю: ave, Caesar, morituri te salutant!

Кедрович произнес латинскую цитату верно, так как на днях повторил ее по своей настольной книге. Подождав затем, пока цитата произведет должный эффект, он продолжал:

– Но я все-таки считаю, что жизнь хороша одним: это тем, что мы, люди, можем помогать друг другу и взаимно облегчать существование. Общественное служение – вот тот руль, который дает нам единственный осмысленный путь. Служить обществу, руководить им, наставлять его, учить – это лучшая задача для культурного человека. И поэт был прав, когда говорил, что человек – животное общественное. Счастье уже достигнуто каждым из нас, если после нашей смерти ближний искренно скажет про нас, положа руку на сердце: sit tibi terra levis!

Нина Алексеевна нахмурила лоб, вспоминая, что «человек – животное общественное» сказал, кажется, не поэт, а какой-то древний философ; но Кедрович, очевидно, хорошо знал цитату, если говорил так уверенно. Поэтому Зорина доверчиво подняла голову, посмотрела с оттенком уважения на своего собеседника и заметила:

– Я с вами согласна. Но каков смысл всего этого? А что потом, потом что? Для чего в конце концов служить обществу? А если вовсе не нужно, чтобы и общество само существовало?

Кедрович рассмеялся.

– О! – воскликнул он, – вы просто философ, право! Откуда мы можем знать, для чего существует общество, и что с ним будет потом? Французы прекрасно говорят в этом случае: qui vivra – verra[17]. А если судьба нас обманывает и смеется над нами, то отлично. Мы тоже будем смеяться и в конце концов крикнем ей самой в лицо: rira bien, celui qui rira le dernier!

Кедрович самодовольно покрутил ус, искоса посматривая на собеседницу и следя за тем, какое впечатление производят на нее его цитаты. Как он заметил, Нина Алексеевна заинтересовывалась беседой с ним всё больше и больше.

– Во всяком случае, судьба над нами смеется больше, чем мы над ней, – заметила она после некоторого раздумья, – по крайней мере, мне кажется, что я никогда не примирюсь с жизнью. Мне никогда не везло, и я даже не жду, чтобы когда-нибудь повезло. В общем всё скверно, скучно и глупо…

Нина Алексеевна печально вздохнула и затем рассмеялась, чувствуя некоторую наивность своих слов; Кедрович же с любопытством взглянул на нее.

– Ох, не говорите так в ваши годы! – воскликнул он патетически, – вам, наверно, не больше двадцати лет, а вы стараетесь быть во всем разочарованной. Вот, смотрите на меня, – продолжал Кедрович самодовольно, – мне уже тридцать шесть лет, а я так бодро и весело гляжу на жизнь. Ведь мне пришлось пережить в своей жизни не мало, мне пришлось так много видеть. И, вот, видите, – как я бодр духом!

– Вы, наверно, не переживали сильных ударов… – проговорила задумчиво Нина Алексеевна, – иначе и вы бы…

Она смутилась, так как Кедрович, не дожидаясь заключения ее слов, весело расхохотался.

– Простите меня, – сказал он, принимая сконфуженный вид, – но я, право, не мог удержаться. Неужели вы думаете, что ваши удары сильнее и многочисленнее тех, которые приходилось испытывать мне? Не сердитесь, ради Бога, – поспешно добавил он, видя, что Нина Алексеевна молча опустила голову, – я ведь это смеюсь из расположения к вам. Подумайте – у вас ведь впереди всё. Вы так молоды! Вы можете еще найти в жизни столько интересного! Не сердитесь – я значительно старше вас, и мне смешно видеть в ваши годы разочарование жизнью.

Он ласково посмотрел на Нину Алексеевну. Та застенчиво улыбалась, опустив глаза, и затем, бросив на Кедровича смущенный взгляд, проговорила:

– Если бы люди внушали мне доверие, то я иначе смотрела бы на жизнь. Но мне приходилось так часто ошибаться. Я всегда была откровенной и искренней – и получала вместо этого непонимание и пошлость. По-моему, одиночество – вот единственное, что может дать утешение от житейских ударов и разочарования в людях.

Кедрович снисходительно улыбнулся.

– Нет, одиночество – это явление антиобщественное, – проговорил он, – это убегание от жизни – явное признание себя побежденным. А разве может быть приятным состояние побежденного? Нет! В ваши годы нужно быть победителем, нужно высоко держать голову, прямо, нужно бросать вызов жизни – вот в чем истинная красота! Возьмем, например, мою жизнь: я уже с юношеских лет вступил на самостоятельную дорогу – и я помню – жажда жизни не покидала меня ни на минуту. Мой отец был богатым помещиком, но когда он узнал, что из гимназии я хочу поступить в высшее учебное заведение, то наотрез отказался помогать мне. И я шел один, без поддержки. Я стал писать в маленькой провинциальной газете и постепенно начал выдвигаться. Меня заметили в Петербурге. «Новое Время», «Биржевые Ведомости» и другие газеты наперерыв звали меня, старались отбить меня друг у друга. Но я отказался: я решил издавать сам свою газету. Отец в это время как раз умер и оставил мне состояние в триста тысяч и три имения – в Бессарабии, в Сибири и в Центральной России. Я тогда твердо решил осуществить заветную мечту – иметь свою газету. И чтобы лучше ознакомиться с издательским делом, я отправился путешествовать по Европе, чтобы присматриваться к газетам во Франции, в Германии, в Англии. Ах, как это было интересно! С редактором Times’a я очень близко сошелся; меня просили даже писать туда корреспонденции из Петербурга, за что предлагали тысячу рублей в месяц и, кроме того, на разъезды. Вы не можете себе представить, какая громадная и какая осведомленная газета эта – Times! Завязав там сношения, я отправился в Париж. Ах, эта площадь Согласия, эта Notre Dame de Paris!.. Но не в этом дело. Я побывал во всех редакциях – Figaro, Temps, Matin – все раскрыли передо мной двери, когда я объявил о цели своего приезда. Редактор Matin заявил мне, что читал мои статьи в петербургских газетах и заинтересовал ими Леруа Болье, который очень был рад познакомиться со мною. В Париже я провел лучшее время своей жизни. Какие знакомства, какие связи, как все любезны! Как приветливы эти французы! Зато я истратился там, представьте: – в три месяца спустил в одном Париже целых пятьдесят тысяч! Не удивительно поэтому, что, когда я вернулся в Петербург, у меня оставалось из трехсот тысяч всего-на-всего тридцать пять. И я начал на эти деньги газету, конечно, небольшую, но приличную. И до последней весны всё шло хорошо; но вот петербургский градоначальник, который боялся влияния моих статей на общество, добился своего – меня выслали на год, и всё мое дело рухнуло. А между тем, вы видите, – я бодр, весел, здоров, я шучу. А разве это не удар? И разве не сильный удар, как вы думаете? Берите же с меня пример, приободритесь, возьмите себя в. руки, и всё будет отлично.

Кедрович затянулся сигарой и самодовольно посмотрел на Нину Алексеевну. Та, подняв голову, восторженным взглядом смотрела на своего собеседника, и когда последний кончил свой рассказ, невольно воскликнула:

– Ах, как интересна ваша жизнь!.. Как я вам завидую!

– Завидуете? Ха-ха-ха! – засмеялся Кедрович, – не нужно завидовать, Нина Алексеевна, а необходимо только взять пример с меня. Хотите, я заставлю вас развеселиться, поверить в жизнь, в людей, в судьбу? А? Согласитесь, только на мои условия – и я ручаюсь, что всё будет отлично.

– Но, как же это? – удивленно проговорила Нина Алексеевна. – Что мне предпринять?

– А, вот, слушайтесь меня: я вас познакомлю с писателями, с художниками, артистами; хотите – мы пойдем на выставку картин импрессионистов, в литературно-артистический клуб, в театры… Вы увидите целый мир, которого не дадут вам ни книги, ни ваши курсы, ни то уединение, о котором вы так мечтаете. Ну, как же? Согласны?

– Отчего же… Хорошо… – проговорила задумчиво Нина Алексеевна. – Я могу попробовать. – И она улыбнулась, добавив шутливо:

– Все равно, ведь, хуже не будет!

Они оживленно беседовали после этого еще около часа.

XIV

Кедрович не забыл своего обещания развлечь Нину Алексеевну. В один из ближайших праздничных дней он зашел за ней и предложил отправиться вместе на выставку картин русских импрессионистов. Выставка открылась несколько недель тому назад, и газеты в начале усиленно кричали о ней; – Нина Алексеевна до сих пор не собралась побывать у импрессионистов и потому была очень рада воспользоваться приглашением Михаила Львовича. Она читала кое-что о недавнем споре Бенуа с Репиным относительно нового искусства, знала о столкновении новых художников с представителями старого академизма; и поэтому ей было особенно интересно проверить на выставке свои собственные впечатления об этой сложной и запутанной борьбе новых начал со старыми.

Выставка картин импрессионистов привлекала всеобщее внимание в городе. Конечно, этому вниманию способствовало не столько само искусство, сколько газетные заметки, письма в редакцию, объявления и плакаты, вывешенные по городу в огромном количестве; далее, газеты, как и всегда во всех вопросах, – начали горячо перебраниваться и спорить о том, является ли импрессионизм шагом назад или шагом вперед; и в этой жаркой полемике, в которой газеты Веснушкина и Каценельсона принимали наиболее деятельное участие, аргументацией за или против нового искусства не стеснялись; фельетонисты «Свежих Известий» указывали на то, что их противники из враждебного лагеря совершенные дети в понимании живописи и делают крупнейшую ошибку, вообще выступая в подобном трудном споре, выставляя тем самым напоказ свое глубокое невежество; фельетонисты «Набата» стояли за старое искусство и кричали, что фельетонисты «Свежих Известий» только делают вид, что понимают что-нибудь в картинах импрессионистов: на самом же деле, как уверял «Набат», эти защитники импрессионизма в лучшем случае круглые профаны, которых легко убедить в чем угодно. На это тяжелое обвинение негодующие фельетонисты «Свежих Известий» горячо отвечали, что в сущности весь спор происходит вовсе не от того, что новое искусство спорно и неприемлемо, а главным образом оттого, что все его противники или просто идиоты, или в крайнем случае безвредные дураки и кретины. При таком положении вещей газета Каценельсона считала затруднительным вести какую-либо полемику с противниками импрессионизма и делала это вовремя, так как газета Веснушкина, выйдя в своих аргументах из сферы чистого искусства, стала опять напоминать Каценельсону про интендантские поставки и про прошлую маклерскую деятельность, когда Каценельсон исключительно занимался подрядами и не подозревал о нарождавшемся модернизме в искусстве и литературе. Спор о живописи перешел таким образом на другую, более общую почву – на вопрос о том, кто в сущности подозрительнее и невежественнее: сотрудники ли «Набата» или сотрудники «Свежих Известий». Здесь принципиальная полемика расцвела пышным цветом и попутно выяснила все: кто из сотрудников обеих газет пьет, кто любит дамское общество, кого, когда, где, и за что били, кто с кем живет и у кого бывает. В общем, город со времени русско-японской войны никогда не видел такого подъема духа в своих органах печати, и читатели нарасхват покупали газеты, ожидая каждый день раскрытия новых горизонтов в искусстве и нового освещения фактов из интимной жизни издателей.

Устроителям выставки, конечно, ничего другого не было нужно. Казалось, что достаточно только широко раскрыть двери выставочного помещения, чтобы с успехом собрать с обывателей десятки тысяч полтинников. И в начале, в первые несколько дней, так и было: удивленная, встревоженная толпа валила на выставку, пугливо оглядываясь по сторонам, посматривая со страхом на стены с висевшими произведениями нового искусства, – и уходила назад, почесывая переносицу или затылок. Некоторые, более скупые, ругались, некоторые, более легкомысленные, хохотали; но в общем через неделю выставка вдруг стала пустовать, и устроители с тревогой подумывали о своем будущем. К этому времени и постепенно окончился и спор в газетах; фельетонисты устали уже полемизировать и перешли к своим очередным делам; и только копеечные газеты, подогреваемые то ужинами издателей с устроителями выставки, то некоторыми незначительными благотворительными суммами, взятыми для типографских рабочих, которым нечего было есть, – только эти газетки четвертую неделю продолжали дебатировать вопросы об импрессионизме вообще и о существующей выставке в частности. Но финансовые обстоятельства делались всё хуже и хуже – и устроителям нужно было в конце концов решиться на что-нибудь.

Кедрович зашел за Ниной Алексеевной уже в такое время, когда дела выставки были плохи; кроме того, что Кедровичу просто хотелось провести время с нравившейся ему девушкой, кроме этого ему нужно было пойти на выставку и по делу: один из художников-импрессионистов на-днях просил его от имени главного устроителя зайти в ближайшее воскресенье на выставку переговорить об отношении «Набата» к новому искусству. Кедрович ясно чувствовал, что разговор этот будет деловой, и потому охотно обещал зайти в воскресенье к определенному часу.

– Вы еще ни разу не ходили на выставку? – спросил Нину Алексеевну Кедрович, когда они вышли вместе из квартиры на улицу.

– Нет, не пришлось, – отвечала Зорина, немного смутившись, – я, видите ли, очень хотела, но всё откладывала. А затем, мне столько говорили ужасного про выставку… Скажите, как, по-вашему, это всё действительно шарлатанство? – вопросительно и с некоторым уважением в голосе обратилась она к Кедровичу, который изящной ровной походкой шел рядом с ней, слегка изогнувшись в ее сторону.

Кедрович снисходительно улыбнулся.

– Как бы вам сказать, – уклончиво ответил он, – идея импрессионизма, пожалуй, верна, но от идеи далеко еще до выполнения. И, кроме того, художники так всегда склонны преувеличивать всё… Да, вот, вы увидите сами, – добавил Кедрович смеясь, – в общем, вы найдете много очень и очень курьезного.

Они подходили уже к выставочному зданию. Около входа на фасаде красовались многочисленные пестрые плакаты, на которых крупными буквами было написано: «Художественная выставка Свет и Тени». Над парадной дверью, ведущей внутрь, висело большое полотно с изображением чего-то мало поддающегося обычному толкованию. Сначала казалось, будто картина эта символизировала задачи выставки, так как исходивший из центра картины ярко красный свет шел лучами во все стороны, встречая на своем пути не то каких-то скорчившихся в страшных конвульсиях гадов, не то сухие ветви застывших деревьев; но, к сожалению, при более внимательном исследовании указанного произведения, можно было заметить такие штрихи и мазки, которые делали несомненным уже другое предположение, а именно: – картина должна была изображать фантастическую женщину с протянутыми вперед руками, с длинным уходящим куда-то далеко платьем, с распущенными красно-рыжими волосами, в которых заплетены были цветы, глыбы камня, стволы деревьев и мелкие пни. Картина была довольно сильная, полная символики, намеков и чего-то таинственно-неудовлетворенного. И поэтому Нина Алексеевна была сильно удивлена, когда на вопрос Кедровича о том, что должна изображать указанная картина, сидевший у входной кассы устроитель выставки предупредительно ответил:

– А это «Морское дно». Картина талантливого начинающего художника Кончикова.

В это время к Михаилу Львовичу подскочил уже ожидавший его у входа главный устроитель выставки, – Бердичевский. Последний поздоровался любезно с Кедровичем и весело проговорил:

– Вы спрашиваете про картину Кончикова? О, это чудное полотно, изображающее весну! Что вы говорите, Антон Ефимович? – сердито обернулся Бердичевский к кассиру, который тянул его за рукав и что-то шептал, – Морское дно? Ага, так это всё равно: у Кончикова есть и «Морское дно» и «Весна».

– А вам, что, наверно не нравится? – улыбнулся он, заискивающе поглядывая на Кедровича.

– Да, я уже писал о выставке, – засмеялся Михаил Львович, – вы это, должно быть, хорошо помните.

Устроитель выставки преувеличенно вздохнул и грустно усмехнулся.

– Ах, как не помнить! – проговорил он, – вы всё время нас так браните, просто жалости в вас никакой нет, ей-Богу.

– Что же делать, когда я несогласен с новым направлением? – важно заметил Кедрович. – Не могу же я кривить совестью: журналист должен открыто и прямо говорить то, что думает.

– Я это знаю, господин Кедрович, я это знаю, – воскликнул устроитель выставки, – но разве вы можете сказать, что в споре между старым и новым искусством вы именно правы? Ох, Боже мой! Ну, а если мы правы, а не вы? Что тогда?

– Humanum errare est[18], – ответил Кедрович, – я не говорю, что не могу ошибиться. Может быть, если бы вы развили мой вкус, научили бы смотреть на ваши картины своими глазами, – может быть тогда бы я и изменил свой взгляд. Но это вам трудно было бы сделать, неправда ли?

Михаил Львович многозначительно поглядел на Бердичевского. Тот лукаво встретил этот взгляд, криво усмехнулся и ответил:

– Я бы всё сделал, господин Кедрович, чтобы направить вас на путь истинный. Но разве я в силах? Вам нужно тысячу лет, чтобы разубедиться в своем взгляде. Неправда ли?

Бердичевский в свою очередь многозначительно поглядел на Кедровича. Тот весело рассмеялся и фамильярно ударил по плечу своего собеседника.

– Нет, вы уж преувеличиваете, господин Бердичевский, – заметил он, – мне кажется, двести лет будет вполне довольно.

Он сделал ударение на слове «двести». Нина Алексеевна, стоявшая рядом с Кедровичем и молча слушавшая весь разговор, при последних словах рассмеялась. Кедрович же, увлеченный до сих пор беседой с устроителем выставки, вспомнил, что заставил долго ждать свою спутницу, извинился перед ней, и они оба отправились в первый зал смотреть картины.

По случаю воскресного дня в залах и коридорах было довольно много народу; преобладала молодежь средних и высших учебных заведений;

студенты и курсистки относились к развешанным полотнам с особенным доверием; некоторые подолгу стояли около каждой картины с полураскрытым ртом, обнаруживая удивление, смешанное с уважением, и старались проникнуть в самую сущность идеи художника; некоторые то отходили от картины, то снова подходили, то становились справа, то слева, и наконец, ничего не разобрав, подступали с благоговением вплотную к полотну, трогали его пальцем и рассматривали вблизи жирные застывшие мазки краски, образовавшие на полотне высокие гряды, пересеченные глубокими бороздами.

В одном углу около большой символической картины стояла группа чиновников с дамами и громко хохотала. Чей-то голос говорил:

– Ей-Богу, Зинаида Андреевна, это луг. А на лугу дельфины. Поверьте мне, опытному человеку!

Новый взрыв хохота прервал слова говорившего.

– Дельфины? На лугу? Это недурно, хо-хо-хо!

– Господа! Я знаю, что это. Господа, это шпинат с луком, честное слово!

– Хорошо, если шпинат, – возразил тревожно третий голос, – ну, а если это опять ноктюрн? Что тогда? Иван Алексеевич, будьте добры, посмотрите, что сказано в каталоге?

– В каталоге? Какой номер, 96? Ага, вот: «Дорога на Олимп».

– Дорога на Олимп? Послушайте, Иван Алексеевич, да ведь Дорога на Олимп уже была! Вот эта, верхняя.

– Рассказывайте! А номер 96?

– Да ведь этот номер относится к верхней картине, а не к нижней. У этой картины номер внизу. 53-ий!

– Ага. Ну, так 53-ий… 53-ий… Это «Сон в летнюю ночь».

– Жулики они, вот что, – выбранился вдруг вблизи компании какой-то полковник. – Какой это еще сон ему, каналье, там приснился? Мошенник этакий, негодяй!

Нина Алексеевна с любопытством осматривала картины, медленно переходя от одной к другой. Кедрович рассеянно поглядывал вместе с ней на стены, шутил над некоторыми полотнами, то высказывая предположения относительно вменяемости автора, то уверяя свою спутницу, что при некотором напряжении воображения она может увидеть красный цвет там, где художник умышленно положил зеленый. И материала для подобного напряжения воображения было достаточно; перед Ниной Алексеевной прошли портреты, изображавшие какие-то ярко-желтые физиономии с зеленоватыми носами, над которыми задумчиво глядели в разные стороны таинственно-бурые глаза; это были большею частью, как гласил каталог, матери, сестры и братья художников, образуя на стене красноречивую картину среды, из которой произошел и в которой жил и работал сам портретист. Но не только портретисты заслуживали внимания и удивления; пейзажисты также старались не ударить лицом в грязь и прилагали не мало старания, чтобы сделаться из ряда вон выходящими художниками; но так как всех пейзажистов было на выставке не менее сорока, и так как каждый из них одинаково хотел выдвинуться из общего ряда вперед, то в сущности выдвинулись вперед все сорок талантов и, таким образом, ни один из них не оказался ни лучше, ни хуже: все были одинаково непонятны и странны в своих пестрых, ярких, удивительных произведениях.

Осмотрев первый зал, Нина Алексеевна в сопровождении Кедровича направилась во вторую комнату, причем Кедрович шел следом за нею. В это время сзади раздался голос Бердичевского, который оживленно кричал:

– Господин Кедрович, господин Кедрович! Вы потеряли, смотрите!

Бердичевский подошел ближе и протянул Кедровичу руку с новым кожаным бумажником.

– Какой вы рассеянный! – деланно смеясь, воскликнул Бердичевский, держа руку с бумажником протянутой вперед, – хорошо, что я заметил! Вы чуть не потеряли его.

Он многозначительно взглянул в глаза Кедровичу. Тот весело, но со спокойным видом принял бумажник и ответил:

– Ах, очень вам благодарен, очень! И как это я мог его потерять? А ну, не успел ли кто-нибудь стянуть оттуда денег? Посмотрим.

Кедрович повертел бумажник в руке, не зная, как его открыть с внутренней стороны. Устроитель выставки подскочил к нему, надавил какую-то кнопку и, улыбаясь, проговорил:

– Наверно кто-нибудь уже испортил затвор, что он так трудно открывается.

– Гм… здесь сто восемьдесят рублей всего? – вопросительно поглядел Кедрович на слегка смутившегося Бердичевского. – А у меня было ровно двести. Это странно!

– В самом деле? – засмеялся Бердичевский, – ну, не беда! Хорошо, что я нашел бумажник и с этими деньгами. А то, вы знаете, могло уже ничего не быть в нем. А? Как вы думаете? Хо-хо!

– Ну, нечего делать, – кивнул головой Кедрович, шутливо и в то же время укоризненно глядя на устроителя выставки, – и за это вам очень благодарен. Спасибо, большое спасибо. Вы, может быть, пройдетесь с нами, покажете некоторые лучшие картины? – ласково добавил он Бердичевскому, – может быть вы кстати и объясните нам, профанам, как понимать ваше искусство? Позвольте вас познакомить, – обратился он к Нине Алексеевне, – господин Бердичевский, главный организатор всего этого дела.

Они отправились втроем. Бердичевский часто останавливал своих спутников около каких-нибудь полотен и напыщенно произносил:

– Неправда ли, красочно? Неправда ли, с настроением? Посмотрите, какая гармония тонов! А, вот, поглядите на это: здесь совершенно-таки отсутствует линия. «Одни краски» – таков девиз этого молодого художника.

Кедрович благосклонно выслушивал Бердичевского, задавал ему вопросы и записывал что-то в свою записную книжку. Около тех полотен, которые особенно расхваливал Бердичевский, Кедрович останавливался, внимательно вглядывался в картину и, обращаясь к Нине Алексеевне, говорил:

– Вот видите, что значит мы ходим с опытным проводником. Ведь я бы так и не обратил внимания на то, что эта картина, например, написана специально для дополнительных цветов; а теперь мы знаем цель художника. По-моему, это очень оригинально, неправда ли?

Нина Алексеевна сделала неопределенное лицо и, улыбаясь, заметила:

– Вы, как видно, уже склоняетесь в сторону импрессионизма? Ведь вы полчаса тому назад так…

– Ах, мадемуазель! – вдруг горячо прервал Нину Алексеевну Бердичевский, – разве умный человек может долго быть анти-импрессионистом? Я-таки вам скажу, что мы все в душе импрессионисты, только мы этого не замечаем. Вы посмотрите на краски: это один восторг, а не краски! Это целая симфония. Всё зависит, я вам скажу, от привычки – вы привыкли к этому старому вырисовыванию академизма, ну вам и странно. Ведь господин Кедрович тоже раньше был такой противник новой живописи, ой-ой, не приведи Бог! Ну, а теперь он, слава Богу, немного начинает-таки понимать смысл импрессионизма. Не так я говорю, господин Кедрович?

Кедрович рассмеялся.

– Пожалуй, отчасти вы правы, – ответил он, – я прежде просто принципиально отрицал импрессионизм. Однако, это, как я вижу при внимательном отношении к выставке, не мешает некоторым художникам быть талантливыми. Например, Андуревич: он очень и очень оригинален.

– А Берейтерман? – перебил Кедровича Бердичевский. – Что вы скажете про Берейтермана, а?

– И он, по-моему, обещает много, если только удержится от излишних крайностей.

– О, он всех заткнет за пояс! А Шпиговский? А Кун? А Кончиков? Хе-хе! Это всё таланты, я вам скажу.

Бердичевский продолжал водить за собой Кедровича с Ниной Алексеевной и без умолку говорил о достоинствах художников и картин, представленных на его выставке. Кедрович шел за Бердичевским, слушал его и, кивая головой, записывал. Затем, когда в последнем зале Михаил Львович отметил те картины, про которые ему говорил Бердичевский, последний, обращаясь с приторной улыбкой к Нине Алексеевне, спросил:

– Вы мне разрешите на две минутки отнять у вас вашего кавалера? Мне хотелось бы познакомить его с одним художником, который нас ждет.

Нина Алексеевна поспешила согласиться и уговорилась с Кедровичем ждать его в одной из последних зал. Бердичевский, расшаркиваясь, поблагодарил Зорину и быстро увлек Кедровича за собой.

– Послушайте, это неблаговидно с вашей стороны, – говорил по дороге Кедрович, – я ведь сказал вам, что двести, а вы подбрасываете мне сто восемьдесят да еще при таких условиях, когда я не могу ничего возразить.

– Ох, господин Кедрович, войдите в наше положение, – отвечал, оправдываясь, Бердичевский, – мы прямо с голода издыхаем! И потом, бумажник новый, вы не считаете бумажник? А он таки стоит денег, он десять рублей стоит, я вам скажу.

– Ну, и десять, – усмехнулся Кедрович, – четыре рубля не больше. И потом, на кой черт, спрашивается, мне ваш бумажник, когда у меня есть свой?

– Ох, ох, он не дает мне говорить! – воскликнул Бердичевский, размахивая руками и поглядывая по сторонам, чтобы никто не услышал их беседы, – ну, стоит нам, идейным людям, говорить о таких пустяках? Вот послушайте, господин Кедрович, – вкрадчиво начал Бердичевский, взяв собеседника за пуговицу пиджака и не отрывая от нее своей руки, – вот я вас попрошу об одном одолжении. Только, чур, это между нами, господин Кедрович. Я вам доверяю, как журналисту, я надеюсь, вы поймете меня, в самом деле. Кроме того, что вы напишете теперь про талантливость моих художников, кроме этого я попрошу вас еще об одном одолжении: поднять шум по поводу скандала, который назначен у нас на два часа дня. Пожалуйста поддержите нас, господин Кедрович! Мы уже имеем поддержку «Свежих Известий», это-таки тоже стоило нам денег, ну, а теперь, когда обе газеты будут на нашей стороне, тогда мы покажем публике, что об импрессионизме в конце концов двух мнений быть не может.

Бердичевский от волнения слегка запыхался и, достав из кармана синий платок с красными горошинами, стал вытирать влажный лоб.

– Я поддержу вас, вы можете быть спокойны, – важно ответил Кедрович, – я ведь в редакции фактически значу всё. И я буду воздействовать. Статью о ваших художниках я напишу, но вот относительно скандала я ничего не понимаю. Какой это еще скандал?

Бердичевский усмехнулся, оглянулся по сторонам и в полголоса проговорил:

– Видите ли… Чтобы поддержать наше дело, мой знакомый маклер, которому кушать нечего, за определенную плату согласился сегодня в два часа дня устроить у нас маленький дебош. Я позову околоточного, а маклер после составления протокола пойдет к вам в редакцию с готовым письмом – и вы не откажитесь его напечатать. В письме будет говориться, что я негодяй и мошенник, и что меня нужно привлечь к суду, а я действительно на следующий день отвечу, что привлекаю автора к суду, и мы будем судиться. Согласитесь сами, что это будет-таки порядочный бум, или, как говорят у нас, хороший тарарам: коронный суд станет судить новое искусство – разве это не реклама для нас? Хо-хо, это наша последняя надежда, а то прямо-таки закрывай лавочку, ей-Богу!

Поговорив еще в этом духе с Кедровичем, Бердичевский поглядел на часы и видя, что наступает условное время, поспешил к кассе, Кедрович же возвратился к Нине Алексеевне, которая сидела против одной из картин на кресле и неподвижно смотрела на нее задумчивым взглядом.

– Как хороши здесь переходы тонов, – заметила она, увидев Кедровича, – посмотрите, какое приятное сочетание: бледно-сиреневый цвет, затем синеватый и оливковый. Не правда ли, удивительно успокаивающе действует эта картина? Как вам кажется?

– А вам очень нравится? – спросил Кедрович, доставая записную книжку.

– О, да. Больше других. Здесь нет ничего кричащего, резкого. Очень хорошо, по-моему.

– В таком случае я ее похвалю. Хотите?

Кедрович многозначительно улыбнулся.

– Хочу.

– Написать, может быть, что она лучшая картина?

– По-моему, да. Но ведь это мое личное мнение… – нерешительно добавила Нина Алексеевна.

– Я верю в ваш вкус. Раз вам она нравится больше других, я буду считать, что она лучшая.

Михаил Львович стал что-то записывать в книжку, а Нина Алексеевна почувствовала какое-то приятное волнение: он верит в ее вкус! Он доверяет… Это ей так приятно слышать!

Они двинулись назад, бегло оглядывая уже виденные картины. Подходя к находившейся у выхода первой зале, в которой было больше всего народа, Нина Алексеевна услышала вдруг шум и крики. Кедрович загадочно улыбнулся и попросил свою спутницу идти быстрее вперед.

– Я уверен, что там какой-нибудь скандал, – заметил он, – наверно кто-нибудь из публики не выдержал и разнервничался. Идемте, Нина Алексеевна, посмотрим.

Они ускорили шаги и подошли к находившейся в вестибюле кассе. Возле последней толпилась кучка посетителей, а посреди стоял какой-то господин в черном пиджаке, размахивал руками и громко кричал:

– И что же это за безобразие? Вы думаете, что вы можете сколько угодно морочить публику? Так я вам, да, докажу, что, нет, вы не будете без конца этого делать! Я-таки это докажу, ежели вы мне не вернете мои деньги. И что в самом деле? Я прихожу смотреть выставку картин, а мне показывают выдумки каких-то сумасшедших психопатов! За что, спрашивается, я платил мои деньги? Ведь я платил свои деньги, а не ваши, господин Бердичевский, не так я говорю? А? Что вы мне скажете?

Устроитель выставки стоял против расходившегося господина, и на лице его играла демонически-презрительная усмешка.

– Вы ничего не понимаете в живописи, мосье, – отвечал он, – я считаю лишним вступать с вами в пререкания.

– А вы не считали лишним стянуть с меня полтинник за вход, я вас спрашиваю?

– Прошу выражаться деликатнее! – резво воскликнул Бердичевский, – у вас никто не стягивал полтинника. Помолчите немного.

– Это я буду молчать? – ударил себя по бедру рукой волновавшийся господин, – это я? Вы меня будете морочить, а я буду молчать? Нет, извините себе, господин Бердичевский, а я скажу, что всё это вовсе не выставка, а всё, что на стенках висит, не картины, а тьфу, одно мошенничество, вот что!

– Господа! – обратился Бердичевский к окружившей его публике, – прошу вас быть свидетелями: он сказал – мошенничество.

– Да, я сказал! И еще скажу! Это не мошенничество! Это жульничество! Это пфе, вот что! Это черт знает, что? Вы зовете околодочного? Так-таки я и испугался вашего околодочного. Что? Господа! Он меня толкает, вы видите? Нет, я это не оставлю! Я напишу письмо в редакцию. Я им покажу!

Явившийся околоточный стал составлять протокол, а собравшаяся кругом публика со смехом обменивалась своими мнениями и впечатлениями. Волновавшегося господина вывели, и Бердичевский немного красный, по улыбающийся, пожимая плечами, принимал от своих знакомых выражения сочувствия, повторяя почти всем в ответ одну и ту же фразу:

– Вы видите, господа, как трудно среди дикарей прокладывать новые культурные пути. Ох, как это трудно!

С уходившим с выставки Кедровичем Бердичевский попрощался еще раз и крикнул ему вслед:

– Не забудьте же о моем деле, господин Кедрович! Я вас прошу, будьте любезны.

Нина Алексеевна сочувственно пожала перед уходом руку Бердичевскому, с уважением посмотрела на него и, выйдя на улицу, задумчиво произнесла:

– А ведь, действительно, Михаил Львович, как тяжело быть инициатором какого-нибудь нового дела у нас в России. Сколько преград, сколько грубой, ужасной некультурности приходится встречать самоотверженно-смелым передовым людям!

– Да, к этому призваны не все, – ответил Кедрович и улыбнулся. Нина Алексеевна не заметила его улыбки: она медленно шла, наклонив голову и грустно смотря себе под ноги.

XV

После посещения художественной выставки, Кедрович стал часто заходить по вечерам к Зориным. Большей частью у него были какие-нибудь дела к Алексею Ивановичу по вопросам газеты; однако, все подобные деловые разговоры можно было успешно вести и днем в редакции, и потому Нина Алексеевна ясно чувствовала, что Кедрович приходит в этих случаях именно из-за нее, а вовсе не потому, что ему нужно было советоваться с ее отцом. Иногда Кедрович заходил и специально к Нине Алексеевне, чтобы пригласить ее в оперу или в драму на редакционные места; и уже несколько раз они ходили вместе в театр, так что даже редакционные дамы шептались при виде их, наклоняясь друг к другу, и делая при этом загадочно-веселое выражение лица. Кедрович был всегда оживлен, весел и остроумен с Ниной Алексеевной; он то рассказывал ей о том, как на него напали в Италии бандиты, приняв его за одного русского князя и требуя выкупа в сто тысяч лир; то говорил о том, как он любил еще мальчиком выбирать самую дикую лошадь из конюшен своего отца-помещика и носиться на этой лошади без седла и чепрака, по степи, жадно вдыхая в себя чистый бьющий в лицо степной воздух. Затем в один из вечеров он с грустью поведал своей слушательнице о том, как вероломно изменила ему в Петербурге его невеста-графиня накануне их свадьбы, когда пригласительные билеты с водяными знаками гербов на бумаге были уже разосланы всему Петербургскому бомонду; и Нина Алексеевна незаметно для себя начала выказывать всё более и более сочувствия этому непонятому и неоцененному людьми человеку, радуясь его удачам и негодуя на его многочисленных завистников и врагов.

Алексей Иванович видел, что молодые люди стали часто встречаться, но сначала не обращал особенного внимания на дочь; ему даже нравилось то, что она за последнее время как будто повеселела, перестала вздыхать, раздражаться и охотно начала посещать театры, куда раньше отец не мог заманить ее даже бесплатными редакционными местами. Одно смущало Алексея Ивановича: это темное, загадочное прошлое Кедровича, которое так и не раскрылось до сих пор после промелькнувшего в «Петербургском Телефоне» разоблачения; Алексею Ивановичу также многое не нравилось в Кедровиче, в особенности его авторитетный тон и беззастенчивое систематическое извращение фактов в его фельетонах. Но стоило только Кедровичу поговорить со стариком о балканской политике, о будущей федерации славянских народов, – как лицо Зорина прояснялось, и он, по уходе собеседника, ласково трепал по плечу красневшую дочь и, несмотря на ее сердитое выражение лица, шутливо говорил:

– А что, он мне тоже нравится, этот Михаил Львович. А тебе как? А? Хе – хе! Ну, ну, не сердись, Ниночка! С тобой и пошутить теперь нельзя, право.

Так прошло около месяца. Однажды вечером Кедрович зашел, согласно условию, за Ниной Алексеевной, чтобы отправиться вместе на «Евгения Онегина» – любимую оперу Нины Алексеевны. Когда Кедрович вошел в столовую, где уже стоял готовый самовар, и где Нина Алексеевна хлопотала, чтобы приготовить возвратившемуся из редакции отцу ужин, – Алексей Иванович крикнул из кабинета:

– Михаил Львович! Это вы? У меня к вам дело, голубчик.

Вслед за этим Алексей Иванович вышел в столовую, поздоровался с Кедровичем и стал излагать ему свою просьбу: ему непременно нужно было на завтра дать заметку о появившейся на-днях комете, о которой все в городе говорили, и которую можно было в последние дни наблюдать на западе после захода солнца невооруженным глазом. В «Свежих Известиях» по этому поводу не появлялось еще никакой статьи, и потому было бы в высшей степени желательным опередить конкурентов и пустить на завтра интервью о комете с каким-нибудь специалистом. Вот побывать у такого специалиста и предлагал Кедровичу Алексей Иванович.

– Папа, но ведь мы собрались идти в театр, – с неудовольствием заметила Нина Алексеевна. – Ведь теперь уже половина восьмого.

– Да, это нас мало устраивает, – задумчиво произнес Кедрович. – А завтра разве нельзя? Можно поручить репортеру.

– Ах, не говорите: – махнул рукой Зорин, – вы разве не знаете наших репортеров? Они такую гниль понапишут. Голубчик, ведь в «Свежих Известиях» может завтра появиться такое интервью, право!

Кедрович недовольно молчал. Вдруг Нина Алексеевна поспешно проговорила:

– Вот что, господа. Этот Коренев, помнишь, папа, который у нас бывал раньше, – он ведь астроном. Вы помните его, Михаил Львович? – обратилась Зорина к Кедровичу, почему-то краснея, – вы с ним еще у нас познакомились… Так вот вы могли бы сейчас взять извозчика и съездить на четверть часа к нему. Как по-вашему?

Кедрович колебался, но затем, вспомнив, что Веснушкин заплатит за интервью отдельно, согласился. Нина Алексеевна дала ему адрес, и он, поспешно надев пальто, вышел на улицу. Погода была снежная, сырая; мокрые крупные снежинки били в лицо, крутясь целыми роями около фонарей; возле тротуаров лежали сугробы сметенного снега, уходя вдаль улицы цепью белых курганов, а между ними, чуть звеня обмерзшими ветвями, дрожали акации, образуя возле каждого фонаря в своих обледенелых ветвях серебристую сверкающую паутину. Подняв воротник, Кедрович поспешно сел на стоявшие вблизи дрожки и поехал. В его распоряжении было менее получаса, и потому он сильно торопил извозчика.

Через десять минут он уже звонил в квартиру, где жил Коренев. Горничная проводила Кедровича через узкий полуосвещенный коридор и указала ему на крайнюю дверь. Дверь была приотворена, и оттуда неслись перебивающие друг друга оживленные голоса.

– Господа! – воскликнул незнакомый Кедровичу голос Конского, приходившего теперь по субботам с женой к своему женатому коллеге; – господа, это животное будет, наверно, як.

– Ну, а нота? – спрашивала Елизавета Григорьевна. – А нота какая? Якдо, якре, якми, якфа… Ничего не выходит!

Раздался смех.

– А вот, собаку если взять, – начала, было, Елизавета Григорьевна. Но ее оборвал голос Коренева:

– Собаку? Что ты чушь городишь? В собаке целых три слога, куда ее в шараду? Думай, что говоришь, Лиза!

– Я и думаю. Не твое дело, – капризно воскликнула Елизавета Григорьевна. – Вот: собакадо, собакаре, собакаси…

Между тем, Конский, откинувшись в кресло, предался разгадке шарады и бормотал:

– Котдо, котре… нет, не так… тигрдо, тигрре… тигрси… ах, ты Господи! Что же это такое?

– Господа! Тигран. Я отгадала! – радостно воскликнула, вскакивая, Елизавета Григорьевна.

Коренев опять раздраженно прервал ее.

– Какой Тигран? Что с тобой?

– Ей-Богу, Тигран! Есть такое имя. В истории, я встречала.

– Сядь, Лиза. Опять ерунда. Причем Тигран? Ведь первое – животное, а второе – нота. Разве «ан» – нота?

Елизавета Григорьевна промолчала. Затем она спросила у жены Конского, которая держала в руках иллюстрированное приложение к газете с шарадами:

– Надежда Даниловна, дорогая, а ну прочтите еще раз условие. Как там сказано?

Жена Конского громко и внятно прочла:

– Шарада № 87. «Какое животное, с нотой в конце, будет человеком вполне?»;

– Ага, спасибо. Правда, что там еще нота нужна. Ну, будем подыскивать…

А Конский, не меняя раз принятой позы, продолжал сидеть в кресле и бормотать:

– Песдо, песре, песми… коньдо, коньре, коньми…

Между тем Кедрович уже снял пальто, стряхнул со шляпы снег, поправил волосы, галстух, откашлялся и громко постучал в дверь.

К нему на стук вышел сам Коренев, и Кедрович передал астроному просьбу редакции.

– Мы напечатаем эту заметку под отдельным заглавием с указанием вашей фамилии, – добавил Кедрович.

– Ага, – нахмурившись крякнул Коренев, стоя у дверей и не приглашая Кедровича в комнату, – так вы собственно, чего хотите? – вдруг спросил он, – может быть вам указать общие руководства о кометах?

– Нет, нет, не то, – испуганно проговорил Кедрович, краснея и досадуя на то, что Коренев не догадывается пригласить его в комнату, – нам нужны только сведения относительно нынешней кометы, ничего больше.

– Нынешней? – удивился Коренев. – Да сказать вам по правде, я ее и не видал до сих пор. И не читал ничего. Ведь у меня специальность-то не кометы, а туманности.

– Да, но… вы все-таки можете что-нибудь сообщить нам о кометах… – с нетерпением и даже с легким раздражением отвечал Кедрович, – ну, например, о хвосте данной кометы… Каков, например, состав этого хвоста?

Коренев удивленно поглядел на Кедровича.

– Да хвост у нее наверно обыкновенный. Как у всех.

– А именно?

Кедрович держал наготове записную книжку.

– Именно? А вот, какой именно, этого я вам сказать не могу. На этот счет есть много гипотез. Например, некоторые думают, что в данном случае мы имеем исключительно электрическое явление, и что благодаря одинаковым зарядам с солнцем хвост всегда направляется в сторону противоположную нашему дневному светилу. Есть еще мнения Пиккеринга, Юнга… Бредихин, например, разделил хвосты на три типа по спектру. Там углеводородные спектры, например, играют большую роль. А Юнг… Вот, мнение Юнга я забыл… Погодите-ка, что думает Юнг?

Коренев произнес последние слова уже бессвязно, – приложив палец ко лбу и бормоча что-то про себя. Кедрович выжидательно смотрел на молодого астронома, но, не дождавшись ничего, решительно спросил:

– А ваше личное мнение о кометных хвостах можно узнать?

Коренев сконфузился.

– Что вы, – ответил он, – это такой вопрос!..

Я еще мало прочел в данной области, чтобы иметь свое мнение. Вот теперь я как раз думаю посвятить вторую диссертацию кометам, но на подобный труд нужно, по крайней мере, лет пять. К этому сроку я, пожалуй, обстоятельно ответил бы вам, а сейчас… Сейчас не решаюсь, это очень спорная область, очень спорная.

Затем Коренев помолчал и сухо добавил:

– Вы, кажется, что-то упомянули мне про фамилию? Так не печатайте, пожалуйста, моей фамилии в газете. Убедительно прошу вас. Это еще может не понравиться нашему факультету, кто знает! А я молодой ученый, мне нужно иметь в факультете большинство, а то мне не дадут поручения, да и диссертацию провалят. Так, пожалуйста!

Он поклонился и исчез в своей комнате, затворив перед изумленным Кедровичем дверь. Михаил Львович молча стоял на месте несколько секунд, приходя постепенно в себя от изумления, и затем, взбешенный, браня вполголоса Коренева, направился к выходной двери.

Только в театре, сидя рядом с Ниной Алексеевной во втором ряду партера, Кедрович совершенно освободился от неприятного настроения, в которое привело его последнее интервью с Кореневым.

Между тем, на сцене действие уже вполне развилось; нянюшка и старуха Ларина сидели в саду перед домом, варили варенье и пели о свыше данной привычке; у старушки Лариной был прескверный голос, да и общественное положение требовало от родовитой помещицы более солидного поведения; однако, несмотря на всё это, Ларина принялась петь, не взирая на преклонные годы и на двух своих дочерей невест. Услышав пенье старушки-помещицы, крестьянские девицы в чистеньких, только что выглаженных сарафанах вместе с парнями в лакированных ботинках явились поддержать свою госпожу; они с радостью пропели русскую песню, и глядя на неподдельное веселье крепостных мужичков, Кедрович уже совсем забыл об испытанных им неприятностях и, наклоняясь к уху Нины Алексеевны, говорил даже:

– У нас с вами одинаковые вкусы… Неправда ли?

На что Нина Алексеевна, застенчиво улыбаясь, молча кивала головой, а Кедрович пристально вглядывался в ее лицо и, меняя позу, нечаянно прикасался своим локтем к ее руке.

А оркестр делал свое дело, пока на сцене с пеньем на устах варили варенье, знакомились, разговаривали, объяснялись в любви. Мягкая, полная романтизма музыка то успокаивала, баюкала, то будила на дне души новые желания, новые чувства. Нина Алексеевна жадно прислушивалась к этому мягкому нежному сплетению звуков, чувствуя на душе особую легкость, какое – то освобождение от долго накопившихся непонятных волнений. Она с наслаждением уходила в звуки оркестра, когда происходила любимая ею сцена с письмом в спальне Татьяны… Кедрович же, со своей стороны, тоже выказывал некоторый интерес к опере: он то небрежно отбивал такт пальцами, опершись на ручки кресла, то покачивал головой, чуть слышно напевая начало мотива, то поглядывал время от времени по сторонам, ища в ложах бенуара и бельэтажа знакомых или просто известных ему лиц. Но затем, как бы отдавшись всецело музыкальному настроению и глядя внимательно на сцену, он, как бы невзначай, то прикасался своей рукой к руке Нины Алексеевны, то двигал свою ногу в ее сторону до тех пор, пока соседка со странной дрожью вдруг не начинала чувствовать прикосновение рядом расположившегося колена.

– Она прекрасно поет, неправда ли? – наклоняясь к уху Нины Алексеевны, спрашивал в это время Кедрович. Смущенная Зорина слегка поворачивала к нему свое покрасневшее лицо и, не поднимая глаз, отвечала:

– Прелестно…

И затем, чувствуя, что колено Кедровича продолжало прикасаться к ее ноге, она чуть вздрагивала и с трепетом, смешанным с острым любопытством, ждала, что будет дальше. А он продолжал сидеть вплотную рядом, с ней, и как ни в чем не бывало, шептал ей на ухо о своих впечатлениях.

Нина Алексеевна уже не слышала того, что играли в оркестре, не видела, кто ходил по сцене, – она чувствовала только сидевшего рядом Кедровича, и боязливо прислушивалась к своему странному всё возраставшему волнению.

Когда наступил антракт, Нина Алексеевна отодвинулась от Кедровича в сторону, поправила прическу и, стараясь придать себе спокойное выражение лица, начала оглядывать публику партера. Но она чувствовала, что излишний румянец до сих пор не сошел с ее щек, и ей казалось, что все сидящие в партере понимают причину ее смущения и загадочно улыбаются при взгляде на ее лицо.

– Может быть мы пройдемся по фойе? – вдруг предложила Нина Алексеевна, думая успокоить себя прогулкой.

Михаил Львович охотно согласился, и они отправились.

– Здравствуйте, Кедрович, – раздался сбоку веселый женский голос. Нина Алексеевна повернула голову и увидела кричаще одетую даму, сильно накрашенную и напудренную. В ее ушах сверкали большие бриллианты – настоящие или фальшивые, трудно было решить; дама шла под руку с художником Кончиковым, развязно хохотала и открыто глядела в лицо встречным, высоко подняв голову.

Михаил Львович слегка смутился и поклонился.

– Кто это? – тревожно спросила Нина Алексеевна.

– Да так, артистка, – нехотя ответил Кедрович.

– Оперная?

– Н-нет… Так, мелкая.

Нина Алексеевна криво усмехнулась.

– Кафешантанная, неправда ли? – спросила она, пытливо глядя на своего собеседника.

– Вы почти угадали, – стараясь придать беспечный тон своему голосу, ответил с улыбкой Кедрович. – Я ее всего несколько раз встречал… мало ее знаю.

Нина Алексеевна снова усмехнулась и внимательно оглядела заинтересовавшую ее артистку, когда та, возвращаясь, проходила мимо. Артистка продолжала громко смеяться, размахивала ридикюлем и, саркастически прищурившись, посмотрела на Кедровича.

– Странная особа, – пробормотала Нина Алексеевна, – удивительно свободно чувствует себя в театре!

– А вы видели сейчас даму в голубом платье? – старался перевести разговор на новую тему Кедрович, не отвечая Нине Алексеевне на ее последние слова, – вы знаете, кто она? Нет? Это – первая в России ж е н щ и н а-а ви а т ор.

– Да? Нужно будет на нее посмотреть. Скажите, а та…

– А вот этот господин, который сейчас повернул, видите, это гласный думы Кошкин, – прервал Нишу Алексеевну Кедрович. – Жулик и негодяй, можно сказать: говорят, что он от трамвайного общества получил взятку в двадцать тысяч. А та дама, что рядом с ним – очень интересная особа: она была замужем за одним генералом, но сбежала от мужа с польским борцом. Борец бросил ее через год, и теперь она фаворитка Кошкина. Видели ее? Очень недурна собой, только плечи у нее чуть-чуть угловаты.

Нина Алексеевна молча слушала объяснения, которые давал ей Кедрович. По поводу Кошкина она хотела даже что-то спросить, но в это время сильный шум, поднявшийся недалеко в фойе, остановил ее. Кедрович торопливо побежал вперед, вытянув голову, и Нина Алексеевна едва поспевала за ним.

– Что такое? – спросил Кедрович на пути у стоявшего у стены и улыбавшегося незнакомого капельдинера.

– Да ничего особенного, редактора бьют, – весело отвечал капельдинер.

Кедрович поспешил дальше и увидел кучку любопытных, собравшихся в кружок: в центре толпы какой-то господин яростно взмахивал кулаками, опускал их на шею другого господина, которого держал за воротник и восклицал:

– Вот тебе, мерзавец! Вот тебе за статьи! Получай гонорар!

Избиваемый господин старался вырваться, но противник был значительно сильнее, крепко вцепившись в воротник сюртука. К счастью владельца, сюртук оказался сшитым из плохого материала: рванувшись более решительно, избиваемый господин вдруг с облегчением почувствовал, что воротник отделился от сюртука и остался в руках у нападавшего. Пострадавший бросился сначала бежать; но затем, видя, что толпа запрудила всё фойе и примыкавший к фойе буфет, – вскочил на стоявший у стены стул, поднял вверх руки и, оглядываясь по сторонам, вдохновенно воскликнул:

– Господа! Пусть меня бьют! Ничего! Читайте все газету «Провинциальная Копейка»! Телеграммы от собственных корреспондентов! Злободневные фельетоны! Скоро начнет печататься уголовный роман под заглавием «Тайны из жизни принцессы Луизы»! Господа, помните, что бить меня бесполезно: я американец, и всякое избиение для меня только реклама! Знамя печатного слова…

Он вдруг замолк, так как подоспевший к месту происшествия помощник пристава схватил оратора за ногу, стащил его со стула и заставил удалиться при общем хохоте зрителей. Кедрович тоже не мог удержаться от смеха и на вопрос Нины Алексеевны о том, кто этот редактор, с улыбкой ответил:

– А разве вы его не знаете? Это известный издатель копеечной газетки – Балтский.

– Так это он? – живо проговорила Нина Алексеевна, – мне папа много рассказывал ужасного про него. Кажется, он шантажист, неправда ли?

– О, форменный, – убежденно ответил Кедрович. – Его уже раз десять били в этом году.

Последние слова Кедрович произнес с негодованием, так как вспомнил, что он сам не так давно заплатил Балтскому сорок рублей за ненапечатание неприятных для него сведений.

В последнем антракте Кедрович извинился перед Ниной Алексеевной за то, что должен оставить ее минут на пятнадцать; он хотел написать в буфете свое интервью с Кореневым насчет кометы, чтобы уже не заходить в редакцию после театра, а просто передать заметку в типографию для набора. Нина Алексеевна осталась одна и от нечего делать стала разглядывать зрителей; затем перечитала несколько раз программу, и опять начала рассматривать публику; наконец от скуки взяла с кресла Кедровича какую-то копеечную газету и начала ее читать.

«С сегодняшнего дня», было напечатано на первой странице газеты, «мы будем выпускать дневник происшествий в стихах. Надеемся, что почтеннейшая читающая публика обратит на это преимущество нашей газеты особенное внимание и будет требовать ее во всех киосках и у разносчиков». Нина Алексеевка с любопытством развернула газету и прочла первую попавшуюся ей на глаза заметку:

КРАЖА У СЛЕПОГО

У слепца убогого, Серова Степана

Были вмиг очищены ворами карманы.

Он дремал на лавочке, где дорога в порт.

Вдруг проснулся, думает: «это что за черт?

Паспорт был, мне помнится, было 7 рублей,

Ведь пропали денежки с паспортом, ей-ей.»

Дело-ж объясняется просто так: воришки

Мигом деньги сцапали, сцапали и книжку.

Нина Алексеевна хотела продолжать чтение дальше, но электричество погасло, и занавес поднялся. Кедровича еще не было, и Зорина просидела почти всю картину на балу у Греминых одна. К ней снова вернулось грустное, но в то же время хорошее чувство, с которым она всегда слушала «Евгения Онегина»; вальс при появлении Гремина с Татьяной дышал такой тоской по безвозвратно ушедшему, по прекрасному, счастливому прошлому, эта музыка захватывала, очаровывала, заставляя в то же время сердце сжиматься…

– Наконец-то написал, – раздался вдруг около Нины Алексеевны шепот Кедровича, бесшумно подошедшего к своему креслу. – Извиняюсь еще раз.

Она молча кивнула головой. Он сел, по-прежнему близко придвинувшись к ней, – и они молча, не глядя друг на друга, следили за исполнением. Татьяна сидела под роскошными колоннами зала, с зеленым беретом на голове и обмахивалась веером; около нее, задев плечом одну из массивных колонн, которая сильно закачалась, – стояла какая-то хористка и, наклонившись, с заискивающей улыбкой беседовала с Татьяной; между тем Онегин, стоя в стороне и разглядывая Татьяну, спрашивал Гремина:

– Кто там в малиновом берете

С послом испанским говорит?

И хотя Татьяна в данном случае была не в малиновом, а в зеленом берете и разговаривала вовсе не с послом испанским, который замешкался в буфете, а с одной из дам, – тем не менее старик Гремин уверенно отвечал, что это Татьяна – его жена, и начал излагать в дальнейшей арии смягчающие вину причины такой поздней его женитьбы.

Спектакль окончился в одиннадцать часов. Выйдя на театральный подъезд, Кедрович и Нина Алексеевна увидели, что шел сильный снег; вьюга бушевала, неся по улице снежные хлопья; и беспорядочно, точно растерявшись, снег носился по воздуху, облепляя стены домов, телеграфные столбы, дрожавшие вывески.

– Как хорошо, – проговорила Нина Алексеевна, оглядываясь по сторонам. – Посмотрите – какая картина!

– Теперь было бы прелестно покататься, – отвечал задумчиво Кедрович, – неправда ли?

– Пожалуй… Только саней нет: ведь снег совсем не глубок.

– А в экипаже? Разве в экипаже не хорошо? Хотите, – мы проедемся к морю и обратно? Воображаю, как дивно сейчас на берегу: буря, вьюга… Чудесно! Ну, как? Поедем?

– Да я не знаю… – смущенно отвечала Нина Алексеевна. – Ведь экипажи сейчас с поднятым верхом. Ничего не будет видно.

– А мы заставим верх опустить.

– И потом папа скоро вернется домой… Будет наверно беспокоиться.

– Так ведь он возвращается в два часа с дежурства. А сейчас всего половина двенадцатого. Вот проедем мимо типографии, я сдам рукопись, и мы покатим. Ну, согласны? Идемте же, идемте, право: ведь это будет так хорошо!

Нина Алексеевна нерешительно рассмеялась и наконец согласилась. Они отправились к ближайшему лихачу.

– К морю за город, – заявил Кедрович, – туда и назад.

– Я, барин, не поеду, – неохотно отвечал извозчик. – Посмотрите сами, какая погода.

– Пять рублей – согласен?

Извозчик выпрямился.

– Пять? – тревожно спросил он, – ну, за пять, пожалуй, можно.

– Только верх опусти.

– Опустить? Да ведь снег набьется, барин, разве можно?

– Шесть рублей дам. Опускай.

Извозчик удивленно поглядел на Кедровича и слез с козел. Он опустил верх наполовину и, подождав, пока оба пассажира сядут, тронулся. Около типографии «Набата» Михаил Львович приказал извозчику остановиться, передал рукопись находившемуся у входа сторожу и вскочил снова в экипаж.

– Живее! – крикнул Кедрович.

Он уверенной рукой обхватил Нину Алексеевну за талию и прижал ее к себе. Они помчались. Ветер свистел, забираясь под крышку экипажа, бил в лицо, облеплял пальто мокрым снегом. Нина Алексеевна жмурилась, чтобы снег не слепил глаза, и, откинувшись назад, изредка поглядывала по сторонам: мимо мелькали фонари, дома, а кругом, точно в какой-то радостной пляске, прыгали и вертелись снежинки, то падая вниз, то снова вздымаясь наверх, заволакивая дрожащей занавесью фонари и освещенные окна домов.

– Вам хорошо? – крепко сжимая Нину Алексеевну рукой, проговорил Кедрович.

– Да… очень.

Он придвинул к ней свое лицо и шепнул на ухо:

– Я так счастлив сейчас…

Она вздрогнула. Он сильнее прижал ее к себе и продолжал:

– Я хотел бы так мчаться без конца, без цели… Кругом буря, кругом вьюга, а нам тепло, нам так уютно! Вы стараетесь отодвинуться от меня? Зачем? Разве есть что-нибудь плохое в том, что мы так близко друг к другу? Вот, я не пущу вас… не пущу… Вы доверяете мне, неправда ли?

Она снова вздрогнула и опустила голову, закрыв глаза. Он тяжело дышал ей в щеку, и она точно чувствовала вблизи его губы.

– Ах, – вздохнула она, не поднимая лица.

Он стал смелей, поднял руку, наклонил ее голову в свою сторону и поцеловал в щеку. Экипаж уже выехал за город; редкие огни фонарей, мерцая и вздрагивая, глядели тусклыми пятнами, а впереди чуть белела шоссейная дорога, смешавшись вдали с нависшими темными тучами. Свет от фонарей экипажа дрожа бежал вперед, освещая дорогу; и снежинки толпились и бежали за фонарем и играли вокруг него, как бы маня и дразня пляской друг друга.

На берегу было темно. Белый берег вдруг обрывался, точно заканчиваясь темной пропастью; сливаясь с небом в одну черную бездну, бушевало вдали невидимое море. Только грохот разбивавшихся о берег валов говорил о жизни там, и чуть заметно иногда пробегали вдали белые пятна срывавшихся волн, появляясь внезапно и тотчас исчезая. Слившись с тучами, обнявшись с ними во мраке в радостном гуле, дрожа и трепеща, и пенясь и ударяясь краями о землю, море поднималось наверх, простирая туда свои ценящиеся губы – и в сопровождении ветра спускалось небо вниз целым вихрем бегущего снега и обнимало, и окутывало море густой сетью снежинок; – в общей пляске и разгуле всё смешалось, слилось, дикой вьюгой справляя свое буйное пиршество.

– Я промочил уже ноги, – сказал нетерпеливо Кедрович, постояв некоторое время вместе с Ниной Алексеевной у обрыва, спускавшегося к морю. – Не поедем ли назад?

– Поедем, – тихо проговорила она, доверчиво опираясь на его руку и не отрываясь глазами от обрыва, где шумело непокорное море.

– Ну, отлично. Эй, извозчик, подними-ка, братец, верх! А то действительно много снегу набралось. И почисти внутри хорошенько.

Когда всё было готово, Кедрович подсадил Нину Алексеевну в закрытый экипаж, пролез сам вслед за ней и приказал ехать. Теперь уже им не мешал снег: они откинулись назад, далеко вглубь, спрятавшись там от бушевавшей снаружи бури.

– Как здесь уютно, – проговорил Кедрович, обхватывая Нину Алексеевну и притягивая ее к себе, – неправда ли, дорогая?

– Чудно… – прошептала она.

– Мы одни… Нас никто не видит, никто в целом мире, – продолжал он патетически, горячо целуя Зорину в щеку.

– Кроме нескольких снежинок… – с нежной улыбкой отвечала она, покорно склоняясь к нему на плечо.

– Но снежинки не скажут, – продолжал он шептать, – не скажут никому, никому, никогда!..

– А ветер? Вот он пробрался сюда и подслушивает… Вот он…

Нина Алексеевна вдруг порывисто повернулась к Кедровичу, обхватила руками его шею и, закрыв глаза, со стоном протянула вперед губы.

XVI

Однажды вечером, собираясь идти в литературно артистический клуб, Алексей Иванович Зорин спросил за чаем у дочери:

– А ты, Ниночка, не хочешь ли как-нибудь посмотреть наши среды? У нас бывает очень весело и интересно.

Нина Алексеевна удивленно посмотрела на отца.

– Я знаю, папа, что у вас по средам вечера, – ответила она, – но Кедрович говорит, что на этих средах всегда ужасная скука.

– Как так? – удивился Алексей Иванович, – наоборот, наши вечера всегда проходят оживленно! На них собираются артисты, художники, литераторы; поют, декламируют, танцуют, молодежь дурачится, устраивает игры, летучую почту. Странно! Ведь Михаил Львович сам там часто бывает, как же это он тебе так говорил? Может быть, хочешь, пойдем сегодня со мной? Я отправлюсь не раньше, чем через час: ты как раз успеешь одеться.

Нина Алексеевна сразу не ответила. Ее сильно удивило то обстоятельство, что Кедрович ни разу не упомянул в разговорах с нею, что бывает сам на средах и ни разу не пригласил ее вообще в клуб.

– Ну, что же? – спросил Алексей Иванович, – пойдешь?

– Пойти? Ну, хорошо, – пойду. Я только не знаю, как туда одеться: может быть нужны особенные туалеты?

Алексей Иванович стал уверять дочь, что в клуб ходят одетыми очень просто, что там никто не обращает внимания на костюм – и Нина Алексеевна, успокоившись, отправилась одеваться. Собственно говоря, ей не хотелось идти в клуб; она с удовольствием осталась бы дома и посидела одна, так, как в последнее время ее сильно утомляли театры, куда чуть не ежедневно она ездила вместе с Кедровичем. Но упоминание отца о том, что Михаил Львович бывает часто в клубе, пробудило в ней тревожное любопытство: ведь он, например, не сказал ей вчера, что будет сегодня в клубе, а просто предупредил ее, что занят весь сегодняшний вечер. Интересно увидеть его удивление, когда он встретит ее там!

Через час Нина Алексеевна была готова, и к половине одиннадцатого она вместе с отцом уже входила в помещение клуба, где Зорин познакомил встретившего его дежурного старшину и нескольких гостей со своей дочерью.

Публики пока было немного; в главной зале клуба за расставленными по стенам столиками сидели редкими группами гости, оглядывая с любопытством новых посетителей. В конце зала на небольшом возвышении в роде сцены стоял рояль, за которым уже кто-то из гостей сидел и играл, заглушая звуки модератором.

– Вы ведь дочь Алексея Ивановича? – спросил Нину Алексеевну один из представленных ей артистов, усаживаясь рядом с Зориной в кресло.

– Да, – кивнула головой Нина Алексеевна, слегка смущаясь окружающей обстановки, – я в первый раз здесь за всё время.

– Да, как же, я вижу, – любезно подхватил артист, – я бы вас заметил, ежели бы вы раньше бывали здесь, хе-хе, – засмеялся он, потирая руки, – мы все уже знакомы здесь друг с другом. У нас, знаете, хорошо, по-домашнему: мы весело проводим время – поем, играем. Я тоже выступаю.

– Вы поете, наверно? – рассеянно спросила Нина Алексеевна, взглянув на входную дверь, в которую вошло несколько новых незнакомых ей лиц.

– Я? Я, да, пою. Вообще-то я, знаете, уже не пою, а пел раньше в опере и в оперетке. Везде пел. Теперь же я бросил выступать и преподаю пенье. Вы, наверно, знаете фамилию Соскович, неправда ли? Так это я, Соскович.

Нина Алексеевна, сдерживая улыбку, задумчиво ответила:

– Соскович? Да, что-то вспоминаю.

– Ну вот. Я преподаю по итальянской методе. Собственно говоря, ежели сказать по правде, только я и поставил здесь в городе пенье как следует, на самую, так сказать, возвышенность задачи. Разве здесь другие учат петь? Вы не поверите, но все ученики других учителей поют глоткой. Только у меня вы найдете правильную систему отвязного звука от горла. Я требую, чтобы звук не шел из горла, а чтобы он был весь снаружи, чтобы он, так сказать, имел только резонатор в середке, вот здесь.

Учитель пенья поднял руку и хлопнул себя по лбу, чтобы указать местонахождение резонатора. Затем он хотел продолжать, но в это время к Нине Алексеевне подошел Шпилькин – Иголкин; почтенный фельетонист поздоровался с Зориной и с небрежной усмешкой подал руку Сосковичу.

– Как поживаете? – самодовольно спросил Шпилькин Нину Алексеевну, садясь рядом с ней. – Я давно уже не встречался с вами.

– Да, действительно давно. Хотя я часто бываю в театре последнее время.

– Да, да, я видел вас третьего дня на «Лючии». Вы были, кажется, с Кедровичем, правда?

Нина Алексеевна слегка покраснела.

– Да, с ним. Но мне, сказать по правде, «Лючия» не понравилась: обставлено как-то убого, и всё приготовлено наспех; получается что-то в роде «Вампуки».

– «Лючия»? – воскликнул Соскович, перебивая Нину Алексеевну, – да разве «Лючия» теперь может хорошо идти? Где у нас колоратурное сопрано, скажите мне прямо? У нас-таки, да, нет ни одного порядочного колоратурного сопрано, ей-Богу! Все теперь поют глоткой, ни у кого нет отвязного звука.

Шпилькин пренебрежительно улыбнулся.

– Вы, господин Соскович, всегда недовольны, – заметил он. – И что это значит «отвязный» звук? Что за классификация выражения?

– Вы не знаете, что значит отвязный звук? – ответил с оживлением Соскович. – Так я вам сейчас объясню! Вот, например, послушайте, я возьму два звука: один горловой; а другой – отвязный, по итальянской системе. Вот слушайте!

Соскович стал в позу, протянул руку и жидким дрожащим тенорком пропел:

– Эээ!..

Затем он вздохнул, посмотрел с загадочной улыбкой на своих собеседников и взял точно такую же хриплую дрожащую ноту:

– Эээ!..

Окончив, он самодовольно засмеялся, поправил свой галстук, вылезавший из-под жилета пышным красным бантом, и лукаво спросил Нину Алексеевну:

– Ну, как? Разве есть какое-нибудь сравнение, скажите пожалуйста?

Нина Алексеевна побледнела. Она была в большом затруднении, не зная, что ответить; Шпилькин-Иголкин хитро улыбнулся, но тоже молчал, так как подобно Нине Алексеевне не знал, какой звук был взят Сосковичем по итальянской системе: первый или второй. К счастью обоих слушателей Сосковича, к Нине Алексеевне подошел вместе с поэтом Дубовичем старик Зорин и сказал дочери:

– Ниночка, вот господин Дубович хочет познакомиться с тобой. Ты читала, наверно, его стихотворения в «Свежих Известиях»?

– Да, читала, – отвечала Нина Алексеевна, с интересом посмотрев на стоявшего перед ней поэта, – я помню, у вас было недавно стихотворение «Жгучий мертвец», неправда ли?

Дубович с достоинством театрально поклонился в знак согласия, а сидевший в стороне Соскович прыснул. Дубович строго посмотрел через пенсне на невоспитанного преподавателя пенья и, обращаясь к Нине Алексеевне, проговорил:

– Да, это стихотворение было недавно напечатано в «Свежих Известиях». И, насколько я помню, в «Набате» кто-то меня очень неудачно высмеял по этому случаю.

Нина Алексеевна покосилась в сторону Шпилькина-Иголкина и улыбнулась.

– Кажется, было что-то такое, – заметила она, – но ведь это так принято, что «Набат» и «Свежие Известия» перебраниваются.

Дубович вздохнул, мрачно поникнув головой.

– Ах, не вспоминайте, – проговорил он, – это так тяжело видеть! Ведь подумайте, газетчикам может быть всё это и интересно, но каково читателям? Читатель чем виноват, что газеты конкурируют? Я категорически порицаю наши газеты за их вечную полемику.

Шпилькин-Иголкин заерзал на стуле при последних словах Дубовича.

– По-моему такая полемика нужна, – не удержался, наконец, он, – это все-таки освежает и оживляет газету. Я знаю многих читателей, которым нравятся подобные штуки.

– А что же, это, ей-Богу, правда, – согласился со Шпилькиным Соскович, – иногда берешь газету и думаешь себе: а ну, кто кого сегодня ругает? Это, я вам скажу, бывает очень интересно, ежели хотите знать правду.

Дубович мрачно поглядел на Сосковича, ничего не возражая ему, и обратился к Шпилькину:

– Вот, например, по поводу моего стихотворения «Жгучий мертвец» какой-то бездарный тип в «Набате» написал пародию. Какая это гадость! Как плоско и безграмотно. И такие субъекты берутся еще критиковать меня, не понимая той простой вещи, что я первый стилист в России!

Шпилькин покраснел. В горле у него застряла слюна, а сам он беспомощно оглянулся по сторонам, как бы ища сочувствия и поддержки. Нина Алексеевна знала, что пародия на Дубовича принадлежит именно ему, Шпилькину, и не могла сдержать улыбки.

– Нет, вы очень уж строги, – заметила она Дубовичу. – От фельетона никто не требует глубины: он должен быть весел и легко читаться.

– Совершенно верно, – подтвердил Шпилькин. Дубович презрительно улыбнулся.

– Ничто хорошее не читается легко, – нахмурившись, проговорил он дидактически, опустив голову и глядя на пол. – Вы читали, например, что-нибудь Верлена?

– Я? Причем тут Бермен? – смутился Шпилькин.

– Не Бермен, а Верлен, – невозмутимо поправил Дубович. – А Шелли вам читать приходилось?

– Шелля? Вот еще вопрос!.. Не всё равно, что я читал? К чему это вам нужно знать?

Спор стал переходить на личную почву; Шпилькин путался, старался отшучиваться в тех случаях, где нужно било скрыть свое невежество; но Дубович был безжалостен, и только начавшийся музыкальный номер на эстраде зала прекратил спор обоих сцепившихся литераторов.

– Зачем он вылез петь, спрашивается? – проговорил Соскович, хлопая исполнителю, когда тот окончил петь, – ни одного отвязного звука!

В зале, однако, по окончании пенья послышались многочисленные аплодисменты, и кто-то стал кричать:

– Бис, бис!

Другой голос добавил:

– Спойте «Я хочу, чтобы ты улыбалась».

– Да, да, просим!

Стоявший на эстраде оперный бас улыбался и кланялся. Затем он, уступая общим просьбам, пропел арию Нилаканты из «Лакмэ» и сошел под звуки аплодисментов вниз к ближайшему столику. Вслед за ним на эстраде появился драматический артист, который долго стоял молча, ожидая, пока в зале утихнет.

– Тише, тише! – кричали кругом, – Зарницкий хочет декламировать!

– Господа, замолчите!

Шпилькин-Иголкин вздохнул и, наклонившись к уху Нины Алексеевны, проговорил:

– Буду спорить, что он сейчас начнет читать «Белое покрывало». Я его хорошо знаю.

Зарницкий кашлянул, горделиво улыбнулся в сторону публики, и считая, что уже все успокоились и потому можно начинать, вдохновенно проговорил:

– Белое покрывало!

И затем он начал. Шпилькин фыркнул. Нина Алексеевна укоризненно посмотрела на соседа, но улыбнулась. Дубович строго и недовольно обернулся в сторону легкомысленного фельетониста и, не говоря ни слова, осторожно налил себе в стакан вина.

Между тем публика прибывала и прибывала. Появились оперные, драматические и опереточные артисты; пришло несколько художников, в том числе Кончиков и устроитель выставки импрессионистов Бердичевский; показались сотрудники местных газет, Безделушин, редактор копеечной газеты Балтский, фельетонист Герцог Бразильский, писатель Зусштейн, Бонич-Курташев, инициатор журнала «Порыв». Все проходили к столам, отыскивали знакомых, шумно переговаривались, кричали, хохотали. Около одного стола опереточный комик собрал вокруг себя группу любопытных и показывал им ловкость рук, доставая из носа, ушей и открытых ртов публики целые колоды карт; гул одобрения несся оттуда после каждого фокуса. Кто-то тащил знакомого артиста к роялю, чтобы тот выступил с новым романсом; но артист упирался, что-то усиленно объяснял и часто показывал на горло; немного поодаль уселся за отдельным столиком редактор Балтский; репутация этого журналиста была настолько исключительна и определенна, что никто не решался сесть с ним вместе. Балтский презрительно улыбался, чувствуя, что все сторонятся его, и развязно заказывал официанту ужин, стараясь немного поговорить хотя бы с этим единственным своим собеседником. А рядом со столиком Балтскаго расположились небольшой обособленной группой драматические артисты, выступающие в первых ролях. Чувствуя на себе любопытные взгляды остальной публики, они старались держаться с достоинством, без лишних движений и без той мимики, которая могла бы обнаружить в них простых людей. Один сидел, небрежно облокотившись на стол и придав своему лицу полнейшее безразличие; по этому выражению лица все могли видеть, что указанного артиста жизнь не удивляет, что он взял от нее всё, что только мог, и что живет он теперь только потому, что не хочет оставить без себя осиротевшей русскую сцену. Другой артист, сосед первого, вел себя несколько иначе: он всё время загадочно улыбался. Эта загадочность должна была сквозить во всем – в движеньях рук, в голосе, в поднимании бровей, в повороте головы. Даже поданную официантом карточку этот артист рассматривал с таким видом, от которого веяло мистическим ужасом и непонятной тревогой. Только третий артист, который был старше обоих своих коллег, сидевших за столом, добродушно улыбался и весело рассказывал им какую-то историю; но это добродушие также объяснялось своей причиной: веселый артист, несмотря на добрый нрав, чуть не каждый день изображал на сцене героев. Такая тяжелая обязанность, конечно, искала себе противовеса, и артист-герой не выдержал бы своего тяжелого бремени, если бы, сходя со сцены, не рассказывал коллегам два, три неприличных анекдота или пикантное уличное приключение с незнакомой блондинкой; эти истории являлись, так сказать, клапанами, через которые величие характера быстро оставляло его измученную героизмом душу.

Тем временем Нина Алексеевна, слушавшая без умолку болтавшего Шпилькина, часто поглядывала на входную дверь, стараясь не пропустить среди входящих Кедровича; и каждая новая фигура, хоть отчасти похожая на Михаила Львовича, заставляла ее вздрагивать и слегка краснеть от волнения. Чтобы было легче следить за входящими, Нина Алексеевна перебила Шпилькина и стала расспрашивать его о фамилиях появлявшихся артистов и литераторов. Шпилькин охотно начал сообщать своей собеседнице подробные, глубоко безразличные для нее, сведения.

– Вот видите этого лысого артиста? Это Голубин, – вполголоса говорил Шпилькин. – Вы поглядите, как он держится: будто вся зала принадлежит ему одному.

– Да, это правда, – улыбалась Нина Алексеевна, не сводя своего взгляда с дверей.

– А сам он знаете, кто? Всего второй любовник в оперетке: велика фигура, нечего сказать! Хе-хе.

– А это? – продолжала спрашивать Нина Алексеевна.

– А это баритон Красоткин.

– Красоткин? Скажите! А я его не узнала, хотя часто видела. Ведь он совсем старый, как видно!

Шпилькин многозначительно улыбнулся.

– Ну, не то, чтобы старый, но он, правда, много пожил. У него, знаете, вся челюсть вставная. Честное слово. А какой он необразованный, просто ужас! Его кто-то недавно спросил: Борис Клавдиевич, вот вы поете в «Евгении Онегине» – «какие розы нам заготовит Гименей»… Так вы знаете, кто такой Гименей? – А он ответил: – что я, дурак? Всякий знает, что это садовник Лариных! – Как вам нравится? А потом про него рассказывают, будто…

Однако Нина Алексеевна уже не слышала, что говорил Шпилькин-Иголкин: в дверях показался Кедрович, быстро входя под руку с той самой дамой, которая заинтересовала Зорину в фойе театра. Кедрович весело говорил что-то, наклоняясь к своей спутнице, а та вызывающе глядела вокруг и громко хохотала в ответ. Нина Алексеевна почувствовала, что у нее кружится голова; она побледнела, затем вспыхнула, и лицо ее залилось густым темным румянцем.

Шпилькин с удивлением поглядел на свою соседку, затем осмотрелся и, увидев Кедровича, усмехнулся.

– Вы видели: пришел Кедрович? – ехидно спросил он.

Нина Алексеевна сделала над собой огромное усилие, придала лицу равнодушный вид и ответила:

– Да, я заметила его. Кстати, вы, может быть, знаете ту даму, которая идет рядом с ним?

Шпилькин закусил губу от удовольствия.

– Дама, говорите вы? Хорошая дама, нечего сказать, – рассмеялся он. – Это просто mademoiselle Жюли из кафе «Эдем», и больше ничего.

– Кафешантанная певица, да? – продолжала возможно спокойнее Нина Алексеевна.

– Певица? Нет, она даже не певица. Кажется, танцует там танец живота, что ли.

Нина Алексеевна молча кивнула головой и снова посмотрела на спутницу Кедровича. Те оба прошли возле противоположной стены поближе к роялю и сели за один из больших столов, за которым оставалось несколько свободных мест.

– Здравствуйте, Михаил Львович! – крикнул с соседнего стола один из драматических артистов, – а мы вас до сих пор ждали, чтобы судить Зусштейна за его новую драму!

– Судить, судить Зусштейна! – закричало несколько голосов. Затем из-за стола, соседнего с тем, где уселся Кедрович, встал весь красный беллетрист Зусштейн. Заикаясь и путаясь, он произнес:

– Господа!.. Оставьте меня!.. Я не играю так…

Дружный хохот соседних столов покрыл его слова. Зусштейна выволокли на эстраду; несколько человек, в том числе Бонич-Курташев, фельетонист Герцог Бразильский и Кедрович – взошли вслед за Зусштейном на эстраду, и Кедрович громко произнес, обращаясь к публике:

– Господа! Сегодня состоится заседание полевого суда над литератором и драматургом Яковом Семеновичем Зусштейном. Нарушив основные законы эстетики, этот злоумышленник-рецидивист покушался на музу Мельпомену с новой драмой «Крик смерти», причем свидетелями этого покушения была многочисленная публика Малого театра, а также свидетели эксперты, поименованные в обвинительном акте. Защитник обвиняемого – Бонич-Курташев; обвинителем является Герцог Бразильский, судьями: литераторы Кедрович, Машкин, артист Любин. Свидетелями: Соскович, художник Кончиков, Никольский, Зильберман.

Кедрович окончил читать. На эстраду втащили снизу один из столиков, сняли с него скатерть и покрыли дамским темно-зеленым пальто, принесенным из гардероба. Затем судьи расселись за столом; прокурор – Бонич-Курташев стал с одной стороны эстрады, Герцог Бразильский – с другой, а Зусштейна, улыбавшегося и пожимавшего плечами, усадили около рояля, приставив к нему огромного опереточного артиста, державшего у плеча вместо шашки дождевой зонтик.

– Суд идет! – проговорил Кедрович, вставая и топчась на месте ногами.

То же самое проделали его коллеги. Затем Кедрович взял лежавший на столе лист бумаги и начал читать обвинительный акт, подробно излагая драму Зусштейна и все встречавшиеся в ней несообразности.

– Обвиняемый! Признаете ли вы себя виновным во всем перечисленном? – спросил в заключение Зусштейна Кедрович.

Зусштейн, для которого происходящий суд был заготовленным его коллегами сюрпризом, быстро сообразил, что ему в данный момент выгоднее сделать. Он живо запустил руку в карман пиджака и вытащил оттуда засаленное письмо.

– Я могу показать в свое оправдание вот это письмо, – сказал он. – Это письмо мне прислали из петербургского «Журнала для всех», и вот, что сам редактор мне пишет…

– Не нужно, ради Бога, не нужно! – испуганно вскричал Кедрович, – мы знаем уже!

– Что же такое, что вы знаете? – удивленно спросил Зусштейн, – а может быть другие вовсе не знают? Хорошее дело! Вот, что пишет мне редактор: «ваш рассказ очень красочен и ярок, но»…

– Жандарм! Останови подсудимого! – воскликнул Кедрович, обращаясь к опереточному артисту с зонтиком. Артист схватил Зусштейна за плечо и приставил к его груди зонтик.

– Молчать! – рявкнул он, свирепо вращая во все стороны глазами. – Не разговаривать!

– Свидетель Зильберман! – закричал Кедрович, обращаясь к публике, – что вы знаете по данному делу?

Из-за соседнего с Ниной Алексеевной столика встал театральный репортер «Свежих Известий».

– Вчера я стоял около кассы, разговаривая с кассиром, – начал Зильбер-ман, – и вдруг вижу, что публика бежит вон из театра. Мужья давят жен, жены детей, дети бабушек и дедушек. Я спрашиваю: в чем дело? Что случилось? – А околоточный кричит: это опять он, Зусштейн! – Что опять? – спрашиваю я. А драму написал, – отвечает околоточный и плачет. Каждый раз, говорит, – как этот господин пишет драму, в театре бывает паника: все бегут и давят друг друга. – Вот всё, что я знаю, господин судья.

В зале раздался хохот и аплодисменты. Кедрович позвонил ножом о пустой графин и закричал:

– Тише, тише. Именем закона! Свидетель Соскович, прошу теперь вас.

Соскович неловко поднялся.

– Я ничего. Оставьте меня, в самом деле, ну? – пробормотал он.

– Прошу господина свидетеля не уклоняться от показаний! – воскликнул Кедрович.

– Я болен и не могу явиться в суд, – проговорил, застенчиво улыбаясь, Соскович.

– Что же у вас болит?

– У меня? У меня дядя болит.

По зале прокатился хохот. Кедрович рассмеялся.

– Дядя не «что», а «кто», господин свидетель, – внушительно произнес он, – и это не достаточная причина для вашей неявки. Пожалуйте сюда.

– Идите, идите!.. – кричали со смехом вокруг Сосковича, – скорее!

Соскович с улыбкой неловкими шагами подошел к эстраде.

– Сколько вам лет? – официально спросил Кедрович.

– Мне? Пусть будет сто пятьдесят.

– Чем занимаетесь?

– Преподаю пение. По итальянской методе. Успешно отвязываю звуки от глотки.

– Ага. А это что у вас за особая примета? Какой-то шрам на лбу?

– Ну, так что-ж?

– Отчего шрам? На дуэли получили? Сабельный удар?

– Хе! – засмеялся Соскович, – какой сабельный. Бутылочный! Бутылкой заехали, вот и шрам!

Дальше ответа его не было слышно. Громкий хохот потряс зал, и ничего нельзя уже было разобрать из дальнейшей беседы судьи и свидетеля. Только когда публика немного успокоилась и стихла, суд приступил наконец к прению сторон. Прокурор говорил долго и обоснованно; он указывал на то, что подсудимый шел на преступление с заранее обдуманным намерением, и подчеркивал то обстоятельство, что все предыдущие уроки, полученные подсудимым, не послужили в пользу последнему: преступник-рецидивист по-прежнему посягает на театр, находя себе сообщников в мелких антрепренерах и режиссерах театров «Миниатюр».

После прокурора встал защитник.

– Я не буду, господа, говорить много, – заявил последний, обращаясь к судьям, – я только утверждаю одно: г. прокурор не прав, считая действия подсудимого сознательными. Я наверно знаю, что подсудимый совершенно невменяем. Он нисколько не ответствен за свое покушение и действовал исключительно под влиянием своих предков. Как мне удалось узнать, прадедушка обвиняемого был испанским контрабандистом, а прабабушка – гадалкой на картах; отцы и матери этих прабабушек и прадедушек занимались грабежами, разбоями и гаданиями, а предыдущие поколения бродили по пиренейским лесам и съедали живьем попадавшихся им навстречу волков и медведей. Есть также основание подозревать предков этих поколений в полном отсутствии художественного чутья и неумении обрабатывать для театральной постановки драматические сюжеты.

Всё это, вместе взятое, приводит нас к той успокоительной мысли, что обвиняемый ничуть не повинен в несчастном случае, происшедшем в «Малом театре»: во всю эту печальную историю вовлекли подсудимого его многочисленные предки, не догадавшиеся сделать так, чтобы род Зусштейнов прекратился вовремя. Здесь мы видим только несчастный случай – существование Якова Зусштейна и ничего более. Я кончил.

– Господин подсудимый, – проговорил судья, – что вы можете сказать в свое оправдание?

Зусштейн полез рукой в карман.

– Вот письмо из Петербурга… – начал было он. Но опереточный певец схватил Зусштейна за ворот и снова приставил к его груди зонтик. Затем суд спустился с эстрады к столику с закусками для совещания. Кедрович съел несколько бутербродов, товарищ председателя выпил три рюмки коньяку, и затем суд вернулся для произнесения резолюции.

Суд скорый и правый, сиречь суд военно-полевой, – начал читать Кедрович, – рассмотрев дело мещанина Зусштейна, обвиняемого по статьям газетных рецензентов, постановил: лишить Зусштейна всех преимущественных прав литератора, как-то: права пользования административными ссылками, штрафами и отсидками в одиночном заключении, – и сослать упомянутого Зусштейна на художественную выставку импрессионистов сроком на две недели.

Суд окончился. Зусштейна схватили потащили к столикам и стали угощать. Некоторые приходили высказывать ему сожаление. Публика шумела, кричала, хохотала. Кто-то заиграл вальс; пьяный репортер одной из газет пустился приплясывать по залу со стулом в руках; затем поднялись две пары – и танцы начались.

– Папа, я думаю отправиться домой, – устало проговорила Нина Алексеевна, подойдя к отцу, сидевшему за соседним с нею столиком, – ты меня проводи до извозчика.

– Отчего так рано? Тебе не нравится здесь? – удивился Зорин, отрываясь от беседы с приятелями.

– Да, мне что – то нездоровится. Голова болит, – отвечала, хмурясь, дочь.

– Ну, хорошо, я сейчас. Вот окончу только разговор и провожу. Погоди две минутки.

Нина Алексеевна присела недалеко от отца у стены. Шпилькина-Иголкина уже не было на прежнем месте: – он стоял у противоположной стены около своей жены и сестры Кедровича. Певец Соскович тоже не возвращался; только один Дубович сидел тут, на старом месте, и оканчивал вторую бутылку вина, молча наклонив голову к столу.

– «Ты манишь сладко, исключительно,

Ты обещаешь навсегда…»

вдруг, разделяя слова, с чувством сказал он, обращаясь к Нине Алексеевне.

– «Я буду ждать тебя мучительно и долго,

Я буду ждать тебя года…

– продолжал он после некоторого раздумья.

Нина Алексеевна тревожно посмотрела на соседа, слегка отодвинулась, увидя его сверкавшие глаза, и, улыбнувшись, ответила:

– Ого… вы уже заговорили стихами!

Дубович ничего не отвечал и продолжал зловеще говорить, в упор смотря на Зорину:

– Да, я всегда поэт. Большие дома открываются маленьким ключом. Маленьким ключом… Ха-ха! Нет, я не мог сегодня целый вечер творить: мне не писалось, мне мечталось. Кто-то вышел.

Нина Алексеевна испуганно встала и пересела подальше от поэта. В это время к ней подошел незнакомый артист, принявший на себя роль почтальона, и, держа в руке шапку с письмами, спросил:

– Вы г-жа Зорина?

Получив утвердительный ответ, он вручил Нине Алексеевне письмо и отправился дальше. Письмо пахло духами; с любопытством раскрыв его, Нина Алексеевна прочла: «Дура, он не женится на тебе. Не воображай. Твоя доброжелательница». Нина Алексеевна, побледнев, но стараясь быть спокойной, разорвала письмо в клочки и встала.

– Ну, что, папа, ты свободен? – устало спросила она, снова подходя к Алексею Ивановичу.

Зорин поспешно встал, торопливо доканчивая фразу. Затем он обернулся к дочери, улыбнулся и пошел вслед за ней к выходу.

– Нина Алексеевна… Это вы?

Перед Зориной стоял растерянный Кедрович, выходивший навстречу из биллиардной залы. Нина Алексеевна грустно улыбнулась.

– Как видите, – отвечала она с наружным спокойствием, – не ожидали, наверно?

– Да… конечно… – пробормотал он, – очень жаль, что вы не условились со мной… Я бы был так рад… я не предполагал…

Кедрович путался, слегка краснел и беспокойно поглядывал по сторонам. В зале как раз кто-то заиграл матчиш, и его дама, mademoiselle Жюли, выступила на середину зала с актером из театра Миниатюр и стала, выпятив живот, в позу.

– Кедрович, идите! – кричал кто-то из-за ближайшего столика. – Начинают!

– Идите, идите, – повторила иронически Нина Алексеевна, – вас зовут.

– Нина Алексеевна… зачем этот тон? Ведь я…

– Ну, идите же. Идите. Прощайте!

Она небрежно кивнула головой и, не протянув руки, пошла за отцом, который отыскивал в передней ее шубу. Кедрович хотел что-то сказать, сделал даже шаг вслед за Зориной, но затем вдруг круто повернул и поспешил в залу. А в передней, где Нина Алексеевна торопливо одевалась, какой-то опереточный актер отмахивался от пристававшего к нему официанта и возмущенно кричал:

– Да отстаньте вы от меня, черт возьми! Я сказал, что не ел бифштекса, ну, значит не ел. Что же вам нужно? Присяги, что ли? Ах, нахалы какие!

XVII

Весь февраль месяц, согласно новому условию с Веснушкиным, Кедрович по вечерам был дежурным в редакции. Он приходил в девять часов сменять секретаря редакции и должен был оставаться до двух часов, пока не заканчивалось поступление ночного материала, и газета не начинала печататься. Эти дежурства были скучны и утомительны, работать приходилось мало, так как ночью получались только телеграммы, приносили две, три заметки полицейские репортеры, да около двенадцати часов являлись рецензенты оперы и драмы. Во время дежурств Кедрович приносил с собой в редакцию юмористические альманахи или журналы, посвященные еженедельному обзору всех российских цирков, кафешантанов и опереточных театров. В те вечера, когда к нему не приходила Жюли, Кедрович несколько развлекался подобными изданиями в перерывах между приемом телеграмм и коротал таким образом медленно тянувшееся время.

Однажды, идя на дежурство, Кедрович купил у уличного разносчика номер любимого журнала под названием «Стрелы Амура». Придя в редакцию и сдав в типографию необходимый материал, Михаил Львович к одиннадцати часам был уже свободен и уселся в мягкое кресло, чтобы предаться чтению пикантного журнала. Но вдруг он вскочил с кресла и со злобой ударил кулаком по столу.

– Жулик, негодяй! – прошептал Кедрович, – подсунул старый номер!

Он с досадой швырнул под стол уже прочитанные несколько дней назад старые «Стрелы Амура» и снова откинулся в кресло. Лицо его выражало недовольство; газет читать не хотелось, так как их он читал обыкновенно по утрам; оставалось еще надеяться, что придет Жюли, – но она сегодня освобождалась поздно, так как ее номер стоял после французских музыкальных эксцентриков, воздушных велосипедистов и профессора престидижитатора Учелло-Фанчулли.

Кедрович неподвижно просидел в кресле около четверти часа, вперив унылый взор в стоявшую на столе чернильницу и не желая ни за что приниматься. Самые разнообразные мысли хаотично, цепляясь одни за другие, проходили перед ним. Кедрович вспомнил, что уже около трех недель не был у Зориных, боясь показаться на глаза Нине Алексеевне с памятного вечера в литературном клубе. Но он сейчас же отогнал от себя эту неприятную мысль и перешел к воспоминаниям о нескольких последних вечерах, проведенных у Жюли: как были ярки эти воспоминания, как волновали его они даже теперь, когда он отчасти стал привыкать к этой женщине! Нет, он ясно видит, что ему нельзя жениться и связать свою судьбу с какой-нибудь одной отдельной женщиной, а тем более из так называемых «порядочных». Его бродячая жизнь, его беспокойная газетная деятельность вовсе не подходят к спокойному семейному очагу. И Нина Алексеевна должна была это видеть, когда шла навстречу его чувству. Ведь не брал же он на себя никаких обязательств! Он даже ни разу не сказал, что предполагает жениться. Нет, он это ей прямо заявит, если придется встретиться когда-нибудь с ней…

Кедрович лениво вздохнул, потянулся в своем кресле и перевел взгляд на дверь. Там, в другой комнате, где писались ночные заметки, суетилось два полицейских репортера, одновременно принесших несколько вечерних известий. Репортеры о чем-то совещались, затем молча писали, потом что-то перечитывали и снова писали. Наконец один из них осторожно заглянул в комнату, где сидел Кедрович, и спросил:

– Михаил Львович, вам можно будет дать строк полтораста? Очень интересное самоубийство.

Кедрович отрицательно потряс головой.

– Нельзя, нельзя, – грубо ответил он, – места уже нет больше.

– Ну, так что-ж? – пробовал возражать репортер, – ведь это не обыкновенное самоубийство: женщина бросилась с третьего этажа, это ведь что-нибудь да значит!

– Я вам сказал, Розенштейн! – крикнул Кедрович, – убирайтесь и не надоедайте, пожалуйста!

Репортер что-то испуганно пробормотал и скрылся за дверью. Кедрович криво улыбнулся, видя, как хроникеры его боятся, но, немного подумав, решил, что вооружать этих лиц против себя не следует. Он грузно встал, вышел в соседнюю комнату и начал шутливо расспрашивать обиженного Розенштейна о подробностях самоубийства. Другой репортер Сема сидел в это время сбоку стола и что – то быстро строчил.

– Вот вы пишете здесь о пустяках, а между тем не знаете о крупном событии в городе, на котором могли бы хорошо заработать, – с загадочной улыбкой проговорил вдруг Кедрович. – Я уверен, что вы даже ничего не слышали об этом.

Репортеры бросили писать и насторожились. Розенштейн даже встал.

– Что такое, Михаил Львович? Ну, скажите? – заговорили оба сразу, – ну, скажите, что?

Кедрович продолжал молча улыбаться и медленно направился в свою комнату. Репортеры последовали за ним.

– Может быть это про банкира Финкельштейна? – спросил Сема, – так про его банкротство уже написал Машкин.

– Ну, это все знают, – обидчиво прервал Сему Розенштейн, – я думаю, что это что-нибудь совсем другое. Ну, скажите, Михаил Львович!

Кедрович уселся в свое кресло и с наслаждением глядел на вертевшихся перед ним репортеров. Наконец-то он нашел, чем себя позабавить!

Он сделал серьезное лицо и укоризненно проговорил:

– Вот вы всё так – никогда ничего не знаете, а воображаете, что хорошие репортеры. Ну, скажите, кто из вас знает, что случилось сегодня с нашим меридианом? А?

Кедрович грозно смотрел на испуганных хроникеров. Те растерянно глядели друг на друга и некоторое время молчали.

– Сема? Ты слышал что-нибудь? – спросил наконец Розенштейн. Сема отрицательно мотнул головой и произнес:

– Откуда я знаю? Я даже не знаю, в каком участке находится меридиан.

– Вот видите, какое безобразие, – укоризненно продолжал Кедрович, – вы не знаете даже, через какой полицейский участок проходит меридиан! А между тем я узнал полчаса назад, что меридиан наш лопнул.

– Ой-ой! – воскликнул Розенштейн. – Лопнул? Голубчик, Михаил Львович, я поеду посмотрю! Дайте мне поручение!

– Опять ты? – жалобно воскликнул Сема, – ты же взял себе женщину с третьего этажа? Теперь я поеду, Михаил Львович.

Кедрович величественным жестом приказал хроникерам прекратить спор, но вдруг не удержался и расхохотался. Розенштейн пытливо поглядел на него и тоже улыбнулся.

– Я знаю, что вы это шутите, хе-хе… – проговорил он недоверчиво, – какой там еще меридиан, хе-хе! И где он находится, ваш меридиан? – спросил он осторожно, видя, что лицо Кедровича стало опять серьезно.

– Где всегда – около обсерватории, – ответил Кедрович. – Вы куда, Сема? – спросил он, видя, что второй репортер выскочил за дверь и стал спускаться по лестнице вниз к типографии. Но Сема уже не слышал вопроса Кедровича, так как стоял внизу около студента-корректора и внимательно слушал подробные объяснения относительно того, что такое меридиан.

Сема возвратился с улыбкой на устах. Он порывисто вошел в кабинет и, не замечая того, что там сидела только что пришедшая к Кедровичу mademoiselle Жюли, воскликнул:

– Ну что, разве я не знал, что это шутки? Хе-хе! Разве может меридиан лопнуть, ежели он только черточка на земном шаре? А? Вы думали, что мы такие дураки, чтобы…

Тут Сема повернулся, и, увидев сидевшую на диване Жюли, прервал свои слова и сконфуженно выскочил назад. Между тем Кедрович присел к Жюли на диван, и между ними завязалась оживленная интимная беседа.

В этот вечер Нина Алексеевна была с отцом в театре. По окончании спектакля Алексей Иванович предложил дочери зайти на несколько минут вместе с ним в редакцию, так как он забыл днем взять с собой последний номер только что полученного столичного журнала. Нина Алексеевна никогда еще не бывала в редакции ночью. Когда она вошла вместе с отцом в подъезд, ее поразил шедший из типографии едкий синий дымок, распространявшийся по всему помещению типографии и редакции.

– Наверно уже печатается номер? – спросила Нина Алексеевна отца.

– Да, печатают первый лист, – ответил Зорин. – А ты, Ниночка, никогда не видела ротационных машин в работе? – вопросительно добавил Алексей Иванович, останавливаясь.

– Нет, папа, никогда.

Зорин открыл дверь в типографию.

– Это нехорошо, – укоризненно проговорил он, – ты до сих пор не поинтересовалась посмотреть! Иди сюда, я тебе покажу.

Они вошли в низкий огромный зал, по которому густыми клубами полз во все стороны свинцовый дым. Сквозь эту дымку слабо мерцали электрические лампочки, спускавшиеся с потолка: унылыми пятнами желтели эти огни, заглядывая в разбросанные по всему помещению наборные кассы. И в таинственной полутьме двигались в освещенных углах усталые фигуры ночных наборщиков, переходивших от касс к столам, где лежал уже готовый набор.

Один из рабочих, держа в одной руке корректурный лист, другой рукой при помощи тонкой иглы быстро вытаскивал из черной чешуи готового набора стальные буквы и быстро вдвигал в оставшееся отверстие другую палочку с буквой. В стороне около большого стола суетился метранпаж, который просматривал лежавшие отдельными полосками части набранных статей и складывал их вместе при помощи одного из наборщиков. Метранпаж суетился и волновался; ему нужно было уместить много лишнего материала, и он примерял, какие из бесплатных объявлений можно выкинуть, чтобы втиснуть необходимые статьи в текст; лицо помогавшего метранпажу рабочего было запачкано сажей, и сильно загрязненная синяя курточка уныло болталась на нем, открывая впереди узкую плоскую грудь. Зорин проводил смущенную дочь мимо наборщиков, с которыми приветливо поздоровался, и открыл дверь, ведущую в машинное отделение. Здесь, охая и сердясь, точно недовольная чем-то, печатала первый лист, громоздясь до потолка своими цилиндрами, главная ротационная машина. Быстро бежала, совершая свой круг, бесконечная полоса белой бумаги, из которой обрезались потом отдельные газетные листы; подбегая к стальному быстро вращавшемуся валу, полоса прижималась к свинцовому стереотипу, увлажненному краской, – и, дрожа от удивления, бежала дальше, уже вся загрязненная какими-то буквами. А там дальше эту бумагу схватывал нож, пересекал ее поперек своим лезвием и презрительно бросал на решетку полученный лист, который складывали вчетверо какие-то стержни и выкидывали готовым в боковой низкий ящик. И здесь лежала газетная бумага, одухотворенная мыслью, испещренная мелкими людскими намерениями, объявлявшая людям мировые события, передававшая мелкие сплетни, яркие истины, преднамеренную ложь. Чуть дрожали своими концами от испытанных тревог при прохождении в машине верхние свежие листы; и вертевшийся в другом конце помещения большой круг цилиндрически намотанной бумаги точно таял в своем быстром вращении и тонким слоем выпускал из себя широкую полосу, отдавая ее безучастно во власть могучей машины.

– Какая масса бумаги, – удивленно проговорила Нина Алексеевна, показывая отцу на лежавшие сбоку огромные катушки, – ведь это всё для завтрашнего номера?

– Да, для завтрашнего, – с довольной улыбкой ответил Зорин. – Мы каждый день истребляем по нескольку деревьев, ушедших на эту бумагу, – добавил он горделиво.

Нина Алексеевна промолчала и задумчиво поглядела на запасные бумажные катушки; она вспомнила про Кедровича, который, должно быть, сидел сейчас наверху, вспомнила почему-то про Шпилькина-Иголкина, про Веснушкина, – и ей стало грустно. Так вот на что идут уничтоженные деревья! – думала она. – Где-то на неизвестной равнине, или, быть может, в горах, стояли они, зеленые, свежие, чуждые людской болтовне, вдали от бестолкового городского шума и сутолоки. И смотрели они в мудром молчании наверх, в синеву глубокого неба и покорно ждали дождя или золотистых лучей восходящего солнца; и чуть шептались они перед бурей или ночью в предрассветном тумане, шелестя своими листьями в нежной игре с набегавшими струйками мягкого ветра. И каждый день встречали они этим шелестом восходящее солнце, каждый день и каждую ночь принимали они молчаливо свою судьбу и тянулись наверх своими ветвями и гибли от бурь, и расщеплялись, сгорая под яркими молниями.

А здесь вдруг преображались они; здесь захватывала эти тонкие листы цепкая человеческая мысль и несла вместе с собой весь свой ужас, всю свою муть и ничтожество. В этих грязных буквах и строчках уже не было видно голубого свода небес, не предрассветный ветер играл здесь листами… Ради Шпилькиных, ради Машкиных и Веснушкиных, ради мелкой ничтожной жизни с ее накипью гибли молодые зеленые деревья, те деревья, которые так задумчиво глядят в небеса, и, покорно шепча невинной листвой, мудро принимают всё то, что дает им судьба.

Зорин видел, какое сильное впечатление произвела типография на дочь, и радостно улыбался. И когда они возвращались к той лестнице, которая вела наверх в редакцию, Алексей Иванович дидактически проговорил:

– Вот теперь ты могла видеть, Нина, как человеческая мысль проходит через наборные кассы и одухотворяет простую бездушную бумагу. Великое это дело – печать!

Дочь ничего не ответила. Алексей Иванович задумчиво поднимался по лестнице и, взойдя на площадку перед общей редакционной залой, спросил:

– Ты войдешь со мной или посидишь здесь, Нина?

– Я подожду, – ответила Нина Алексеевна, усаживаясь с волнением на стул; она услышала в соседней комнате веселый смех Кедровича.

Зорин кивнул головой и отправился в свой кабинет по узкому коридору. Между тем Кедрович продолжал громко смеяться и восклицал:

– Вот так мошенница! И он согласился?

– Ах, ты не знаешь его, мой огурчик: это ведь форменный болван, – отвечал непринужденно веселый женский голос, – я сказала в шутку: сто рублей за один поцелуй, – а он вдруг дал!

Михаил Львович снова залился смехом.

– Это недурно, кошечка, – воскликнул он, – я бы готов был поцеловать хоть самого черта за сто рублей, ей-Богу!

Женщина засмеялась.

– Видишь, какая я? А ты, небось, просишь даром, а? Карапуз поганый! Х а-х а-х а!

– Ну, Жюли, совсем не даром, – отвечал немного тише обиженным тоном Кедрович, – а заметки о тебе кто давал? А портрет в тексте забыла?

– Ну, ну, мордашка, не сердись! Какой обидчивый. На, целуй, рожа!

Нина Алексеевна не выдержала и, вскочив со стула, со страхом побежала по коридору к кабинету отца. Между тем Зорин уже возвращался назад и с удивлением посмотрел на спешившую навстречу дочь.

– Что ты? – спросил он, останавливаясь.

– Я… я хотела тебя поторопить, папа, – отвечала смущенно Нина Алексеевна, – ты уже? Ну, отлично, идем.

Они проходили мимо двери той комнаты, где сидел вместе с Жюли Михаил Львович. Услышав шум посторонних шагов и разговор, Кедрович удивленно выглянул из-за двери.

– Ну, что, Михаил Львович, – обратился к нему Зорин, останавливаясь, – много телеграмм?

Кедрович хотел исчезнуть за дверью, но было уже поздно. Он смущенно вышел в коридор, поправил съехавший на сторону галстук и ответил:

– Да, порядочно… Здравствуйте, Нина Алексеевна!

Зорина, высоко подняв голову, с удивлением посмотрела на Кедровича, отступила брезгливо назад, когда тот хотел подойти к ней, и, не отвечая ничего на приветствие, спокойно обратилась к отцу:

– Папа, ты готов? Идем же, а то поздно.

Не поворачивая назад головы и стараясь сохранить наружное спокойствие, Нина Алексеевна медленно пошла за отцом. Старик Зорин, делая вид, что ничего не замечает, смущенно перелистывал на лестнице книжку журнала, точно с нетерпением желал узнать ее содержание.

XVIII

Был теплый апрельский день. Распускались уже деревья, точно набросив на свои серые сучья нежную зеленую сетку; в воздухе дрожали аккорды весны, громче стал говор людей, быстрее движения; и хлопотливые болтливые грачи облепили карнизы высоких домов и, о чем-то советуясь, неумолчно кричали, перелетая с места на место веселыми стаями.

Около университетского здания, несмотря на воскресный день, заметно было некоторое оживление. Поминутно открывались тяжелые двери главного входа, и в вестибюле постепенно росла разнообразная публика, состоявшая из студентов, дам, учителей, военных. Все торопливо раздевались около вешалок, брали номера и спешили к дверям большой физической аудитории, где в час дня должна была состояться защита диссертации приват-доцента Коренева.

Вот у входа в аудиторию стоит низенький вертлявый Петр Леонидович, одетый в свеженький форменный учительский сюртук; он любезно изгибает спину, обращаясь к своей задумчивой соседке, и весело говорит:

– Нет, Нина Алексеевна, математика безусловно сухая наука, и я бы ни за что не согласился сузить свой горизонт даже самыми красивыми ее построениями.

– Но ведь астрономия вовсе не так отвлечена, Петр Леонидович, – отвечала своему собеседнику Зорина, – ведь в ней так много философского элемента…

Петр Леонидович оживился; он хотел было что-то возразить и уже поправил для этого пенсне, как вдруг замолчал, обтянул на себе сюртук и заботливо провел рукой по коротко остриженным волосам.

– Княгиня пришла, – почтительно проговорил он вполголоса, указывая на входную дверь вестибюля, – может быть пойдем к ней навстречу, Нина Алексеевна?

Зорина безучастно поглядела туда, куда указывал Петр Леонидович, и ответила:

– Хорошо… пойдем.

Петр Леонидович торопливо засеменил ножками и, обогнав свою спутницу, подскочил к княгине. Грациозно поцеловав ручку и подождав, пока княгиня поздоровается с Ниной Алексеевной, Петр Леонидович быстро заговорил:

– Вы очень и очень хорошо сделали, княгиня, что решили посетить защиту диссертации. Ах, ведь у нас так редки всякие научные и просветительные заседания, что подобное явление, как защита диссертации, может считаться в некотором роде событием! Ведь после того, как ваш кружок, княгиня, распался, в городе не осталось ни одного культурного центра. Есть, конечно, здесь при Университете несколько ученых обществ, но ведь они еле влачат свое существование. И поэтому, княгиня, я думаю осуществить в скором будущем один проект: это соединить учрежденное мною и находящееся под председательством князя Абашидзе славянское общество вместе с тем психоневрологическим кружком, который проектировали учредить вы, княгиня, в прошлом году. Это было бы прекрасно, подумайте, ведь в русском обществе так давно назрела потребность…

Княгиня протянула вперед руку и, сделав Петру Леонидовичу успокаивающий жест, с легким испугом проговорила:

– Психоневрологический кружок, говорите вы? Разве я хотела учредить такое общество?

Петр Леонидович в смущенье стал тереть башмаками о каменный пол, переступая с одной ноги на другую.

– Как же, княгиня, хотели, – удивленно ответил он. – В декабре, помните? Но только мы тогда не могли хорошо организовать этого дела, так как не находилось ни одного желающего вступить в члены. Теперь же, когда самосознание общества…

Однако, Петр Леонидович не докончил мысли о самосознании, так как публика хлынула в отворившиеся двери физической аудитории, и всем пришлось спешить занимать места. Усевшись в одном из первых рядов между княгиней и Ниной Алексеевной, Петр Леонидович продолжал развивать свои планы о плодотворном слиянии организованных им обществ, но ни одна, ни другая из соседок его не слушали; обе с любопытством оглядывали зал и заполнявшую его публику.

Народу собралось уже много; преобладавшие своим числом над другими гостями студенты сидели группами наверху, в задних рядах амфитеатром расположенной аудитории и шумно разговаривали, громко смеясь и перекликаясь. Ниже, к середине аудитории, среди публики можно было видеть довольно много дам; все они с любопытством оглядывались вокруг, делали задумчивые лица, поправляли прически и шляпы, а некоторые даже загадочно улыбались, замечая на себе внимание какой-либо наиболее веселой группы студентов. Впереди, в первом ряду, были приготовлены кресла специально для профессоров – членов физико-математического факультета, и здесь, в противоположность последним рядам, где сидели студенты, ничто не нарушало покоя аудитории. Некоторые профессора уже находились тут и молча ждали начала заседания, покорно опустив бороды на грудь и не обращая внимания на царившее сзади оживление.

– А как фамилия этого диссертанта? – спросила Петра Леонидовича княгиня после тщательного осмотра аудитории.

– Коренев, Коренев, – поспешил ответить Петр Леонидович, полуоборачиваясь к соседке, – вы, может быть, помните его: он был у вас на втором заседании психологического общества.

– А… – протянула княгиня – это тот самый астроном? Грубиян?

Петр Леонидович захихикал.

– Да, тот самый. Его диссертация, – добавил он серьезно, доставая из кармана листок с напечатанными положениями Коренева, – его диссертация касается исследования туманностей.

– Ага, – с достоинством кивнула головой княгиня, – понимаю. Что же, это, я вам скажу, вопрос очень интересный. Тем более, что у нас в городе почти каждую осень а… стоит сырая туманная погода, и масса народа заболевает инфлюэнцей. Ученые очень хорошо делают, что обращают а… на туманы свое внимание.

– Простите, княгиня, – растерянно отвечал Петр Леонидович, заерзав на месте, – вы, как бы сказать… вам, видите ли… у вас в данном случае составилось не вполне точное представление о теме диссертации. В этом, конечно, виноват я. Я не докончил и хотел именно сказать, что диссертация Коренева касается только небесных туманностей.

Княгиня задумчиво сняла с рукава своего платья белую нитку.

– Ах, вот что, небесных! – томно протянула она, делая слегка разочарованное лицо. – Так бы вы раньше и сказали. А как же эти небесные туманности… а… Они что… тоже, ведь, существуют?

– Как же, княгиня, несомненно существуют, – убедительным голосом ответил Петр Леонидович, – вообще тут, так сказать, помогает спектральный анализ… Кирхгоф, Фраунгофер… Это известные имена. Уже Птолемей, княгиня…

– Ох, дорогой мой, я предчувствую, что диссертация будет скучна, – перебила Петра Леонидовича Шаталова. – Если бы мне не интересно было послушать, а… как спорят ученые, то я, наверно, ушла бы сейчас же, – добавила она, уныло оглядывая высокие стены аудитории.

В это время через боковую дверь в зал вошли – декан факультета, секретарь, несколько профессоров – членов факультета и сам диссертант. Профессора сели в первый ряд, диссертант остановился около кафедры, а на последнюю взошел декан факультета и безучастным голосом стал говорить:

– В предстоящем заседании физико-математического факультета магистрант астрономии Николай Андреевич Коренев защитит диссертацию, представленную на соискание степени магистра, под заглавием: «Аналитическое исследование спиральных туманностей, как образующих элементов звездных систем». Господин секретарь факультета прочтет предварительно curriculum vitae[19]аспиранта.

Декан сошел с кафедры и сел рядом с профессорами. Его место занял секретарь, который, уткнувшись носом в исписанный листок бумаги, начал монотонно читать curriculum vitae Коренева.

Коренев стоял неподвижно и не смотрел на публику, уставаясь взглядом в боковую стену аудитории. Он был во фраке, который сидел на нем мешком и сильно топорщился спереди от вылезавшей твердо накрахмаленной манишки.

Когда секретарь окончил чтение curriculum vitae, Коренев смущенно взошел на кафедру и начал излагать вступительную речь к диссертации.

– Завел канитель, гу-гу… – фыркнул сзади один из студентов юристов, сидевших группой вблизи двух незнакомых хорошеньких курсисток. Курсистки улыбнулись и кокетливо посмотрели в сторону веселых юристов.

– Сашка, а это недурно, а? Говорит, что есть темные туманности, которых не может открыть ни глаз, ни фотографическая пластинка, – засмеялся в ответ другой студент, стараясь говорить настолько громко, чтобы его слышали соседки.

– Го-го!.. Кто же тогда их видел, спрашивается? – снова фыркнул первый, – не его ли мамаша?

– Теща, наверно, – загоготал второй. Курсистки прыснули. Тогда один из студентов сделался смелее, подсел к барышням поближе и с лукавой улыбкой спросил:

– Товарищи, не хотите ли листков с положениями диссертации? Очень интересно. Честное слово!

– Пожалуйста, дайте, – обрадованно отвечала тоненьким голоском ближайшая курсистка. Другая кивнула головой, и два студента быстро очутились около барышень с печатными листами.

– Он у вас читает? – шепотом спросила одна из курсисток своего нового соседа. Тот обиженно поглядел на нее и ответил:

– Боже сохрани, мы юристы, а не математики, товарищ! Но помню, мне говорили, что читает он что-то необязательное. «Теорию планетных возмущений», что ли. Он у них, очевидно, революционер.

Курсистки фыркнули, закрывшись платками. Студент же невозмутимо взял лист с положениями диссертации Коренева и стал тихо читать своей соседке:

– «1. Все туманности можно разделить на три рода. 2. Геликалы Хольдена недостаточно характеризуют тип спиральных туманностей, как жизненных элементов будущих миров. 3. Кольцевые и шаровидные туманности № 4565, № 1514, № 2695 Главного Каталога представляют туманности начавшегося разложения. 4. Темные туманности – продукт диссоциации миров. 5. Возможно найти аналитические условия спирально вращающейся туманности при условии, если интегрирование уравнений движения такой системы допускает параметры…»

Студент не выдержал, поперхнулся от смеха и спрятал голову под парту.

Курсистки уронили головы на руки и долго оставались в таком положении, вздрагивая всем телом. Сидевшие недалеко три дамы строго поглядели на неприлично ведущих себя молодых людей, покачали головами и продолжали внимательно смотреть на диссертанта. Коренев в это время говорил о том, как ему удалось составить систему уравнений движения для гипотетического вращения туманностей – и три серьезные дамы невольно кивали головой в ответ на его слова и делали вид, что представляют себе ясно характер дифференциальных уравнений спирально вращающейся системы. Просидев так несколько минут, одна из серьезных дам наклонилась, наконец, к другой и тихо заметила:

– Посмотрите, у него, кажется, совсем вылезла сбоку манишка.

На что соседка сосредоточенно кивнула головой и, поправив пенсне, задумчиво ответила:

– А знаете, он мне нравится, этот диссертант. Посмотрите, какие у него большие глаза! И усы хороши, хотя я уверена, что он не мажет их на ночь бриллиантином.

Между тем вступительная речь Коренева приближалась к концу. Сделав общую сводку мыслей диссертации и указав на те пути в понимании туманностей, которые открываются после его работы, Коренев слегка повысил голос и закончил речь следующими словами:

– В заключение позволю себе указать на ту прекрасную мысль, которую я с глубоким удовлетворением встретил при чтении творений любимого моего автора – великого Канта в заключении его «Критики практического разума», мысль, которую я поставил эпиграфом своего скромного труда. Вот бессмертные слова гениального философа: «Две вещи наполняют душу всегда новым удивлением и благоговением, которые поднимаются тем выше и чаще, чем чаще и настойчивее занимается ими наше размышление: – это звездное небо над нами и нравственный закон в нас».

Коренев окончил речь. По аудитории прошел сдержанный гул одобрения, и поднялось легкое оживление. Многие вполголоса говорили, шептались, делились впечатлениями. Сидевшая рядом с Петром Леонидовичем Нина Алексеевна грустно вздохнула и опустила голову. – Николай Андреевич безусловно талантливый человек, – думала она, – и за это ему можно было многое простить в его характере. Почему, в самом деле, она так нетерпимо отнеслась к его рассеянности и к ревности? Ведь, что касается ревности, то это даже характеризовало отчасти силу его любви. А что он проспал… Да ведь к ученым нужно применять особый масштаб! Нужно было вовремя это понять!..

Нина Алексеевна снова вздохнула и с легкой завистью посмотрела направо во второй ряд, где рядом с Конским и его женой сидела вся сиявшая, поминутно самодовольно оглядывавшаяся по сторонам, Елизавета Григорьевна. – Теперь он с Лизой! – продолжала думать Зорина. – Вот, должно быть, та торжествует!.. Ведь через несколько месяцев она – жена профессора! Можно вообразить, как она задерет тогда нос, если и сейчас уже еле кланяется своим старым подругам. Ну, да Бог с ней! А он… Кажется он вовсе не так мелок и ничтожен, как казалось тогда. Насколько, например, он выше и чище Кедровича…

Между тем диссертанту начал возражать один из официальных оппонентов, который, как всем было известно, недолюбливал Коренева и боялся его конкуренции в факультете.

– Прежде всего, должен доложить уважаемому собранию, – заявил оппонент, – что я с большим удовольствием ознакомился с трудом молодого аспиранта, хотя и удивился, когда узнал, что диссертацию эту г. Коренев вздумал защищать, вопреки сложившемуся обычаю и хорошему тону, в своем же университете. Новые точки зрения на роль туманностей в мировом целом, а также новый, подтвержденный вычислениями взгляд на шарообразные туманности, которые, вопреки Лапласу и Канту, считаются господином аспирантом не за созидающиеся миры, а за разложившиеся – это всё интересно и оригинально, но, к сожалению, совершенно неправильно. Я считаю вопиющей нелепостью то утверждение, что только спиральные туманности, в роде туманности в «Гончих Псах», являются мирообразующими. Ведь все данные наблюдения, на которых господин аспирант строит теорию вращения туманностей, совершенно неверны и представляют фантастические величины. Тут, в диссертации, приводится исследование астронома Ивановского, который уверяет, что область туманности «Гончих Псов» в сторону гаммы «Ursae Majoris[51]» за столетие претерпела уклонение в направлении возрастающего счета прямых восхождений. Но это совершенно неверно, – да и вообще, кто из серьезных ученых пользуется в этой области русскими источниками? Я должен вам указать со своей стороны на немецкого ученого Карла-Густава Шаффскопфа, который в статье своей «Was sollen die nebulae sein»[52] говорит, что та же область туманности «Гончих Псов» за полтора столетия уклонилась в обратную сторону от счета прямых восхождений. Этот взгляд Шаффскопфа и нужно было взять за исходный, а то диссертация теряет весь свой смысл. Затем нужно обратить внимание на те частые ошибки в тексте, которые сильно обесценивают общую научность труда. Так, на странице 165-й вы указываете, что альфа Дельфина двойная звезда. Это грубейшая ошибка: всякий, даже астроном любитель, знает, что в Дельфине двойная звезда не альфа, а гамма. Далее, страница 95. Почему лямбда Андромеды названа у вас переменной звездой третьей величины? Во-первых, лямбда Андромеды не переменная звезда, а во-вторых, она и не третьей величины, а четвертой. Затем, страница 193…

Оппонент увлекся и указывал страницы за страницами, строчки за строчками, придя в конце концов к тому заключению, что диссертация Коренева и в общем, и в частностях совершенно лишена какого бы то ни было научного значения.

Когда он окончил, Коренев стал возражать; эти возражения были очень скромны и облекались Кореневым в чрезвычайно почтительную форму, чтобы не оскорбить и без того придирчивого и враждебно настроенного старого профессора. Но, очевидно, защищался Коренев довольно успешно с внешней стороны, так как Елизавета Григорьевна, с волнением выслушивая его ответы, с восхищением говорила жене Конского:

– Неправда, молодец? А? А этот старикашка Чулков думал его поймать! Ха-ха… Пусть ждет, старая обезьяна!

Между тем второй оппонент, благосклонно относившийся к Кореневу и желавший сделать последнего своим преемником по кафедре, стал делать возражения против второй части диссертации, где автор занимался математической разработкой своей теории. Эти возражения были настолько специальны, что в аудитории постепенно воцарилась унылая тишина; студенты в задних рядах перестали смеяться, часто поглядывая на часы и не скрывая разрывавших их рот глубоких зевков. Некоторые из них, наиболее удачно устроившиеся, тихо шептались с сидевшими рядом курсистками; другие читали под партой газеты, стараясь не производить при перевертывании страницы шуршания бумаги; третьи просто пользовались случаем и, достав перочинный ножичек, вырезывали на партах имя любимой женщины, желая завещать свои нежные чувства потомству. Остальные же студенты заметно скучали и, подперев головы руками и опустив их на самые парты, уныло вращали по сторонам глазами.

А сидевшая впереди публика примирилась со своим положением. Изредка чей-нибудь кашель заглушал монотонную речь оппонента, или внезапно чихнувший посетитель гулко заявлял о своем присутствии под сводами аудитории. Преподаватели роняли головы на грудь, предаваясь мыслям о возвышающем действии отвлеченных наук на человеческую душу; офицеры нетерпеливо покрякивали, перекладывая то правую ногу на левую, то левую на правую, и чувствуя себя скверно как при той, так и при другой комбинации. Что же касается дам, то они были наиболее стойки и выдержанны в испытании, которое послала им судьба: некоторые из них шептались, некоторые смотрели на затылок говорившего оппонента и сравнивали этот затылок с затылками сидевших рядом профессоров; другие следили за тем, как двигаются у оппонента усы при произнесении слов, и когда диссертант делал какое-нибудь нетерпеливое ответное движение, переводили задумчивый взор на последнего, чтобы по манере держаться, по выражению лица, по воротничку и галстуку узнать хотя бы приблизительно, из хорошей ли семьи происходит сам диссертант, или нет.

– В заключение я должен вам сказать, – произнес наконец, слегка изменяя тон и оживляя этим присутствовавших, старый профессор, – что в вопросе о туманностях и в определениях координат небесных объектов всегда необходимо отдавать предпочтение не немцам, а русским. И несомненным достоинством вашей работы является именно то, что вы воспользовались данными русских астрономов. Вообще, я признаю вашу диссертацию чрезвычайно ценным вкладом в общеевропейскую астрономическую литературу.

Оппонент сел, с усмешкой поглядев на профессора, возражавшего Кореневу первым. Коренев хотел, было, отвечать по пунктам, но его перебил задетый за живое первый профессор.

– Чтобы не быть голословным, – начал тот с ядовитой усмешкой, обращаясь не столько к оппоненту, сколько к публике, – я укажу на один из примеров того, как один русский астроном переводил недавно немецкую книгу. В немецком тексте где-то ему попалось выражение «Gestirn des Bootes», то есть созвездие Боотеса; но этот астроном забыл, что существует такое созвездие и перевел выражение «Gestirn des Bootes» как «Созвездие челнока». Вот вам образец русской аккуратности в научной работе!

Второй профессор вскочил и в волнении подтянул руками брюки.

– В одном немецком журнале… – начал, было, он. Но тут раздался веселый смех среди публики, и все оживленно заговорили. Профессора уже не было слышно, и только сидевшие в первых рядах видели, как он размахивал руками и оживленно жестикулировал. Публика развеселилась. Студенты перестали читать газеты и вырезывать на партах инициалы, офицеры со снисходительными улыбками выпрямляли груди, дамы приподнимались на своих местах и смотрели на волновавшихся профессоров с тем видом легкой тревоги и снисходительности, с которыми посетители цирка смотрят на перешедших в партер двух тяжеловесных борцов-чемпионов.

– Бей его, я его знаю! – острил сзади студент, веселивший свою соседку курсистку с самого начала ученого заседания. Курсистка хихикала и замечала шепотом:

– А что, если они подерутся? Как вы думаете, кто победит: толстый или лысый?

Между тем, оба противника продолжали горячо спорить. В факультете давно знали их, как представителей двух крайних направлений в физических науках, так как один из них, профессор Стычкин, кроме того, что был ярым сторонником русской науки, придерживался еще и старых классических взглядов на физические явления, считая механистические взгляды Гельмгольца непреложными. Его же противник, профессор Чулков, был сторонником новых веяний в науке; он скептически относился к Гельмгольцу, основательно знаком был с дифференциальными уравнениями Максвелла-Герца, соглашался с учением Лоренца во взглядах на относительность времени, а также считал открытие явлений радиоактивности базисом дальнейшего прогресса науки. Однако, как хорошо знали наиболее сведущие члены факультета, причиной принципиального разногласия обоих профессоров были не столько радиоактивные явления и взгляды Максвелла. Герца и Лоренца, сколько простые комнатные коты, сыгравшие крупную роль в развитии местной университетской науки за последние пять лет. Было известно, что Стычкин и Чулков мирно жили своими семьями в одном доме, на одном этаже, причем кухни их выходили на общую черную лестницу. Жили они так в добром согласии три года, и оба профессора принадлежали не только к одной естественно-научной школе, но даже сходились во взглядах на происхождение светлых полос на луне и на характер кометных хвостов. Но неожиданно стряслась беда. Однажды вечером кот madame Стычки-ной, выйдя на лестницу черного хода, встретил кота madame Чулковой, с которым у него давно были довольно натянутые отношения; на этот раз последняя струна, сдерживавшая кота Стычкиной, лопнула, и он, будучи крупнее и моложе своего противника, сильно помял и искусал его. На крик побежденного явилась кухарка Чулковых. Она прибегла к помощи швабры, оперируя ею против коварного врага, и возней и шумом привлекла в кухню обеих профессорских жен – madame Чулкову и madame Стычкину. Столкновение приняло более общий характер; на черной лестнице полностью собрались обе семьи, в том числе и оба профессора, которые путем применения четырех индуктивных приемов Милля хотели установить степень виновности каждого из котов в отдельности. Однако, спор кончился ничем, так как индуктивных методов оказалось недостаточно, но осадок у обоих профессоров от спора остался. После этого Стычкин и Чулков сначала старались не встречаться друг с другом; но затем, когда madame Чулкова разъяснила подробно своему мужу, кто такой Стычкин, а madame Стычкина разъяснила мужу, кто такой Чулков, – оба профессора пошли в науке каждый своей дорогой, и один примкнул к старым механистическим взглядам Гельмгольца, а другой – к Максвеллу, Герцу и Лоренцу. Правда, они не были в ссоре; но раскрывшаяся пропасть между мировоззрениями того и другого ученого уже не позволяла им по-прежнему дружески протянуть друг другу руки.

На диссертации Коренева присутствовали обе дамы – и madame Стычкина, и madame Чулкова. Во время спора они обе сидели во втором ряду, заметно волновались и кидали друг на друга возмущенные взгляды. Наконец, madame Стычкина не выдержала, пересела поближе к madame Чулковой и, не сдерживая волновавших ее чувств, сердито заговорила:

– Я удивляюсь, Глафира Николаевна, как это Степан Антонович позволяет себе говорить, будто Володя никому заграницей не известен? Остановите его пожалуйста! Ведь он знает, что моему мужу вредно волноваться!

Madame Чулкова презрительно подняла брови.

– Ваше требование очень странно, Анна Дмитриевна, – холодно отвечала она, – мой Степа, ведь, тоже болен! У него при малейшем волнении начинается отдышка. А я, кажется, не сержусь, что ваш муж выводит его из терпения? Остановите лучше вы своего: вот он, кстати, стоит впереди вас!

– Но ведь отдышка совсем не то, что нервы, – продолжала возмущаться madame Стычкина, – ведь у него опять будет несчастье с желудком… Ах ты, Господи! Володя, Володя… – зашептала Анна Дмитриевна, доставая что-то из своего ридикюля и осторожно протягивая вперед руку к фалдам сюртука стоявшего впереди-мужа, – Володя, голубчик, оставь… помни, что сказал доктор Воронец! На, проглоти лепешку, дорогой мой!

Однако, профессор Стычкин не замечал шепота своей жены, но, чувствуя, что кто-то его тянет за фалды, нетерпеливо отдергивал к себе назад сюртук, ожесточенно почесывал тронутое женой место и с увлечением продолжал говорить. Но, в конце концов, противники ослабели. Они коснулись в заключение трудов друг друга и тех печальных отзывов, которые были по этому поводу напечатаны в различных ученых журналах, – и затем решили прекратить свой принципиальный спор. Когда они, наконец, замолчали, диссертант, стоявший до сих пор на кафедре молча, получил возможность говорить и стал защищаться против всех выставленных обоими оппонентами пунктов.

Коренев говорил спокойно, убедительно и вызвал после своей речи только несколько несущественных замечаний и возражений со стороны других профессоров факультета. Когда оба официальных оппонента заявили, что им больше нечего возразить, декан поднялся со своего места, и, обратившись к публике, спросил:

– Может быть кто-либо из уважаемых гостей желает сделать возражения диссертанту?

В публике воцарилось неловкое молчание; сзади какой-то студент хихикнул и вполголоса произнес:

– Сашка, не хочешь ли возразить? Жарь!

Но сейчас же вслед за этим восклицанием послышалось шикание, и снова стало тихо. Декан хотел, было, перейти к традиционному опросу членов факультета об их мнениях относительно диспута, – как вдруг в публике поднялся Петр Леонидович.

– Слушайте… – испуганно прошептал сидевший сзади Никитин, дергая Петра Леонидовича за сюртук, – ведь вы же не математик…

Петр Леонидович поправил пенсне, удивленно поглядел назад на Никитина, и громко заговорил, обращаясь лицом к кафедре:

– Позвольте мне… Я хотел заметить только относительно общих соображений диссертации. Николай Андреевич взялся опровергнуть теорию Канта и Лапласа и возвести на место нее свою, как я понял. И эта попытка, конечно, заслуживает полного одобрения. Уже философы древности, размышляли много о происхождении мира, и Фалес был первый, который занялся этим трудом. За ним же шли многочисленные философы: Анаксимандр, Гераклит, Эмпедокл… Ну, что касается Сократа, то он, как известно, свел философию с неба на землю, так что Сократа считать не нужно. Но Платон, Аристотель, затем Декарт, Лейбниц, Кант, Шеллинг… Ведь это всё имена!

В публике раздался смех. Сзади кто-то воскликнул:

– Аристотель, садись!

Петр Леонидович с удивлением посмотрел назад, высморкался и продолжал:

– Таким образом, очень многие философы занимались космогонией, то есть вопросами о происхождении миров. Но все решали эти вопросы в связи с их философскими системами. Теперь я именно хочу спросить: каково же, собственно, мировоззрение самого диссертанта? Считает ли он вместе с материалистами существование мира независимым от субъекта, или же он идеалист и предполагает, подобно Шопенгауэру, что на самом деле нет никакого солнца, а есть только глаз, видящий солнце?

Вокруг снова раздался смех. Профессора переполошились; они тревожно вставали с мест, поворачивались и протирали стекла пенсне, чтобы поглядеть на странного неожиданного оппонента. Декан и секретарь факультета стали шептаться, а диссертант с насмешливой улыбкой развел руками и заметил:

– На ваш вопрос я считаю себя свободным не отвечать, так как подобные точки зрения не входят в область научного исследования.

Декан одобрительно кивнул головой, секретарь облегченно вздохнул, а сзади из рядов студентов опять кто-то иронически произнес:

– Ну, что, глаз, видящий солнце, получил? Сядь!

Петр Леонидович снова обиженно оглянулся, смущенно сел и, обращаясь к сидевшей рядом княгине, проговорил:

– Вы видели, как я поставил его в затруднительное положение? Не только он, но и сами профессора не могли ничего возразить мне: что значит – узкие специалисты!

Он горделиво осмотрелся вокруг и, слыша иронические замечания по своему адресу, с достоинством откинулся на спинку скамьи. А тем временем декан обходил ряды профессоров, наклонялся к каждому из них и, получив в ответ положительный кивок головы, взошел на кафедру. – Физико-математический факультет в нынешнем своем заседании, – громко произнес он, – признал защиту диссертации магистранта Николая Андреевича Коренева удовлетворительной, а самого аспиранта достойным степени магистра астрономии, и постановил ходатайствовать перед советом об утверждении Николая Андреевича Коренева в искомой степени.

Когда декан окончил, раздались аплодисменты, и Коренев сошел с кафедры; профессора подходили к диссертанту, целовали, согласно обычаю, своего нового коллегу и поздравляли его со вступлением в их ученую семью. Публика с любопытством следила за этой процедурой, не спеша расходиться, а Елизавета Григорьевна, радостная и волнующаяся, пробиралась вперед к мужу, громко крича шедшей сзади жене Конского:

– Как я рада, что всё это кончилось! Ведь он, бедный, давно ночи не спит, не обедает. Шутка ли сказать!

Елизавета Григорьевна добралась наконец до мужа, радостно поцеловала его и воскликнула:

– Ну, Коля, поздравляю тебя, голубчик. Теперь ты будешь гулять каждый день после обеда, неправда ли? Ах, как я рада, что ты, наконец, у меня настоящий ученый! Ну, поздравляю. Молодчина!

Публика медленно расходилась. Студенты высыпали в вестибюль, весело переговариваясь с курсистками и расспрашивая, где кто из них живет, и куда кого провожать; учителя делились впечатлениями, дамы сообщали друг другу то, что менее внимательные из них не разглядели и не расслышали; затем все с любопытством расступились, когда Коренев под руку с женой и окруженный супругами Конскими и двумя коллегами приват-доцентами, сосредоточенно прошел в вестибюль.

– Княгиня, мы лучше подождем здесь немного, пока у выхода будет свободнее, – вопросительно проговорил Петр Леонидович, которому не хотелось показываться на глаза стоявшей в вестибюле публике, – вы ничего не имеете против?

– Конечно… – согласилась княгиня. – А что это вы, дорогая, так грустны и молчаливы сегодня? – спросила она, ласково обращаясь к Нине Алексеевне.

Нина Алексеевна, задумчиво смотревшая в это время вслед уходившим Кореневым и их друзьям, быстро обернулась к княгине.

– Я, наверно, устала, – отвечала она, немного смутившись, – здесь такой тяжелый воздух.

– Да, это правда, – согласилась княгиня, недружелюбно оглядывая стены аудитории, – я не понимаю, как они, эти люди науки, не понимают основных правил гигиены: ведь здесь а… нет даже вентиляторов!

– Они забывают обо всем, не касающемся их специальности, – со злостью засмеялся Петр Леонидович.

– Ах, действительно, они очень узки, – томно согласилась княгиня, – а ведь здоровье – основа всего. Я, например, эту зиму сильно устала и, конечно, не оставлю подобного явления а… без внимания; я еду летом освежиться и успокоить свои нервы в Финляндию, к сестре.

– О, это вас, действительно, очень освежит, княгиня, – одобрительно заметил Петр Леонидович, – вы вернетесь оттуда бодрой, веселой, и, быть может, мы тогда снова со свежими силами примемся за наши организационные планы.

– Возможно, – неопределенно ответила княгиня. – Хотя не знаю, как дочери… Одна уже ведь а… выходит летом замуж. А вы, милая, где будете проводить лето? Останетесь здесь? – обратилась она к Нине Алексеевне.

Зорина отвела взгляд от выхода в вестибюль и задумчиво ответила:

– Я попрошу папу отправить меня попутешествовать. Может быть приму участие в экскурсии на Кавказ, которую проектируют на лето мои однокурсницы. Не знаю, право.

В это время Петр Леонидович решил, что дамам можно выходить, и они все втроем медленно направились в вестибюль. Там, уже одетые в летние пальто, прощались Кореневы с Конскими и двумя математиками п ри в а т-доце н т а м и.

– Так значит вечером, господа? – весело спросила Елизавета Григорьевна, поглядывая попеременно на всех провожавших.

– Да, вечером, – отвечал Конский, – в гостинице «Франция». В восемь часов.

– Отлично, отлично. Только уж не опаздывайте, господа, – добавила Елизавета Григорьевна, грозя пальчиком, – а то я буду сердиться! – Затем она обернулась, увидела стоявшую недалеко Нину Алексеевну и громко воскликнула, с радостным смехом обращаясь к мужу:

– Коля, знаешь, профессор Щукин сказал мне, что твой труд прямо-таки блестящий и выдающийся. Я так довольна, что ты у меня знаменитость! Идем!

Она бросила торжествующий взгляд в сторону Зориной и, взяв мужа под руку, медленно стала спускаться с ним по лестнице к выходу.

XIX

Вечером, когда Коренев с женой входили в ресторан гостиницы «Франция», они заметили в главном зале большое оживление. Официанты торопливо готовили огромный длинный стол, расставляя приборы и звеня ножами и вилками; сам ресторатор непрерывно следил за приготовлениями и время от времени делал указания старшему официанту, который хлопотал около отдельного стола с закусками.

– Здесь, на этой стороне, всё занято, – сказали Кореневу, когда тот хотел остановиться с женой в начале главного зала, – пожалуйте сюда, дальше в этот угол – там свободно.

Коренев начал было спорить, но затем махнул рукой, пробурчал что-то себе под нос и отправился с женой через весь зал в отдаленный угол, куда вел их официант. Как раз там сидели уже Конский с женой, явившиеся ровно в восемь часов и одетые парадно и чисто.

– А других никого нет? – спросил Коренев, поздоровавшись с Конскими и располагаясь с Елизаветой Григорьевной за столом.

– Еще нет, я смотрел везде, – ответил Конский. – Может быть начнем ужинать без них?

– Пожалуй. Только мне не особенно хочется есть. А тебе как, Лиза?

Елизавета Григорьевна молча придвинула к себе прейскурант и стала разглядывать его. Коренев подождал немного, а затем бесцеремонно взял карточку из рук жены.

– Ну-ка, давай посмотрим, что здесь есть, – проговорил он. – Горячие… Ну, вот, например, бифштекс есть или антрекот. Ой-ой, господа! – воскликнул вдруг он с ужасом в голосе, – господа, да вы посмотрите: порция бифштекса стоит 1 рубль 20 копеек!

– Не может быть? – приподнялась на месте жена Конского. – Это нахальство!

Конский тревожно потянул прейскурант к себе.

– А ну-ка… – пробормотал испуганно он, – покажите-ка?

Он надел очки, приблизил нос к карточке и сердито засопел носом.

– Канальи, – пробурчал он, – это просто грабеж! Послушайте, человек, – обратился он к стоявшему вблизи официанту, – это у вас сколько за бифштекс поставлено?

– Рубль двадцать копеек, – любезно ответил официант, чуть усмехаясь.

– Да? Гм… Это, знаете, дороговато! Что же там такого, что вы берете рубль двадцать? Большая порция, что ли? А?

– Как же-с, большая.

– А гарнир есть? – сердито обратился к официанту Коренев.

– Как же-с, и гарнир. Горошек или картофель. И салатцу также… Всё, как полагается.

– Как полагается, – пробурчал Коренев, – хорошо, нечего сказать, полагается! Лиза, а что там есть другое? Котлеты – сколько?

– Котлеты – семьдесят пять копеек.

– Господи, – покачала головой жена Конского, – это простые-то котлеты? Ведь их две штуки, не больше на порцию идет. А я дома десять штук делаю за двадцать пять копеек, если считать масло.

– Господа, знаете, что? Пойдем в другое место, – посоветовал Коренев, – чего мы, в самом деле, будем переплачивать этим канальям? А? Как вы думаете?

Он хотел было встать, но Елизавета Григорьевна удержала его, напомнив, что сюда уже обещали прийти другие коллеги по факультету. Коренев вздохнул, махнул рукой и опустился на стул.

– Ну, пусть! Возьмем котлеты, черт их побери, – пробурчал он.

И затем Коренев перешел на другую тему, чтобы не раздражаться и не портить себе торжества.

Между тем в общий зал стала собираться публика. Первыми явились репортеры Розенштейн и Сема; они осторожно обходили стол с закусками, заглядывая в разные блюда и обнюхивая неизвестные соусы; Розенштейн взялся даже за вилку и хотел было попробовать майонез, но подбежавший старший официант грубо остановил его за рукав и воскликнул:

– Чего вам? Уходите отсюда!

Розенштейн пожал плечами и, обратившись к коллеге Семе, сказал:

– И что ему нужно, а? Разве я не заплатил свою долю в два рубля пятьдесят копеек?

– Еще рано, – сердито заметил официант, – видите, никого нет! Когда господин Кедрович приидут, тогда и начнется ужин.

– Тоже нашел кого учить, – обиженно отвечал Розенштейн. – Знаете, что, голубчик, – вдруг ласково обратился он к старшему официанту, взяв его за рукав фрака и уводя в сторону от Семы, – я вам услужу в газете, а вы мне отнесите одну бутылку малаги в мое пальто, а? Что вы скажете?

Старший официант усмехнулся. Он стал отказываться, недоверчиво относясь к словам репортера; но когда последний заявил, что он будет описывать в газете сегодняшние проводы Кедровича в Петербург и может упомянуть фамилию официанта за его особую расторопность, – последний быстро изменил тон и, оглядываясь по сторонам, любезно ответил:

– Отчего же, я могу. Только зачем малагу? Я положу вам бутылочку бенедиктинчика, это будет приятнее, неправда ли, а? Хе-хе! А где ваше п а л ьт о-с?

Розенштейн стал показывать старшему официанту номер своей вешалки; и пока они оба беседовали, Сема обошел вокруг стола и успел попробовать незаметно паюсной икры, семги и того самого майонеза, на котором был застигнут врасплох его менее осторожный коллега. Однако, торжество Семы продолжалось недолго, так как в зале стали уже появляться члены редакции «Набата» с их женами; пришел Шпилькин-Иголкин, одетый в сюртук и торжественно шедший под руку со своей женой, нарядившейся в светло-розовое платье; явился передовик Лев Ильич, секретарь редакции Никита Иванович, затем Алексей Иванович, сам Веснушкин и человек двадцать посторонних лиц, почитателей таланта Кедровича. Среди них находилось несколько врачей, помощников присяжных поверенных, гласных думы, художников, артистов, клубмэнов.

Только к десяти часам приехал со своей сестрой Кедрович. Его встретили у дверей аплодисментами и стали наперерыв дружески пожимать руку.

– Последний раз мы пьем здесь с вами, – проговорил растроганно Веснушкин, взяв под руку с одной стороны Кедровича, а с другой его сестру. – Но я надеюсь, что вы будете наезжать к нам, провинциалам, из Петербурга, неправда ли?

– Ах, едва ли, Петр Степанович, – величественно отвечал Кедрович, – теперь я буду так занят!

– Да и потом из Петербурга так неприятно попадать куда-нибудь в глушь, – жеманно протянула Анна Львовна, – ведь мы так страдали с Мишей весь этот год без петербургского общества, так страдали!

Она распустила свой веер и кокетливо наклонила на бок свою большую некрасивую голову.

Когда присутствовавшие поздоровались с Кедровичем, распоряжавшийся торжеством Веснушкин попросил всех к закускам. Гремя ножами, с тарелками в руках, более проворные репортеры обступили стол и начали с замечательной быстротой накладывать себе на тарелки икру и наиболее ценные сорта закусок. Дамам приходилось особенно скверно, так как им неловко было протискиваться вперед, а мужчины мало заботились об их удобстве; поэтому, когда Шпилькин, раздобывший в конце концов кусок осетрины и маринованных грибков, возвратился к жене, последняя сердито прошептала:

– Это безобразие, что делают репортеры! Мы платили не по два с полтиной, как они, а по три рубля. Чего же они лезут вперед, свиньи?

– А ты прогони их, – сердито пробормотал Шпилькин, осторожно держа тарелку и оглядываясь, чтобы его никто не толкнул в руку. – Ведь известно, какой это народ репортеры.

– Я до сих пор ничего не ела, – продолжала шипеть жена Шпилькина, – я не обедала, думала, что мы здесь себе наедимся, а теперь что? Еще и с ужином так будет, не дай Бог!

Шпилькин торопливо ел и, чавкая, что-то неразборчиво мычал. Между тем Веснушкин принялся наводить порядок; он бесцеремонно оттаскивал репортеров от стола, громко покрикивая на них, но было уже поздно: все закуски исчезли, и гости начали торопливо рассаживаться за столом, чтобы не оказаться случайно без места.

Когда съели жаркое, и официанты начали разливать шампанское, в середине стола кто-то застучал по тарелке ножом и затем раздался громкий голос репортера Машкина:

– Тише! Петр Степанович хочет говорить!

Веснушкин действительно, пыхтя и отдуваясь, стоял уже за столом и, отодвинув назад кресло, торжественно поглядывал по сторонам.

– Господа! – сказал наконец он, когда все смолкли, – позвольте от имени нас всех напутствовать дорогого Михаила Львовича на его литературную родину, в Петербург. Михаил Львович оставляет нас. Наше провинциальное болото для него слишком тесно; наши мелкие интересы дня не дают ему удовлетворения; – очевидно, кто один раз попробовал Петербург, тот уже погиб для бедной провинции. Но, господа, не будем жаловаться на то, что все лучшие силы русской литературы, так сказать, курьерским поездом спешат в Петербург, как мотыльки на свет яркого ночного фонаря. Нет! Если мы, провинциалы, и теряем этих лучших своих сынов, зато мы встречаем их имена уже на страницах столичных газет. А это, господа, высшая цель, к которой должен стремиться каждый из нас, скромных работников. Поэтому, не беда, что Михаил Львович покидает нас: мы все будем знать, что он работает там, в столице, работает на трудном посту фельетониста и редактора трехкопеечной газеты, сея вокруг то разумное, доброе, вечное, за которое всем нам в конце концов должен сказать спасибо сердечное русский народ. Да-с, но об одном только мы можем просить дорогого Михаила Львовича: пусть он в своей плодотворной литературной деятельности не забывает и нас. Пусть он пишет нам, в наш «Набат» несколько раз в месяц, – и мы будем все рады, все будем довольны. Итак, в путь дорогу, Михаил Львович, пусть ваша работа будет оценена в Петербурге так же, как ее по заслугам успело оценить всё наше общество!

Раздались дружные аплодисменты. Шпилькин-Иголкин, сидевший у противоположного конца стола, тоже начал хлопать и, наклонившись к жене, с усмешкой говорил вполголоса:

– Вот посмотрим еще, как портные будут его провожать на вокзале. Я сегодня узнал, что он должен Фишеровичу четыреста двадцать рублей за костюмы. Хе-хе!

– А за цветы? – отвечала шепотом жена Шпилькина, – ты думаешь, он Коняхину за корзины и венки для мадемуазель Жюли платил? Кукиш с маслом.

Между тем Кедрович с достоинством встал вслед за окончанием речи Веснушкина и, обернувшись во все стороны, сказал:

– Господа, в ответ на теплые и искренние слова дорогого Петра Степановича я скажу следующее. Правда, я больше не могу оставаться здесь в провинции, так как меня зовут в Петербург новые общественные цели, новые задачи. Господа! Здесь в зале, как мне стало известно, кроме нас случайно находятся молодые представители академической науки, скромно празднующие свои научные успехи. Это дает мне возможность, господа, обращаться ко всем вам, аристократам духа, без исключения. Русский литератор, русский поэт, художник, ученый – все они знают, господа, что в переживаемую нами эпоху путь к красоте, добру и истине чрезвычайно тяжел и труден. Вся дорога наша изобилует рифами, вся она усыпана терниями, – но мы все-таки бодро идем вперед. Мы знаем, что в конце концов мрак рассеется, что предрассветный туман разойдется, и мы все, наконец, увидим яркое солнце над горизонтом нашей серой общественной жизни. Но пока мрак продолжает нас окутывать, пока даже звезды не светят нам в нашей тяжелой дороге, будем находить утешение в одном: в нас самих, господа, в нашем духовном аристократизме, в нашей уверенности в конечном безусловном торжестве правды!

– Браво, браво! – крикнуло несколько голосов.

Конский, Елизавета Григорьевна и один из сидевших рядом с ней приват-доцентов начали аплодировать. Раздался звон бокалов, ближайшие соседи стали чокаться с Кедровичем, а немного подвыпивший Веснушкин поднимал бокал вверх и весело кричал:

– Урра! Урра! Да здравствует дух! Иа…

Икота прервала слова издателя, и он опустил бокал, чтобы не выплеснуть бесцельно дорогого шампанского на стол.

– Позвольте мне, господа…

– Я…

В двух, трех местах раздался стук ножа о тарелку. Затем, после некоторого замешательства и взаимных переговоров нескольких ораторов, встал устроитель импрессионистской выставки – Бердичевский.

– Многоуважаемый Михаил Львович! – начал патетически он, – я не буду много говорить. Я скажу всего два слова, как представитель той отрасли искусства, которое еще находится на пути развития, и будущность которого велика. Я скажу одно: вы – редкий по справедливости литератор, так как не считаете позорным для себя сознаться в ошибках, если случайно их делали по своему неведению. Вспомните, например, как вы громили нашу выставку, ой-ой-ой, как вы смеялись сначала над новым искусством! Но я сказал тогда вам: придите только, Михаил Львович, посмотрите, и – тогда скажите свое мнение. Вы долго-таки не соглашались, но наконец пришли. И этого было довольно. Вы поняли, так сказать, действительные пружины импрессионизма, вы поняли, что не даром вся парижская печать в восторге от новых течений, вы-таки узнали, что, да, не в старом академизме можно почерпнуть источники истинной, духовной жизни. И что же? Вы сразу отказались от старых кумиров и стали поклоняться истинному богу современной культуры. За это, ей-Богу, честь вам и слава, Михаил Львович!

– Дорогой старший коллега! – встал вслед за Бердичевским репортер Розенштейн, – позвольте вам от имени хроникеров сказать в некотором роде два слова. Хе, хм. Я, Михаил Львович… Мы, Михаил Львович… Мы все вас любим, Михаил Львович! Дай Бог вам в Петербурге продолжать себе на здоровье свою полезную деятельность, как вам хочется. Только мы одно желаем у вас просить: не забывайте об нас там, в Петербурге. Ежели вам понадобится корреспонденция, или новый репортер какой-нибудь, то вы помните, что здесь много есть желающих послужить, так сказать, идейным целям литературы и заработать, ну, несколько там лишних рублей, что ли. Мы все очень жалеем об вашем отъезде, Михаил Львович, и потому на прощанье я не могу не сказать вам настоящей русской поговоркой: дай Бог, чтобы вас там так встречали, как мы провожаем: скатертью вам дорога!

Растроганный Розенштейн поглядел с глубоким самоудовлетворением вокруг, чтобы проверить впечатление, произведенное на присутствовавших его речью, но к огорчению своему заметил, что все смеются. Кто-то воскликнул: – долой оратора! – В другом конце стола репортер Машкин покатывался со смеха и кричал: – вот это речь! Это я понимаю!

Сам Кедрович, слегка покраснев, делал вид, что очень рассмешен словами Розенштейна и неестественно хохотал, поглядывая на закусившую губы сестру. Один Веснушкин, сильно сконфуженный за представителя своей редакции, хмурился и, когда смех начал стихать, сердито воскликнул:

– Послушайте, Розенштейн, чего вы лезете с речами, если не умеете связать двух слов? Что это вам хроника, что ли?

Розенштейн, сев на стул и весь съежившись, испуганно глядел по сторонам и с недоумением моргал глазами. Он ничего не понимал и не мог разобрать, почему это все смеются, и почему Веснушкин вдруг делает ему при всех такой строгий выговор. И только, когда один из присутствовавших артистов постучал и выразил желание сказать несколько слов, тогда Розенштейн вздохнул свободно и начал возмущению говорить что-то своему соседу Семе.

После речи артиста раздались аплодисменты, и снова выступили новые ораторы. Когда ужин приходил к концу, и многие из присутствующих выпили значительно больше той половины бутылки, которая была предназначена согласно условию с ресторатором каждому, – официальность ужина исчезла, и все говорили вместе, стараясь перекричать друг друга и прерывая слова соседей. Шпилькин, которому надоело сидеть на одном месте рядом с женой, встал и направился в сторону стола, за которым находились Коренев и Конский с их женами. Тут же за столом сидели три молчаливых приват-доцента математика и задумчиво пили из высоких бокалов пиво. Коренев в это время сообщал вполголоса одному из коллег сведения о какой-то интересной прерывистой функции, а жена Конского вздыхала и говорила Елизавете Григорьевне:

– Вы знаете, это – вечная моя трагедия. Ведь иногда родятся такие прелестные, такие прелестные щенята, – а все-таки приходится топить. Ах, как это тяжело, дорогая, раз вы никогда не имели детей, вы и представить себе не можете!

Шпилькина вся компания встретила благосклонно. Коренев помнил, что об его диссертации должен быть во вторник помещен отзыв, и поэтому, что с ним бывало редко, сделался особенно любезен, налил гостю пива и заговорил с ним о происходившем торжестве.

– Да это провожают Кедровича, – слегка покачиваясь, ответил Шпилькин и весело улыбнулся: каждое воспоминание об отъезде конкурента доставляло ему радостное чувство надежды на лучшее будущее, – он говорит, что его приглашают в Петербург заведовать новой газетой. А кто знает, что это правда? А? Хе-хе!

Шпилькин громко засмеялся, отпил из бокала – немного пива и продолжал:

– Господа… А может быть вы перейдете к нашему столу? Все будут очень рады. Это, так сказать, единение науки и печати, хе-хе. А?

– Нет, благодарим вас, мы скоро уходим, – уклончиво ответил Коренев, – посидите лучше здесь, с нами.

– Нет, к сожалению, я не могу… оставить их, – заплетаясь, возразил Шпилькин, – а очень жаль! Мы уважаем науку, да, уважаем. Наука великая вещь. Наука и газета – два фактора, так сказать. Да. Репортер говорил, что вы защищали диссертацию? Это хорошо, это очень хорошо! Я рад за науку, господин Коренев. Дай Бог, чтобы вы и следующие книги писали с успехом. Я понимаю, для этого нужно многое. Но Россия не оскудела талантами, нет! Вот я, тоже, когда пишу фельетоны…

Он не докончил фразы, так как в это время из-за главного стола встал с бокалом вина популярный гласный городской думы и попросив слова, стал громко говорить:

– Все предыдущие ораторы, Михаил Львович, останавливались на тех целях и задачах, которые предстоят вам теперь, во время заведывания большой петербургской газетой. Но я должен сказать, что все эти ораторы, будучи сами газетными работниками, художниками или артистами, говорили исключительно с одной определенной профессиональной точки зрения. Я хочу сказать, наоборот, несколько слов от имени читателей «Набата», хочу сказать несколько слов, как простой представитель читающей публики. И вот мне желательно было бы указать на одну черту во всех ваших произведениях: это удивительная задушевность и искренность. Когда читаешь ваши обличения, ваши громовые статьи против лиц с грязной общественной репутацией, то сам невольно начинаешь негодовать, сам начинаешь глубоко возмущаться. И, наоборот, когда вы указываете на лучшие моменты общественной жизни, когда вы говорите о светлых идеалах, о благородных целях, к которым должно идти общество, тогда нет возможности противиться вам: вы увлекаете, толкаете вперед, и тогда ясно чувствуется, что только тот, кто сам ярко переживает, кто сам стоит на огромной высоте, только тот может так властно манить, так властно звать и направлять общественное мнение. Выпьем же, господа, за процветание дальнейшей деятельности Михаила Львовича, такой же глубокой, такой же плодотворной, как и до сих пор. Ура!

Все шумно вставали. Ужин окончился.

XX

В жаркий июльский день по крутому горному шоссе в одном из живописных уголков Закавказья медленно поднималась арба. Сзади нее с веселым говором и шумом, растянувшись длинной вереницей, шла экскурсия студентов и курсисток, направлявшихся к перевалу, где необходимо было провести эту ночь и к рассвету подняться на вершину горы встречать восход солнца. Сюда летом из окрестных городов и дачных мест наезжают многочисленные туристы и любители природы, и редкая экскурсия, направляющаяся в Закавказье, пропускает случай побывать здесь, на дикой вершине Цхра-Цхаро.

– Господа, не пора ли сделать привал? – жалобно крикнула одна из экскурсантов, вытирая платком мокрый лоб и останавливаясь посреди шоссе, – я больше не могу, право!

Шедший около арбы руководитель экскурсии – приват-доцент Никитин остановился и с улыбкой повернулся к кричавшей курсистке.

– Да ведь мы еще не дошли до середины пути, Софья Николаевна, – ответил он. – Потерпите еще две версты.

– Две версты? Нет, я не в силах! Господа, – обратилась экскурсантка к шедшим сбоку курсисткам и студентам, – может быть кто-нибудь из вас тоже устал, а?

Студенты рассмеялись.

– А кровати вам не нужно, чтобы поспать? – спросил один.

– Погодите, скоро трамвай пройдет, тогда сядете, – сострил другой.

Все захохотали, а шедшая рядом курсистка наставительно заметила:

– Потерпите, Соня, ведь насидеться успеете на лекциях зимой. Вот смотрите, берите пример с меня: у меня слабое сердце, а я иду.

Протестовавшая экскурсантка вздохнула, поправила войлочную шляпу, которая всё время съезжала у нее на затылок, и вяло двинулась за арбой.

Дорога шла сначала лиственным лесом. Огромные буки и грабы поднимались по обе стороны шоссе, взбираясь своими толстыми корявыми стволами на горы и уходя глубоко вниз с другой стороны в светлевшую сквозь листья долину. Там, наверху, между стволами буков мелькали низкорослые кусты малины, и незрелая смородина дрожала зелеными гроздьями под ветками, выставляя свои ягоды под лучи горячего солнца. Но вот у верстового столба дорога повернула, огибая крутой хребет горы. И вдруг исчез за поворотом весь лиственный лес: точно срезанный, он уступил место мрачным соснам, пришедшим ему на смену своими стройными рядами, – и только далеко внизу было видно, как оба склона горы сливались в ущелье, и мягко зеленевший лиственный лес таинственно встречал своих одетых иглами угрюмых подруг.

– Господа, а сколько верст уже прошли? – спросил какой-то студент, обращаясь к шедшей сзади группе товарищей, которые со смехом читали по дороге путеводитель.

– А кажется пятую, – ответил один из студентов. – Господа, – продолжал он прерванное занятие, – а ведь в путеводителе сказано, что на шестой версте заметно свежеет. Где ж тут свежесть?

Он посмотрел на солнце, засмеялся и затем начал читать:

– «Цепь далеких гор уходит в синеющую даль, и среди них как царек горделиво высится могучая вершина Цхра-Цхаро, у подножья которой построен странноприимный дом. С визгливым лаем встречает вас лохматая собака при въезде во двор дома. На ее лай-выходит лесник, одиноко заброшенный судьбой в эту холодную дикую глушь. Он приветливо встречает и провожает вас в небольшие комнаты дома. У неприхотливого лесника можно достать, и то не всегда, курицу и яйца, а также и самовар…»

– Это здорово, – прервал чтение студент, – я бы не прочь и сейчас съесть две, три курицы.

– И сотни две яиц, а, Митька? – добавил с улыбкой шедший рядом товарищ.

– И сотню яиц туда же, – добродушно ответил первый, показывая пальцем на свой живот; – господа, – обратился он к остальным, – а ведь этот путеводитель напечатан шесть лет тому назад. А что, если собака лесника издохла? А?

Студенты расхохотались. Шедшая сзади курсистка, уговаривавшая раньше Софью Николаевну приободриться, улыбаясь заметила:

– Собака пусть издыхает, а что, вот, если умерла та курица, которую обещает путеводитель? Что тогда?

– Надежда юношей питает, Зинаида Петровна! – весело отвечал молчавший до сих пор студент в серой ситцевой рубахе; – вот, кажется, Никитин уже собирается сделать привал. Это недурно!

Действительно, арба остановилась, а руководитель экскурсии громко проговорил, обращаясь к стоявшей около него Зориной:

– Нина Алексеевна, ведь полчаса довольно будет? Как вы думаете?

Зорина пожала плечами и с улыбкой оглянулась по сторонам.

– Не знаю, Сергей Егорович, как всё. Мне кажется, что довольно.

Между тем, все шумно устраивались на отдых; с арбы были сняты теплые пальто, пледы, и студенты с курсистками стали весело располагаться группами на траве над дорогой. Кое-кто закусывал, несколько курсисток с аппетитом ели из корзины малину, купленную на последней станции железной дороги. Сам Никитин подсел к той группе, где находилась Нина Алексеевна, и заговорил о том, какое впечатление на него производит путешествие. Разговор завязался оживленный, причем восхищениям и восторгам молодых людей не было конца.

– Разве можно сравнить эти места с северным Кавказом? – презрительно проговорила подруга Зориной Зинаида Петровна, – ведь это настоящая Швейцария!

– Что Швейцария! – обидчиво отвечал курсистке студент Мухин, – в Швейцарии всё заплевано, да и железные дороги везде. Здесь гораздо красивее.

– Будь эти места у немцев или у французов, что бы они здесь сделали! – лениво проговорил другой, молчавший до сих пор студент, поглядывая кругом, – здесь уже была бы и подъемная дорога, и отели, и всякие штуки. Вот я смотрел восход солнца на Гарце, на горе Броккене. Так там всё есть, что нужно: и отель, и всякие удобства.

– К черту удобства! – грубо прервал говорившего Мухин, неодобрительно отозвавшийся перед этим о Швейцарии. – Эти места тем и прекрасны, что здесь нет никакой дряни. Ээх, посмотрите, красота какая!

Он столкнул ногой в обрыв камень, встал, отошел в сторону и задумчиво поглядел вниз. Там уходила вдаль, к горизонту, широкая долина с зеленеющими хлебными полями; далеко, далеко, точно серые пятна на изумрудном ковре – разбросались на ней сакли грузинских деревень, и чуть сверкали их деревянные сосновые крыши в лучах склонившегося к горизонту яркого солнца. А в стороне, рядом с зеленой долиной, темнели цепи лесистых гор, и из-за них выступали, точно изуродованные, точно рассеченные кем-то, острые зубцы белых скал. Охватив их огромные головы, тяжко громоздились вокруг хмурые тучи, и иногда только светлый луч вдруг прорывал их покров, и сверкали тогда эти скалы, изборожденные морщинами резких теней.

– Господа, посмотрите, куда он лезет! – воскликнула в ужасе одна из экскурсанток, сидевшая около дороги с группой подруг. Все с любопытством посмотрели в сторону кричавшей: недалеко от нее, весело засучив рукава и подвернув брюки, карабкался на скалу отважный студент. Скала одиноко выступала у поворота шоссе со стороны обрыва и почти отвесно спускалась вниз острыми выступами, как бы протянув вверх свои красноватые пальцы. Там, внизу, эти выступы постепенно покрывались деревьями, и, прилепившись к ним корнями, висели над пропастью равнодушные сосны.

Никитин тревожно поднялся с места и быстро направился к скале, на которую взбирался студент. Став внизу, Сергей Егорович с легким упреком воскликнул:

– Послушайте, господин Николаев, ведь это очень рискованно! Слезьте, прошу вас!

Собравшиеся вокруг Никитина курсистки оживленно жестикулировали и, подняв глаза наверх, кричали:

– Слезайте, Степан Васильевич!

– Господа, не бойтесь, – весело отвечал сверху студент, – я взял у коллеги Иванюка краски и напишу только свою фамилию. Я не упаду, не волнуйтесь, пожалуйста.

Он медленно, цепляясь руками и ногами за выступы, взбирался наверх к вершине скалы, где гладко срезанный камень образовывал плоскую гранитную стену.

– Какое идиотство, – проговорил подошедший к взволнованным коллегам Мухин, – это такое мещанство – вырисовывать свои фамилии на камнях!

Несколько соседей студента утвердительно кивнули головой. Никитин же презрительно улыбнулся и заметил:

– Это, господа, чисто русская черта писать и вырезывать свои имена. Очевидно, каждый русский обыватель имеет потребность хоть как-нибудь и где-нибудь запечатлеть свою фамилию. Ну, и если ему не удается записать свое имя на скрижалях истории, то он это делает просто на курортных скамейках или где-нибудь на скалах около проезжей дороги.

– Верно, верно, – раздались одобрительные возгласы. Никитин, довольный впечатлением, произведенным его словами на молодежь, откашлялся и снова поглядел на смельчака студента. Тот уже прильнул к утесу и, держась одной рукой за корень небольшой сосны, другой выпускал из тюбика белую масляную краску, и выводил крупными буквами:

– Степан Николаев. Студент-юрист. Дома от 4–5 час. вечера.

Написав это, Николаев весело дрыгнул ногой в воздухе, давая своим зрителям понять, что он ничего не боится, и стал спускаться назад на шоссе. Несколько камней сорвалось из-под его ног и скатилось мимо дороги в пропасть; но студент, не оборачиваясь назад, тихо спускался, весело напевая какой-то шансонетный мотив; наконец он благополучно достиг нижнего выступа и спрыгнул с него на шоссе.

– Браво, браво! – захлопало в ладоши несколько человек, за четверть часа до этого одобрительно отнесшиеся к словам Никитина. Курсистка, которая первая произвела тревогу, подскочила к Николаеву и тихо прошептала:

– Это свинство, Степа!.. Вот, погодите, я пойду по краю дороги за столбиками. Я дала вам слово не ходить там, но теперь беру слово назад. Вот увидите!

Между тем, пока студент Николаев, возбуждая всеобщее любопытство, лазил на утес, Нина Алексеевна задумчиво сидела на одном из уступов придорожной скалы и мечтала. Уже месяц, как она путешествует со своими однокурсницами и студентами, примкнувшими к организованной Никитиным экскурсии. Две недели провели они здесь, в Закавказье, в одном из горных курортов, – и вся жизнь последних дней представлялась Зориной сейчас каким-то сказочным волшебным сном. После унылой русской равнины здесь вдруг окружили ее со всех сторон мохнатые, взъерошенные хвойным лесом, дикие горы; точно шины вонзались их острые вершины в голубую даль неба, и без конца шли эти гиганты друг за другом, точно застывшие волны зеленого моря. А внутри, между ними, в глубине прохладных ущелий шумели ворчливо поседевшие речки, и далеко разносилась их неумолчная жалоба на каменистое ложе, в котором так тесно и так неуютно благодаря упрямым бессердечным утесам.

И когда наступала там ночь, и солнце уходило глубоко вниз за щетину лесистых вершин, еще выше поднимались к небу черные горы. И взошедшая поздно луна излучала в ущелья туманы, от вершины к вершине шла паутина серой ночной мглы, а далекие горы виднелись сквозь синюю дымку слабыми контурами, чуть вырисовываясь на прозрачном небе огромным зигзагом.

А когда после яркого солнечного дня вдруг проползали по горам черные тени, и тускнела вся зелень, и бурые сосны вдруг становились зловеще синими, – замирал кругом каждый лист, каждая смолистая игла; – и горы зловеще молчали, готовя в отрогах своих гулкое эхо. Но вот грянул гром, и покатилось его тяжелое тело по ущелью, перебрасываясь от горы к горе, от вершины к вершине; пробежала, кольнув небо, яркая молния, – и решетчатый дождь дружным бегом устремлялся вдруг вниз, скрывая горы и небо, и чернеющие тенью обрывы.

А затем, когда солнце разрывало тяжелые тучи и бросало с горы вниз в ущелье веселую радугу, – по зеленеющим склонам начинали ползти, возрождаясь в земле, точно призраки, белые тучки, как бы расчесывая об острые ели свои седые волосы; тянулись, прильнув к горам, всклокоченные облака; и заходящее солнце, бросив на них свои последние лучи, загоралось здесь гигантским пожаром и, взметнув искры к небу, уходило смеясь за далекие горы. А потом, ночью, еще влажные сосны томно шептались о прошедшей грозе, и звезды мерцали особенно часто; а по ущелью плыли белые призраки, таинственно пробираясь между темными склонами, и уходили наверх, разламываясь на части и растворяясь бесследно в холодной ночной мгле.

– Вы, кажется, замечтались? – спросил около Нины Алексеевны насмешливый голос. Зорина вздрогнула и обернулась: около нее стоял Никитин.

– Уже наши двинулись в путь, – продолжал Сергей Егорович, помогая Нине Алексеевне встать со скалы, – вот и колесница грузинских царей тронулась: разве вы не слышали, как заиграл этот музыкальный кавказский инструмент?

Он улыбаясь показал рукой на медленно подвигавшуюся арбу, которая о чем-то ныла своими сплошными деревянными колесами и изредка взвизгивала, нарушая далеко вокруг тишину горных вершин.

– Вы посмотрите, какие бархатные склоны наверху, – проговорил Никитин, идя рядом с Ниной Алексеевной, – это совершенно альпийский вид! А цветы… Вы замечаете, какая масса цветов?

Многие студенты, завидев усеянные цветами склоны, уже вскарабкались наверх и, стараясь не отставать от экскурсии, торопливо срывали в траве огромные сиреневые и желтые скабиозы, дикие красные гвоздики, темно-синие колокольчики, дрожавшие на высоких прямых стеблях.

– А вы посмотрите туда, Сергей Егорович, – заметила с восхищением Нина Алексеевна, указывая рукой на уходившее далеко наверх крутым зигзагом шоссе; – вы видите, за вторым поворотом мы уже вступаем в область туч!

Никитин поглядел вперед. Там, действительно, как бы срезав вершину зеленой горы, резкой ровной чертой протянулась граница густого тумана. Ярко белели там, поднимаясь всё выше и выше, частые столбики извивавшегося шоссе и затем пропадали вверху, как бы открывая таинственный путь к бесконечному небу. И уже нигде кругом здесь не было леса, кроме редких случайных низкорослых березок; а зеленые склоны, покрытые кустами густых рододендронов, иногда вдруг выдвигали из себя неожиданно мрачный красный утес, который дико глядел вверх острыми зубцами и дерзко прорывал пестрый ковер ярких цветов.

– Вы знаете, Сергей Егорович, – проговорила тревожно Нина Алексеевна, – когда я смотрю вот на эти тучи, в которых скрывается наша дорога, мне почему-то становится страшно. И, действительно: разве не жутко идти туда наверх, не зная, где пройдет дальше дорога, до каких пор придется подниматься к вершине?

– Я, сказать вам по правде, вообще не люблю дикой природы, – отвечал Никитин, с недовольством поглядывая в сторону обрыва, – я привык к нашим русским степям, и меня угнетают эти горы, эти пропасти, скалы. Мне душно, когда кругом стоят с утра до ночи неподвижные застывшие вершины, сжимающие со всех сторон горизонт. Мне тогда кажется, будто в ущелье, где я нахожусь, нехорошо, и что только за этими горами, окружающими меня, будет лучше, счастливее и свободнее.

– Но разве вам не нравятся подобные виды? – удивилась Нина Алексеевна, показывая рукой на расстилавшуюся внизу долину.

– Виды? О, они отвратительны, – брезгливо отвечал Никитин. – Эти горы внизу, покрытые хвойным лесом, напоминают мне каких-то одетых щетиной окаменелых животных. А скалы – посмотрите, как противны вот те скалы, вдали: разве не похожи они на чьи-то голые руки и ноги, переплетенные в конвульсиях и застывшие вдруг неподвижно?

– Вы говорите о природе с отвращением, но в то же время поэтично, – улыбнулась Нина Алексеевна, – наверно, вы очень впечатлительны, Сергей Егорович, неправда ли? У меня, я помню, был знакомый художник, который сам терпеть не мог грандиозной природы, но который страстно любил писать пейзажи мрачного величественного характера. Кстати, он, бедняга, был сильно болен неврастенией, и, мне кажется, в этом заключалась причина подобного противоречия.

– Болен, как я, очевидно, – горько усмехнулся Никитин, с удивлением взглядывая на Инну Алексеевну, которую не считал способной на проявленный ею психологический анализ; – вы, по-моему, вполне верно определили причину моей нелюбви к природе: я очень впечатлителен и слаб нервами. Когда восприятие доставляет мне сильные картины, нервы не могут выдержать грандиозности впечатления – и я из чувства самосохранения стараюсь избежать подобного состояния. И меня в таких случаях охватывает злоба на свою духовную слабость: ведь мне, оказывается, для спокойствия жизни нужен вишневый сад, простой деревенский плетень, бузина, кудахчущие куры… Вот до чего я дожил! Хорошо, неправда ли?

Никитин с легким озлоблением в голосе рассмеялся.

– А откуда у вас неврастения? – участливо спросила Нина Алексеевна. – Наверно, переутомились, неправда ли?

– Да, переутомился. И потом я много пережил в 1905 году… А теперь у меня, скажу вам откровенно, трагическое положение. Я берусь за многие работы, увлекаюсь различными темами, но быстро устаю, пресыщаюсь – и бросаю начатые труды недоконченными. Вот мой товарищ Коренев уже защитил диссертацию, уже будет в этом году, по всей вероятности, экстраординарным профессором; а я – когда будет готова моя диссертация? Один Бог знает! Сознаться по правде, я даже не уверен, разработаю ли я какую-нибудь тему настолько, чтобы сделать ее своей диссертацией. Бывают у меня очень часто минуты, когда и диссертация, и все эти Эббингаузы, и Мюллеры, и Мюнстерберги кажутся мне такими ненужными, такими жалкими. Словом, я потерял тот тонус жизни, который необходим для всякой систематической законченной работы.

Никитин вздохнул и затем встревоженно посмотрел на свою спутницу: не улыбается ли она. Но Нина Алексеевна шла молча рядом, опустив голову, и по ее лбу прошла задумчивая грустная складка.

– Я понимаю вас, Сергей Егорович, – мягко произнесла наконец Зорина, с участием взглянув на Никитина, – это состояние должно быть очень тяжелое. Но неужели ничто не может вдохнуть в вас снова огонь, вызвать снова, как вы говорите, тонус жизни, чтобы вы энергично взялись за работу, чтобы нашли новый смысл в своей деятельности?

– Не знаю… Одно, кажется, еще остается… – задумчиво проговорил Никитин, не поднимая головы, – может быть только одно.

– Что же?

– А вам интересно?

– О да, очень.

– И вы запомните хорошо, что я скажу? И не будете смеяться?

– Запомню. И не буду смеяться.

– Так я скажу: это – человек.

Никитин проговорил это с трудом, не глядя на Зорину. Та слегка смутилась и ничего не отвечала. Так они шли долго молча, глядя вперед.

А кругом, беспечно снуя по траве и со смехом перебегая от одного цветка к другому, – торопливо пополняли свои пестрые букеты студенты. И многие курсистки тоже поднялись вслед за студентами наверх и лихорадочно набрасывались на цветы, окидывая жадным взглядом уходящую вверх гору.

Но вот шоссе резко повернуло наверх и подошло к границе густого тумана. Видно было, как медленно ползли края облаков, стелясь по траве и опуская седые клочья на самую дорогу; и постепенно густой туман окружил экскурсантов, охватил их со всех сторон и, скрыв за собою внизу зеленую долину, заменил ее бесконечною клубящеюся бездной. Потускнели цветы, грустно выглядывая у края дороги, скрылся бархат зеленых склонов, стали чаще попадаться угрюмые серые и красноватые скалы, теряясь вершинами вверху в мутной мгле. И священную тишину окружающей природы чаще нарушали стремительные ручьи, бежавшие с невидимых гор на шоссе; и призадумавшись здесь, пересекали они широким разливом дорог и низвергались далее вниз, скрываясь снова в густом влажном тумане.

Иногда вдруг, когда затихал вдали рокот бежавших ручьев, раздавались неожиданно впереди громко кричавшие странные человеческие голоса. Слышался долго тоскливый скрип колес – и затем впереди, в дымке тумана, начинали вырисовываться арбы армян, провозивших лес через перевал. И как-то резко звучали здесь эти хриплые голоса, – как-то странно, по-хищнически раздавались они, попав в этот величавый покой угрюмой природы.

– Господи, какая масса воды, – сердито говорила Зинаида Петровна, перебираясь через стекавший на шоссе широкий ручей, – здесь всё время идут потоки за потоками.

– А вы знаете, товарищ, что значит по-грузински Цхра-Цхаро? – отвечал ей один из студентов, шедших рядом. – Это значит – «девять источников». Вот по этим источникам и названа гора.

– Девять? Да здесь не девять, а двадцать девять! – сердито восклицала курсистка, перелезши через воду по камням и чистя запачканные в грязи башмаки о скалу, – эти грузины, наверно, считать умеют только до девяти.

Она, что-то ворча, побежала вперед за своими подругами.

Но вот, наконец, вблизи показались темные силуэты построек. Арба повернула, дико взвизгнув, во двор, и путешественники, постукивая отсыревшими башмаками по деревянному полу, взошли на длинный крытый балкон странноприимного дома.

– А где собака? – весело крикнул студент Николаев, – что там сказано про собаку в путеводителе, Мишка?

– А разве не помнишь? «С визгливым лаем встречает вас лохматая собака…» Вот видите, господа, я правду сказал, что собака издохла!

– Почему сдохла? – с кавказским акцентом сердито спросил у студента вышедший навстречу армянин-лесник. – Украли, а не сдохла, зачем врешь?

Экскурсанты вошли в огромную комнату, где стояло два больших деревянных стола, и по стенам которой были расположены голые нары. Заказав самовары, все шумно рассаживались, снимали пальто и оживленно бегали по комнате, потирая руки и топоча ногами, чтобы согреться. Некоторые с любопытством выдыхали воздух и глядели, как изо рта шел густой пар; в комнате было холодно и сыро, и многие снова надевали на себя пальто, которые только что сняли.

Пока все приводили себя в порядок, очищали от грязи башмаки и мыли руки, – самовары были поданы. Горячий чай оживил всех; курсистки весело хохотали, студенты острили, и весь дом наполнился громкими звуками человеческих голосов. Между тем, стало смеркаться, и откуда-то потянул ветер. Туман, окутывавший до сих пор плотным покровом затерявшийся в горах странноприимный дом, вдруг дрогнул и в смятении побежал в разные стороны. Холодный горный ветер подул сильнее, и клочья тумана побежали белесоватыми волнами, исчезая вдали и сменяясь другими. И по временам наверху, то в одном, то в другом месте стали вдруг появляться зеленовато-желтые склоны горы, а внизу, точно сквозь прихотливые окна выглядывала далекая долина, и светлели в лучах заходящего солнца серыми точками чуть заметные сакли грузинской деревни.

Вот, наконец, сильный ветер с воем и свистом сорвал с вершины Цхра-Цхаро густой белый покров. Быстро подбирая свои жалкие лохмотья, уходили вниз в долину густые облака, и на фоне ясного синего неба вырисовалась своими скалистыми зубцами вершина горы, на которую взбирались ночью те, кто хотел встретить утром восход солнца.

– А вы все – таки любуетесь? – проговорил около стоявшего на площадке Никитина слегка насмешливый, но ласковый голос Нины Алексеевны.

Никитин вздрогнул.

– Посмотрите, какая феерия, – отвечал он, показывая рукой вниз, – здесь даже я не могу не восхищаться.

Действительно, освободившие вершину Цхра – Цхаро облака быстро уходили вниз, поворачивали за темные края ближайших гор и огромными причудливыми телами бежали вдаль, то переливаясь золотистым пламенем в лучах заходящего солнца, то мрачно синея в тени глубоких расселин. А навстречу этим убегавшим вниз тучам шли откуда – то другие; неожиданно выползали они снизу, всклокоченные, странные, и давя друг друга, и карабкаясь по склонам, поднимались наверх зловеще беззвучно. Но, не дойдя до вершины, вдруг встречали они выходящих из – за ближайших утесов чудовищ и, переплетясь с ними в диком танце в общую массу и почернев новыми тенями, уходили вниз отяжелевшие, грузные. И среди этого смятения на мгновение рождающихся и тотчас же гибнущих чудовищных призраков – равнодушно, неподвижно стояли вокруг мрачные вершины и синели своими вечными твердыми линиями на ярком золоте вечернего неба.

Они оба молчали, боясь говорить, чтобы не опошлить картины. Затем вдруг Никитин, восторженно глядя на вершину Цхра-Цхаро, проговорил, странно отчеканивая и отделяя каждое слово:

– Завтра утром… Когда мы будем там, наверху… Когда первый луч солнца заиграет радужным переливом на вершине Эльбруса… Когда мы увидим перед собой Кавказский хребет, окунувшимся в море первых солнечных лучей, – тогда я вам скажу, кто этот человек. Когда первый луч солнца упадет на Эльбрус… Вы запомните?

Вечером, часов в восемь, утомленные студенты и курсистки думали уже ложиться, чтобы выспаться до двух часов ночи, когда лесник обещал разбудить всех; но вдруг на шоссе раздались крики, смех, пенье – и визгливо заскрипели колеса арбы. Кто-то кричал и бранился, ему отвечал раскатистый смех – и вот на балконе затопотали многочисленные ноги.

– Самовары, живо! – кричал кто-то. – Ва, лесник, спишь, что ли?

Послышалась армянская и грузинская гортанная речь, и затем в комнату стали быстро входить один за другим усталые озябшие экскурсанты. Впереди торжественно двигался, еле передвигая ноги, странного вида господин в парусиновом костюме с белой, тоже парусиновой, шапочкой на голове; через плечо у него висела сумка и фляжка, в руках находилась высокая сучковатая палка с содранной корой, а нога были обуты в высокие серые сапоги. Бронзового цвета лицо его было широко, скулисто, небольшая бородка с проседью обрамляла это лицо, а маленькие, черные, живые глаза суетливо бегали вокруг, преисполненные отвагой и энергией. Это был руководитель экскурсии, член кавказского горного клуба, за которым почтительно шли чиновники, гимназисты, дамы, какие-то кавказцы в пиджаках и в черкесках. Предводитель стукнул по полу своим посохом, поправил на голове шапочку, напоминавшую тесно обмотанное вокруг головы полотенце, и воскликнул:

– Здравствуйте, господа! Молодежь всё, а? Отлично. Будет веселее!

Студенты и курсистки улыбками ответили на его приветствие; сидевший рядом с Зориной Никитин усмехнулся и шепнул своей соседке:

– Поразительно похож на Тартарена. Не находите?

– О, да, – засмеялась та, отворачиваясь, чтобы скрыть свой неожиданный смех, – как будто с иллюстрации французского издания «Tartarin sur les Alpes»[20].

Между тем, новая экскурсия шумно рассаживалась, принявшись пить чай; дамы беспрерывно хохотали, флиртуя со своими соседями; один из гимназистов громко рассказывал анекдот, – но вдруг какой-то чиновник запел, и его пенье подхватило несколько звучных молодых голосов.

– Господа… Господа! Что такое: шесть крыльев имеет и летает по воздуху? – с сильным армянским акцентом кричал обиженный гимназист, которого никто не слушал, – летает по воздуху! Кто знает?

Но его перебивал чиновник, который громким резким тенором запел:

У меня есть невеста —

Имя ему Сонька,

Глаза прямо как маслин,

Походка цыпленка.

Хор подхватывал:

Гулим-джан, гулим-джан! Джан, гулаа-джан!..

А затем, вдруг в углу, где сидели более почтенные и солидные люди, и где на столе уже давно появилось несколько бутылок с кахетинским, – руководитель экскурсии вдруг поднял стакан и запел надтреснутым сиплым голосом:

Мравал-жамиер, мравал-жамиер![21]

И вдруг замолкли веселые армянские куплеты, – понеслись аккорды могучего хора, – и вся комната задрожала от торжественных звуков грузинской застольной песни.

Ночь прошла беспокойно. Хотя часам к десяти все дамы отправились спать в предназначенные для них две другие комнаты, однако шум, визг и хохот не умолкали. Никто почти не спал, так как в мужской комнате не прекращалось пение, а на балконе, сотрясая весь дом, кто-то долго танцевал дикий татарский танец.

Ночью прошла слабая гроза. Где – то в горах ворчал гром, несколько раз яркой лентой пробегала внизу в облаках молния; опять вершину Цхра – Цхаро окутал густой туман, а затем, к часу ночи пошел проливной дождь.

В два часа, когда наступило время вставать, многие не хотели подниматься; действительно, сильный дождь гулко барабанил по крыше и, журча, стекал ручьями по ближайшим откосам. Но лесник, стучавший в дверь, обнадеживал экскурсантов, указывая на поднявшийся сильный ветер, который через полчаса мог разогнать все тучи.

– Господа, господа, нехорошо! – кряхтя и напуская на себя бодрость, восклицал член кавказского горного клуба, пересиливая сильную сонливость и широко тараща глаза, чтобы они не смыкались, – ведь лесник знает местные условия. Вставайте, еще есть надежда!

Некоторые, недовольно ворча, вставали и лениво одевались; большинство же экскурсантов просто переворачивалось на другой бок и сердито говорило:

– Слышите, дождь? Какой там еще восход солнца!

Никитин тоже не хотел вставать, когда узнал, что из курсисток никто не собирается идти. Только два студента его экскурсии встали, чтобы примкнуть к компании горного клуба.

– Где мой фонарь? Давайте его сюда! – суетился между тем господин в парусиновом костюме, – господа собирайтесь, сейчас выходим.

Он зажег свечу в своем большом ручном фонаре, взял в руку палку и победоносно оглядел собравшуюся компанию смельчаков.

– Аршак Давидович, – воскликнул кто-то, – возьмите пальто, ведь простудитесь! Холодно.

Предводитель, к которому обращались эти слова, презрительно улыбнулся.

– Я на Казбеке ночевал на снегу, дорогой мой, – отвечал он, – ну, господа, вперед!

Экскурсия тронулась. На дворе было еще темно; несмотря на дождь, туман сгущался всё более и более; но порывистый ветер гнал его волнами, то усиливая, то разрежая.

– А где дорога? – кричал впереди женский голос.

– Не спешите, не спешите, – отвечал Аршак Давидович, скользя сапогами в грязи и держа одной рукой вздрагивавший фонарь, а другой судорожно хватаясь за доски забора, – здесь опасно, господа!

Экскурсия медленно выползла за ворота и некоторое время шла по шоссе. Густая грязь липла к ногам, часто огромные лужи загораживали поперек всю дорогу.

– Бодрее, господа, бодрее! – восклицал Аршак Давидович, с презрением ступая прямо в лужи своими высокими сапогами, – вы видите, туман уже расходится!

Наконец, около шоссе показался серый столб с какой-то таблицей. Здесь нужно было поворачивать прямо в гору, круто взбираясь наверх по мокрой траве и скользким камням.

– Ну, проходите вперед, проходите, – вдруг заявил Аршак Давидович, останавливаясь сам, – идите прямо, а я за вами. У меня в сапог что-то попало!

Он, прихрамывая, скользя и падая, полез за экскурсантами на гору. Уже в самом начале подъема слышно было, как он усиленно сопел и кашлял.

– Не спешите же, господа, устанете! – сердито закричал, наконец, Аршак Давидович, – опытные туристы никогда не спешат, имейте в виду! Вот еще народ…

Он не докончил фразы, так как сапоги его быстро скользнули по мокрой траве, и он вдруг распластался на земле белым зигзагом, отбросив фонарь в одну сторону, а свою палку в другую.

– Ау! Не бегите! – кричал между тем кто-то впереди. – Не растягивайте линии!

– Ау, ау!.. – слышалось в ответ сквозь туман несколько веселых молодых голосов.

Между тем, через четверть часа после выступления первой группы, в закрытую дверь комнаты, где спал Никитин с остальными оставшимися экскурсантами, раздался новый сильный стук.

– Господа, – кричал кто-то, – вставайте, небо проясняется!

Никитин, лежавший у окна, приподнялся и открыл ставню. Действительно, слабый предутренний свет уже брезжил, и тумана кругом не было видно: кривляясь и прыгая в стекле, сверху глядела какая-то звезда.

– Ну, что же, пойдем, – проговорил Никитин, вставая, – господа, кто хочет, одевайтесь скорее.

Одевшись, Сергей Егорович отправился в коридор, постучал в дверь комнаты, где спали курсистки, и подождал, пока желающие оденутся. Между тем, к новой группе пожелали присоединиться многие из посторонних, не решавшихся идти раньше из боязни дождя, – и через пять минут человек двадцать вышло на шоссе, направляясь поспешно к поворотному столбу.

Уже рассветало; пересеченное огромными лужами, шоссе дрожало впереди холодной сталью воды; окружавшие серые склоны горы мрачно насупились, освобождаясь в чуть журчащих ручьях от накопившейся влаги; небо сделалось ясным, прозрачным, а внизу снежными пятнами повисли там и сям неподвижные облака, прилепившись к угрюмым темным вершинам.

– Очень быстро светает, – проговорил с беспокойством Никитин, подойдя к шедшей сзади Зориной, – мы можем опоздать к восходу. Господа, прибавим шагу! – воскликнул он, обращаясь к отстававшим.

Все заторопились. Уже прошли поворот у столба; подъем был не очень труден, но густая мокрая трава заставляла башмаки скользить, и вода быстро просачивалась в обувь, громко всхлипывая внутри. Вот вдали, недалеко от вершины, появились экскурсанты первой группы, разбросавшись на склоне черными медленно ползущими точками. А направо, в стороне главного Кавказского хребта постепенно прояснилось, и глубоко внизу развернулась новая, незнакомая долина; серебрилось там какое-то озеро, извивалась узкая лента реки, и цепь голых желтых холмов уходила далеко на юг к горизонту, обращая к небу свои заостренные вершины. Но главный Кавказский хребет кутался в тучи, хмуро глядели с его стороны только открытые подножья, синея своею далью; вершины же скрывались в густых облаках, точно завернувшись от предрассветного холода в теплые шубы.

Но вот и вершина. Аршак Давидович, бросаясь в глаза своим парусиновым костюмом и парусиновой шапкой, оживленно бегал здесь по траве, топал ногами и, перетаскивая с места на место вместе с другими большие камни и обломки скал, кричал:

– Живее, господа, живее! Тащите!

Человек десять, нагруженные камнями, разгоряченные и вспотевшие, несмотря на окружающий холод, – направлялись к краю вершины, где находилась естественная небольшая площадка, – и складывали там камни в одну большую пирамиду. Работа уже приходила к концу, и когда последний камень был положен, Аршак Давидович водрузил сверху свой потухший фонарь и, обратившись к остальным экскурсантам, воскликнул:

– Теперь, господа, за мной все. Сразу согреетесь!

Он, сопровождаемый своими помощниками, вприпрыжку стал ходить вокруг пирамиды; кто-то заиграл на губах марш, надувая щеку и ударяя в нее кулаком, чтобы походить на тулумбас; и, чувствуя сильный холод, многие примыкали к образовавшемуся веселому шествию вокруг водруженного на камнях потухшего фонаря.

– За нами погоня, бежим, спешим… – напевал со смехом один из студентов, завернутый в плед и топавший об землю ногами, чтобы согреться.

– Ужасная погоня, бежим, спешим, – подхватывала еле поспевавшая сзади курсистка.

– Мы смело на врагов!.. – грозно закричал кто-то впереди. Затем все захохотали, видя, как почтенный Аршак Давидович откинул назад голову, изогнул спину, и, держа перед Любой свою сучковатую палку, двинулся вперед в такт кекуока.

Поднявшаяся в это время к площадке Нина Алексеевна поморщилась, услышав звуки кекуока, и прошла по откосу в сторону, чтобы никто не мешал ей мечтать в ожидании восхода солнца.

– Посмотрим, найдет ли Никитин меня здесь… – думала она, улыбаясь, – если он будет искать, я услышу и откликнусь: пусть он сам придет сюда и скажет мне мое имя!

Зорина прошла мимо утеса, осторожно обогнула его, поглядела со страхом вниз в открывавшийся обрыв и затем вышла на какую-то площадку, защищенную от ветра скалами. Здесь, около отвесного камня, взобравшись насколько можно выше, стоял тот самый студент Мухин, который вчера усиленно бранил Николаева, и что-то чертил на скале. Услышав шаги, Мухин быстро спрыгнул с камня и, завернув за поворот, скрылся. Нина Алексеевна улыбнулась, и опершись на скалу рукой, задумалась. – Через четверть часа, не позже, – мечтала она, – первый луч восходящего солнца заиграет на вершине Эльбруса – и он, Сергей Егорович, назовет имя. Конечно, это будет ее имя! Она всю ночь не спала и думала, что ответить ему? Любит она его или только жалеет? Правда, они в этой поездке часто оставались вдвоем: он такой искренний, такой увлекающийся, такой чуткий. Ах, это совсем не то, что Коренев или жалкий Кедрович! И вдруг он действительно воспрянет духом, вдруг действительно она вдохнет в него своим присутствием новую энергию, даст снова вкус к жизни, желание работать, заниматься опять научным трудом? Это такая глубокая, такая благородная задача…

Сильный порыв неожиданного ветра заставил Зорину сильнее ухватиться за скалу. Глядя вперед, она не заметила, как внизу, в долине, распростершись бесконечным молочным морем, появился густой утренний туман. Поднимаясь всё выше и выше своими седыми гребнями, он постепенно скрыл внизу долину, поглотил затем мелкие холмы и, перевалив через обрыв, быстро побежал передовыми рядами к самой вершине Цхра-Цхаро.

Нина Алексеевна, погруженная в свои мечты, не видела, как постепенно стало меркнуть ярко освещенное небо, как тускло пожелтел золотистый восток; но затем всё гуще и гуще побежали вдруг пряди тумана, и подгоняемые резким ветром, сразу окутали густым покровом вершину.

Зорина отошла от скалы, тревожно посмотрела вокруг, и торопливо направилась обратно по старой дороге. Но где тот проход, по которому она только что пробиралась сюда? Она ясно помнила, что с одной стороны должен находиться отвесный утес, – но утеса тут не было. Не взять ли на всякий случай выше? В той стороне как раз, ведь, находилась верхняя площадка, где собрались все экскурсанты.

Нина Алексеевна взволнованно стала пробираться наверх, но остановилась; нет, здесь круто и скользко. Нужно идти осторожно и не спешить.

Она постояла в раздумье и затем взяла направление вниз. Кажется, вот этот кустик, похожий листьями на канну, был у нее справа, когда она проходила сюда. Но, ведь, вот еще другой куст, точно такой же рядом! Нет, она не встречала раньше двух кустов вместе!

Нина Алексеевна почувствовала сильное волнение. Ведь здесь опасно! Ведь теперь ничего не видно на расстоянии двух саженей. Не лучше ли, в самом деле, не стесняться и позвать на помощь?

Она остановилась и испуганно закричала:

– Ау! Сюда. Ау!

Где-то как будто отвечал голос. Но резкий ветер, гнавший с собой облака, дико свистал, огибая скалу, и бил Зорину холодным моросящим дождем. Голос смолк, и Нина Алексеевна крикнула громче:

– Помогите! Сюда! Ау!

Но теперь никто не отвечал. Порывы ветра усилились. Дождь пошел крупнее, гуще, вырисовываясь на густом тумане косою сетью. Нина Алексеевна растерялась. Держась руками за откос, она медленно поползла вперед, не отдавая себе отчета в том, куда ведет этот путь, – и старалась только брать направление выше, чтобы выйти на верхнюю площадку горы. Но нельзя было разобрать, где, в какой стороне вершина. Какие-то откосы и камни, переплетаясь с кустами, сменили прежние скалы – а вершина уходила по-прежнему наверх.

Вдруг под ногами сорвался камень. Глухо стуча о голую почву, он быстро покатился вниз, увлекая другие. Нина Алексеевна схватилась за ближайший куст, но куст легко отделился от земли корнями.

Внизу мелькнула быстро приближавшаяся страшная скала. За ней грозно выдвинули свои острые пальцы утесы, и затем далеко вокруг протянулось бесконечное густое море тумана.

– Аах! – пронесся среди свиста ветра пронзительный крик. – Аах… – ответила где-то с сожалением скала. И ветер погнал вперед этот звук, разнес его вокруг, и последние из бежавших в беспорядке сверху экскурсантов тревожно остановились.

– Господа, это кто-то из наших, – с беспокойством проговорил Никитин, чувствуя, как замерло вдруг у него сердце. – Господа, остановитесь! – Он вспомнил, что Нина Алексеевна давно отделилась от общей группы и не всходила еще на площадку.

– Здесь, кажется, все, – недовольно ответила курсистка Зинаида Петровна, которая сильно промокла под дождем в своем легком костюме, – ведь, мы были все вместе.

– А где Борская? – раздался тревожный голос студента Николаева.

– Я ее видел. Она впереди с той экскурсией.

– А Зорина? Кто видел Зорину?

Все молчали. Никитин бледнел, едва держась на ногах.

– Кажется, она была внизу под площадкой, – нерешительно заметил студент Мухин. – Я ее видел вначале там.

– Так, господа, идем же скорее туда! – закричал Никитин, – наверно, это она! Она заблудилась!

Он с двумя студентами быстро побежал наверх. Запыхавшись, разгоряченные, не обращая внимания на резкий ветер и острый морозный дождь, они достигли верхней площадки и, стоя у обрыва, кричали:

– Зорина! Зорина! Сюда! О-о-о!

Но никто не отвечал. Выждав, пока налетавший порывами ветер на время утихнет, Никитин с отчаянием воскликнул:

– Нина Алексеевна! Зорина! Где вы?

Но ответа опять не было. И только вдали где-то невидимый утес, в промежутке между порывами ветра, глухо ответил из глубины тумана:

– Где вы?

Петроград, Типография товарищества М. О. Вольф, 1915 г.

2-е издание[22]

Тихая заводь

Иронический роман

I

Валуев нервничал. Он стоял без жилета и пиджака около комода перед зеркалом и, вытянув свою короткую, толстую шею, старался протолкнуть сквозь отверстие сильно накрахмаленного воротничка металлическую запонку. На лбу Дмитрия Константиновича уже показались мелкие капельки пота. Покраснев и сильно сопя, он время от времени топал ногами и выкрикивал:

– Ах, безобразие! Не лезет! Я говорил, что прачка сильно крахмалит!

Он нетерпеливо тянул воротник к запонке и готов был на самые решительные меры, так как помятая руками манишка начала уже трещать. Но стоявшая рядом жена Валуева – Ксения Юрьевна, заметив, что муж от нетерпения готов сорвать воротник, быстро подскочила к комоду и проговорила:

– Голубчик Дима… не волнуйся, ради Бога! Я помогу тебе: только не кричи и не топочи ногами!

Ксения Юрьевна быстро взялась обеими руками за воротник мужа и стала поправлять капризничавшую запонку. Валуев успокоился. Он покорно стоял, закинув назад голову и предоставив себя в полное распоряжение жены; и пока Ксения Юрьевна возилась с воротником, он продолжал уже добродушно ворчать:

– Хорошо сказать – не топочи… Легко сказать. А когда всё раздражает, всё злит… Ну, что, продела? Ага, спасибо. Если бы ты знала, Ксенюша, – уже мягко продолжал Дмитрий Константинович, весело поворачивая голову во все стороны и чувствуя, что воротник на шее сидит свободно, – если бы ты знала, как мне не хочется ехать к этой Агеевой!.. Может быть, ты еще надумаешь поехать вместе со мной? А?

Ксения Юрьевна отрицательно покачала головой.

– Нет, Димочка, поезжай один, – проговорила она спокойно. – Ведь тебе нужно побольше бывать в обществе, наблюдать… А мне зачем? Я останусь лучше с Севочкой дома. Уложу его сама в кровать и прочту на ночь сказку.

– Ну, как хочешь. Теперь манжеты надену… Ого! Одна уже куда-то исчезла… Кто ее взял? А? Кому нужно было брать манжету из комода? Ах, ты, Господи! Вечно сюда лазит кто-то!

Валуев готов был снова раскричаться, но Ксения Юрьевна быстро наклонилась к ящику, переложила в сторону несколько манишек, посмотрела на руки мужа и улыбнулась.

– У тебя уже одна надета, Дима, – укоризненно заметила она, взяв мужа за руку, – видишь, ты напрасно опять начал волноваться. Не стыдно?

Валуев с удивлением поглядел на левую руку, виновато усмехнулся, увидев прикрепленную к рубашке манжету, и проговорил:

– Да, это я не того… поспешил. Ну, поцелуй меня, Ксенюньчик. Я извиняюсь!

Он, слегка сконфуженный, подставил жене щеку, и та с ласковой улыбкой звонко поцеловала его. Затем, ожидая, пока муж найдет себе подходящий галстух, она стала говорить:

– У Агеевой сегодня собирается цвет общества нашего городка. Мне Пелагея Филоктимоновна передавала. Будут и директор мужской гимназии, и начальница женской, и мировой судья, офицеры, учителя. Агеева, кажется, затевает большой благотворительный вечер. Кстати: ты заметил, Дима, как усиленно приглашала она нас к себе в последний раз в театре? Наверно, ей хочется, чтобы ты, как популярный писатель, служил приманкой спектакля для публики. Смотри, они тебе предложат еще участвовать в спектакле, чего доброго!

Ксения Юрьевна рассмеялась, с любовью глядя на грузную фигуру мужа. Тот, однако, плохо слушал жену: он внимательно рылся в боковом ящике комода и вытаскивал оттуда из общей массы один галстух за другим.

Наконец, он нерешительно проговорил, обращаясь к Ксении Юрьевне:

– Ты как думаешь, Ксенюша, этот красный галстух подойдет к сюртуку? А?

Он оглядел галстух, отодвигая его в сторону так, чтобы свет от лампы лучше падал на него, и вопросительно посмотрел на жену.

– Пожалуй, подойдет, – отвечала Ксения Юрьевна. – Хотя, по-моему, красный не так будет приличен. Надень темно-синий или золотистый.

– Золотистый? – задумался Дмитрий Константинович, – Пожалуй, надену золотистый. А ты разве не находишь, что приличнее всего просто-напросто надеть черный? А? Ведь я в первый раз иду к Агеевой.

– Надевай черный. Только не будет ли это уж очень официально?

– Пожалуй, очень официально, – согласился Валуев, – но что же надеть в таком случае! – воскликнул он. – Я надену вот этот с полосками!

Он вытащил синий галстух с белыми полосками и стал его завязывать. Ксения Юрьевна в это время рассматривала со всех сторон сюртук, чтобы проверить, хорошо ли вычистила его кухарка. Повязывая галстух, Валуев, между тем, говорил, внимательно смотрясь в зеркало:

– Ну, я, конечно, наотрез откажусь от всяких их предложений. Я приехал сюда, в этот несчастный Нижнегрязненск, отдыхать от столичного шума и укреплять нервы, а не для того, чтобы участвовать в их спектакле! А кстати: что сказать про тебя? Почему ты не пошла? Ведь Агеева будет приставать.

– Скажи, что мне нездоровится… – отвечала Ксения Юрьевна, осмотрев сюртук и садясь около комода на стул, – а, кроме того, сошлись на то, что я вообще домоседка. И что не могу оставить ребенка.

Пока Валуев повязывал галстух, несколько раз распутывая его и снова затягивая, в спальню вошел пятилетний сын Валуевых – Севочка. Мальчуган остановился около сидевшей на стуле матери, потерся около ее юбки и затем уставился любопытным взглядом на отца. Он некоторое время молчал, не обращая внимания на то, что мать нежно прижимала его к себе и гладила по длинным вьющимся волосам. Севочка был поглощен созерцанием работы, которой занимался папа: Дмитрий Константинович уже третий раз распускал галстух и с глухим ворчанием начинал торопливо повязывать его снова. Наконец мальчуган спросил:

– Папа, ты куда идешь?

Валуев удивленно поглядел на сына, которого не замечал до сих пор, и отрывисто ответил:

– Не мешай. Я тороплюсь в гости.

– Папа, – продолжал между тем Сева. – а ты не покатаешь меня на спине? Покатай, папа!

Валуев от удивления выпустил из рук конец галстуха, сердито посмотрел на сына и затем рассмеялся.

– Ишь ты, – проговорил он, – чего захотел! Что я тебе лошадь, что ли? Собственный выезд, а? Жулик ты этакий!..

– Покатай, папа! – приставал между тем мальчуган, переходя в капризный, плаксивый тон, – Что тебе: спины жалко, что ли?

– Не приставай к папе, он спешит, – наставительно строгим тоном проговорила Ксения Юрьевна, поворачивая лицо сына к себе и целуя его в лоб, – в следующий раз попросишь, сейчас некогда.

– Ну, тогда дай – я тебя хоть за бороду немного подергаю, – согласился на уступку Севочка, бесцеремонно освобождаясь из объятий матери и подходя к отцу, – а покатаешь завтра. Давай бороду!

Дмитрий Константинович, успевший, наконец, завязать галстух, хотел было опять рассердиться, услышав подобную просьбу, но, повернувшись к сыну и увидев его смеющееся личико, не удержался, улыбнулся и проговорил:

– Сейчас нельзя, Сева, тебе же мама сказала, что я спешу. А вот завтра напомни мне: я тебе позволю один раз дернуть, так и быть.

– Нет, не один раз, а больше, – капризно воскликнул мальчуган, – я хочу больше. Я хочу миллион раз!

– Ого! – ответил Валуев, надевая сюртук и пробуя сзади около шеи, не вылезает ли наверх воротник. – Это, брат, будет очень жирно. Ты разве понимаешь, что такое миллион? Если меня дергать за бороду миллион раз, то, во-первых, от бороды не останется ни одного волоса, а, во-вторых, тебе бы пришлось целый месяц сидеть около бороды и дергать ее день и ночь непрерывно. И тебе бы самому надоело. Понял, глупыш?

Беседуя так с сыном, который стоял около комода и внимательно слушал отца, Валуев, наконец, закончил весь свой туалет. Кухарку отправили за санями, няня увела Севочку, который в ожидании сказок матери охотно отправился в спальню, а Ксения Юрьевна провожала мужа в переднюю, подавая ему шубу и укутывая горло теплым вязанным кашне.

– Надевай непременно ботики, – говорила она, когда Дмитрий Константинович рылся в углу, отыскивая галоши, – сейчас десять градусов мороза. Нашел? А палка твоя в том углу, около двери. Ну, иди, иди, ты без того опоздал почти на час: неудобно в первый раз, подумают, что ты хочешь этим что-то подчеркнуть.

– Что же нет саней? – сердито проговорил Валуев, доставая часы, – ведь уже четверть часа, как она ушла. Просто ужас!

В это время, однако, раздался легкий звон колокольчиков: подъехали сани. Валуев облегченно вздохнул, ласково потянул к себе жену, поцеловал ее и сказал:

– Ну, не скучай, крошка. Я постараюсь скоро вернуться.

Ксения Юрьевна нежно прижалась к мужу и прошептала:

– Я тебя так люблю, Димочка. До свиданья!

– Ну, ну… Славная моя. Ну, еще раз, дай поцелую. До свиданья!

– До свиданья, золотой. Смотри, Димочка, не пей водки и вина: не забывай, что тебе это запрещено.

– Хорошо, хорошо. Иди в комнату, а то простудишься. Пусть Степанида закроет за мной дверь. До свиданья.

– До свиданья, котик. Поезжай с Богом!

Дмитрий Константинович, двигаясь боком и скользя ногами со ступеньки на ступеньку, осторожно спустился с обледеневшего каменного крыльца к тротуару и добрался благополучно до саней. Извозчик спросил, куда ехать, застегнул полость и ударил вожжами по лошади. Сани тронулись.

Вечер был морозный, ясный. Хотя февраль был уже на исходе, но затянувшиеся морозы стойко еще держались, не желая уступить свое место весне. Огромные, прихотливые ледяные сосульки, точно бороды сказочных рождественских дедов, грузно свешивались с крыш одноэтажных домов и сверкали, вспыхивая искрами, при свете высоко стоявшей луны.

Точно сжав могучей рукой воздух и землю, мороз властвовал над всем внизу и вверху, звеня льдом и треща упругим, скрипящим снегом. Навалившись на крыши, неподвижно лежали наверху застывшие снежные глыбы, отвечая холодными огнями луне, и на решетчатых заборах, на воротах и каменных столбах густо навис снег, набросив на них белые мантии и надвинув набекрень пушистые шапки. Пусты и унылы были эти улицы, со сверкающими, замерзшими окнами домов на освещенной стороне и с таинственно притаившимися домами – на другой. Казалось, будто сам мороз выдвинул из земли по своей прихоти эти странные, угловатые здания, эти покосившиеся стены и молчаливые окна. Казалось, будто не было там, за этими стенами, жизни и света, будто не только скрылось за ставнями, но, действительно, умерло здесь всё, что живет, дышит, страдает и радуется. И только изредка, на освещенной стороне по тротуару, заметенному снегом и отделенному от улицы снежным высоким валом, мелькала на стене черной тенью одинокая человеческая фигура и исчезала вдруг где-нибудь бесследно, бесшумно, поглощенная темным углом и незаметной калиткой. Иногда где-то начинала бессмысленно лаять собака, сердито и хрипло, или вдруг прорезывал воздух странный, ненужный, неизвестно откуда идущий человеческий смех. Но затем снова исчезало и замолкало всё живое и движущееся. Трещал только сухой снег, да звенели бородатые сосульки, свесившись вниз и расчесывая об лучи лунного света пряди длинных ледяных волос. А зазубренная, неполная луна, остановившись вверху, криво усмехалась своей жуткой тайне; и лучи далеких звезд меркли в лунном сиянии и, дрожа и трепеща, в изнеможении падали на землю, точно странники, гонимые роком через бездны вселенной и нашедшие отдых после бесконечных скитаний.

II

Сани остановились у красивого двухэтажного особняка с белыми колоннами, окружавшими фасад. Валуев позвонил у подъезда, и массивная дверь сейчас же открылась. В передней Дмитрию Константиновичу помог раздеться швейцар, а стоявший у внутренней двери лакей повел Валуева в гостиную.

Там уже было многолюдно. Сначала Дмитрий Константинович немного смутился, попав в совершенно незнакомое ему общество и не зная даже, где искать хозяйку дома. Он стоял около дверей в нерешительности, потирая одну руку о другую и делая вид, что согревается после мороза; но вот с дивана ему навстречу поднялась полная пожилая дама в черном костюме, с наколкой на голове, и он поспешил в ее сторону: Валуев узнал Агееву.

– Очень рада вас видеть, – проговорила хозяйка, с достоинством протягивая Валуеву руку, – Господа, – обратилась она торжественно к присутствовавшим гостям, среди которых воцарилось вдруг напряженное молчание, – позвольте вам представить писателя г-на Валуева!

Затем Агеева спросила с упреком Дмитрия Константиновича, почему вместе с ним не приехала жена, и, познакомив его со всеми присутствовавшими, усадила в кресло возле себя. Прерванный на некоторое время в гостиной разговор снова возобновился, однако, не с таким оживлением, как раньше. Валуев чувствовал на себе много любопытных взглядов, но делал вид, что не замечает этого. И, чтобы не показать своего смущения, решил первый заговорить с хозяйкой.

– У вас в Нижнегрязненске, кажется, климат очень суровый, – любезно проговорил он, стараясь изобразить на лице интерес к поднятому вопросу, – ведь теперь уже конец февраля, а морозы доходят до пятнадцати градусов.

Сидевшие около Агеевой две барышни в розовых платьях прекратили разговор, который вели до сих пор шепотом, и напряженно стали прислушиваться.

– Да, в этом году морозы у нас затянулись, – проговорила Агеева, стараясь быть любезной, но не теряя в то же время чувства собственного достоинства, – однако, ведь эта зима у нас какая-то исключительная. Обыкновенно с середины февраля в Нижнегрязненске морозов почти не бывает.

При этих словах хозяйки дома одна из барышень в розовом не выдержала. Слегка покраснев, она выпрямилась, вобрала в себя побольше воздуху и торопливо заговорила, обращаясь к Агеевой:

– А помните, Татьяна Сергеевна, прошлый год? Ведь и в прошлом году тоже в конце февраля были сильные морозы. Вот, например, 20-го февраля Лева был именинник, а его не выпускали на двор из-за холодов: он нам тогда скандал устроил.

Агеева, слегка шокированная вмешательством барышни в ее серьезную беседу с писателем, презрительно приподняла правую бровь и, не поворачивая головы, как бы обращаясь в пространство, ответила:

– Ты, Кирочка, забываешь, что 20-е февраля еще не конец февраля, а всего только середина.

Барышня, задетая за живое, покраснела.

– Вы говорите – середина? – воскликнула она с жаром, – Разве 20-е число середина месяца, Татьяна Сергеевна? По-моему, двадцатого всегда начинается конец месяца!

– И кончается середина, – раздраженно заметила Агеева, еще выше поднимая правую бровь, – А вы у нас в городе ведь никогда раньше не бывали? – обратилась она с прежней улыбкой к молчавшему до сих пор Валуеву, – насколько мне известно, вы сюда приехали в первый раз, неправда ли?

– Да, я никогда не бывал здесь раньше, – почтительно ответил Валуев, поглядывая на Кирочку и ее подругу, которые начали снова шептаться между собою и подавленно хихикать, – я решил этот год провести в каком-нибудь маленьком провинциальном городке, чтобы поправить свои нервы: доктора отправили. Ну, а Нижнегрязненск я выбрал именно потому, что здесь в сорока верстах от города живут родственники жены, к которым она иногда ездит погостить. Сам же я люблю провинцию: здесь так тихо, уютно, так спокойно! Вам покажется, может быть, странным, – добавил с улыбкой Валуев, – но я в восторге даже от того, что здесь можно запросто встретить свинью с поросятами, разгуливающих свободно по улице. Это зрелище такая роскошь для петербуржца!

– Фррр!.. – прыснула Кирочка, спрятавши свое лицо за спину подруги, которая закусила нижнюю губу и перекосила лицо от охватившего ее смеха – Свинья роскошь! – прошептала она. – А?

Агеева строго поглядела в сторону обеих барышень, затем печально покачала головой, горько улыбнулась и, обращаясь к Валуеву, сказала:

– Ах, к сожалению, этой роскошью мы пользуемся здесь в очень большом количестве! А вот каких-нибудь культурных развлечений, каких-нибудь облагораживающих общественных предприятий и задач у нас в городе вы можете совершенно не встретить. Мы просто прозябаем! Вот даже молодежь, – тут Агеева с грустной, пренебрежительной улыбкой покосилась в сторону барышень, – даже молодежь, которая должна давать тон жизни в городе, и та теперь ни на что не способна. Барышни занимаются тряпками, флиртом и сплетнями, а молодые люди играют в карты. Между тем сколько культурной работы могли бы сделать они, если бы захотели! Учредили бы экскурсионный клуб для устройства пикников с научной целью, основали бы гребное общество для катаний по реке, общество любителей драматической игры, музыкальное общество. А сейчас – ничего нет, ровно ничего: одно только музыкальное общество пока существует, но и то еле влачит свое существование и не может поставить ни одного квартета, ни одного акта из оперы или оперетки. А почему? Потому что в Нижнегрязненске нет ни одного человека, который умел бы играть на альте. Скажите: разве трудно было бы научиться кому-нибудь из молодежи играть на альте? Ведь сколько у нас бездельников бьет баклуши и бегает по бульвару до поздней ночи! Что стоило бы кому-нибудь из них взяться за дело, посидеть дома да попиликать? Разве это не печально в конце концов?

Валуев молча сидел всё время, покорно сложивши руки на коленях. И, пока Агеева монотонно жаловалась на молодежь, он искоса оглядывал зал и находившихся в нем гостей. Здесь было несколько пожилых людей в учительских сюртуках, человек пять военных, студент, целый цветник интересных дам и барышень. Какой-то гимназист бегал по залу от одной дамы к другой, изгибался, говорил что-то с самодовольной усмешкой и, видимо, успешно развлекал своих собеседниц. Около рояля в противоположном углу зала стоял полный офицер и, наклонившись к сидевшей за роялем барышне в голубом, читал ей по нотам слова интересовавшего ее романса. А недалеко от рояля, ближе к Валуеву, составилась оживленная группа, откуда неслись веселый смех и непрерывные восклицания. Окруженная несколькими мужчинами, небрежно откинувшись в кресло, там сидела среднего роста худенькая брюнетка и оживленно говорила что-то, поворачиваясь в разные стороны и время от времени кокетливо наклоняя голову на сторону или устало закрывая глаза после долгого продолжительного смеха. Валуеву понравилось лицо этой дамы: с него всё время не сходила легкая усмешка, и оно то становилось недоверчиво-удивленным, то задорно смеющимся, то кокетливо-манящим и привлекающим. В особенности интересными показались Валуеву глаза: большие, черные, с тонкими, высоко приподнятыми бровями, окаймленные длинными ресницами. В этих глазах было столько неподдельного веселья и любви к жизни, что Валуев невольно залюбовался: в сыром Петербурге с его мутным небом, с серыми домами, заменяющими горизонт полей, с бессмысленной уличной сутолокой, он никогда не встречал таких глаз.

– Ну, не печально ли это в самом деле? – вдруг услышал около себя голос Агеевой очнувшийся Валуев.

Направив испуганный, смущенный взгляд на собеседницу, за размеренной речью которой он, как оказалось, совершенно не следил, Дмитрий Константинович сначала промолчал. Затем поборол свое смущение, приподнялся слегка в кресле и, с усилием улыбнувшись, ответил:

– Вы совершенно правы, Татьяна Сергеевна. По-моему, зима вообще задерживает проявление общественной жизни. Да… – тут, заметив удивленный взгляд Агеевой и поняв, что разговор шел не об этом, он поспешно добавил, – вообще же говоря, конечно, теперь времена не те. Другой век настал, другие люди, другие и запросы.

– Вот то-то и есть, – с достоинством кивнула головой успокоившаяся Агеева, вставая с места и оправляя на себе шелковое платье. – Господа! – громко и размеренно обратилась она к присутствовавшим – пожалуйте в столовую пить чай. Там мы побеседуем о нашем вечере и решим что-нибудь окончательно. Будьте добры!

Столовая была огромная, неуютная. Как-то не у места стоял огромный буфетный шкап, где-то около двери в проходе неожиданно расположился дорогой, но безвкусный сервант. А на стене, рядом с несколькими художественно исполненными масляными красками nature morte, висела в золоченой раме, полученная в виде приложения к какому-то еженедельному журналу, большая олеография, изображавшая заходящее солнце, избушку и лежащую около озера лодку. Видно было, что хозяйка дома пережила два резко отграниченных друг от друга периода жизни: скромный период выписывания из Петербурга еженедельного журнала с приложениями для выпиливания и выжигания по дереву и период неожиданного богатства, когда появился и огромный барский дом и дорогой буфетный шкап, и хорошие гравюры в гостиной, и недурно исполненные масляными красками картины. Видно было и по сервировке, что второй период не поборол еще первого.

– Господа, – проговорила, чинно садясь у самовара, Татьяна Сергеевна, – так как спектакль устраивает Лидия Львовна, то мы попросим ее взять на себя труд разъяснить присутствующим, что она, собственно, затевает.

Лидия Львовна, – обратилась Агеева к сидевшей недалеко кокетливой и молодящейся даме лет сорока, – не начнете ли вы, пока я буду разливать чай?

– Наша хозяйка что-то очень торопится, – буркнул с другой стороны стола муж Лидии Львовны, мировой судья Касаткин, обращаясь к сидевшему рядом Валуеву, – я подозреваю, что она нас хочет пораньше спровадить. Как вы думаете на этот счет, а? Хо-хо?

Валуев улыбнулся и тихо ответил:

– Возможно. Мне кажется почему-то, что хозяйка наша вообще несколько скупа. Или я ошибаюсь?

Мировой судья посмотрел своими мутными, добродушными глазами на Валуева и хриплым голосом рассмеялся.

– Хо-хо! Еще как! – пробурчал он довольно громко. – Это, я вам доложу, не женщина, а скорпион. Я ее давно знаю, – добавил он уже несколько тише, – она была простой мещанкой-вдовой, на которую никто не обращал никакого внимания. Но вот получила в позапрошлом году огромное наследство и теперь, посмотрите, задает тон во всем городе.

Между тем m – me Касаткина уже открыла заседание.

– Mesdames и messieurs, – придав строгость своему лицу, проговорила она, – вы все знаете, что в этом году зима у нас выдалась очень суровая. Вот теперь конец февраля, а морозы стоят ужасные. Это, конечно, для нас, людей обеспеченных, имеющих шубы, теплые ботики, а также дрова и прочие зимние приспособления, – пустяки. Но вот для бедных зима явление совсем другого рода. Каждый из вас прекрасно понимает, что в то время, когда зубы стучат, а ноги и руки коченеют, невозможна никакая культурная работа, невозможно ни духовное, ни нравственное совершенствование, в котором так нуждается окраинное население. Ведь человеческий организм привык к нормальной температуре. Посмотрите, например, на оба противоположных полюса: северный и южный. Ведь там нет жизни, так как там отсутствует подходящая для этого температура.

– Ого, философия пошла, ге-ге! – громко рассмеялся сидевший около Касаткиной капитан Главин, полный, высокого роста, бородатый офицер.

Касаткина на мгновение остановилась, возмущенно поглядела на невежливого соседа, игриво ударила его сумочкой по плечу и проговорила:

– Не мешайте, несносный. Вы вечно преследуете дам своим скептицизмом!

– Итак, mesdames и messieurs, я продолжаю подробное обсуждение вопроса, чтобы наше общество не упрекали потом в необоснованности действий с точки зрения научной и экономической. Я сказала уже, господа, что с понижением температуры жизнь вообще становится невозможной…

– Скажите, Лидия Львовна, а вы не хотите ли устроить на полюсах отделения для бедных? – спросил Касаткину гимназист Жорж, принятый в обществе на правах взрослого, – заодно пожертвуем тогда дрова кроме полюсов еще и на весь первый меридиан, проходящий через остров Ферро, за его особые заслуги.

– Ха-ха-ха! – закатилась Кирочка, – вот это хорошо: на первый меридиан!

– Кира! – громко прервала свою дочь начальница гимназии Пантеева, – Замолчи. Ты вечно говоришь глупости.

– Это не я, а Жорж, – быстро ответила Кирочка, – Я сама не начинала, а он сказал, что…

– Кира, довольно! – зловеще повысила голос Пантеева.

Кирочка закусила губу, бросая игривый взгляд в сторону Жоржа, а молчавшая до сих пор и слегка обиженная Лидия Львовна, продолжала уже более сухо:

– Итак, я не буду, господа, объяснять здесь принципиальных соображений и причин, побуждающих наше благотворительное общество ускорить сейчас свою работу, так как это, как видно, некоторых из присутствующих не интересует. Поэтому я скажу вкратце, что наше общество намерено в непродолжительном будущем устроить спектакль в пользу неимущих на отопление. Но как организовать, как составить программу, кого привлечь в качестве исполнителей, – это мы будем сейчас обсуждать и попросим, конечно, для этого помощи у всех присутствующих.

Лидия Львовна окончила.

Этим перерывом решила воспользоваться сидевшая по левую руку от Валуева жена преподавателя гимназии Влагина, та самая брюнетка с красивыми глазами, на которую в гостиной обратил внимание Дмитрий Константинович. Но ей не удалось начать, так как сейчас же заговорила Пантеева. Когда последняя кончила свой длинный рассказ, Валуев тихо проговорил, обращаясь с улыбкой к Влагиной:

– Вы можете теперь сказать то, что хотели. Торопитесь только, пока не поздно.

Влагина рассмеялась и вскинула на Валуева слегка любопытный взгляд.

– Бог с ними, – с преувеличенным пренебрежением махнула она рукой, – если присутствующим так хочется говорить, пусть говорят. Я могу потерпеть, не велика беда.

Она снова рассмеялась, а Валуев с улыбкой заметил:

– Это ваше счастье, если для вас беда не так велика. Ведь на вашем месте, например, эта дама, которая только что говорила, чувствовала бы себя очень неважно. Я вас уверяю.

Влагина улыбнулась, но затем, кокетливо прищурив глаза, вдруг загадочно спросила:

– Вы говорите про эту толстую даму, неправда ли?

– Да.

Валуев изменился в лице, встревоженно глядя на соседку. А та с загадочно-лукавым видом продолжала прищуриваться и, наконец, сказала:

– Очень жаль, если она, действительно, такая болтунья: мне неприятно иметь такую болтливую сестру.

Валуев сильно покраснел и хотел сказать что-то в оправдание. Но Влагина, видя смущение своего соседа, сразу изменилась в лице, невольно, против всех правил этикета, взяла Валуева за руку и, сбросив с себя загадочную улыбку, с искренностью воскликнула:

– Нет, нет… Неправда! Это я так. Нарочно. Она вовсе не моя сестра, я выдумала!

Она ласково посмотрела Валуеву в глаза, как бы извиняясь этим взглядом за свою шутку. Валуев, оправившись от смущения, хотел, было, тоже отшутиться, но по поводу речи Пантеевой начал что-то говорить Главин, и он принужден был замолчать. После речи Главина Лидия Львовна стала излагать собранию свой план спектакля.

– По-моему, – сказала она, призвав всех присутствующих ко вниманию, – программу нужно составить так, чтобы каждый обыватель мог получить на спектакле отрасль искусства, которую он особенно любит. Я думаю, что нужно устроить три отделения: дать сцену из какой-нибудь оперы, поставить веселый водевиль в одном действии, а затем дивертисмент – мелодекламацию, пение, соло на скрипке и на рояли. Я думаю, что при такой программе сбор будет обеспечен, бедняки затопят свои печи и вздохнут свободно.

– А танцы? – испуганно спросил обычный дирижер танцев на вечерах, поручик Карусов, звякнув под столом шпорами, – Танцы, конечно, тоже будут?

– Да, танцы, по обыкновению, в заключение, – кивнула головой Лидия Львовна, – ну, а вот, какую оперу нам взять для первого отделения?

– Поставим последнюю картину из «Демона», – предложила m-me Пантеева, – это такая прекрасная сцена! «Ночь тиха, ночь ясна…» – нараспев процитировала она, – я видела эту картину с Титто Руффо. Чудесная вещь!

– «Тебя я, вольный сын эфира…» – начала тоненьким голоском напевать Кирочка, бросая самодовольный взгляд на сидевшего напротив Валуева.

Но Пантеева молча повернула к своей дочери лицо, – и Кирочка умолкла. Но не сразу, а делая вид, что сводит пение к тончайшему pianissimo. Между тем Агеева громко спросила:

– А кто же у нас будет Демоном, господа?

– Демоном? Да Демон у нас Cтепан Никифорович, – проговорила Лидия Львовна. – Cтепан Никифорович, – обратилась Касаткина к молчаливо сидевшему до сих пор скромному классному надзирателю Подпрыжкину, считавшемуся в Нижнегрязненске лучшим баритоном и за это допущенному в высшее общество города. – Вы согласны, конечно, взять на себя партию Демона?

Подпрыжкин, весь красный и потный, неловко встал и, заикаясь, ответил:

– Как бы вам сказать, Лидия Львовна… Я ведь из Демона только «На воздушном океане» пел. Да и то давно, до того, как женился. А вот, я думаю, Владимир Павлович мог бы взять на себя Демона, – кивнул головой в сторону капитана Главина Степан Никифорович, – он как раз в последнее время баритоном поет.

– Как так, Владимир Павлович? – удивилась Влагина, – вы же тенор, насколько нам известно?

Главин загадочно усмехнулся и покрутил ус.

– Совершенно верно, Алла Владимировна. Действительно, до сих пор я был тенором, – самодовольно проговорил он. – Но вот в последнее время решил перейти на баритон. Как-то, знаете, легче поется. Да и металлу в баритоне, нужно вам сказать, больше, чем в теноре.

– И давно это с вами? – участливо спросила Главина Кирочка.

– Что именно? – повернулся в сторону Кирочки Главин, – пою баритоном? Да уже, кажется, с месяц.

– Так, может быть, вам и поручить в таком случае Демона? – спросила Агеева.

– Демона? Гм… – задумался с плохо скрываемым удовольствием на лице Главин. – Демона-то петь заманчиво – это выигрышная штука, что говорить. Но ведь мне придется делать крылья, а в городе никто не состряпает: знаете, какие у нас поганые портные: простых брюк, канальи, хорошо сшить не могут, не то что – крыльев!

Пантеева при слове «брюки» стыдливо опустила голову, а сидевшая рядом с Кирочкой дочь директора Бабецкого, девушка лет 30-ти, – смущенно стала смотреть в стакан с чаем. Кирочка фыркнула.

– Ну, тогда можно поставить первую сцену из «Фауста», – предложила Пантеева, – там ведь только двое участвуют: Фауст и Мефистофель. Помните, Мефистофель еще поет: «При шпаге я и шляпа с пером…» Я видела это с Шаляпиным. Чудесно! А раз вы, Владимир Павлович, – обратилась Пантеева к Главину, – были до сих пор тенором, то свободно можете на время оставить баритон и спеть Фауста. Неправда ли?

– Но кто в таком случае будет Мефистофелем? – спросила Влагина. – У нас не найдется Мефистофеля!

– Как не найдется? – воскликнул поручик Карусов, – а Александр Иванович на что? Ведь у Александра Ивановича превосходный бас! Разве вы забыли?

– В таком случае просим Александра Ивановича! – раздались одобрительные голоса.

Все присутствующие стали смотреть в сторону мирового судьи, который удивленно поглядывал по сторонам и был, видимо, сильно озадачен подобным оборотом дела.

– Что? Я буду петь Мефистофеля? – наконец выговорил Касаткин, останавливая свой мутный взор на Карусове, – что с вами, батенька? Откуда, черт побери, вы это взяли?

– Да вы не стесняйтесь, Александр Иванович, у вас отличный голос, ей-Богу, – начал убеждать Касаткина поручик, – вы как рявкнете, так у вас точно из колодца: откуда такая силища берется, прямо понять нельзя.

Некоторые из сидевших за столом улыбнулись при последних словах поручика. Касаткин же сердито моргал, вращая глазами по сторонам, и некоторое время молчал. Затем он сердито произнес:

– Нет, батенька, вы эти штуки оставьте. Какого там дьявола Мефистофель, когда к нам на днях прибывает сессия окружного суда? У нас сорок шесть дел на очереди, а он «Фауста»… Плюньте на это дело, милейший, плюньте, не буду я петь.

– Александр, – томно, с укоризной в голосе прервала мужа Лидия Львовна, – ты неисправим. Ведь, кажется, русский литературный язык достаточно богат, чтобы выражаться…

– Оставь, матушка, оставь, – раздраженно перебил жену Касаткин, – нечего меня учить французским манерам. Поздно!

Проект с «Фаустом» из-за отказа Касаткина принять участие готов был провалиться, но от провала его неожиданно спас Степан Никифорович Подпрыжкин. Из особого расположения к благотворительному обществу и Агеевой он согласился петь Мефистофеля, несмотря на то, что ни для кого до сих пор не делал такого одолжения и никогда не переходил с баритона на бас. Обсудив, таким образом, оперное отделение спектакля и решив остановиться на первой картине «Фауста», в которой оба баритона – Главин и Подпрыжкин – решили петь – один тенором, а другой басом, – все присутствующие перешли к обсуждению дальнейшей программы. Когда речь зашла о водевиле, Лидия Львовна многозначительно переглянулась с Агеевой, посмотрела в сторону Валуева, который был занят в это время шутливым разговором с Влагиной, – и проговорила:

– А вот, господа, насчет водевиля мы все будем просить нашего многоуважаемого писателя Дмитрия Константиновича Валуева: пусть он будет так мил и любезен и согласится написать для нас какой-нибудь веселый водевильчик в одном действии. Господа, согласны?

– О… о! Просим! – зашумели присутствующие, с любопытством устремляя свои взгляды на смутившегося Валуева.

– Это будет чудесно! Прекрасно!

Валуев густо покраснел и затем, заикаясь, пробормотал:

– Я очень хотел бы, господа, помочь вашему благотворительному обществу, насколько могу. Но… но я не пишу водевилей.

– О, всё равно, – это у вас выйдет прекрасно, – с достоинством проговорила Агеева, – у вас, ведь, такой большой литературный талант!.. Вы сочинили столько серьезных романов, что вам ничего не стоит написать какой-нибудь водевиль, да еще в одном действии. Право же!

Валуев растерянно посмотрел по сторонам и, наконец, проговорил голосом, в котором слышалась искренняя мольба:

– Мне, господа, очень неприятно отказываться, очень неприятно, но ведь я никогда не писал драматических произведений, честное слово! Ведь для этого нужно знать технические условия, нужно быть знакомым со сценой… Я, ведь, никогда не пробовал. Да, кроме того, необходимо будет отправить пьесу в цензуру, а это задержит надолго ваш спектакль.

– Нет, мы не будем посылать, – спокойно отвечала Агеева, – зачем посылать? Нам исправник разрешит поставить водевиль без цензуры. Вы, ведь, не напишете, – улыбнулась Агеева, – чего-нибудь такого, революционного? Относительно рабочих, студентов и других опасных явлений? Мы бы просили что-нибудь бытовое. Невинное.

Валуев окончательно растерялся и молчал. Затем он с неподдельной тоской в голосе проговорил, обращаясь к Влагиной:

– Нет, я прямо не могу! Что угодно, но не водевиль, честное слово!

Влагина с любопытной улыбкой, в которой было смешано теплое участие, уважение и в то же время некоторое житейски-покровительственное отношение к застенчивому писателю, ласково заметила:

– Раз вам так трудно, вы, конечно, откажитесь. Ведь мы можем взять и другой какой-нибудь водевиль… Господа, – обратилась она к присутствующим, – по-моему, нельзя принуждать Дмитрия Константиновича писать водевиль, если он не чувствует к этому ни малейшей охоты. Мы можем попросить его оказать нам какую-нибудь другую услугу… Например, прочитать что-нибудь из своих произведений, что ли. Отрывок, главу романа. Вы согласны на это, Дмитрий Константинович?

Влагина посмотрела на Валуева ласковым взглядом, от которого Дмитрий Константинович слегка покраснел. На лице его появилась смущенная улыбка, и, не давая себе вполне ясно отчета, он ответил:

– Хорошо, это можно. Прочитать я могу. Конечно…

Присутствующие радостно приняли согласие Валуева.

Агеева поблагодарила его от имени общества за любезность, а Касаткин, криво ухмыляясь и поглядывая на Влагину, добавил:

– Поблагодарите, господа, и Аллу Владимировну: это она уговорила Дмитрия Константиновича. Даю слово, что это не женщина, а сирена. И не пароходная сирена, а настоящая морская, будь я неладен!

Влагина, откинувшись на спинку стула и мельком взглянув на смущенного Валуева, начала весело хохотать. А Агеева, снисходительно улыбнувшись в сторону Влагиной, продолжала вместе с Лидией Львовной обсуждать дальнейшую программу вечера и уговорила несколько человек из присутствующих также принять участие в спектакле. Дочь директора гимназии – Софья Ивановна Бабецкая согласилась пропеть романс; присутствовавший здесь же местный поэт Иван Федорович Вислоухов обещал приготовить для прочтения небольшую поэму из древнегреческой жизни и, кроме того, решил для оригинальности составить в стихах программу вечера для наклейки на афишных столбах. Затем разговор перешел на обсуждение того, какой водевиль выбрать для постановки, причем после долгих споров решено было поставить веселую шутку «Тише едешь, дальше будешь» – пьесу неизвестного автора; пьеска эта являлась очень несложной, так как в ней не было ни завязки, ни развязки, но ее видела на сцене m-me Бабецкая и была от нее в восхищении: бесподобна там комическая роль слепого мужа, который натыкается на стулья и столы, жену принимает за друга дома, а лакея за жену. Выбрав пьесу, собрание закончило наконец свою работу, и Агеева, встав из-за стола, заявила:

– Ну, господа, если вам понадобится и впредь мой дом для репетиций или для каких-нибудь заседаний, то буду очень рада: я думаю, что мы в ближайшем будущем соберемся опять у меня. Милости прошу ко мне в следующий раз.

Агеева отодвинула свой стул и отошла от стола, давая понять, что гости могут расходиться. Она с любезной снисходительностью протягивала свою руку уходящим гостям и о чем-то советовалась с Лидией Львовной. Все вяло прощались и группами уходили в переднюю. Один только Касаткин стоял с удивленным, слегка негодующим выражением лица около стола и, наконец, не выдержав, тревожно спросил у Главина:

– А что, капитан: ужина, как видно, не будет? А?

– Очевидно, – слегка покашливая, задумчиво отвечал Главин, который, так же как и судья, предполагал сегодня весело провести время после заседания. – Эта только чаем с печеньями и ограничилась, – добавил он. – И скупая ведьма, доложу я вам!

– Каналья, – пробурчал Касаткин, – я даже слышу, как у меня ее проклятый чай переливается в пустом желудке. Тьфу, гадость!

Он достал носовой платок, плюнул в него и подошел с сердитым видом к Лидии Львовне.

– Ну, Лидище, собирайся домой, – пробурчал он, – живо! А то есть хочется за десятерых, черт побери. До свиданья, Татьяна Сергеевна. Очень вас благодарю за гостеприимство. Спасибо!

Все расходились.

III

В воскресенье Дмитрий Константинович встал раньше обыкновенного. Накануне он получил из Петербурга от редактора ежемесячного журнала письмо, в котором тот просил Валуева поторопиться с окончанием начатой повести. Валуев сам давно упрекал себя в том, что относится неаккуратно к взятым на себя обязательствам и решил в воскресенье же засесть за работу, о чем уже в субботу предупредил жену. Писал он обыкновенно днем, так как вечерние занятия вызывали у него бессонницу, и в это время Ксения Юрьевна старалась довести покой в доме до идеального состояния; маленький Севочка уводился в крайнюю комнату, где сидел с няней и играл в тихие игры, или же слушал рассказы для детей, которые читала ему мать; няне давалось распоряжение не говорить громко и не подходить к кабинету, а кухарка не смела сильно стучать ножами в случае, если готовилось рубленное мясо, и обязана была не перекликаться с соседней кухаркой через двор, так как во двор выходили окна кабинета.

Утром Дмитрий Константинович накинул на себя халат и, не просматривая даже газет, чтобы не засорять головы перед работой, отправился в столовую. Ксения Юрьевна уже находилась там. Она не спеша приготовляла чай, аккуратно нарезывала тонкими ломтиками хлеб и намазывала эти ломтики маслом, кладя сверху по куску сыра, как это любил Дмитрий Константинович. Валуев сел в кресло перед столом и лениво потягивался, пока жена приготовляла чай. Затем, придвинув к себе стакан, он решительно сказал:

– Ну, я думаю, что мне удастся сегодня хорошо поработать. А то уже очень я запустил свои занятия!

– Смотри только, не уставай слишком, Дима, – заметила Ксения Юрьевна, доставая из шкапа коробку с пилюлями. – Не забудь, голубчик, принять: возьми две штучки.

Она раскрыла коробочку и положила две пилюли около стакана. Валуев потрогал стакан рукой и поморщился: чай был очень горяч.

– А как я их приму? – лениво проговорил он, оглядываясь по сторонам и ища под столом туфли, которые имел обыкновение снимать за столом. – Хорошо было бы водички… О-ох, куда делась вторая?.. – пробормотал он, нагибаясь под стол и отыскивая глазами исчезнувшую куда-то туфлю. – Ведь она только что была тут…

Он не докончил, так как Ксения Юрьевна прервала его:

– Сиди, сиди, родной. Я тебе сейчас всё дам. Погоди.

Она спокойно направилась к столику, на котором находился графин, налила воды в рюмку и подала мужу.

– Пей, Димочка. На!

Пока Валуев, морщась и кривясь, делал усиленные глотательные движения, чтобы пилюли хорошо проскакивали в горло, Ксения Юрьевна, стоя рядом, с любовью смотрела на мужа и внимательно следила за тем, как он принимает лекарство.

– Ну что, уже? Отлично, – проговорила она, целуя Дмитрия Константиновича в лоб после того, как он проглотил обе пилюли, – а теперь пей чай, чтобы он не простыл.

Она села за стол, напротив, и начала есть. Но взгляд ее время от времени скользил по лицу мужа: она уже по складкам, по легким морщинкам на лице могла сказать, что нужно Дмитрию Константиновичу, доволен ли он или нет. Поэтому, видя, что муж что-то сегодня слишком молчалив, Ксения Юрьевна с тревогой спросила:

– А ты хорошо себя чувствуешь сегодня, Дима? Голова как?

– Да ничего. Как будто немного тяжела. Но это пустяки.

– Тяжела? – тревожно проговорила Ксения Юрьевна, – может быть, у тебя опять желудок? Я тебе приготовлю черносливу, ты будешь его есть, когда начнешь писать. Хочешь?

– Приготовь, пожалуй.

Валуев лениво развалился в кресле и зевнул. Затем приподнялся, окончил первый стакан и молча отодвинул вперед по направлению к жене. Та приняла стакан и снова налила в него чаю.

Он выпил второй стакан, взял тарелку с черносливом и отправился в кабинет.

В квартире наступила тишина. Севочки не было слышно, кухарка не стучала на кухне, и Дмитрий Константинович, задумываясь и поглядывая по временам в окно на заваленный снегом двор, писал последнюю главу своей давно начатой повести.

Он уже весь погрузился в работу; действительность ушла куда-то далеко в сторону; исчез этот маленький кабинет с письменным столом, на котором в беспорядке были разбросаны листы исписанной бумаги; расступились стены старого дома, оклеенные темно– красными обоями с гроздьями каких-то неизвестных ярких ягод, исчезли, словно по волшебному мановению, зима, мороз и снег, лежавший за окном. Вместе с двумя главными действующими лицами повести Валуев находился уже около развалин монастыря, где в жаркий летний день должно происходить объяснение. Герой мягок, смущен. Он не находит слов, говорит глупости, странно, не вовремя смеется. А она задумчива, нежна. Полна ожиданий. А лес кругом шумит, окружая развалины, и покрытые мхом и сыростью камни, притаившись, молчат и глядят из-за ветвей, точно пряча какую-то тайну. Стоя на развалинах, где когда-то жили и двигались далекие незнакомые люди, давно обратившиеся в пыль и в кости, они говорят друг другу о расцветающей жизни, о надеждах, о просыпающемся волнении и замирании сердца…

Вдруг Валуев оторвался от бумаги: в передней неожиданно раздался звонок.

Вслед за этим, через несколько минут, в гостиной послышался громкий веселый голос вдовы исправника Пелагеи Филоктимоновны Пересыпкиной, часто заходившей к Ксении Юрьевне в гости. Пересыпкина считалась в Нижнегрязненске чем-то в роде ходячей газеты. Она всегда во всем была осведомлена лучше всех, обо всем судила верно, решительно и строго, и ее пытливый глаз, несмотря на небольшое бельмо с правой стороны, легко проникал во все трещины семейных очагов обывателей, и не было в городе такой таинственной завесы, которую Пересыпкина не могла бы отдернуть, чтобы постигнуть потустороннюю сущность нижнегрязненского бытия. Дмитрий Константинович терпеть не мог этой дамы, чувствуя к ней органическое отвращение. Он прощал ей и ее пестрые платья со странными цветными разводами, и ее удивительную прическу с двумя торчавшими в разные стороны концами жиденьких косичек, свернутых на макушке в небольшой клубок. Но Дмитрий Константинович не любил Пелагеи Филоктимоновны главным образом за то, что та надоедала своими посещениями Ксении Юрьевне и мучила ее по несколько часов своей беседой и сообщением новостей о таких лицах, которые совершенно не были известны ни Валуеву, ни жене, а иногда даже и самой Пересыпкиной, знавшей о герое своего рассказа только понаслышке. И в этой черте Пересыпкиной заключался именно тот недостаток, который отличал ее от настоящей газеты, печатающейся на ротационной машине: ее нужно было выслушать до конца от самых крупных городских происшествий до самых мелких, которые в газетах печатаются петитом, и которые занятые люди обыкновенно пропускают при чтении. Однако, несмотря на свою словоохотливость, Пелагея Филоктимоновна имела большой тираж в городе: ежедневно ей удавалось побеседовать с двадцатью, тридцатью своими слушателями, игравшими роль постоянных подписчиков; но и кроме этого, конечно, на улице Пересыпкина каждый день встречала не один десяток случайных охотников, для которых беседа с нею если и не всегда приносила пользу, то во всяком случае не проходила совершенно бесследно.

– Простите, дорогая моя, что я не зашла вчера, – начала Пелагея Филоктимоновна, усаживаясь в кресло и притягивая к себе за руки Ксению Юрьевну, – вы на меня не обижены, душечка, не правда ли?

– Ну, что вы, – отвечала Ксения Юрьевна, с тревогой оглядываясь в сторону кабинета мужа, – наверно были заняты и не пришли… Знаете, пойдемте лучше с вами в столовую, а то Дима сейчас работает; я боюсь, что мы нашим разговором будем ему мешать.

– А что делает Дмитрий Константинович? Пишет?

– Да.

Глаза Пересыпкиной блеснули любопытством.

– А что пишет? Роман? Или поэму? A propos, между прочим: я, знаете, недавно читала его роман «Зарево». Какая прелесть! Мне так понравился конец! Жаль только, что Дмитрий Константинович не описывает наружности своих героев. Я до сих пор так и не знаю: кто был Вадимов – блондин или брюнет. Ах, да… Ну, что же он пишет? Я всё жду, а вы мне так и не говорите! Впрочем, может быть, это секрет? А? Так вы можете мне доверить, дорогая, ей-Богу: я буду нема, как гладиатор. Поверьте мне.

– Нет, отчего же… – улыбаясь, тихо и нерешительно проговорила Ксения Юрьевна, снова оглянувшись в сторону кабинета, – Дима пишет повесть. Он, видите ли, получил от редактора письмо с просьбой спешно прислать окончание; ну, вот и засел за работу. Пойдемте в столовую, Пелагея Филоктимоновна.

– Вы думаете, стоит? – отвечала, не двигаясь с места Пересыпкина, – по-моему, будем просто тише говорить, он и не услышит. Да, я вам скажу, и председатель же земской управы у нас! Вы не знаете Лихачева? Ох, Господи, это ведь одна прелесть, вся эта история! Представьте себе, теперь, когда приближаются выборы в Государственную Думу, городской голова и председатель земской управы оба хотят попасть в депутаты. И вот поссорились: все их знали закадычными друзьями, а теперь вдруг видят их в клубе… и они – что бы вы думали? даже не здороваются!

– А, может быть, вы выпьете все-таки чашку кофе? – перебила Пересыпкину Ксения Юрьевна.

– Кофе? Хорошо, с удовольствием, только потом. Я кончу сначала. Так вот поссорились они, и всё было бы, конечно, ничего; мало ли кто ссорится у нас в городе? Бабецкие в ссоре с Курицыными, Пантеева второй год не раскланивается с Березкиной, а Вислоухов, например, и Телушкин, чуть на дуэли не дрались, хорошо, что Телушкин разрешения на револьвер не получил и не мог стреляться. Так что я говорила? Да! Ну, конечно, всё было бы ничего, и голова с Лихачевым не раскланивались бы – вот и всё. Но выплыла вдруг любопытная история. Представьте себе: оказывается, что голова и председатель имели общую кассу на случай ревизии. Когда у городской управы ревизия – тогда голова писал записку председателю, чтобы тот одолжил свою кассу, и тот присылал. Когда же в земской управе ревизия – тогда свою кассу отправлял председателю городской голова. Так они и жили припеваючи, тратя на себя половину денежек обеих касс. Я ведь давно замечала, что они не по средствам жили, и говорила это Пантеевой. Но Евгения Васильевна не верила: – это одно воображение, говорила она. – Вот вам и воображение! Ведь какие классические результаты! Лихачеву, конечно, остается теперь одно: сесть на дирижабль или ареоплан и улететь! Ха-ха-ха! Или, серьезно поднять дело против головы, свалить всё на него и довести дело до палаты. А затем, если не удастся, оперировать и в Сенат. Ну, а скандала, конечно, не избежать, и еще какого скандала! Какого грандиозного скандала!

Пересыпкина на мгновение умолкла, услышав в соседней комнате кашель Валуева и его тяжелые шаги. Затем дверь отворилась, и Валуев просунул голову в гостиную.

– Вы меня извините, – уныло проговорил он, – что я выйду к вам в халате, но вы у нас так запросто и так часто бываете! Разрешите?

Пересыпкина привстала, сделала кокетливую улыбку и, слегка пригибаясь на правую ногу, точно делая реверанс, живо ответила:

– Ах, конечно, что вы! Какие могут быть церемонии между хорошими знакомыми? Выходите, пожалуйста! Я надеюсь, мы не отвлекли вас от вашей повести своей дружеской беседой? – кокетливо спросила она, здороваясь с Валуевым и делая очаровательное лицо, насколько это было возможно при неудачно скомбинированном носе и тех сорока-пяти годах, которые минули ей прошлым летом. По-моему, когда писатель творит – всякий человек, нарушающий его резиденцию, совершает преступление.

Она бросила на Валуева нежный взгляд, села и откинулась на спинку кресла. Валуев молча почесал затылок и тоже сел. Уже с самого момента прихода Пересыпкиной он не мог сосредоточиться: звонкий голос Пелагеи Филоктимоновны проникал сквозь все двери, заполнял собою все углы, всю квартиру.

– У меня к вам, Дмитрий Константинович, есть два поручения, вернее не поручения, а просьбы, и даже не просьбы, а просто так… пожелания, которые были кое-кем высказаны, – заговорила Пересыпкина. – Видите ли, наш поэт Вислоухов и одна дама, m-me Пузыркина, влюбленная в этого самого Вислоухова, – впрочем, имейте в виду, это секрет, – так вот оба они хотят к вам зайти просить протекции насчет журнала. У Пузыркиной все находят писательский талант: и уездный учитель Сюнин мне об этом говорил, и наш лесничий, Влас Николаевич, очень умный человек, тоже подтверждал это. Он в белых брюках ходит летом и играет на скрипке. А Вислоухов поэт известный, вы с ним познакомились у Агеевой, если помните. Когда здесь одно время издавалась газета, он там шарады в стихах составлял, дельный малый, очень способный. Так вот они спрашивают: могут ли прийти к вам, или нет? Сознаюсь, я обещала им составить у вас протекцию.

– Отчего же, только ненадолго, – улыбнулся Валуев, – и пусть заходят лучше вечером, а то днем я занят.

– Вот и прекрасно, я передам. А затем, Дмитрий Константинович, я хотела еще сказать… Как бы это… Видите ли, – вкрадчиво продолжала Пересыпкина, доставая из ридикюля платочек и прикладывая его к кончику носа в виде нескольких отрывистых толчков, – Алла Владимировна Влагина, которой поручено Лидией Львовной заведывание частью программы вечера, просила вас заехать к ней показать, какой отрывок из своих сочинений вы будете читать. Это ей нужно для того, чтобы поместить в программу и, кроме того, представить для разрешения исправнику. Может быть, вы отправитесь к ней сегодня? Она сказала мне, что во всяком случае будет вас ждать от трех часов до шести: ведь спектакль нельзя откладывать, зима может неожиданно окончиться.

– Пожалуй, я поеду, – после некоторого раздумья ответил Валуев, – всё равно, наверно, уже сегодня до вечера писать не придется, – добавил он, бросив короткий, но выразительный взор в сторону Пересыпкиной.

– Может быть, вы тогда заедете и к Агеевой? – кладя свой платочек обратно в ридикюль, спросила Пересыпкина. – Она, сказать вам по правде, ждала вас в прошлое воскресенье.

Валуев удивленно посмотрел на Пересыпкину. Та многозначительно улыбалась.

– А к Агеевой зачем? – спросил, наконец, Валуев.

– К Агеевой? Да ведь вы не заехали еще ни разу к ней с визитом! Она была уверена, что в прошлое воскресенье вы будете у нее.

– Какая она странная, – удивленно заметила Ксения Юрьевна, – ведь она знает, что Дима занят. Он же не может вести светский образ жизни! Мы, вот, и в Петербурге имели кое-какие знакомства, но у нас не было таких, чтобы ездить с визитами днем, когда Дима обыкновенно работает.

Услышав упрек в голосе Ксении Юрьевны, Пересыпкина беспокойно заерзала на месте и поспешно ответила:

– Ах, что вы, конечно, конечно! Мы, обыватели, не должны требовать от наших талантов такого внимания, мы сами должны заботиться о покое знаменитостей, которые создают славу России. Но я просто вам передала то, что говорила Агеева. Конечно, она неправа, совершенно неправа. Так же неправа, как и Лидия Львовна, которая тоже обижена на Дмитрия Константиновича за то, что он не был у нее до сих пор с визитом.

– Да ведь это прямо-таки странно! – слегка рассердившись, заговорила Ксения Юрьевна. – Если Дима будет ездить днем ко всем с визитами, да принимать, да считаться со всеми светскими правилами, то у него не останется времени для писательской деятельности, поймите, Пелагея Филоктимоновна!

– Ах, душечка, – воскликнула Пересыпкина, – да разве я этого не понимаю? Разве я не понимаю? Мы должны беречь свои таланты, это наша священная обязанность! Однако, Лидия Львовна говорит: не понимаю, как это г. Валуев до сих пор не был у меня? Ведь он согласился читать у нас отрывок из своего романа, а теперь не хочет даже заехать, познакомиться поближе. И Влагина говорит то же самое.

Валуев вздохнул и забарабанил пальцами по ручке кресла. Затем он уныло проговорил:

– Да, я сделал большую глупость тогда, что согласился читать. Я даже сам не помню, как это вышло… Ну, знаешь, что, Ксенюша, – обратился к жене Валуев, вставая с места, – я, пожалуй, сделаю эти визиты. Пожертвую сегодняшним днем, а завтра уже начну заниматься систематически и попрошу всех знакомых не мешать днем мне. Одобряешь, Ксенюша?

Ксения Юрьевна подумала и ответила:

– Что же. Может быть так, действительно, будет лучше. Тем более, ты жаловался, что сегодня у тебя голова немного тяжелая. Поезжай, Дима.

– Ах, конечно, поезжайте! – воскликнула обрадованная Пелагея Филоктимоновна, – сегодня, a propos, между прочим, такой чудесный день, такой бодрящий мороз! Ну, а они все – и Агеева и Касаткина будут так довольны, что вы оказали им свое внимание. Влагина мне, например, говорила, что очень и очень хотела бы с вами ближе познакомиться. Вы ей, видимо, очень понравились, она часто об вас говорит.

– Да? – усмехнулся Валуев, собираясь идти одеваться, – это интересно, – добавил он безразличным тоном. Но сейчас же поймал себя на том, что тон этот был неискренний: ему приятно было слышать, что Влагина интересуется им и говорит о нем.

Валуев отправился в спальню, где стал готовиться к визиту. Он побрил щеки, оставив по обыкновению внизу маленькую бородку, умылся второй раз и начал одеваться. Но одеться самому, не потревожив жены, ему не удалось. Выйдя в столовую, он крикнул оттуда через дверь:

– Ксенюша, помоги мне, голубчик!

Пересыпкина в это время рассказывала Ксении Юрьевне о том, отчего в прошлом году умер малолетний сын городского головы, и уже перешла было попутно к характеристике военного доктора Кудашева, лечившего ребенка. Но, услышав голос Валуева, Пересыпкина прекратила свою речь и заметила:

Ну, идите, идите, я вам в следующий раз доскажу. Не забудьте только напомнить. До свиданья, дорогая, я лечу. Завтра, если буду свободна, зайду к вам непременно. Ну, прощайте, милая!

Она три раза чмокнула Ксению Юрьевну в щеку, вытерла нос платочком и, быстро семеня ногами, вышла в переднюю. Там, одеваясь, она успела сказать:

– Я не прощаюсь с Дмитрием Константиновичем, передайте ему мой привет. Ах, какой у вас прелестный муж, дорогая! Ведь он такая знаменитость, а держит себя совсем просто, будто обыкновенный человек! Вот уж я не предполагала, что петербургские таланты могут быть такими приятными и простыми людьми в обращении с простой публикой. Ну, прощайте, милочка, не буду мешать. Я исчезаю!

К двум часам Валуев уже был готов и поехал с визитами.

IV

Когда Валуев вошел в квартиру Агеевой, хозяйка находилась во флигеле во дворе. Пока прислуга ходила туда, чтобы передать визитную карточку гостя, Валуеву пришлось ожидать в гостиной. В находившейся рядом огромной столовой в это время стоял невообразимый гам. Трое мальчуганов, дети Агеевой, воспользовавшись отсутствием матери, устраивали там веселую игру в поезд, причем каждый из них по очереди садился на корточки, протягивал вперед руки, откинувшись слегка назад, а двое других тащили своего пассажира за руки вперед, заставляя его быстро скользить башмаками по паркету. Игра для мальчуганов была настолько занимательна, что они решили совершенно не замечать сидевшего в гостиной визитера; и когда все дороги и пути в столовой были уже изъезжены, старший сын Агеевой, исправляя в игре одновременно должность министра путей сообщения и главного машиниста, решил открыть пассажирское движение в гостиной. С гиком и шумом, изображая свист и шипение локомотива, тройка пронеслась из столовой через гостиную в кабинет Агеевой, причем сидевший на корточках младший мальчуган победоносно поглядывал по сторонам и увидев сидевшего в кресле гостя, с приветливой улыбкой высунул ему язык и фамильярно кивнул головой.

Но вот в отдаленном конце коридора послышались тяжелые шаги, и раздался сердитый голос Агеевой:

– Амалия Карловна! Откуда этот шум? Я не могу на минуту выйти из квартиры! За что я вам деньги плачу, спрашивается?

Когда Агеева показалась в дверях гостиной, лицо ее уже вовсе не выражало гнева. Наоборот, хозяйка снисходительно улыбалась; она спросила Валуева, как тот себя чувствует, много ли пишет, нравятся ли ему нижнегрязненские жители, не замечает ли он, что в магазинах везде страшные мошенники, которые обмеривают и обвешивают, и, наконец, перешла к обсуждению программы вечера. Однако, не успела она высказать вполне ясно той мысли, что с Лидией Львовной Касаткиной трудно работать над одним благотворительным делом, как в гостиную вошла Амалия Карловна. Она почтительно подождала, пока Агеева замолкнет, и во время первой паузы заговорила:

– Madame! Боря всё шалит и не садит себя на место заниматься. Я ничего с ним не могу делать!

– Позовите его сюда, – зловеще ответила Агеева, продолжая говорить Валуеву про Лидию Львовну.

Через несколько минут в гостиную неловко вошел старший сын Агеевой, мальчуган лет десяти. Он робко подходил к матери, не поднимая глаз.

– Ты что, Боря? – растягивая слова, проговорила Агеева, – опять шалишь, а? Ну? Что ты не отвечаешь?

Мальчуган молчал, смотря на свои башмаки.

– Ну, что же? Я спрашиваю тебя? А? Или я тебя не спрашиваю?

Боря молчал.

– Ага. Ты молчишь? Ну, хорошо, и я помолчу. Стой здесь около меня, я подожду.

Агеева повернулась к Валуеву и хладнокровно продолжала прерванный разговор о благотворительном вечере. Ах, с этим вечером связано столько трудностей! Ужасная разрозненность и та страсть к интригам, которыми особенно отличается Нижнегрязненск, так тормозят дело! А работать нужно, так как иначе всё дело придет в упадок.

Между тем, маленький Боря стоял сбоку, сопел, поднимая украдкой на свою мать смущенный взгляд и тотчас же опуская его, когда мать поворачивала к нему лицо. Наконец, окончив свою тираду о благотворителях, Агеева снова обратилась к сыну.

– Ну, что же, Боря? Ты сознаешь, что виноват? Или не сознаешь?

Боря замычал что-то про себя и наконец пробурчал:

– Она сама… виновата…

Агеева холодно подняла правую бровь.

– Кто она? – спросила Агеева. – Про кого ты говоришь: она?

– Про нее… Амалию Карловну.

– Амалию Карловну? Ага. Ну, а кто про старших говорит «она»? Вспомни, могут ли так говорить воспитанные дети? Или не могут? Ты чей сын? Сапожника? Или извозчика? Или, может быть, ты мой сын? Ну? Я тебя спрашиваю?

Боря запыхтел еще более, но упрямо продолжал молчать.

– А, ты молчишь? Ну, и я помолчу. Стой здесь. Вот так.

Агеева холодно отвернулась от сына и заговорила, обращаясь к Валуеву:

– Ах, если бы вы знали, как трудно воспитывать детей у нас, в провинции! Прямо от рук отбиваются – ничего с ними не сделаешь. Я столько труда трачу на их воспитание, я трачу столько средств, – а они вот, полюбуйтесь, какими скверными мальчиками растут! Посмотрите вот на этого, какой это упрямый, гадкий, дрянной мальчишка!

Боря исподлобья бросил злой взгляд на гостя. Агеева продолжала:

– Из них трех у меня только один младший хороший мальчик, приличный и скромный. А другие два – невозможные. Была у меня еще старшая дочь Наташа, но та пять лет назад отравилась. До сих пор не могу понять, почему. Кажется, уж я умею внушать детям любовь к приличной и содержательной жизни! Мне все это говорят. Амалия Карловна! – крикнула Агеева, – пошлите-ка сюда Сашу!

В гостиную вошел младший сын, тот самый, который во время своего проезда через гостиную показал Валуеву язык. Сейчас у Саши вид был очень невинный. Он почтительно подошел к матери, поцеловал ей ручку, поглядел с опаской на стоявшего рядом брата и уставился покорным взглядом на мать, слегка раскрыв рот и выпучив на нее свои круглые глаза.

– Саша, вот я говорила Дмитрию Константиновичу, что ты у меня младший, а между тем самый умный. Ты ведь никогда не шалишь и не будешь шалить, правда?

– Правда, – покорно пискнул Саша.

– Он врет… – вдруг оживленно проговорил Боря, поднимая голову.

Но Агеева метнула на Борю строгий взгляд, и тот замолчал. Затем мать нахмурилась.

– Что значит «правда»? – спросила она, обращаясь к Саше, – как ты должен сказать, чтобы было вежливо?

– Я должен сказать – правда, мама, – испуганно пропищал Саша.

Лицо Агеевой прояснилось. Она улыбнулась.

– Ну, молодец, – заметила она с удовлетворением. – И ты всегда будешь вести себя хорошо, неправда ли – всегда?

– Да, мама.

– И не будешь брать примера со скверного старшего брата?

– Нет, мама.

– Ну, вот, молодчина. А теперь скажи нам какое-нибудь хорошее стихотворение. А мы послушаем.

Саша положил руки на животик, поднял голову, уставил неподвижные, застывшие от повиновения, глаза в потолок и начал тоненьким безучастным голоском:

Ветер по морю гуляет

И кораблик подгоняет.

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах.

Саша остановился. Затем, не ожидая слов матери, он продолжал:

– «Мартышка и очки». Басня Крылова. Мартышка к старости слаба глазами стала…

И он продолжал без изменения голоса, механически, не глядя ни на кого. А стоявший рядом надутый Боря вдруг прервал младшего брата и сказал:

– Он тоже шалун. Мы вместе играли в поезд. И он катался, вот и след есть от него!

Боря ткнул пальцем на след, который тянулся по гостиной от ног Саши. Агеева растерянно поглядела на детей, не зная, что сказать; но в это время раздался звонок, дверь из передней открылась, и в гостиную, кутаясь в черный теплый платок, вошла пожилая дама – учительница музыки – Пчелкина, усиленно потиравшая озябшие руки. Пчелкина поклонилась Валуеву и обратилась к Агеевой: – Я немного опоздала на урок, дорогая Татьяна Сергеевна; но, знаете, я чувствовала себя не совсем здоровой. Температура всё никак не может установиться.

– Ах, вы опять с температурой! – уныло, с усталой снисходительностью протянула Агеева, – у вас, Зинаида Степановна, прямо болезненная мнительность, – я вам серьезно говорю. Ведь вы же не так богаты, в самом деле, чтобы изнеживать себя и вечно бояться простуды!

– Береженого и Бог бережет, Татьяна Сергеевна, – отвечала чуть обиженно учительница. А скажите, дорогая, – стараясь переменить тему, заговорила она другим голосом, – вы получили письмо от Асклипиодоты Васильевны?

Агеева с удовлетворением кивнула головой и взяла со стоявшего рядом столика лежавший на нем конверт.

– Вот, как раз утром почтальон принес, – ответила она, – Очень хорошее письмо! Сразу чувствуется искренность, чувствуется; что Асклипиодота Васильевна писала от глубины души, только то, что хотелось. Кстати, вы знаете, это поразительный человек, – обратилась Агеева к Валуеву, – вам, как писателю, очень интересно было бы с ней когда-нибудь встретиться. Я никогда не видела таких искренних, порядочных женщин, как она: честная, предупредительная, воспитанная. А между тем, подумайте, – всего-навсего вдова местного диакона. Она уехала на время погостить в соседний город. Может быть вам, как писателю интересно будет прослушать ее письмо? – добавила Агеева, вопросительно глядя на Валуева. – Не стесняйтесь, я прочту с удовольствием. Кстати и Зинаида Степановна послушает.

Валуев почувствовал, что Агеевой очень хочется прочесть, и потому без колебаний согласился. Агеева торжественно взяла со столика золотое пенсне, нацепила его величавым движением на нос и начала читать:

«Драгоценная моя благодетельница! Славная, добрая Татьяна Сергеевна! Сижу я здесь в Лопухове, и всё мне не по себе: всё скучаю, всё скучаю без вас и иногда только утешаюсь, когда увижу вас во сне. Вашу посылку с копченым окороком получила: прекрасный окорок, Татьяна Сергеевна. Мои родственники, у которых я живу, диву даются, не верят, чтобы в нашем грешном мире встречались такие добрые души, такие ангельские сердца, как ваше. Да, вы святая женщина, Татьяна Сергеевна, прямо вам скажу, без всякой лести. Ваши благодеяния удивляют всех, а я во всех молитвах вспоминаю вас раньше родителей. Мне страшно хочется вернуться скорее назад, чтобы повидать вас, моя дорогая, но денег у меня на дорогу нет; если можете, пришлите, благодетельница, десять рублей. Видеть вас, ваше доброе лицо, ваши святые глаза – сделалось для меня, как я вижу, большой необходимостью. Перешлите деньги почтой по прилагаемому адресу на мое имя… Ваша Асклипиодота Богодухова. Поцелуйте ваших милых деточек: я их очень люблю».

Агеева сняла пенсне, вытерла платком глаз, на котором навернулась одинокая маленькая слеза, и сказала, обращаясь к Валуеву:

– Знаете, мне подобные письма приносят большую радость. В самом деле, когда прочтешь такое письмо, тогда ясно чувствуешь, что не бесполезно живешь на свете, что тебя кто-то ценит, что ты кому-то нужна. И я не понимаю:-кажется, я самый обыкновенный человек, веду себя, как все: а между тем меня все страшно любят, всегда оказывают внимание, уважение. Зачем далеко ходить за примером? Вот возьмите нашего лавочника еврея – Абрамку, который живет напротив. Этот Абрамка вообще страшный мошенник, а вот ко мне всегда проявляет какое-то особое странное расположение. Зайду иногда сама к нему купить что-нибудь, а он говорит: я вам, дорогая госпожа Агеева, нарочно этот сорт уступлю на десять процентов дешевле. Всем продаю за полную цену, а вам уступлю. Вы ведь богатая, вы можете заплатить, но я, нет, нарочно не хочу пользоваться: у меня к вам особая симпатия есть, г-жа Агеева, ей-Богу!

Агеева, слегка взволнованная, замолчала и высморкалась. Пчелкина молча вздохнула в ответ на ее речь, а Валуев, чувствуя некоторую неловкость и не зная, что сказать, бессвязно проговорил:

– Да… Это, конечно, приятно… Это интересно… Вообще.

Он пробормотал еще несколько невнятных слов и затем поднялся, чтобы уходить.

– Так будьте добры, не забывайте меня, – проговорила Агеева, вставая вслед за гостем, – я рада была бы поближе познакомиться и с вашей женой, – добавила она, – передайте ей, что я обижена на нее, право. В следующий раз жду вас вместе.

– Непременно… Спасибо.

Валуев еще раз поклонился и вышел в переднюю. Он почувствовал огромное облегчение, когда выходная дверь закрылась за ним, и он очутился на тротуаре. Неуютная обстановка Агеевой, огромные, почти пустые комнаты, испуганные, затравленные дети, глупое льстивое письмо вдовы диакона – всё это привело его в скверное расположение духа. Однако, пока извозчик довез Дмитрия Константиновича до квартиры Касаткиной, дурное настроение почти исчезло. Ясный зимний день с глубоким голубым небом успокоительно подействовал на Валуева. Ослепительно вспыхивали яркие искры на снегу под косыми лучами зимнего солнца, и замерзшие окна, как бы соревнуя друг с другом, показывали одно за другим свои прихотливые переливчатые узоры. Лежавший на крышах чистый нетронутый снег съеживался и трещал под ярким солнцем, уступая его настойчивым лучам, и строгими белыми линиями уходил наверх, отграничиваясь ими от далекого ясного неба. А громадные, застывшие в воздухе, ледяные сосульки, безмолвно отвечали на игру солнечных лучей, плотно укутывались сверху до низу водяною рубашкой и, растроганные, бросали вниз на землю редкие слезы. Но это было на освещенной стороне; там же, в тени, обращенные на север, висели они строгие, угрюмые, синие, не улыбаясь в ответ веселым солнечным лучам.

Но всё же чувствовалось, что мороз скоро бессильно разожмет свои упрямые пальцы и, сбросив на землю с крыш снег и звонкий лед, оставит их в жертву горячему солнцу; а сам, кряхтя и треща, по грязным лужам и влажным кочкам уйдет в лес под густые ветви соснового леса, и притаится еще на долгое время там талым снегом в глубоких оврагах.

V

Перед приездом Валуева Лидия Львовна Касаткина сидела в своей уютно убранной гостиной и беседовала с дочерью директора мужской гимназии – Софьей Ивановной Бабецкой. София Ивановна была значительно моложе Лидии Львовны; однако, общность интересов к городским новостям, к последним модам и к Нижнегрязненским мужчинам связывала их теми тесными узами дружбы, к каким только могут быть способны две хорошо одевающиеся женщины. Правда Лидия Львовна, как замужняя дама, чувствовала некоторое превосходство перед Софьей Ивановной, у которой из-за отсутствия мужа звучали не все струны ее души. Лидия Львовна, кроме того, до сих пор пользовалась большим успехом у мужчин: она очень умело кокетничала, щеголяла то своим остроумием, то своею маленькой ножкой; и игривым разговором, неожиданной наивностью, невинными улыбками с поджиманием губок и легкостью движений могла легко показаться мало опытному собеседнику двадцатисемилетней женщиной, между тем как этот возраст отставал от действительного на полных двенадцать оборотов земли вокруг солнца.

Софья Ивановна была моложе Лидии Львовны на десять лет. Но в силу богатых природных условий, сделавших из Бабецкой полную, большого роста девушку, смело могущую нести знамя матери многочисленного семейства, – между обеими подругами особенной разницы в годах не чувствовалось. В особенности, – затянутая в корсет, слегка подведя глаза, чуть подчернив брови и едва проведя красной помадой по губам, – Лидия Львовна проявляла почти те же качества молодой женщины, которые естественным образом сквозили из всех складок одежды Софьи Ивановны. Разговор между подругами шел оживленный, интересный. Лидия Львовна, полулежа на кушетке и кокетничая сама с собой, говорила, не глядя на Софью Ивановну:

– Я в данном случае поступаю по рецепту Лины Кавальери, которая, как известно всем интеллигентным женщинам, написала руководство к тому, чтобы быть красивой. Согласно с этим рецептом, я каждый день принимаю ванну, – так как это первое условие иметь красивую кожу. По-моему, да и Кавальери говорит то же самое, – вода вовсе не должна быть холодной, как меня, должно быть нарочно, уверяла Влагина: я всегда делаю ванну чуть-чуть теплой – это приятно и в то же время гораздо полезнее. При этом одна простая вода не годится. Необходимо в готовую ванну добавить фунт простой соли и прибавить пол чайной ложки аммониака… Ах, это чудесно действует, Соничка, вы, попробуйте как-нибудь!

Софья Ивановна поспешно вскочила с кресла и стала осматривать столик около кушетки. Лидия Львовна, заметив беспокойные движения подруги, удивленно поглядела на нее.

– Вы что? – спросила она.

– А я, дорогая, ищу карандаша или чего-нибудь. Чтобы записать…

– Да я лучше дам вам самый очерк Кавальери, – покровительственно проговорила Лидия Львовна; – я из журнала вырезала: большая статья, причем журнал заслуживает полного доверия – большой петербургский, с приложениями, в которых печатается шахматный отдел и полезные советы хозяйкам.

– Ах, голубчик, вот буду вам благодарна! А то вы знаете, дорогая, у меня на коже какие-то пупырышки вскакивают, ничего с ними не могу поделать. Дорогая Лидочка, не знаете ж, отчего получаются эти пупырышки? Скажите?

Лидия Львовна задумалась.

– Пупырышки? – чуть нахмурив лоб, ответила она. – Это, кажется, раньше у меня бывало: в роде гусиной сыпи. Неправда ли? Против этого, голубушка, по-моему, одно только средство: выйти замуж.

София Ивановна покраснела и искусственно громко захохотала. Затем придвинулась ближе к Лидии Ивановне и жалобно проговорила:

– И вот прыщики у меня вскакивают на лбу. Посмотрите: видите? Я прямо не знаю, как быть! Мне уже многие давно говорили, что лучше всего выйти замуж, чтобы избавиться от этого. Но, что делать, если нет подходящих женихов? Не соглашаться же мне, в самом деле, из-за прыщиков или сыпи на предложение этого несчастного дурака Шишова! И был бы еще с университетским образованием: а то простой учитель рисования. Да и потом фамилия какая… «мадам Шишова», – разве можно с такой фамилией вращаться в порядочном обществе? Может быть, вы, Лидочка, крем какой-нибудь знаете? Я, знаете, мазала «Метаморфозой», «Калодермой», – но ничто не помогает. Только кожа шелушится.

– А «Филодермин» пробовали?

– Тоже скверно.

– В таком случае выходите за Шишова. Ведь он в вас безумно влюблен. Выходите!

– Ах, не могу! – уныло протянула Софья Ивановна, – одна мысль, что я буду когда-нибудь мадам Шишовой, приводит меня в уныние. И потом он мне противен, физически противен! У него башмаки ваксой пахнут. И потом всегда грязные воротнички. Я не могу любить человека, у которого грязные воротнички, поймите, Лида. Это выше моих сил!

Когда Валуев позвонил, разговор между Лидией Львовной и Софьей Ивановной перешел уже на костюмы. Услышав звонок, Лидия Львовна остановилась и с интересом приподнялась на кушетке. Затем, когда горничная подала ей карточку Валуева, на лице Касаткиной заиграла довольная улыбка. Она поспешно вскочила с кушетки, отрывисто крикнула горничной: «проси!» и, молча показав Софье Ивановне карточку, побежала в соседнюю спальню. Софья Ивановна быстро последовала за подругой. Там, стараясь оттеснить друг друга от зеркального шкапа, Лидия Львовна и Софья Ивановна лихорадочно приводили в порядок свои костюмы и прически, причем Лидия Львовна, оставив подругу у шкапа, села за свой туалетный столик, чтобы путем помады и какого-то карандаша привести себя в безусловно свежий вид. Затем, окончив эти приготовления и выйдя в гостиную, Касаткина спокойно подала руку гостю и предложила ему сесть.

– Очень рада видеть вас у себя, – любезно начала она. – Я всё хотела с вами встретиться, чтобы посоветоваться насчет программы вечера. Вы, наверно, могли бы дать нам с вашим художественным вкусом и опытом много драгоценных указаний.

– О, конечно, – кокетливо подтвердила Софья Ивановна, – ведь вы воспитаны на Петербурге. Ах!

Валуев поочередно поглядел на обеих дам и ответил:

– К сожалению, я очень мало знаком с техникой по устройству концертов и вечеров. Мне, правда, часто приходилось бывать на разных спектаклях, но почти никогда не случалось видеть оборотной стороны декораций. Я знаю сцену только при открытом занавесе.

– Как это остроумно! – засмеялась Софья Ивановна. Лидия Львовна чуть улыбнулась, давая понять, что она не так наивна, как подруга. Затем, слегка откинувшись в кресло и обнаружив башмачок своей маленькой ножки, она заметила:

– Это очень жаль. Впрочем, вы всё равно, наверно, очень заняты, неправда ли?

– Да, я спешно кончаю сейчас одну небольшую повесть, а затем думаю приняться за роман. Хочу хорошенько использовать свое пребывание здесь, в Нижнегрязненске.

– Ах, я бы вам советовала описать здешнее общество! – с энтузиазмом воскликнула Софья Ивановна. – Здесь есть такие типы, просто прелесть. Например, Пантеева с дочерью – это ведь такой материал! Я вам расскажу…

– Соня, что вы? – удивленно перебила Бабецкую Лидия Львовна, – Евгения Васильевна очень почтенная дама. Ну, а что касается Кирочки, то она еще совсем ребенок, многое простительно, право.

Софья Ивановна пожала плечами и затем восторженно заговорила, обращаясь к Валуеву:

– Ах, вы знаете, я так вообще завидую писателям! Подумайте, это так должно быть интересно – выводить в печати своих друзей и знакомых. Кого хочешь, того и описал. Неправда ли?

Лидия Львовна сконфуженно поглядела на подругу и заметила:

– Отчего вы думаете, Соничка, что необходимо выводить непременно знакомых? Писатели не только описывают, но они и творят. Они создают типы, а вовсе не копируют. Как по-вашему, Дмитрий Константинович, я права, ведь?

Валуев любезно наклонил голову.

– Конечно, вполне правы, – отвечал он, – если бы писатели только пользовались тем, что дает им жизнь, то литература потеряла бы свой смысл. Людям ведь скучно и от одной обыкновенной жизни, а что они делали бы с копией и оригиналом вместе?

– Ах, как остроумно! – с восхищением засмеялась Софья Ивановна, – людям скучно от одной жизни, а что бы они делали… делали от оригинала, Ха-ха-ха! А скажите, пожалуйста, Дмитрий Константинович, – обратилась она к Валуеву, – я очень всегда интересовалась тем, что обыкновенно писатель чувствует, когда творит? Интересно, испытывает ли он какое-нибудь чувство или же ничего не испытывает? Мне кажется, что у писателя должно в это время или сосать под ложечкой, или особенно биться сердце. Я помню, в гимназии мне приходилось писать сочинения, так у меня, когда я садилась, всегда что-то тянуло в груди. Всё время что-то сосало и пересыхало в горле. А с вами ничего не бывает такого?

Валуев в затруднении потер лоб, затем с недоумением покачал головой и ответил:

– Нет, ничего. Я могу сказать одно: у меня лучшие вещи выходят тогда, когда я совершенно спокоен, когда меня ничто не волнует, ничто не мешает.

– Так это для всякой работы так, – уныло протянула Софья Ивановна, – а я думала… Ну, а любовь? Разве чувство любви не вдохновляет?

– Соня, оставьте, ради Бога, – смеясь, произнесла Лидия Львовна, которой становилось уже неприятно, что Бабецкая всё время разговаривает с гостем, – ведь вы прямо какой-то допрос учиняете Дмитрию Константиновичу! Вот, кстати, я хотела вас спросить относительно вечера, – обратилась Касаткина к Валуеву, – как вы думаете: удобно ли будет, если наш поэт Вислоухов кроме своих стихов расскажет со сцены еще несколько армянских анекдотов? Он очень хорошо их рассказывает, это правда; но мы не знаем, удобно ли вставить анекдоты в такую серьезную программу, как наша?

Раздавшийся звонок прервал слова Лидии Львовны. Прошло несколько секунд, и в гостиную развязной походкой, с пренебрежительной улыбкой на лице, вошел гимназист Жорж Миронов, которого Валуев видел на вечере у Агеевой. Он был в свежем мундирчике и в лакированных ботинках. Загадочно усмехаясь, точно собираясь сказать что-то в высшей степени интересное, он направился к Касаткиной.

– У вашего Цербера сегодня, наверное, флюс, – проговорил он, целуя ручку Лидии Львовны и утонченно вежливо здороваясь с Софьей Ивановной. – Мы, кажется, знакомы, – с достоинством заметил он, протягивая руку Валуеву. – Да-с, ваша Матрена, Лидия Львовна, сегодня, можно сказать, получила одностороннее развитие. Хо-хо, – засмеялся Жорж, стараясь смеяться сочным баритоном, – однако, такая односторонность приносит ей не мало страданий, как и всякая односторонность в истории культуры.

Гимназист снова загадочно улыбнулся, чуть щуря глаза и делая ехидную складку около губ, которая должна была обозначать тонкость и изящество высказываемых мыслей. Валуев с любопытством поглядел на развязного гимназиста, который уже уселся в небрежной позе в соседнее кресло, заложив ногу на ногу и закурив папиросу. Лидия Львовна улыбалась, незаметно взглядывая на Валуева и наблюдая, какое впечатление производит на того Жорж, считавшийся в городе одним из самых развитых и занимательных кавалеров. А Жорж между тем продолжал:

– Сейчас, Лидия Львовна, я встретил нашего милого вруна – Балицкого. Представьте – спрашивает, куда я иду. Я говорю, что к прекраснейшей из женщин нашего города. Так, значит, к Касаткиной? – говорит он. – Вы угадали, – отвечаю я. – Знаете что, – говорит он, – я тоже сейчас к ней пойду, забегу только домой на минутку. Я давненько не видел ее восхитительной маленькой ножки. Хо-хо!

Гимназист, солидно вздрагивая, начал смеяться. Лидия Львовна чуть покраснела от удовольствия, спрятала незаметным движением под платье выглядывавшую до сих пор наружу ножку и укоризненно проговорила:

– Ах, какой вы несносный, Жорж! Зачем вы говорили, куда идете? Ведь от этого Балицкого нет никакого спасения, когда он начнет говорить. Вы еще с ним незнакомы? – обратилась Лидия Львовна к Валуеву, – это очень интересный тип для описания, рекомендую. Когда он что-нибудь рассказывает, то всегда лжет от самого начала до конца. И мы все в городе поэтому прямо называем его «вруном». Наверно лживость у него на ненормальной почве…

– Очевидно, психоз, – небрежно бросил в сторону Валуева Жорж, не поворачивая головы и не изменяя своей позы, – по-моему, это чисто патологическое явление.

– Наверно, – подтвердила Лидия Львовна, с уважением взглядывая на Жоржа. – Этого же Балицкого у нас называют в шутку и комендантом города, так как его всегда можно видеть на улицах в дворянской фуражке, о чем-то хлопочущего, беседующего с городовыми и кричащего на извозчиков. Надо непременно, Дмитрий Константинович, познакомить вас с ним. Вы не будете жалеть, право.

– Благодарю вас, это действительно очень любопытно, – отвечал Валуев, – мне, впрочем, приходилось часто сталкиваться с такими безобидными лжецами, как этот Балицкий, про которого вы говорите. В Петербурге подобных типов часто можно встретить среди фельетонистов, у которых вообще и самолюбие, и фантазия работают слишком повышенно.

– Это понятно, – одобрительно кивнул головой Жорж, – раз фельетонистам приходится фантазировать, то это может войти у них в привычку. А вот, кажется, и он пришел, – добавил Жорж, поворачивая голову к передней.

Жорж был прав. В гостиную вошел пожилой господин с одутловатой физиономией и красным загорелым лицом. Глаза его, еще блестящие и живые, нервно бегающие по сторонам, беспокойно глядели из-под нависших бровей. Одет был Балицкий небрежно, но держался с достоинством и производил в самом начале впечатление серьезного и делового человека.

Все присутствовавшие, кроме Валуева, встретили Балицкого с особенными снисходительными улыбками, а Жорж развязно, по-приятельски, пожал ему руку, не вставая с кресла, и предложил сесть рядом. Балицкий потер руки, подул на них, желая согреть, и, поздоровавшись со всеми и познакомившись с Валуевым, молча сел около Жоржа.

– Ну, как ваши дела? – спросил с усмешкой Жорж, – не пишете ли случайно своих мемуаров?

Балицкий угрюмо посмотрел на гимназиста.

– Какие мемуары? Откуда вы взяли?

– А у вас ведь столько воспоминаний. Вам ведь граф Витте советовал написать мемуары и издать. Вы бы могли прославиться, честное слово.

– Очень мне нужна ваша слава, – буркнул Балицкий, – я без славы проживу спокойнее. Ну, как живете, Лидия Львовна? – обратился он к Касаткиной, – всё благополучно? Ну, и слава Богу.

– А у вас как? Как ваша племянница Раиса Поликарповна?

– Да что ей сделается – живет. Вот у меня беспокойное настроение: не знаю на что решиться: предлагают, видите ли, в Петербурге устроиться секретарем у товарища министра путей сообщения. Это мне председатель Государственного Совета выхлопотал. Ну, а я не решаюсь.

– Отчего же не решаетесь? – спросила Лидия Львовна, многозначительно улыбнувшись в сторону Валуева, – ведь это, наверно, хорошо оплачивается?

– Нет, неважно. Тысяч пять, не больше. Да не в этом дело: ведь мне только стоит переехать – я там сразу пойду в гору. Ведь когда я вместе с графом Витте составлял текст конституции, мне пришлось перезнакомиться в Петербурге со всеми влиятельными лицами. Князь Коншин, например, меня звал к себе прямо в товарищи министра, но я не пошел: возни много.

– Это жаль, – с усмешкой покачал головой Жорж, – если бы вы согласились тогда, то теперь были бы премьер-министром. А ведь эта должность что-нибудь да значит в России, ей-Богу!

– Конечно, что-нибудь да значит, согласился Балицкий, недружелюбно взглянув на Жоржа, – но, вы думаете, легко управляться с такой страной, как Россия? Я ведь, кажется, не дурак, чтобы отказываться от выгодных предложений. Но у каждого из нас есть чувство долга, и это чувство должно подсказывать нам, что всякий человек обязан браться лишь за то, к чему он призван.

– А вы к чему призваны? – спросил Жорж.

– Я? Я – поэт. У меня нет практической жилки, которая нужна для государственного человека. Я люблю писать – и думаю, что мог бы быть хорошим писателем и поэтом.

– А вы, случайно, не родственник графа Толстого? – серьезно спросил Жорж, делая сбоку пальцами знак Лидии Львовне, – у вас есть, знаете, что-то общее в характере: какая-то, очевидно, духовная связь.

– Духовного родства у нас много, а по крови он мне не родственник, – спокойно заметил Балицкий. – Мои предки восходят к роду Собакиных – знаменитый род, читали, наверно, в истории? Ну, а Толстые совсем из другой ветви…

– Скажите, пожалуйста, – заговорил вдруг Валуев, обращаясь к Балицкому, – можно будет как-нибудь познакомиться с вашими стихотворениями? Я бы с удовольствием прочел их.

Балицкий сделал серьезное лицо и ответил, что сам собирался просить Валуева прочитать кое-что из его произведений и сказать о них свое искреннее мнение. Валуев ответил Балицкому, что он бывает свободен по вечерам с шести часов, и, когда угодно, охотно побеседует с ним, а затем стал прощаться с хозяйкой. Лидия Львовна усиленно просила Валуева заходить, высказав попутно удивление в том, что жена Дмитрия Константиновича ни у кого не бывает, и проводила гостя до самых выходных дверей. После ухода Валуева ушел сейчас же Балицкий, а затем и Софья Ивановна, которая торопилась домой к обеду. В гостиной осталась только Лидия Львовна с Жоржем.

– Вам, кажется, понравился этот писателишка? – с презрением проговорил Жорж, садясь на диван рядом с Лидией Львовной и свободно обхватывая ее за талию рукой. – Ну, сознайтесь?

– Да, он мне нравится, – задумчиво проговорила Лидия Львовна, не отталкивая руки Жоржа и глядя перед собой на окно в одну точку, – он, кажется, очень интересен.

– Вот не нахожу, – проговорил Жорж, поднимая рукав рубашечки Касаткиной и гладя по ее руке своей ладонью. – Он и молчалив, и нуден. Наверно, большая бездарность.

– Что это вы, Жорж? – засмеялась Лидия Львовна, поворачиваясь к своему соседу, – вы не ревнуете ли? А?

– Может быть. Я, ведь, действительно, очень ревнив. Поцелуйте меня за это хорошенько!

– Нет, нет, не нужно. Сейчас муж должен возвратиться к обеду.

– Так он ведь позвонит. Ну, поцелуйте! А то я сам. Вот, смотрите…

– Что вы… Жорж! Как вы смеете? Ах, нахал, опустите руки! Какой скверный мальчишка – он лезет под рубашечку… Ну, что, надулся? Гадкий мальчик! Хорошо, хорошо, обнимите меня. Только скорее…

Жорж прижал к себе Касаткину, обхватил ее за талию другой рукой и впился губами в ее губы.

Лидия Львовна сначала порывалась несколько раз оттолкнуть Жоржа от себя, но затем уже перестала сопротивляться, закрыла глаза и, отвечая поцелуем на поцелуй Жоржа, шептала:

– Мой Отелло! Как вы страстны, Жорж! Милый мальчик!

Через полчаса Жорж ушел. Муж Лидии Львовны– Александр Иванович до сих пор еще не возвращался, и Касаткина, томная и ленивая, в ожидании обеда полулежала на диване, вытянув ноги на ближайшее кресло. Сначала она вспоминала Жоржа, сравнивала его с капитаном Главиным, но затем мысль ее перешла на Валуева и остановилась на нем. Этот писатель, скромный и даже застенчивый, сильно заинтересовал ее. Неужели он, в самом деле, такой всегда? Он легко краснеет, когда на него бросишь умелый кокетливый взгляд, и не смотрит прямо в глаза…

Касаткина лениво переменила положение, подобрала под себя ноги и, перевернувшись на другую сторону, продолжала думать. Этот Валуев ей безусловно нравился – и сделать его одним из своих «сюжетов», как называли в Нижнегрязненске поклонников замужних дам, было бы крайне интересно и лестно. А на кокетство он, кажется, поддается очень легко, насколько можно было заметить.

Лидия Львовна медленно поднялась с дивана, услышав звонок мужа, зевнула, вытянув назад затекшие руки, и, задумчиво глядя на замерзшее окно, прошептала решительным тоном:

– Да, он будет моим. Будет!

VI

У Влагиных Валуеву открыла дверь кухарка, старая деревенская баба, которая осторожно взяла в руки визитную карточку, с удивлением повертела ее в руках и впустила гостя внутрь. Валуев прошел вслед за женщиной в небольшую, но со вкусом убранную гостиную и сел в ожидании хозяйки в кресло около рояля. В квартире было тихо; отворившая дверь кухарка исчезла куда-то вместе с карточкой, и Валуев с тревогой поглядывал время от времени на свои часы, думая, что приехал слишком рано. Но вот, наконец, дверь из соседней комнаты открылась и в гостиную быстро вскочила взволнованная, сильно смущенная Влагина.

– Ах, ради Бога, Дмитрий Константинович, простите! – воскликнула она, подбегая к Валуеву и сильно, по-приятельски, пожимая ему руку, – Это такое недоразумение!.. Наша Авдотья – прямо наказание Господне для нас! Она только сейчас передала мне карточку… Садитесь, пожалуйста, садитесь! Я очень, очень рада вас видеть! Петя! – крикнула вдруг Влагина, не поднимаясь с места и обернувшись к двери соседней комнаты, – Петя, Иди сюда!.. Ну, впрочем, всё равно, – весело рассмеялась она, порывисто повернув лицо к гостю и беспокойно ерзая в своем кресле, как будто собираясь каждое мгновенье вскочить. – Мой муж полная противоположность мне, – добавила она с улыбкой, – насколько он хладнокровен и положителен, настолько я беспокойна и непоседлива…

– А я, знаете, чуть, было, не ушел сейчас, – проговорил добродушно Валуев, – боялся только, что меня примут за жулика.

Алла Владимировна хотела что-то сказать в ответ, но в это время в гостиную вошел Влагин. Последний был одет в новый форменный сюртук и, видимо, куда-то собирался. Он спокойно подошел к Дмитрию Константиновичу, протянул руку и безразлично произнес:

– Влагин.

Затем он сел, выпрямив спину и положив руки на колени. Наступила неловкая пауза, которую поспешила прервать Алла Владимировна.

– Петя, ты, конечно, знаешь господина Валуева по его произведениям, – торопливо проговорила она, – помнишь, например, нашумевший три года назад роман под заглавием «Дорогу жизни!»?

– Нет, не помню, – спокойно ответил Влагин, продолжая сидеть в своем кресле, не сгибаясь и не поворачивая головы в сторону жены.

– А роман «Тяжелая пора». Читал ведь?

– Нет.

Влагин отвечал просто, без выражения, безучастно глядя на жену своими холодными замороженными глазами.

Алла Владимировна слегка покраснела; бросив мимолетный взгляд на Валуева и деланно смеясь, она проговорила, кивая в сторону мужа:

– Вы знаете, Дмитрий Константинович, Петр Борисович так занят последнее время своей педагогической деятельностью, что решительно ничего не читает. У него тридцать уроков, классное наставничество, и кроме всего этого он составляет сейчас учебник латинского языка в стихах. Это отнимает у него также массу времени!

– Я не читаю беллетристики уже с гимназии, – заметил спокойно Влагин.

Затем он молча посидел немного, встал прямым движением вверх, точно в корсете, и проговорил, обращаясь в Валуеву:

– Вы меня извините, что я ухожу: я обещал к четырем часам быть у директора. До свидания.

Валуев любезно протянул руку Влагину, который сосредоточенно, с деловым видом пожал ее и вышел. Алла Владимировна проводила мужа смущенным взглядом и затем, быстро забыв о нем, оживленно продолжала свою беседу с Валуевым.

– Мне очень приятно, что вы помните название моих романов, – проговорил Валуев, с любопытством рассматривая лицо своей собеседницы в те моменты, когда та переводила взгляд куда-нибудь в сторону. – Для писателя большая честь, когда публика знает его произведения даже только по названиям.

Он с добродушной усмешкой смотрел на Влагину. Алла Владимировна обиженно улыбнулась.

– Вы думаете, я знаю ваши произведения только по названиям? – проговорила с упреком она. – В таком случае вы ошибаетесь: я их внимательно и с огромным удовольствием читала все. Вот вам!

Валуев преувеличенно вежливо наклонил в знак благодарности голову вперед и шутливо прижал руку к груди.

– Если так, то я глубоко извиняюсь перед вами, – сказал он, – теперь так редко встречаешь читателей, просто ужас. Мне кажется, на двух современных писателей приходится три читателя, не больше. Впрочем, не будет нескромным узнать у вас: – вы как, – читали все страницы моих книг, или же только одни нечетные? Я бы, со своей стороны, советовал читать одни нечетные, так как тогда легче можно перегибать книгу по корешку. Так, по крайней мере, делают многие дамы, когда читают романы, лежа на кушетке или в кровати.

Алла Владимировна улыбнулась.

– Жаль, что я до сих пор так не делала с вашими книгами, – ответила она, – вы, наверно, думаете, что мы, провинциальные дамы, читаем в романах только диалоги или смотрим только в конец книги, чтобы узнать, чем всё кончается – смертью или свадьбой? В таком случае, вы ошибаетесь: в провинции, в наших маленьких городках, и читают и думают глубже и основательнее, чем у вас в Петербурге. Поверьте!

Алла Владимировна слегка раскраснелась. Пока она говорила всё это, у нее с лица не сходила улыбка, но под этой улыбкой чувствовалась некоторая горечь. И Валуев теперь только почувствовал, что принял слишком обидный тон разговора для своей собеседницы. Ему стало жаль этой симпатичной, молоденькой женщины, с ее добрыми черными глазами, с ласковой жизнерадостной улыбкой, которую не могли стереть с лица ни хмурый муж, ни глухая скучная провинция.

– Ради Бога, простите, – искренно воскликнул Дмитрий Константинович, наклоняясь вперед и как бы желая взять свою обиженную собеседницу за руку, – ведь я же шучу. Мне на самом деле очень приятно, что вы читали мои книги. Я шутил, а между тем ваши слова доставили мне большое удовольствие.

Лицо Влагиной просветлело. Она бросила на Валуева ласковый взгляд, в котором уже не было вовсе прежней горечи, и затем заговорила, задумчиво глядя в сторону.

– Я помню, на меня, например, сильное впечатление произвела в «Тяжелой поре» сцена на пароходе во время бури. Они стояли на палубе, кажется, Воровский и Вера Николаевна. И, вот, кругом бушующее море, пенящиеся валы, шторм… Снизу летят брызги воды, винт бурлит, а они не замечают ничего, так как еще большая буря происходит у них в душе.

Валуев, тронутый искренним тоном Аллы Владимировны, сидел с опущенной головой и молчал. Затем он серьезно проговорил, обращаясь к Влагиной:

– Откровенно скажу вам, Алла Владимировна: вы мне доставляете своими словами громадное удовлетворение. Мне не то важно, поверьте, хвалят ли меня, или бранят. Но я почувствовал сейчас, например, что та картина, над которой я много работал, которую я писал с увлечением, – эта картина не пропала даром, не осталась продуктом бесплодной фантазии. Писатель, которому удается отразить свое настроение в душе читателя – получает высший вид удовлетворения, с которым не сравнится ни слава, ни уважение, ни почтительный шепот вокруг…

Влагина, слегка склонившись своею худенькой фигурой на бок, с глубоким интересом слушала Валуева. И когда последний кончил и слегка улыбнулся, точно извиняясь за то, что увлекся и говорил слишком красноречиво, она приподнялась в кресле, точно желая вскочить, и с воодушевлением воскликнула:

– Ах, как вы счастливы, как вы счастливы! Господи, как хотела бы я…

Но она сейчас же запнулась, спохватившись и почувствовав наивность своего восклицания. И затем с горечью заметила:

– Я, наверно, кажусь вам смешной, не правда ли? Но на меня от этой короткой нашей беседы повеяло такой свежестью жизни, такой осмысленностью… Вы знаете, – добавила Влагина, переходя на прежний, более спокойный тон разговора, – мы сразу начали с вами как-то странно говорить: точно старые знакомые, не правда ли?

Она засмеялась, и глаза ее радостно и весело смотрели на Валуева. Тот чуть покраснел и опустил взгляд. Присутствие этой женщины, в которой так красиво сочетались искренность с кокетством, и грациозность с простотой, – действовало на него как-то опьяняюще.

Обыкновенно молчаливый, не умеющий и не любящий много говорить, он в присутствии Аллы Владимировны, к собственному своему удивлению, почувствовал потребность высказаться. У него мелькнула в голове даже мысль сообщить ей о своем заманчивом плане большого многотомного романа, в котором он хотел дать целую эпопею из жизни возрождающейся России. А, между тем, Влагина, прильнув щекой к боковой спинке дивана, блестящими, разгоревшимися глазами смотрела на своего собеседника и говорила ему про серую тоскливость своей жизни, про однообразие времяпрепровождения, о прозябании в глухом городке. И мягкий грудной голос ее звучал как-то повышенно-жалобно, и слышались в нем искренние нотки грусти и безнадежности, точно заранее хоронившие что-то жившее раньше и теперь умирающее. А в окно уже прорвались красноватые лучи склонявшегося к западу солнца; заиграв на ледяных ветвях замерзшего окна огненным узором, пробежали они по комнате дрожащими пыльными струйками, и вспыхнули стены, загораясь золотым пламенем, и сделались синими черные тени. А когда Влагина замолчала, закончив свои слова горьким упреком провинции, Валуев не выдержал и, встав, горячо возразил:

– Нет, вы несправедливы, Алла Владимировна, совершенно несправедливы! По-моему, именно наша провинция и создает в своей тиши всё лучше и ценное, чем гордится и будет гордиться Россия. Здесь, именно, в этих маленьких спокойных городках с зелеными решетчатыми заборами, с горшочками цветов на окнах, с поросшими травой улицами зреет наше славное великое будущее. Поверьте мне, настанет время, когда то, что вы называете болотом, сделается прекрасным озером, отражающим небо. Я предчувствую тот благодатный ветер, который дойдет до самых глухих уголков нашей родины, поднимет зыбь на зеленой поверхности болот и сгонит к берегам всю зловонную плесень, сделав берега плодороднее. Из этой самой провинции поднимется всё лучшее и ценное, чего ждет в настоящее время наша страна. Не от столиц, далеко не от столиц нужно ожидать оздоровления тусклой и изломанной общественной жизни, разменявшейся в последнее время на мелочь и еле питающейся тощими всходами последних десятилетий. Скажите мне: кем представлены сейчас у нас, за немногими исключениями, все области литературы, искусства, науки, философии? Чванная, надутая бездарность, выскочки, делающие на искусстве и науке беззастенчиво наглую карьеру, беспросветные пьяницы, ищущие на дне стакана то вдохновение, которое не могут обрести на дне своей души! Вот вам в массе, исключая немногих, – столичные имена, делающие шум, кричащие, зазывающие, бьющие в барабан около своих балаганов. Вот вам столицы, неужели от этой накипи должна ждать Россия возрождения? Нет, повторяю, не браните, не проклинайте этой тихой провинции: в ней залог будущего нашего величия, в ее покое и тишине созреет глубокая русская философская мысль, в ее прекрасных степях создастся чистая русская лирика, из ее недр потянутся вверх крепкие молодые побеги всех областей нашей будущей великой культуры!

Валуев вдруг остановился и сконфуженно посмотрел на Влагину. Переменив затем свой повышенный тон на виноватый, неуверенный, он пробормотал:

– Впрочем, я, кажется, увлекся и даже впал в пафос… Со мной очень редко бывает, чтобы я говорил так много и в таком тоне…

Последние слова Валуев произнес нерешительно, путаясь и делая вид, что сам относится насмешливо к своему неожиданному увлечению. Но Алла Владимировна, неподвижно сидевшая до сих пор на диване, умоляюще протянула вперед руку, как бы останавливая Валуева, и с искренней ноткой жалости воскликнула:

– Ах, не надо так!.. Не смейтесь над тем, что сейчас говорили! Мне так интересно было слушать… Так хорошо!

Валуев молча улыбнулся, поглядел на часы и встал, заявив, что, к сожалению, должен уходить, так как его ждут с обедом дома. Алла Владимировна вздохнула, затем рассмеялась этому вздоху и встала с дивана.

– Мне тоже сейчас нужно идти к Агеевой по делу нашего вечера, – проговорила она, нерешительно протягивая руку Валуеву.

– Так, может быть, вы позволите мне проводить вас? – предложил тот. – Это мне как раз, кажется, по дороге.

Влагина, повеселев, взглянула на Валуева и оживленно произнесла:

– Положим, это не совсем по дороге. Но я была бы вам очень благодарна. Вы можете подождать пять минут? Я сейчас…

Через четверть часа они уже выходили из дома. К Агеевой нужно было идти мимо бульвара, расположенного над высоким обрывом, спускавшимся к реке. Уже наступал вечер. Ярко вспыхнуло небо морозным закатом и золотым пожаром охватило заходившее солнце далекий горизонт за рекой. Там, по ту сторону реки, весь задавленный снегом, хмуро выглядывая скелетами деревьев, протянулся до соединения с небом угрюмый лес. Серой извилистой линией шел он вдоль берегов, поворачивая и исчезая за ближайшим обрывом, и играли лучи солнца на обледенелых ветвях, разбегаясь вокруг кровавыми нитями. Покрытые тяжелым слоем глубокого снега, бегущие вниз, извилистые откосы зарделись румянцем, выглядывая друг из-за друга на заходящее солнце, и мертвые пятна надвигались вслед за ярким багрянцем, и веяло холодом от этих теней, постепенно шедших от реки вверх к горящему небу.

Река, закованная льдом и прибитая сверху глыбами снега, темнела внизу холодной долиной и только черными прорубями у берегов глядела на небо. Здесь, по крутой горе, идущей к реке, со звонким смехом и визгом, скользили на салазках детишки; и резко звучал этот смех в морозной тишине наступавшего вечера, и затихал, разбежавшись вокруг и возвращая вечеру его торжественную тишину. А издалека, с той стороны реки, слышно было, как бился в воздухе одинокий колокол монастыря. Неслись далеко вокруг по реке, теряясь в лесу и отражаясь в обрывах, эти зовущие, трепещущие звуки и, смешавшись вдруг с детским смехом, гибли в воздухе, поглощенные небом. В стороне, вблизи где-то, надорванным голосом вдруг стала лаять собака, и слышно было, как тонкими переливами и взвизгиваниями отвечали ей далеко вторая, третья. Все эти звуки, нарушавшие покой наступавшего вечера, казались выпуклыми, яркими, загадочными. То, что в больших городах переплетается в общий неясный гул, в далекий рокот, в котором исчезает всё одиночное, всё исключительное, то, что в этих больших городах, с подпирающими тусклое небо грязными фабричными трубами, смешивается, давит друг друга, топчет, – всё это здесь выступало в каждом отдельном звуке осмысленно, законченно, и глубже чувствовался звон отдаленного колокола, зовущего к вечности, и ярко заявляла о себе жизнь в веселых криках детей, в отдельных человеческих голосах, таких странных, таких таинственных в общем мертвом покое природы…

Влагина молча остановилась у обрыва с Валуевым, прислушиваясь к вечерним звукам и смотря вперед на уходивший за лес величественный солнечный диск. Наконец она вздохнула, опустила голову и задумчиво проговорила:

– Какая красота!

А он отвечал тихо и просто:

– Да.

VII

Собираясь идти в шесть часов вечера к Валуеву для чтения своих стихов, Флор Кузьмич суетился уже с утра. В двенадцать часов дня он отдал распоряжение прислуге привести в надлежащий вид сапоги и сюртук, а сам старательно вычистил щеткой свою дворянскую фуражку с красным околышем. День тянулся особенно долго. В ожидании вечера Флор Кузьмич садился несколько раз за письменный стол, пересматривал груду своих толстых рукописей и тетрадей с начисто переписанными стихами, накопившимися за тридцать лет скромной и в высшей степени незаметной литературной деятельности. В начале каждой большой поэмы или стихотворной драмы в нескольких пропущенных местах Балицкий спешно вырисовывал заглавие, стараясь выводить его пожирнее и снабжая каждую начальную букву заглавия особой виньеткой из пальмовых листьев, расходящихся веером. Пока Флор Кузьмич был занят этой трудной и во многих отношениях ответственной работой, его племянница – Раиса Поликарповна, девушка лет тридцати, сидела у себя в соседней комнатке за маленьким столиком у окна и писала. Она часто останавливалась, вздыхала, вдохновенно глядела в окно, через которое сверху в незамерзшую часть стекол виден был сарай и курятник, и затем снова писала. Труд, который она начала давно, состоял в огромном сочинении под заглавием «Переписка любви». Сюда, в эту большую тетрадь, Раиса Поликарповна вписывала поочередно по два письма, из которых одно письмо принадлежало герою переписки, принцу Альберту, а другое – автору произведения – самой Раисе Поликарповне, сообщавшей горячо любимому принцу все свои тайные мысли, чувства и желания. В этих письмах Раиса Поликарповна могла всецело отдаться тем нежным излияниям, которые не находили у нее выхода в действительной жизни; и нужно отдать справедливость принцу – он был очень чуток, очень мил и нежен со своей возлюбленной: ни одного неприятного слова, ни одного некрасивого поступка, ни одного намека на измену нельзя было обнаружить в этом прекрасном, благородном человеке, посвятившем Раисе Поликарповне всю свою многостороннюю и богатую приключениями жизнь.

Сегодня Раиса Поликарповна встала поздно и только с двенадцати часов успела приняться за свое дело. К часу дня 156-е письмо Альберта к Раисе было готово. Альберт писал:

«Милая, милая, милая Раиса! Вчера ты говорила мне о том, что никого серьезно не любила до меня и никого не будешь больше любить, кроме меня. Я верю тебе, Раиса. Но червь сомнения притаился в сердце и гложет мою бедную печень. Ты знаешь, как я люблю тебя: ты знаешь, что без тебя для меня нет солнца, нет воздуха, нет атмосферы и зеленых прекрасных деревьев: всё заполняешь одна ты, любимая, любимая, любимая!.. Но твое письмо поселило во мне ужасную всеразрушающую бурю. А что, если не я первый? А что, если был кто-то до меня, который ласкал тебя, который целовал тебя в твои прелестные губки, который обнимал твой гибкий, нежный стан и прижимал тебя к себе? О, я мучусь сейчас ужасными муками Тантала! Я страдаю, я невыносимо страдаю, Раиса! Напиши мне, что я один, один и один, что до меня не было никого, что ты вся моя, что ты чиста, как агнец, что ты невинна, как сизый голубок. И тогда я буду ликовать и радоваться. И тогда для меня снова засияет солнце, снова широко вздохнет моя могучая грудь полным кислородом воздуха. Я не буду спать ночью, буду сидеть у окна и ждать, пока почтальон принесет письмо. Пиши же, не терзай твоего преданного и любящего бедного принца!»

Раиса Поликарповна положила ручку на стол, встала и подошла к окну. У нее сейчас было то особенное повышенное состояние, которое всегда вызывала в ней ее переписка. Нежный трепет охватывал душу, в горле что-то давило, и на глазах появлялись незаметные слезы. Альберт! Вот уже три года, как она переписывается с ним; она делится с ним всем, всем, а он описывает свои приключения, выказывает свою могучую натуру, свой железный характер, свою волю. Ах, он так прекрасен, этот Альберт! Он, должно быть, высокого роста, брюнет, руки у него стальные, и когда он схватывает женщину в свои объятья, то захватывает дух, кружится голова…

Раиса Поликарповна закрыла глаза и схватилась рукой за подоконник. Прислонившись к холодной оконной раме лицом, она со счастливой улыбкой глядела в незамерзшую часть стекла и, смотря неподвижно на черневший напротив курятник, унеслась мечтами к высокому, статному принцу. И незаметно, капля за каплей, слезы задумчиво выползали из больших голубых глаз и, перевалив щеку, быстро спускались вниз, грузно падая на рукав потертой рубашечки. С глубоким вздохом Раиса Поликарповна отошла от окна, снова села за стол и начала:

«Дорогой, ненаглядный Альберт! Я страшно счастлива, я безумно счастлива, получив от тебя твое чудное письмо. Ты ревнуешь! Ах, как это прекрасно, как это чудесно, Альберт! Я готова обнять весь мир, я готова плакать и кричать всем, что мой Альберт меня ревнует, что он боится потерять меня, что он… Ах, я твоя, мой Альберт, только твоя!.. Я никогда, мой милый, никогда никого…»

Раздавшийся в передней резкий звонок заставил Раису Поликарповну вздрогнуть. Она с удивлением перестала писать и затем, положив ручку на стол, тревожно встала. Гости у них не бывают, и звонок очень редко звонит, так как Флор Кузьмич обыкновенно ходит со двора через кухню. Неужели какой-нибудь мужчина пришел? И молодой, быть может?

С бьющимся сердцем Раиса Поликарповна отправилась в переднюю открывать дверь. Заржавленный замок долго капризничал, но вот, наконец, ключ с глухим звоном повернулся, и дверь открылась. На пороге стоял красивый чиновник, лет тридцати пяти, в форменной фуражке министерства народного просвещения и в пальто с блестящими пуговицами. Чиновник был небольшого роста, брюнет, с красивыми черными глазами.

– Альберт! – прошептала, бледнея, Раиса Поликарповна, упираясь локтем в стену чтобы не упасть.

– Что вам угодно? – спросила она громко, пересилив наконец себя.

– Здесь живет их превосходительство, господин Балицкий? – громко и в то же время почтительно проговорил чиновник.

– Их превосходительство? – удивленно прошептала Раиса Поликарповна. – Балицкий живет здесь. Флор Кузьмич… Вам его нужно?

– Совершенно верно, сударыня, – галантно отвечал чиновник. – Я могу иметь честь представиться и нанести его превосходительству визит в настоящую минуту?

Чиновник, стройный и красивый, с лицом, на котором выражалось полнейшее довольство собой и всей своей судьбой, стоял на пороге и пристально глядел на Раису Поликарповну: она была очень недурна собой, только немного бледна и малокровна. Но глаза ее, большие, голубые, с длинными темными ресницами, были прекрасны: в них светилась глубокая нежность, чувствовалась безропотная покорность, испуганная, затаенная грусть. На утвердительный ответ Раисы Поликарповны чиновник грациозно, не сгибая спины, поклонился, шаркнул ножкой и вошел в переднюю. Здесь он снял пальто, достал из кармана маленькое зеркальце, щеточку, пригладил пробор на голове и завернул усы с обеих сторон так, чтобы они смотрели как раз наверх, каждый в свой соответственный глаз. Затем он солидно откашлялся на звук «о», стараясь сделать этот звук с одной стороны возможно мелодичнее и воспитаннее, а с другой – полезным для последующего разговора.

Раиса Поликарповна проводила слегка удивленного гостя в столовую, которая служила единственной комнатой, где можно было принимать посторонних, а сама робко постучала в дверь, ведущую из коридора в спальню Флора Кузьмича. В ответ на стук послышалось недовольное мычание, и Флор Кузьмич наконец крикнул:

– Что там такое?

– Дяденька, гость пришел, – нерешительно проговорила Раиса Поликарповна, – выходите, дяденька.

– Какого там черта, гость? – спросил громко Флор Кузьмич, подходя к двери и отворяя ее. – К чему гость?

– Я не знаю, дяденька. С визитом к вам. Чиновник… Говорит, представиться хочет.

– Гм! – важно протянул Балицкий, выпрямляясь, – представиться? Ну, пусть тогда подождет, черт с ним. Займи его пока. Ну, иди!

Раиса Поликарповна, чувствуя странную дрожь в ногах, отправилась в столовую. Гость сидел на стуле около окна и с изумлением поглядывал вокруг, видя бедную обстановку и дешевые обои на стенах. Этот чиновник – Каллистрат Никанорович Лотков на-днях был переведен в Нижнегрязненск на место письмоводителя мужской гимназии и не знал в городе никого. Но, обладая страстью какою бы то ни было ценою проникать в светское общество и имея непреодолимое желание стать членом интеллигентного общества Нижрегрязненска, Каллистрат Никанорович решил сделать ряд визитов официальным представителям города, – для чего несколько раз уже усиленно советовался с учителями гимназии. Заметив эту слабую черту нового письмоводителя, один из преподавателей, слывший за самого остроумного человека в городе и всегда старавшийся поддержать эту почетную репутацию, решил подшутить над новым чиновником, который был совершенно безвреден и представлял превосходный объект для проявления остроумия в ничем не стесненной и неограниченной форме. Преподаватель указал Лоткову на Флора Кузьмича Балицкого, как на генерала и коменданта города, и Лотков, приняв шутку всерьез, – на следующий же день, не ожидая праздника, решил представиться Флору Кузьмичу в парадной форме.

Когда Раиса Поликарповна вошла в столовую, гость почтительно встал. Балицкая смущенно села у противоположной стены, стараясь держать себя с достоинством и желая показать гостю умение проявлять хорошие манеры в обращении с незнакомыми мужчинами. Лотков снова сел, потер руки о колени и, хорошо зная, что в порядочном обществе долгое молчание считается неприличным, начал:

– Мне очень нравится, сударыня, что его превосходительство живет так просто, без особенных прихотей. Как известно, спартанские юноши точно также не любили роскоши и комфорта.

Раиса Поликарповна с достоинством кивнула головой, любезно улыбнулась и ответила:

– Совершенно верно. Мой дяденька ведет очень простой образ жизни. Да мы вообще с ним нигде не бываем. Общество, знаете, какое-то неподходящее. И кроме того скучно: маленький город, нет никаких удовлетворений.

– Это вы правильно замечаете, сударыня, – ответил Лотков, скашивая глаз на правый ус и замечая, что этот ус немного склонился на сторону, – в маленьком городе нельзя найти всецело «пищу» для ума и рефлексов. Здесь горизонт окружен, так сказать, духовными горами, и потому умственная жизнь не может разлиться во все стороны, подобно реке.

Лотков подкрутил правый ус, придав ему прежнее положение, и продолжал:

– Однако, должен сознаться, сударыня, что и здесь, в маленьких городах, мы имеем в некотором роде свои ресурсы и прерогативы. Здесь легче найти для дружбы достойных людей, а, как известно, для человека нужно почитать величайшим счастьем, когда он находит мелодию в соответственных созвучиях человеческих душ. Не так ли, сударыня?

– Ах, да, конечно, правда, – вздохнула Раиса Поликарповна, – созвучие душ – это чудесно, да люди часто бывают недостойны такого созвучия. Человек для человека – волк, так говорили древние философы, а также мой дяденька. Нужно разбирать, с кем вести дружбу.

– А вам какие люди больше нравятся? – помолчав, спросил с любезной улыбкой Лотков. – Вы предпочитаете кого: холериков или меланхоликов?

– Я? Я – меланхоликов. И не всех меланхоликов, а именно брюнетов…

Тут, Раиса Поликарповна густо покраснела и прервала свои слова, опустив на колени смущенный взор. Она поняла, что слова ее могут быть истолкованы, как намек на собеседника. И Лотков, хорошо зная, что он брюнет, и не просто брюнет, а именно жгучий, и притом недурной собой, самодовольно крякнул, выпрямил спину и ответил:

– Что касается, сударыня, масти, то здесь, конечно, как говорит поговорка, о вкусах не спорят. Что же касается до моих личных взглядов и убеждений относительно женщин, то, по-моему, первое место в мире нужно отдать блондинкам. В блондинках с голубыми глазами есть что-то, так сказать, неизъяснимое, что французы очень хорошо выражают одним общеупотребительным словом: ком-иль-фо.

– Как вы цивилизованно выражаетесь! – застенчиво проговорила Раиса Поликарповна, вспыхнув еще больше и в смущении снова опуская на колени свой взор; она ясно увидела в словах собеседника намек на себя: ах, это она, блондинка с голубыми глазами, это она, в которой есть что-то неизъяснимое, что французы называют одним словом ком-иль-фо!

Раиса Поликарповна хотела что-до ответить, но не успела. В коридоре раздалось сопение, тяжелые шаги, и в комнату торжественно вошел сам Флор Кузьмич. Он был в коричневых полосатых брюках, в цветном жилете с желтыми горошинами; сверху на нем красовался черный халат с большими красными отворотами. Для большей торжественности Флор Кузьмич держал во рту трубку, в которой не было в данный момент табаку, а руки запустил в глубокие карманы халата, выдвинув живот вперед и придав своему лицу сосредоточенный и деловой вид.

– Честь имею представиться… – поспешно встав со стула и почтительно опустив руки вниз, проговорил чиновник. – Каллистрат Никанорович Лотков.

Флор Кузьмич важно кивнул головой и молча сел.

– Вы что? Недавно приехали? – спросил наконец он, вынимая трубку изо рта и строго смотря на гостя, – Я вас что-то в городе не видал никогда.

– Точно так, ваше превосходительство, я на-днях прибыл из К*. По назначению господина попечителя.

– Ага. По учебной части, значит, – кивнул одобрительно головой Флор Кузьмич, – ну, это ничего. А вы как – из вашего города сюда сначала на корабле ехали что ли?

– Точно так, ваше превосходительство, на корабле. Только, конечно, от Окопска до Нижнегрязненска железной дорогой, а то всё на корабле.

– Гм! Странно. А я вот, сколько ни ездил, и двадцать и десять лет тому назад этой же дорогой, так всё на пароходе, а не на корабле. Да-с.

Гость немного сконфузился и, повертев в руке фалду сюртука, проговорил:

– Да и я, собственно, ваше превосходительство, на пароходе ехал. Это я… так только выразился. Аллегорически.

Флор Кузьмич сердито посмотрел на гостя, кашлянул и заговорил:

– Да-с, это хорошо, что вас, чиновников, переводят. Оживление все-таки получается. Я помню, когда мы с графом Витте составляли конституцию, так у нас был заготовлен циркуляр о том, чтобы всех чиновников всех министерств перевести во всей России с места на место. Оригинальный, я вам скажу, проект был. Это, собственно, придумал я, а граф одобрил. Мы таким образом могли бы сразу всю Россию успокоить: в каждом учреждении были бы новые люди, никто бы не был знаком друг с другом – вот никакие сообщества и не возникли бы. Хо-хо!

Флор Кузьмич рассмеялся густым басом. Чиновник тоже улыбнулся и, видя, что Балицкий не перестает смеяться, стал смеяться громче и смелее.

Но он вдруг сразу оборвал смех, так как Флор Кузьмич неожиданно стал серьезным и заметил вдруг сердито:

– Но тут ничего не оказалось смешного, – проговорил мрачно он, – проект был остроумный, я ведь его сам выдумал, но осуществить его было трудно. На одни подъемные для перевода всех чиновников империи с места на место понадобилось бы сто пятьдесят миллионов рублей.

– Ой-ой! – воскликнул Лотков. – Какой ужас!

– Что ужас? – удивленно спросил Флор Кузьмич, вынимая трубку изо рта, куда он ее вложил в последнюю минуту, – Почему ужас?

Лотков покраснел, заерзал на месте и растерянно отвечал:

– Да это, ваше превосходительство, большие деньги… сто пятьдесят миллионов, шутка ли сказать?

– Хо-хо! Сто пятьдесят миллионов! Это, молодой человек, для России чепуха-с, вот что. Это для России плюнуть – вот, что для нее сто пятьдесят миллионов. Поняли?

– Конечно, если рассматривать с этой точки, то понятно, – пробормотал еще более растерянно Лотков. – Наше отечество… так сказать, само собой…

– Что само собой? – строго спросил Флор Кузьмич, снова вынимая трубку изо рта.

– Да для такой обширной, так сказать, державы… И богатой, между прочим.

Чиновника бросало то в жар, то в холод от строгости Балицкого. А тот, откинувшись в свое деревянное старое кресло, удовлетворенно кивнул головой и продолжал:

– Конечно, пустяки. Но тогда ведь, вы вспомните, какое время было! Князь Лушкин мне говорил, что из-за каких-нибудь тридцати миллионов мог произойти крах всего государства. Ну, и понятно, мы оставили чиновников на своих местах; а потом жалели, что поскупились. Да-с!

Флор Кузьмич помолчал немного и затем, поглядев на гостя внимательно, спросил:

– А вы, молодой человек, всем в городе визиты делаете? Или только самым почтенным лицам?

– О, ваше превосходительство, где там успеть объехать всех! – улыбнулся почтительно Лотков, – я только визитирую лицам официального, так сказать, положения. Был сначала у директора, как у своего прямого начальства, а затем к вам, ваше превосходительство, конечно, прежде всего, как к коменданту города. Мне так посоветовали преподаватели.

Флор Кузьмич побагровел. Затем порывисто встал со своего кресла и хрипло проговорил:

– Ах, они мерзавцы! Так вы, значит, к коменданту?

Лотков с изумлением поглядел на рассвирепевшего хозяина и тоже встал, весь съежившись. Раиса Поликарповна побледнела, испуганно посматривая то на гостя, то на своего дядю.

– Ах, они собачьи дети! – кричал между тем Флор Кузьмич, топая ногой. – Смеяться, канальи, вздумали? Черти! Я попечителю напишу! Я так это не оставлю… Комендант?.. Ах, вы, щучьи сыны… Комендант!.. Я вам покажу коменданта! А вы, милостивый государь, – обратился с шипением в голосе Флор Кузьмич к дрожавшему Лоткову, – а вы, милостивый государь, – повторил он, повышая голос, – потрудитесь немедленно оставить мой дом! Живо!

– Позвольте… Я ведь, честное слово… – лепетал Лотков, поджимая колени и обдергивая форменный сюртук, – я, ей-Богу…

– Не разговаривать! – крикнул Флор Кузьмич, наступая на Лоткова, – идите, пока я не рассердился! Ступайте вон, честью прошу! Канальи! Прохвосты эдакие! Ну? Чего стал? – крикнул он на письмоводителя, который боком, с застывшими от изумления и страха глазами, пробирался мимо обеденного стола в переднюю, – проваливай, говорю!

Он круто повернул в коридор и, войдя в свою комнату, громко хлопнул дверью. Раиса Поликарповна, дрожа и не находя слов, молча проводила Лоткова до дверей и растерянно смотрела на него, пока он надевал пальто. А Лотков, оглянувшись и видя, что дверь в комнату Флора Кузьмича заперта, негодующе проговорил:

– Десять лет я уже нахожусь на государственной службе, имел дело со всякими благородными людьми, но, скажу прямо, такого моветона не встречал. Этого, сударыня, не в обиду вам будет сказано, не встретишь в приличном доме. Такое возмутительное обхождение!

Раиса Поликарповна сделала порывистое движение, протянула вперед руку и с горечью воскликнула:

– Ах, не сердитесь, ради Бога, на меня! Право, я ведь не виновата! Мой дяденька такой вспыльчивый, такой вспыльчивый… А я разве вас обидела чем-нибудь? Ведь мы так хорошо беседовали… Мы так хорошо…

Каллистрат Никанорович посмотрел на Раису Поликарповну, помолчал и сказал более мягким тоном:

– Я вас не виню, сударыня. Я могу только пожалеть, что вы находитесь в одном доме с таким невоспитанным человеком, которого, к сожалению, судьба создала вашим дядюшкой. Прощайте, сударыня.

– Ах, вы уже уходите… Да, да… Прощайте. Мне так жаль!.. Так жаль! Вы ведь больше не зайдете… Нет?

Раиса Поликарповна, путаясь и не понимая сама, что говорит, старалась как-нибудь удержать гостя: ей так хотелось продлить эти счастливые минуты беседы с интересным молодым человеком. Но знакомство обрывалось с самого начала так глупо и так ужасно!

– Конечно, я не могу зайти, – ответил Лотков, – когда меня…

Он не успел докончить, так как дверь из комнаты Флора Кузьмича открылась, и хриплый голос Балицкого прокричал:

– Ну, что? Он еще здесь? А?

Лотков открыл выходную дверь и быстрым прыжком очутился на улице. Дверь за ним медленно закрылась, а Раиса Поликарповна, стоя неподвижно у стены, закрыла глаза рукой и с грустью, чуть слышно, шептала:

– Альберт… Тебя уже нет, тебя нет со мною, Альберт!

И снова крупные, медленно ползущие слезы выглянули из ее глаз, и одна за другой, миновав бледные щеки, грузно падали на пол. Угас луч надежды, ярко прорезавший небо и внезапно потушенный безжалостной судьбой. Угас – и, кто знает, – появится ли вновь?

В шесть часов вечера, когда Флор Кузьмич подходил к дому Валуева, Дмитрий Константинович с женой сидел в столовой и пил чай. Маленького Севу нянюшка увела в детскую, так как тот приставал к папе с просьбой покатать на ноге; между тем Валуев был занят с Ксенией Юрьевной обсуждением оконченной повести, которую нужно было на следующий день отправить в редакцию журнала. На столе перед Валуевой лежала рукопись последней части повести, и Ксения Юрьевна внимательно перелистывала тетрадь, отыскивая отмеченные ею места. Валуев сидел напротив за столом, мешал чай ложкой и молча ожидал, пока жена заговорит.

– Вот, нашла, – сказала наконец Ксения Юрьевна, – здесь у тебя, Дима, следующая несообразность: ты говоришь в первой части, что у Борина голубые глаза и светлые волосы, а в последней части вдруг Лиза заявляет, что Борин ей нравится, так как он брюнет. Ты этого не заметил?

– Нет, не заметил, – отвечал Валуев, медленно поднося стакан ко рту, – я уже забыл, каков из себя этот Борин. Ну, а еще что?

– А еще вот здесь… – Ксения Юрьевна перевернула несколько страниц, – здесь у тебя Лепешкин при разрыве с Ниной говорит длинную речь на тему о том, как нужно смотреть на брак… Это, по-моему, фальшиво. Разве в такие минуты говорят подобные длинные тирады? И фразы вышли слишком надуманные. Как по-твоему?

Ксения Юрьевна внимательно посмотрела на мужа. Тот улыбнулся, слегка смущенный, и заметил:

– Ты права, Ксенюша. Нужно будет сократить… Дай еще стаканчик. Да, это, конечно, необходимо исправить. Ну, что всё уже?

– Погоди, Дима, – остановила мужа движением руки Ксения Юрьевна, смотря на вошедшую кухарку. – Что вам, Степанида?

– Барыня… я хотела спросить вас: ежели завтра на базаре не будет курицы, то, может, купить утку?

Ксения Юрьевна задумчиво облокотилась об стол.

– Утку? – проговорила она нерешительно, – утка, пожалуй, будет для барина не особенно полезна. Барину нужно почаще есть белое мясо.

– Ну, а ежели нет, что тогда?

– Что тогда? Тогда… рыбы возьмите какой-нибудь. Ты, Дима, хочешь на завтра рыбу? Осетрину или судака?

– Ох, надоела мне рыба! – вздохнул Валуев, – всё рыба и рыба… Неужели ничего больше нет?

– Как видишь. Ведь ты не забывай, где мы живем. Так вот что, Степанида, – обратилась Ксения Юрьевна к кухарке, – возьмите тогда телятины и приготовьте шницели. Купите горошек, знаете, консервный, и сделайте гарнир.

– Опять шницели! – вздохнул Валуев, – ведь шницели мы едим так часто!

Ксения Юрьевна испуганно поглядела на мужа.

– Димочка, но ведь тебе нужен диетный стол! – удивленно заметила она, – тебе нельзя ничего острого, а мясо прописано только белое!..

Валуев в третий раз вздохнул и умолк. Ксения Юрьевна поговорила еще с кухаркой и заказала обед. Затем налила мужу чаю, взялась за рукопись и возобновила прерванный разговор.

– Ты спрашиваешь, всё ли я уже указала из того, что заметила? – проговорила она, – да, кажется, всё. Правда, там есть пустяки еще: например, Иван Петрович в некоторых местах назван Петром Ивановичем, Татьяна Викторовна названа Татьяной Владимировной. Все эти места я тебе отметила. Ну, а остальное всё благополучно. Я только не понимаю одного, Дима: почему, это, ты вдруг утопил Евгения Лукича в реке? Ведь ты, кажется, хотел, чтобы он попал под поезд?

Дмитрий Константинович осторожно отпил из полного стакана только что налитый горячий чай и заметил:

– Да, я, действительно, сначала хотел этого, но как-то так вышло, что пришлось утопить. Ведь я думал, например, что Лиза выйдет замуж за младшего Лепешкина, всё было готово к этому, – а потом вдруг оказалось, что так сделать нельзя: Лепешкин вышел, в конце концов, порядочным негодяем, и я решил женить его на дочери Дуева. Ну, да это неважно. Иди сюда, я тебя поцелую, – переменив тон на более нежный, проговорил, не поднимаясь со стула, Валуев, – иди!

Ксения Юрьевна с улыбкой встала и подошла к мужу. Валуев поцеловал ее в щеку и усадил рядом на стул; осторожно гладя ее по волосам, чтобы не растрепать прически, он нежно проговорил:

– Ты у меня умница, Ксенюша, я очень рад, что ты мне помогаешь.

– Правда? – прошептала Ксения Юрьевна, слезая со стула на пол и прижимая свою голову к коленям мужа, – ты мною доволен?

Она смотрела снизу на мужа нежным; преданным взглядом. Он продолжал гладить ее по волосам и говорил:

– Конечно, доволен. Мне моей Ксенюшки никто никогда не заменит. Ты молодчина. Встань с полу, голубчик, простудишься!

Он наклонился и снова поцеловал жену. Она же продолжала прижиматься к нему и нежно спрашивала:

– Ты любишь меня, Дима? По-прежнему?

А он, улыбаясь, отвечал:

– Все больше и больше, моя крошка. Ну, вставай!

Звонок Флора Кузьмича прервал эту сцену. Ксения Юрьевна быстро поднялась с полу, оправила платье и села на свое прежнее место. Между тем, стоявший у подъезда Флор Кузьмич, смотревший по сторонам в ожидании того, как откроют дверь, заметил, что по тротуару к дому Валуева быстро приближался Вислоухов под руку с поэтессой Аглаей Прокофьев-ной Пузыркиной. Пока парадную дверь отворили, Вислоухов, Балицкий и Пузыркина уже поздоровались друг с другом, и Флор Кузьмич с подозрением осматривал обоих своих конкурентов, которые так же, как и он, держали в руках по большому свертку рукописей собственных произведений.

– Вы зачем к Валуеву? – недовольно спросил Вислоухова Балицкий, – почему вы именно сейчас пришли?

– А мы со стихами, – спокойно проговорила вместо Вислоухова Пузыркина. Пересыпкина нам передала, что в шесть часов он свободен и принимает.

А Вислоухов, немного сконфуженный встречей с Флором Кузьмичом, неясно пробормотал:

– Да, мы со стихами, конечно…

– Гм… – промычал недовольно Флор Кузьмич, – это странно: все трое – и со стихами. Лучше было бы по очереди, в разные дни, что ли?

– Вот это правда, – спокойно согласилась Пузыркина, – не придете ли вы поэтому завтра, Флор Кузьмич, а?

– Я? – отступил назад Балицкий, – нет, уж извините: я приглашен на сегодня. Дудки!

– И мы тоже приглашены, – задорно ответила Пузыркина, – мы сами не навязываемся. Валуев наверно читал, будучи еще в Петербурге, в Нижнегрязненской газете мои стихи и шарады Ивана Федоровича, – ну и обратил на них внимание.

Когда дверь, наконец, открыли, все три поэта друг за другом молча вошли в переднюю, крепко сжимая в руках свои рукописи. Впереди шла Аглая Прокофьевна, затем Флор Кузьмич, а в конце нерешительно выступал застенчивый Вислоухов. На вопрос Степаниды о том, как доложить, Пузыркина, отвечая за всех трех, проговорила с достоинством:

– Скажите, что поэты пришли, принесли стихи. Господин Валуев знает.

Затем все трое молча сняли с себя шубы, внимательно обдернули свои костюмы и прошли за Степанидой в гостиную.

– Степанида, кто там пришел? – спросила тревожным голосом Ксения Юрьевна, стоя у дверей столовой.

– А Бог их знает, – отвечала спокойно Степанида, – трое пришло. Говорят, стихи принесли. Продавать, наверно, потому все в руках что-то держат.

Ксения Юрьевна испуганно посмотрела на мужа.

– Дима, какие стихи? – спросила она, – неужели поэты какие-нибудь?

Дмитрий Константинович задумался и затем улыбнулся, вспомнив:

– Ах, да. Да, да! Это, наверно, те самые… – пробормотал он, – знаешь, Пересыпкина еще рекомендовала. И этот… врун, как его… Балицкий.

Ксения Юрьевна продолжала тревожно смотреть на мужа.

Валуев застегнул воротник своей синей косоворотки и вышел через коридор в гостиную. Ксения Юрьевна тревожно покачала ему вслед головой, вздохнула и отправилась в детскую к Севочке.

Между тем, Дмитрий Константинович вошел в гостиную, поздоровался с гостями, почтительно вставшими при его входе, и попросил всех сесть.

– Очень рад вас видеть, очень рад… – пробормотал он, потирая руки. – Вы как, господа, наверно сами сговорились прийти всем вместе, неправда ли?

Флор Кузьмич откашлялся и, придвигая вперед свое кресло, поспешно сказал, боясь быть опереженным Пузыркиной:

– Нет, это случайно произошло, Дмитрий Константинович. Вы на сегодня только меня приглашали. Ну, а они случайно пришли.

– Неправда, нам передавала Пересыпкина, чтобы мы сегодня явились, – перебила Балицкого Пузыркина.

А Вислоухов добавил:

– Да, она передавала.

– Ага, ну это ведь всё равно, – поспешил прекратить возникший спор Валуев, – мы даже лучше побеседуем вместе. У вас, мадемуазель, что есть для просмотра? – обратился он к Пузыркиной.

– Не мадемуазель, а мадам, – с достоинством отвечала Пузыркина, – я хотела бы, – продолжала она спокойно, – показать вам свою символическую поэму под Заглавием «От луны к солнцу». Эта поэма написана в виде гимна дневному светилу.

– Хорошая поэма, – решился заговорить Вислоухов, – в ней масса смысла и аллегории.

Флор Кузьмич крякнул и пренебрежительно заметил:

– Я читал эту поэму. По-моему, она растянута. И рифмы неважные: у вас, Аглая Прокофьевна, встречается, например, баба и труба – в виде рифмы. А разве баба с трубой могут рифмоваться? Никогда в жизни!

– Это совершенно неверно, – заговорила резко Пузыркина, – у меня встречается не просто баба, а Али-баба с ударением на конце: тогда получается прекрасная рифма.

– Конечно, – проговорил Вислоухов, – эта строчка читается так:

«И стал звать коня своего Али-баба:

А голос звучал его точно труба».

– Я бы попросил вас, мадам, оставить мне вашу поэму, – проговорил нерешительно Валуев, – я ее просмотрю внимательно на досуге и поделюсь с вами своим впечатлением.

– А сейчас? – огорченно спросила Пузыркина, – разве сейчас нельзя?

– Сейчас буду читать я, – заметил спокойно Флор Кузьмич, развертывая свою рукопись, перевязанную веревкой, – вы мне разрешите, Дмитрий Константинович? – обратился он к Валуеву.

Валуев растерянно глядел то на одного, то на другого из гостей и не знал, как быть. Наконец, он проговорил:

– Вот что, господа. Вы лучше оставьте мне свои рукописи, я просмотрю их все. А затем зайдите каждый по отдельности. Например…

Он не докончил, так как Пузыркина прервала его.

– Я прочту вам только пролог к своей поэме, – проговорила она, раскрывая тетрадь, – а остальное вы прочтите сами. Вот он, здесь всего восемь строф. – И, не ожидая согласия Валуева, стойко выдерживая негодующий взор Балицкого, Пузыркина начала торжественным, приподнятым голосом:

«Пою я здесь, о муза, про те чувства,

Про мысли те, и про все те желанья,

Свидетелем которых Бог меня поставил

В судьбе моей, исполненной страданья.

Здесь плач и смех, и слезы и лобзанья

Чредою тесною идут передо мной,

И жизнь поэта, точно нить вязанья,

Сплетается в картине кружевной…»

Пузыркина на мгновение остановилась, чтобы чихнуть. И это погубило ее. Так как Флор Кузьмич, воспользовавшись возникшим перерывом, начал:

– Вот мое первое стихотворение, Дмитрий Константинович. Оно написано еще во время русско-японской войны и носит заглавие «Не плачьте, матери». Я начинаю.

Балицкий, встав с кресла, протянув вперед руку и нахмурив брови, из-под которых вдохновенно блестели глаза, начал читать. Стихотворение было красивое и звучное. Валуев с удивлением глядел на Флора Кузьмича, который декламировал с огнем и с искренним воодушевлением и, когда тот, наконец, кончил, воскликнул:

– Прекрасно! Прекрасно, честное слово!

А Флор Кузьмич, вдохновляясь всё больше и больше и не давая возможности ни Пузыркиной, ни Вислоухову раскрыть рта, продолжал читать одно стихотворение за другим. Валуев, откинувшись в кресло, внимательно слушал странного поэта и удивлялся красоте его образов и звучности стихов. Правда, эти образы были большей частью какими-то странными, угловатыми, даже болезненными; но в них была особенная прелесть, неподдельная свежесть и искренность. Здесь причудливо переплетался вымысел с действительностью, и не было заметно разницы между фантастическим образом и полной реальностью: они органически слились, претворились в душе поэта в неразрывное целое, в одну красивую, близкую к осуществлению, но все-таки никогда не осуществимую мечту.

Когда Балицкий, наконец, окончил, Валуев некоторое время помолчал и затем серьезно проговорил:

– Я постараюсь, господин Балицкий, устроить вас в какой-нибудь журнал. У вас несомненный поэтический талант, я вам говорю серьезно. Неужели вы не посылали до сих пор сами никуда своих стихотворений?

Флор Кузьмич искоса поглядел на Вислоухова и ответил:

– Нет, не посылал. Еще, чего доброго, пришлют, как другим, назад. Или, еще хуже, выругают в почтовом ящике. Бог с ними! Вот, например, в прошлом году, – добавил Балицкий, кивая сочувственно на Вислоухова, – послал Иван Федорович свое стихотворение в журнал «Обрезки и Остатки» для напечатания, а ему в почтовом ящике ответили: «Пришлите, мол, гипсовый слепок с ваших ушей, господин Вислоухов, мы посмотрим, кто вы». Ну, а такие ответы получать не особенно приятно. То же самое случилось и с Софьей Прокофьевной, – продолжал, не стесняясь Балицкий, – в журнале «Вздохи» взяли и написали: «Вы хотите, уважаемая поэтесса, умереть? Так умрите, нам лучше будет! Не стесняйтесь!» Хо-хо!

– Ну, положим, они не так написали, – горячо затараторила Пузыркина, – они сказали: «умри, Аглая, и не пиши больше». А про стеснение вы выдумали сами, по обыкновению, Флор Кузьмич, вот что!

– Как? А мне говорили, что вы…

– Ничего подобного. Выдумки! Это, всё Софья Ивановна сплетничает. Ничего подобного!

Пузыркина покраснела от негодования и тяжело дышала. Вислоухов же, который сидел до сих пор молча, воспользовавшись наступившим молчанием, заговорил:

– Дмитрий Константинович, может быть, вы мне разрешите прочесть одно свое стихотворение? Я недолго…

Валуев нерешительно заерзал на кресле и ответил:

– Пожалуй, лучше после. А? Правда?

– А, может быть, можно сейчас? – жалобно проговорил Вислоухов.

– Как бы вам сказать… По-моему, лучше я сам. Потом.

– Вот здесь два стихотворения, – продолжал умоляюще Вислоухов, – я их быстро. А то что же? И Флор Кузьмич читал, и Аглая Прокофьевна читала, а я нет. Ведь я недолго, Дмитрий Константинович!

Валуев уже готов был согласиться; но в это время вошедшая в гостиную Степанида доложила, что пришли в гости два каких-то господина. Валуев облегченно вздохнул и быстро вышел в переднюю. Там уже раздевались около вешалки мировой судья Касаткин и незнакомый Валуеву преподаватель гимназии, отрекомендовавшийся Рокотовым. Касаткин не был у Валуева ни разу; но так как на визит Дмитрия Константиновича нужно было ответить, то судья решил сегодня зайти к Валуеву запросто вечером; кроме того, он предполагал уговорить его отправиться на весь вечер к помещику Николаю Григорьевичу Силину, который давно хотел познакомиться с Дмитрием Константиновичем. Касаткин был большой приятель Силина; обоих их связывала неудовлетворенность жизнью, любовь к умозрительным беседам и тот поверхностный, но расползающийся широко во все области жизни скептицизм, который легко возникает в глухой русской провинции, когда перед задумчивым шелестом молодых листьев, перед всплеском широких рек, среди молитвенной тишины необозримых полей – вся культурная жизнь, всё наносное, всё сделанное человеком и возведенное им в предмет поклонения, – кажется мелким, жалким и ничтожным. Касаткин, Силин и два преподавателя гимназии – Рокотов и Конкин, занимавшиеся философией, любили беседовать вчетвером в долгие зимние вечера за бутылкой вина об отвлеченных проблемах, и им хотелось теперь в свою компанию втянуть и Валуева, с которым из всех четырех был знаком только Касаткин.

Валуев обрадовался Александру Ивановичу и Рокотову, так как те своим неожиданным появлением освобождали его от дальнейшего чтения стихов. Валуев пригласил Касаткина и Рокотова в гостиную и отправился звать свою жену. Александр Иванович с удивлением поздоровался с компанией поэтов, молча сидевших в креслах с рукописями в руках, сел сам и, поморщившись, спросил, обращаясь к Пузыркиной:

– А вы, Аглая Прокофьевна, в гостях у Валуевых или по делу?

Пузыркина важно подняла голову.

– Я принесла ему поэму, – с достоинством проговорила она, спокойно глядя на Касаткина. – Он сказал, что прочтет.

– И мои стихи тоже, – заметил скромно Вислоухов.

– А вы разве до сих пор пишете стихи? – удивился Касаткин, продолжая смотреть на Пузыркину и не замечая вовсе слов Вислоухова, – ведь вы уже два года, кажется, как вышли замуж. На что вам стихи?

Он смотрел на Аглаю Прокофьевну, не улыбаясь и, по обыкновению, слегка морщась. Пузыркина чуть-чуть покраснела и с легкой обидой в голосе ответила:

– Я не понимаю вас, мосье Касаткин. Причем тут замужество? Поэтическое вдохновение не различает ни звания человека, ни его семейного положения.

– Это-то я знаю, – согласился Касаткин, – но ведь на что вам стихи? У вас, кажется, уже есть ребенок, муж есть, целое хозяйство на руках. А вы всё пишете! Ей-Богу, нехорошо. Ведь когда ваш сын или дочь вырастут, вам стыдно будет перед ними: пожилая, солидная женщина, мать семейства, и вдруг – серенады или мадригалы какие-то. Фу!

Разговор прекратился, так как в гостиную вошли Ксения Юрьевна и Дмитрий Константинович. Все гости встали, познакомились с хозяйкой; затем поэты, не садясь уже, переговорили с Валуевым и ушли, отдав ему свои рукописи, а Касаткин и Рокотов остались.

– Мы с Сергеем Александровичем хотели просить вас, Дмитрий Константинович, – проговорил Касаткин, указывая кивком головы на Рокотова, – отправиться с нами к Николаю Григорьевичу Силину. Вы, наверно, слыхали кое-что про него?

– Нет, кажется, ничего, – задумчиво ответил Валуев, – а кто он такой?

– Да это, можно сказать, самый интересный человек в нашем городе. Умница, образованнейшая голова, о чем угодно с ним можете говорить. Правда, он немного чудак – с капризами и причудами, но это всё, конечно, от богатства. У него состояние около десяти миллионов.

– Мне что-то про него Пересыпкина рассказывала, – заметила, обращаясь к Рокотову, Ксения Юрьевна, – но я не помню хорошо, про него ли именно. Это у него есть своя домашняя обсерватория? И потом какие-то странные кабинеты для занятий?

– Да, именно у него, – застенчиво ответил Рокотов, слегка краснея. – Николай Григорьевич вообще у нас оригинал. Но милейший и добрейший человек. Мы с ним часто собираемся и беседуем – он, вот Александр Иванович, я и затем один мой коллега, преподаватель математики Конкин.

Касаткин добавил:

– Вот этот-то Силин и просил меня познакомить его с вами, Дмитрий Константинович. Он давно этого хотел, а теперь специально просил меня: сегодня как раз вот Сергей Александрович, – кивнул Касаткин головой на Рокотова, – обещал нам изложить основания своей философской системы. Ну, и мы очень хотели бы, чтобы вы не отказались присутствовать у нас на нашем собрании.

Касаткин вопросительно поглядел на Валуева, а затем перевел взгляд на Ксению Юрьевну. Дмитрий Константинович не сразу ответил… Он сначала нерешительно потер руки о колени, посмотрел на жену и пробормотал:

– Я очень рад, конечно. Не знаю только, как это всё… Я, видите ли, ленив на новые знакомства. Вот и без того меня ваши благотворители увлекли, заставили везде бывать, даже участвовать в спектакле…

Касаткин недовольно поморщился при упоминании о благотворителях.

– Так ведь это все идиоты, – с искренним возмущением проговорил он. – Мы сами их общества терпеть не можем – это такое дурачье, что жалко на них время терять! А наша компания вам понравится, вы увидите.

Дмитрий Константинович снова нерешительно поглядел на жену. Ксения Юрьевна откашлялась и проговорила:

– Вы знаете, мой муж так устает от своей работы, что ему прямо необходимо по вечерам дома сидеть. Ему на этот год доктора приказали побольше тишины и покоя.

– Да, – подтвердил Валуев со вздохом, – это верно. Я сильно переутомился за последние годы.

– Ну, а если он пойдет с вами, то наверно увлечется, будет много говорить – вот и бессонница ночью нападет, – продолжала Ксения Юрьевна, – ты, ведь, Дима, и сегодня неважно спал, неправда ли?

– Да, я часто просыпался, – согласился Валуев. – тяжелый сон был какой-то. Хотя, Александр Иванович, – обратился он к Касаткину, – я очень хотел бы познакомиться с Силиным. И затем с философской системой вот… господина Рокотова. Да. А, кроме того, и ваш кружок мне по душе – я очень люблю беседы на отвлеченные темы. Разве пойти мне, Ксенюша, на часок, а?

Валуев опять вопросительно поглядел на жену. Та пожала плечами.

– Как хочешь, Дима, – недовольно отвечала она, – если только не боишься бессонницы.

– Конечно, идите, – проговорил убеждающим тоном Касаткин, обращаясь не столько к Валуеву, сколько к Ксении Юрьевне, – ведь здесь недалеко, мы вас доставим туда и назад на санях, а задерживать не будем, обещаем.

– Ну, тогда поезжай, – согласилась Ксения Юрьевна, – только не напаивайте его вином, ради Бога, – с тревогой обратилась она к Касаткину, – у него от одного стакана на следующий день всегда страшная слабость наступает. Обещаете?

– Охотно, – улыбнулся Касаткин, – я могу ручаться, что Дмитрий Константинович возвратится домой в полной исправности.

– Ну, тогда одевайся, Дима, а я прикажу приготовить для тебя ботики и почистить шубу. Не забудь только после еды принять порошок. Я положу тебе в карман пиджака.

Валуев отправился переодеваться, а Касаткин и Рокотов остались в гостиной беседовать с Ксенией Юрьевной. Сначала разговор шел о городе, о развлечениях, о проявлениях общественной жизни Нижнегрязненска. Больше всех говорил Касаткин. Он в комичном виде, со свойственной ему напускной грубоватостью, в которой ясно чувствовалась рисовка, и из-за которой заметно выглядывала тонкая интеллигентность и остроумие – характеризовал Ксении Юрьевне разных дам общества, начиная с Агеевой и кончая Пересыпкиной, для которых у него был огромный запас метких эпитетов, сравнений и прозвищ. Рокотов больше молчал, так как чувствовал себя не совсем свободно, явившись к Валуевым без приглашения и даже без всякого формального основания. Но в конце разговора, видя, что Ксения Юрьевна очень любезно и совершенно просто обращается к нему, хохоча над сравнениями Касаткина, сам втянулся в разговор, заговорил о гимназии, о том, как он хотел бы бросить преподавательскую деятельность, чтобы начать писать свою философскую систему, – и не заметил, даже, как прошло около часа.

Но вот, наконец, в коридоре послышались торопливые шаги, и в дверях гостиной появился переодевшийся Валуев. Он поспешно подошел к Ксении Юрьевне, нагнулся к ней и проговорил:

– Ну, Ксенюша, я готов. Достань, пожалуйста, порошок и распорядись насчет шубы и ботиков.

IX

Николай Григорьевич Силин был очень доволен, когда Касаткин и Рокотов явились к нему вместе с Валуевым. Он энергично пожал руку Дмитрию Константиновичу и искренним тоном заявил ему, что хотел бы ближе познакомиться с писателем, которого всегда с удовольствием читал и ценил. Валуев, в свою очередь с любопытством рассматривал широкоплечую грузную фигуру Силина, его большое лицо с ярко горящими глазами, с густо всклокоченной черной шевелюрой, которая, очевидно, не поддавалась никакой определенной прическе. Силин ходил, слегка согнувшись и, поворачивая голову, поворачивал всё туловище: казалось, будто короткая его шее вросла внутрь между плечами, и косматая голова выходила оттуда неуклюже и неловко, точно стесняясь глядеть на окружающий мир. Силин принял гостей в гостиной, убранной богато, со вкусом, но без особенных странностей, о которых говорил Валуеву Касаткин. Здесь уже сидел и преподаватель математики Аркадий Маркович Конкин. В противоположность Рокотову, высокому и довольно полному блондину, Аркадий Маркович был низенького роста, смугл и худощав. Конкин молча познакомился с Валуевым, и затем все расселись. Силин грузно опустился в кресло, потом вскочил, позвонил, снова сел и хотел что – то сказать Валуеву, но только пошевелил губами и промолчал. Вошедший в гостиную лакей прервал неловкое молчание. Силин снова встал; подойдя к лакею, он отдал ему распоряжение насчет ужина, затем вернулся к гостям и проговорил:

– Господа, вы уже знаете, что Сергей Александрович обещал нам изложить сегодня свою систему теории познания. Так мы до ужина отправимся для этой беседы в мой философский кабинет. Там, мне кажется, у нас лучше и интереснее пойдет дело.

– Сергей Александрович, вы согласны?

Рокотов, который не раз бывал у Силина и хорошо познакомился с обстановкой его обширной квартиры, отрицательно покачал головой и, слегка улыбнувшись, ответил:

– Сказать вам по правде, Николай Григорьевич, там мне будет трудно говорить. Очень уж мрачная обстановка в этом кабинете.

– Это пустяки, – возразил вместо Силина Касаткин, – что вы, скелетов боитесь, что ли? Обстановка эта, по-моему, наоборот, очень располагает к философским занятиям. По крайней мере, я по себе сужу.

– В том-то и дело, что это так не для всякого, – отвечал, продолжая застенчиво улыбаться, Рокотов. – У меня, наоборот, нервы скверные. Я гидропатией лечусь.

– Да бросьте вы глупости, – грубовато, но добродушно воскликнул Касаткин, тяжело ударяя Рокотова по плечу. – Такой здоровый человек – и нервы! Никаких нервов не существует, это всё канальи доктора выдумали! Ну, идем!

Рокотов засмеялся, развел руками и кивнул головой в знак согласия.

Все встали и отправились вслед за хозяином, который шел рядом с Валуевым. Проходя через ряд больших, странно обставленных комнат, Силин говорил Дмитрию Константиновичу:

– Видите ли, я здесь устроил себе несколько кабинетов для различного рода занятий, чтобы легче отдаваться тому или иному настроению.

Вот этот кабинет, например, предназначен у меня для легкого чтения. Здесь я читаю беллетристические книги в одном из углов кабинета, или в лирическом углу, или в эпическом или драматическом. Каждый из углов освещается своей лампой: лирический угол – голубым абажуром, эпический – зеленым, а драматический – красным. Конечно, каждый угол обставлен соответственно, как вы видите, и украшен соответственными картинами. А чтобы другие углы не перебивали настроения, – я задергиваю вон те занавески, которые идут от середины комнаты.

– Гм… оригинально, – произнес с едва уловимой улыбкой Валуев. – А следующая комната для чего у вас?

– А эта – для чтения по естествознанию. Видите, здесь в воздухе чучела разных птиц. А у стен и посредине комнаты чучела некоторых животных, окруженные экземплярами редких искусственных растений, которые я заказал специально в Берлине. По-моему, эти модели гораздо интереснее всяких гербариев: посмотрите, как живые стоят они здесь между зверями! А вот, в том углу, глядите, – гора из минералов – это коллекция разных горных пород. Там, у другой стены, стол с колбами, ретортами и различными приспособлениями для химических опытов… Вы только не думайте, что я сам занимаюсь химией или минералогией, добавил с улыбкой Силин, – я по образованию филолог и естествознанием специально не занимался: это всё у меня исключительно для обстановки. Бывает, что я просто прихожу сюда посидеть и настраиваюсь на естественно-научный лад. И это не значит, что я начинаю думать о предметах или проблемах естествознания, нет. Я часто прихожу сюда только чувствовать естественные науки. Это, по-моему, самое главное, что нужно человеку: почувствовать науку, ее значение, ее величие. А знать или изучать – это уже нудно и скучно. Это пусть делают немцы.

Валуев с любопытством посмотрел на Силина. Тот говорил спокойно, без рисовки, и, казалось, был вполне искренен. Касаткин и оба преподавателя прошли вперед, так как знали уже расположение кабинетов хозяина. А Силин подводил Валуева к различным стенам, показывал детали, объяснял, откуда что выписано, при чьей помощи составлена та или иная коллекция. Оказалось, что для устройства всех своих кабинетов Силин относительно картин, моделей, стиля и обстановки беседовал и в России и заграницей со специалистами и не выписывал ничего, не посоветовавшись предварительно на месте со знающими людьми, несмотря на некоторую юношескую наивность, которая проглядывала во всех этих затеях пожилого холостяка, здесь во всем чувствовался, однако, хороший вкус хозяина, и умение ориентироваться даже в мало знакомых ему областях науки и искусства. Валуев с любопытством разглядывал в каждом кабинете специальные шкафы с книгами по той отрасли, которой был посвящен кабинет. Шкафы были тоже необычны, представляя собою ряд стеклянных полок, расположенных между массивными дубовыми тумбами. Таким образом, книги не были спрятаны за стекло; по уверению Силина, спрятанная в настоящий книжный шкаф книга читается уже с меньшей охотой, так как с большим трудом извлекается из шкафа наружу и вызывает этим незаметное раздражение в ленивом читателе, настраивая его безусловно не в свою пользу. Книги были подобраны, насколько мог заметить Валуев, с толком, умно, представляя наиболее солидные руководства и монографии по соответственным вопросам и предметам на русском и на иностранных языках.

– Ну, теперь отправимся дальше, – проговорил Силин, заметив, что чересчур подробно останавливает внимание гостя на своих объяснениях, – я даже не знаю, интересно ли вам всё это. Идемте дальше, нас, наверно, уже ждут.

– Помилуйте, всё это очень занимательно, – отвечал Валуев, следуя за хозяином, – мне нигде до сих пор не приходилось видеть ничего подобного. А куда ведет эта лестница? – спросил он, останавливаясь.

– А это в мою обсерваторию, – отвечал Силин. – Там я люблю в ясную погоду заниматься изучением звездного неба, при помощи своего телескопа, или иногда просто сидеть среди астрономических приборов, карт и моделей. Если вы как-нибудь захотите, я с удовольствием покажу вам свой телескоп, – добавил Силин, – кажется недурной, имеет объектив в десять дюймов в диаметре и снабжен параллактическим движением. Ну, идемте, идемте, я и без того вас задержал!

Он поспешно прошел мимо лестницы, ведущей в обсерваторию, и ввел Валуева в темную, мрачную комнату, которая носила название философского кабинета. Стены комнаты были оклеены черными обоями; сверху, из-под фиолетового стеклянного колпака, лился по всему помещению густой таинственный свет, который разбрасывался во все стороны большими металлическими рефлекторами, помещенными в разных углах комнаты. Посреди кабинета, на двух каменных подставках неправильной формы, вроде естественных глыб, помещалась огромная гранитная доска, высеченная по специальному заказу в форме могильной плиты. Эта доска изображала письменный стол Силина: здесь было разбросано в беспорядке несколько книг, валялась какая-то неоконченная рукопись. Рядом с гранитным письменным столом, по бокам, на железных подставках стояли два человеческих скелета с тускло горящими матовыми электрическими лампочками, вделанными в глазные впадины черепов. Около стола находилось массивное дубовое четырехугольное кресло с высокой спинкой; к этой спинке сзади был прикреплен третий скелет, высоко поднятый вверх и изогнувшийся вперед, как бы заглядывая своим черепом вперед и рассматривая то, что находилось на столе. Этот скелет не был освещен лампочками, но в его протянутых наверх руках, прочно державшихся на искусно скрытых проволоках, находилась небольшая металлическая коса, мрачно отливавшая фиолетовым светом. По углам кабинета висели разноцветные лампады; под ними стояли высокие мраморные колонны, высеченные в виде жертвенников, на которых с чуть слышным шипением горел какой-то состав, бросавший вокруг бледно-желтый свет и распространявший в воздухе сладкий благовонный запах. В кабинете чувствовалась сырость от стен, в которых были наглухо заделаны окна, и, очевидно, сюда никогда не заглядывали веселые лучи солнца, редко врывалась чистая струя свежего воздуха.

– Вот здесь мы и выслушаем Сергея Александровича, – с удовлетворением проговорил Силин, предлагая удивленному Валуеву сесть у стены в глубокое дубовое кресло. Рокотов сидел в углу, отвернувшись от скелетов, вдали от гранитного стола, и при свете неровно вспыхивавшего огня жертвенников лицо его казалось мертвенно-бледным, а впалые голубые глаза глядели особенно глубоко и болезненно. Недалеко от Рокотова сидели Касаткин и Конкин.

– Ну, что же, начинайте, что ли, – проговорил Касаткин, не поднимая головы и смотря вниз на выкрашенный в черную краску пол.

Рокотов вытащил из бокового кармана жилета листок бумаги с записанными главными пунктами изложения и стал просматривать их. Но Силин быстро подскочил к нему и произнес:

– Нет, дорогой мой, вы лучше пересядьте отсюда к столу. Вам, как докладчику, там будет удобнее. А мы расположимся вокруг.

Рокотов испуганно замахал руками.

– Нет, Николай Григорьевич, не могу, – живо проговорил он, – ей-Богу, не могу: эти скелеты действуют мне на нервы!

– Да плюньте вы на нервы, батенька, – рассердился Касаткин. – Что, это, вы все: нервы да нервы! Я сказал вам, что никаких нервов нет.

– Я вас уверяю, господа, – умоляюще воскликнул Рокотов, искоса поглядывая на письменный стол и на висевший над ним с косой изогнувшийся скелет, – я уверяю, что это меня будет только отвлекать.

– Садитесь, дорогой, садитесь, – говорил с улыбкой Силин, взяв за плечи растерявшегося Рокотова и слегка подталкивая его к письменному столу. – Ну, будьте мужчиной! Не бойтесь же!

Он подвел докладчика к столу, отодвинул кресло со скелетом, вдвинул туда Рокотова и подтолкнул вперед кресло, легко двигавшееся на колесиках. Скелет при движении кресла закачался, и коса мрачно сверкнула над головою преподавателя. Силин засмеялся, протянул руку к качавшемуся скелету и, гладя его по голым ребрам, весело проговорил:

– Ну, не качайся, старина, перестань пугать людей!

И затем, подойдя к другому скелету, стоявшему у стола, он звонко щелкнул его по черепу и, обращаясь к Рокотову, с улыбкой проговорил:

– Вы видите, дорогой мой, я с ними обращаюсь запросто: они у меня безвредные, – эти молодцы. Гораздо безвреднее живых людей, которых вы не боитесь.

Рокотов ответил вялой улыбкой на шутку Силина и наклонился к столу, разбирая листки своего конспекта. Остальные присутствовавшие расположились, по указанию Силина, вблизи стола, разместившись между двумя скелетами. Наконец все устроились и затихли. Рокотов хотел, было, начать, но Силин остановил его движением руки.

– Господа! – торжественным голосом проговорил он, – не будем начинать сразу. Посидим некоторое время молча: так будет лучше.

Все молчали. Касаткин хмуро опустил голову, полузакрыв глаза; Рокотов поднял взгляд наверх, с отвращением заметил сверкавшую над ним косу и отвернулся; Конкин, боком прислонившись к ручке кресла, равнодушно подпирал рукой подбородок, а Силин сидел глубоко в кресле и тяжело дышал. Валуев, которому вся обстановка этого кабинета сначала казалась ребяческой, теперь впал в задумчивость: курившийся на жертвеннике благовонный состав, напоминавший сладкий запах какой-то полевой травы, очевидно, опьянял его и действовал как-то особенно на нервы; теперь уже и эти скелеты, и фиолетовый свет, и лампады, и стол в виде надгробной плиты, всё это не казалось ему смешным, а молчавшие застывшие человеческие фигуры, расположившиеся в креслах среди неподвижно стоявших скелетов, имели странный, таинственный вид.

– Господа! – произнес, наконец, в повышенном тоне Рокотов. – Я начну свое изложение с того утверждения, что одной определенной картины истинного мира не существует. Мир сам по себе, независимо от познающего субъекта, не представляет чего-нибудь одного, непротиворечивого самому себе. Истинный мир сам по себе, может быть в одно и то же время и одной картиной и другой, совершенно противоположной первой. К миру в себе неприложимы наши законы мышления, по которым два противоречивых признака не могут относиться к одному и тому же понятию: мир в себе не подчиняется логическому закону противоречия, который имеет цену только для нашего мышления. Этот вывод, который может вам показаться софистическим и неожиданным, вытекает из той критики теории познания, которую я потом вам изложу. С точки зрения здравого смысла, конечно, невозможно, чтобы противоположные точки зрения были правы. Но философски это вполне возможно. Такое допущение одновременного существования различных миров – только и объясняет нам в разумном свете историческую картину развития философии.

Ведь, каждый из нас, знакомясь объективно с историей философии, в конце концов, задает себе вопрос: кто же прав? Кто, наконец разгадал загадку мира? Аристотель? Декарт? Кант? Гегель? Кто этот счастливец, которому выпало такое удивительное преимущество? И каждый из нас в душе не согласится никогда с тем, что такое счастье досталось только кому-нибудь одному, например, немцу Канту, в то время как остальные все – и Аристотель, и Платон, и Декарт, и Спиноза оказались несчастными философами, шедшими всю жизнь ложными путями и обманувшимися в своих мечтах познать мир. Кроме того, неужели мы может, положа руку на сердце, сказать, что только философы имеют привилегию перед остальными смертными на познание истинной сущности мира, а все остальные люди – живут среди миража, обмана чувств и заблуждающегося рассудка? Почему простой крестьянин лишен познания истинной сущности мира, не будучи в состоянии попасть в учебное заведение министерства народного просвещения, а человек привилегированного сословия имеет право на познание истины, пройдя в гимназии или университете соответственные курсы, где ему физики объяснят, что цветов и звуков нет, а есть только колебания, или простые центры сил, а философы укажут, что нет ни цветов, ни звуков, ни атомов, а есть, например, только одна духовная сущность, которая одна истинна, и одна только существует сама по себе? Неужели наше внутреннее сознание может примириться с подобной мыслью о монополии на истину у одного ограниченного класса людей или у одной какой-нибудь исторической личности?

Если бы мы спросили себя откровенно, верим ли мы в справедливость и осмысленность подобного допущения, то каждый из нас, если он не ослеплен филистерским профессиональным самодовольством ученого, твердо ответил бы на это: нет. Познание истины не может быть привилегией, не может быть результатом копания или корпения над книгами; оно не может быть плодом ученого высиживания в кабинетном кресле, не может даже, наконец, зависеть от того или иного развития европейской или азиатской культуры. Ведь, число профессионалов-философов на земном шаре не больше, чем число слепых, безногих и умалишенных; что же доказывают их печатные тома, их диспуты и выводы для познания истинного мира, данного каждому из нас в его душе, в его ощущениях, мыслях и вере? Я утверждаю на основании всех предшествующих соображений, что истинный мир познают и человек с наивным мышлением, и ученый естествоиспытатель, и философ. И все они познают одинаково полно и законченно, так что здесь не может быть ступеней истинности: я на этом последнем особенно настаиваю. Единственная разница между человеком наивной ступени познания и философом – та, что первый познает только один мир, а философ познает их несколько: а именно, обыкновенный философ познает мир, как человек наивного мышления, как ученый и как философ. Истинный же философ, который хочет быть особенно богатым мирами, должен верить и в миры наивного мышления, и в мир ученого и в различные миры различных философов. Сообразно с тем, какое у него настроение и направление мыслей в данный момент – настоящий философ может быть сегодня материалистом, завтра идеалистом, послезавтра чистым кантианцем, наивным реалистом, имманентом, кем угодно. И если он в данный момент верит в мир определенного мировоззрения, то этот мир действительно существует. И существует не только для него, но и объективно, сам по себе. При такой точке зрения мы получаем в философии полную терпимость: от философа можно требовать только искренности и гармоничности мировоззрения в данный момент: так как при наличности этих условий объективно начинает существовать и соответственный этому воззрению мир. Конечно, начинает существовать для субъекта, так как объективно он существовал на ряду с другими мирами и раньше, но только не был познан до сих пор. Вот, приблизительно, в самом кратком виде, моя система, над которой я работаю и думаю уже много лет. Конечно, у меня возникает при разработке моего учения много трудностей: например, вопросы о критерии истинности, о роли веры, о мысленных функциях, всё это трудные и тяжелые вопросы. Но я не буду о них говорить, так как, наверно, уже утомил вас своим изложением. Скажу одно: если мои взгляды восторжествуют, если меня кто-нибудь когда-либо услышит, и у меня найдутся последователи, то я окажу огромную пользу людям: так как из моей системы вытекает вовсе не софистика, как может показаться при поверхностном ко мне отношении, а величайшая терпимость, какая только возможна в мире идей. И если бы эти мысли были посеяны среди человечества давно, то не было бы зажжено многих костров инквизиции, не было бы кровавых походов и войн, не было бы многих никому не нужных немецких диссертаций, профессионального чванства привилегированных, не было бы гордости ученых, искусственно раздувающих науку и философию до никому не нужных размеров! И если позволит мое здоровье, и если удастся найти средства, я напечатаю свою систему в стройном доказанном виде и пущу ее в мир. Это будет произведение нашего славянского духа: терпимость, искренность, скептичность ко всему затверделому, вера в многогранность и мистическую противоречивость мира – вот основные черты моей системы!

Рокотов замолчал, в сильно приподнятом тоне закончив общее введение к своей системе, подробное изложение которой хотел начать после небольшого перерыва. Все присутствовавшие некоторое время молчали. Силин с восхищением глядел на Рокотова. Валуев смотрел на него с удивлением, а Касаткин с довольной улыбкой закрыл глаза. Наконец Рокотов тихо и застенчиво спросил:

– Может быть, что-нибудь скажете, господа, по этому поводу?

Силин энергично ударил ладонью о дубовую ручку своего кресла и воскликнул:

– Я обещаю вам издать ваш труд, черт возьми! Пишите только, а о материальной стороне не заботьтесь: обещаю вам вот здесь при всех.

Рокотов вспыхнул от радости и неясно пробормотал какие-то слова, благодарности. Валуев, молча смотревший на Рокотова, в свою очередь, проговорил:

– Ваши мысли очень интересны и оригинальны. Кстати, вы ничего не печатали на эти темы в толстых журналах?

– Нет, ничего, – отвечал, краснея, Рокотов, – я посылал однажды небольшую статью в единственный наш философский журнал, но там не приняли: ответили, что не рискуют печатать самостоятельный материал неизвестного автора.

– Ну, конечно, им нужно пережевывание мыслей немецких или английских, – с иронией произнес Касаткин, – а собственных русских измышлений они боятся. Вот, если немец напечатает что-нибудь, то с этим нужно считаться: и рецензии пишут и обсуждают, хотя вся книга выеденного яйца не стоит и содержит в себе мысли короче мышиного хвоста. А мы, русские, – разве мы на что-нибудь способны?

– Вы чересчур строги, – улыбнулся Валуев, – у нас считаются с собственными философами. Даже, насколько я знаю, у нас есть свои школы, свои философские традиции. И главная беда не в том, что мы преувеличенно ценим европейскую мысль в ущерб своей русской. Нет. Недостаток у нас в том, что этой мысли негде вылиться, что у нас нет достаточного количества ее возбудителей, нет солидных обществ, нет журналов, которые могли бы приохотить русских мыслителей к работе. Наши журналы едва справляются с тем, чтобы поместить труды патентованных ученых, ну, а о неизвестных, непричастных к университетам авторах, в особенности работающих в глухой провинции, и говорить нечего: их положение безвыходное. Что касается меня, например, – обратился Валуев к Рокотову, – то я очень внимательно следил за ходом ваших мыслей и, кажется, понял всё, несмотря на то, что занимался философией очень немного. И мне кажется, что ваши мысли, если бы вы их обосновали в солидном, строго продуманном труде, могли бы составить ценную книгу. Вы давно работаете над своей системой?

Рокотов подумал, подняв взгляд кверху, и ответил:

– Уже пять лет. С тех пор, как перевелся сюда, в Нижнегрязненск.

– Ого… наверно, у вас масса написано, неправда ли?

Рокотов смущенно опустил глаза.

– В том-то и дело, что нет, – ответил нерешительно он. – У меня ничего почти не написано. Если не считать вот этих нескольких листков да той статейки, которую я посылал в журнал.

Он помолчал и затем добавил:

– Нужно сознаться, я чувствую какое-то органическое отвращение к бумаге. Вот в чем моя беда. Когда я начинаю писать, мне кажется, что я совершаю что-то нехорошее: мне кажется, что я обосновываю свои положения не совсем понятно, так что, в конце концов, теряется даже охота письменно излагать мысли. Всё это, может быть, странно, но, к сожалению, это так.

– Полная противоположность этим гадинам-немцам, – с довольным видом произнес Касаткин, любовно глядя на Рокотова. – Я за это, голубчик, вас готов прямо расцеловать, – добавил он, обращаясь к Сергею Александровичу, – я вас понимаю, вы настоящий русский философ, черт возьми, – настоящий Сковорода, вот что! Я вообще ненавижу философов – пачкунов бумаги.

Валуев удивленно пожал плечами на слова Касаткина.

– Это странно, – произнес он, – ведь, если бы мы все так рассуждали, то во что обратилась бы вся наша культура? К чему бы пришла Россия, в конце концов, если бы наши писатели и философы не писали, художники не проявляли бы себя на полотне, композиторы не оставляли бы потомству своих произведений?

Рокотов хотел, было, что – то ответить, но в разговор вмешался Конкин.

– Всё равно всё пришло бы к нулю, как того требует мировая история, – хрипло произнес он.

Валуев с любопытством обернулся в сторону заговорившего преподавателя и ждал, что тот скажет дальше. А Конкин откашлялся и сначала нерешительно, а затем всё увереннее и увереннее стал говорить:

– По-моему, всё в мире колеблется около нуля. Весь мировой процесс в мертвой природе, весь исторический процесс развития культуры – всё является некоторым колебанием мировой системы около нуля, пока эти колебания не затухнут, и всё не обратится в нуль, откуда оно и возникло.

– Вы бы объяснялись немного яснее, Аркадий Маркович, – буркнул Касаткин, – мало сказать: нуль. Я, ведь, тоже могу сказать, что весь мир не что иное, как кочерга. Докажите нам, что всё идет к нулю.

– А вот извольте, – не обижаясь на Касаткина, спокойно заговорил Конкин, – по-моему, весь мир является ничем, ни положительной, ни отрицательной величиной, а просто небытием, простым миражем, каким-то бесконечным сном кого-то, где-то. И вот все явления мира представляются мне не чем иным, как выходом мира из этой нулевой точки, подобно выведенному из положения равновесия маятнику. Колебания маятника, как известно, симметричны: чем больше его отклонить направо, тем более он отклонится налево, и если отклонение в одну сторону считать положительным, а отклонение в другую – отрицательным, то мы в сумме получим нуль, как бы сильно или слабо ни раскачивали маятник. Вот весь мир и есть такое колебание. Чем больше мир развивается в одном направлении, тем больше он теряет в другом. Я не буду говорить о мировом процессе; возьму, например, культурный прогресс человечества, о котором именно заговорил вначале. Разве культурный прогресс не есть иллюзорный прогресс, сводящийся, по приведению, несмотря на всю свою заманчивость, к абсолютному нулю? Посмотрите, нас учат, что человек с развитием культуры больше приспособляется к внешним условиям и улучшает свою жизнь. А между тем разве это так? Каждое культурное улучшение жизни в одной области вызывает всегда соответственное ухудшение в другой. Возьмите историю культуры с самого начала: человек устроил себе жилище, защитив себя от непогоды, от хищного зверя. Но этим самым он вывел себя из счастливого животного равновесия и подверг себя возможности заболеть в том случае, когда почему-либо оставался без жилища. Он прикрылся одеждами; но взамен этого он получил еще больший источник страдания, так как он уже привык к этим условиям и уже терпел лишение, когда его изнеженное тело попадало в естественные условия. Возьмите нынешнюю культуру: можно подумать, что человек именно только теперь стал человеком, когда он моет руки мылом, причесывается, ездит в электрическом трамвае или на пароходах. А в результате, несомненно, получается одно: нуль. Действительно, мыло как будто увеличивает гигиенические условия; а, между тем, оно только потому и возникло, что культурная городская жизнь соответственно уменьшает гигиеничность обстановки нашей жизни. Далее. Дикарь ходит пешком, а не ездит в вагоне железной дороги. Но у дикаря, как раз соответственно столько дел, что пешком он поспевает их совершить не хуже, чем какой-нибудь европейский делец, который считает экспрессы слишком медленными для устройства своих дел. Вы мне скажете, может быть, в возражение, что жизнь культурного человека находится в большей безопасности, чем некультурного, и что в этом заслуга нашей искусственной жизни? И это неправда. Дикарь рискует быть съеденным хищным зверем, но культурный человек, забирающийся в многоэтажные дома – подвергается не менее опасным пожарам и землетрясениям; дикарь ходит над обрывами по тропинкам; но культурный человек погибает не в меньшем проценте, попадая под поезда, под трамваи, срываясь на подъемных дорогах, погибая на громадных океанских пароходах. Мы делаем свою жизнь безопаснее в одном отношении и навлекаем на себя не меньшие опасности с другой стороны; мы при помощи культурных орудий делаем себя царями природы, но своею изнеженностью становимся соответственно еще большими рабами внешних условий. Наконец, мы выигрываем в своем духовном развитии, благодаря наукам и искусствам, но весь этот выигрыш духовного развития поглощается глупой условностью, нелепостями и фальшью общественных форм и отношений, на которые уходит большая часть нашей жизни. И всё добытое нашей душой от культурного прогресса соответственно поглощается затратой духовной энергии на бессмысленное преодоление тех трений, которые возникают в сложном культурном общественном организме. Что же касается нравственного совершенства, то и здесь размах маятника вправо соответственно вызывает размах влево: в учении Толстого мы проявляем удивительную нравственную высоту сравнительно с дикарями, но в кабинете какого-нибудь дипломата, готовящего истребление соседнего народа, соответственно обнаруживаем поразительную низость, о которой дикари не имеют никакого представления. Итак, вы видите, что я прав: жизнь человечества идет ни назад, ни вперед: всё в ней имеет соответственные величины с обратным знаком, и потому вся она в результате не что иное, как кукиш с маслом, как переливание из пустого в порожнее, и ничего более! И здесь, господа, – закончил свою речь Конкин, – вы можете видеть коренное отличие моих взглядов от учений Руссо или Толстого. Я не утверждаю, что культура делает людей несчастнее или хуже: у меня она ведет просто к нулю, а не к отрицательной величине. Для меня, поэтому, всё равно: развиваться или не развиваться, работать или не работать, быть культурным человеком или дикарем.

– Что же, это интересно, – произнес, потирая руки, Касаткин. – Хотя от вашего взгляда и тошнит, но, быть может, он справедлив. По-моему, господа, – добавил Касаткин, чуть усмехаясь, – единственное спасение для мыслящего человека – это не философствовать. Тогда только у него будет ясное мышление и определенное отношение к жизни. Я извиняюсь перед философами за те слова, которые сейчас скажу, но это будет мое искреннее мнение: по-моему, все искренние философы психопаты.

Силин при последних словах Касаткина рассмеялся. Улыбнулся также и Валуев, а Рокотов живо возразил:

– Что же, пожалуй, в некотором смысле с вами можно согласиться. Я ведь не докончил еще своего изложения, а в моей системе как раз есть большой и очень интересный вопрос о возникновении у человека стремления к философствованию. Вот там я, именно, доказываю, что занятие теорией познания есть совершенно ненормальное, патологическое обращение мышления на самого себя. Ведь наше мышление создалось биологически для приспособления к внешним условиям, и в этих границах оно правомерно. Но в философии оно неправильно переходит не только за пределы данного мира, на что указал Кант, но также неправильно начинает исследовать и само себя; таким путем я отрицаю значение и за психологией, как наукой самонаблюдения, и отчасти за логикой.

– И отлично делаете, – заметил Касаткин. – Вот возьмите детей: они всегда спрашивают: отчего рыбы плавают, а не летают? Отчего Бог наверху, а не внизу? Отчего в море много воды? Или просто спрашивают: отчего звезды? Отчего солнце? Вот этот нормальный детский рост любознательности переходит уже в болезненное состояние у философов, которые остаются просто – напросто застарелыми детьми!

– Это несправедливо, – воскликнул Рокотов. – Я ведь тоже исхожу из того, что философствовать нужно умело. Но философия все-таки не болезнь. Ведь…

– Отчего? – перебил Рокотова Конкин, становясь на сторону Касаткина. – По-моему, действительно, философия ненормальна, как вообще вся европейская культура. Когда человек, благодаря городам, потерял чудесный мир степей, потерял ясное небо, девственные леса, глубину и прелесть природы, тогда именно он и стал в противовес этой потере вознаграждать себя метафизическими мирами. В общем и здесь история культурного завоевания мысли сводится к нулю, так как одно приобретение взаимно уничтожает другое.

– Ах, нет! – воскликнул Рокотов, – ведь я же говорил, что с развитием философской мысли наше познание числа миров обогащается. Мир степей, лесов, ясного неба – у нас остается. Но, кроме него, приобретается и еще нечто новое, мир движущихся атомов, мир монад… И каждый из этих миров, не исключая друг друга, существует реально, независимо от субъекта, и познание этих миров и есть результат прогресса человеческой мысли.

– Нет, вы меня не убедите, – ответил Конкин, – если мы, благодаря прогрессу мысли, приобретаем познание новых миров, то теряем в интенсивности восприятия основного мира, данного нам. Впрочем, для чего я спорю? Ведь и мира – то вовсе нет: если вы думаете, что вы существуете, то ошибаетесь: никого нет – ни вас, ни меня. Есть одно небытие – ничего больше.

Все молчали. Желтый огонь на жертвеннике странно вспыхивал, и скелеты сверкали глазными впадинами своих черепов. У Валуева уже кружилась голова от запаха горевшего благовонного состава, а Силин присмирел, тревожно глядя на возбужденного Конкина. А последний, тихо встав со своего места и как бы крадучись, подошел таинственно к столу и воскликнул хриплым голосом, ударяя кулаком по камню:

– Ничего нет! Ничего! Посмотрите вокруг: что это здесь? Вы думаете – комната? Как бы не так! Вы думаете, что вы сидите в креслах? Да? Вы думаете, что вы живые, а эти скелеты – мертвые? Чепуха! Кругом небытие, и в вас небытие. Вы все мертвы, не думайте, что вы живете: нас нет, нет; никого нет, ничего нет! Жизнь – исключение, смерть, небытие – это правило. Основное в мире это смерть, это – ничто; а жизнь – многие ли из всего человечества живут? Сколько мертвых людей таит на своей поверхности земной шар, и какой ничтожный процент составляем на нем мы – живые люди!

– Нет, нет, неправда, неправда! – побледнев, вскочил со своего места Рокотов, быстрым толчком отбрасывая назад кресло, в котором сидел. – Мир богат бытием, мир – это…

Он не докончил…

Прикрепленный к креслу скелет с косой от сильного толчка затрясся над головой Рокотова, застучал своими костями, и вдруг кисть руки вместе с прикрепленной к ней косой со звоном и треском упала на стол, задев Рокотова за плечо. Все вскрикнули от неожиданности. Рокотов почувствовал, как у него замерло сердце, и закружилась голова; он схватился судорожно за ручку кресла, но кресло откатилось в сторону. Потеряв сознание, он грохнулся на пол. Силин и Касаткин бросились к нему. Валуев сидел на своем месте, чувствуя, как у него от волнения дрожат руки, а Конкин стоял сбоку, странно улыбался, смотря на возникшую суматоху, и бормотал:

– Все мы скелеты, все мы черепа… Не всё ли равно, движемся мы или неподвижны? И какая разница между жизнью и смертью, какая? Нет разницы!

Между тем, Силин и Касаткин усадили в кресло Рокотова, который сейчас же пришел в чувство. Касаткин, стараясь окончательно привести в себя Рокотова и развлечь его, шутливо говорил ему, кивая на Конкина: – Вот если бы Аркадия Марковича по башке свистнула эта самая коса, так он бы не говорил, что всё на свете сводится к нулю и что ничего нет: он бы увидел, как из ничего появляются на голове огромные шишки.

Рокотов устало улыбнулся, ничего не отвечая, а Силин, который чувствовал, что обстановка его кабинета производит чересчур уж сильное действие на нервы, виновато ходил вокруг Рокотова и, обращаясь ко всем, говорил торопливо:

– Господа! Я думаю, довольно на сегодня философии. Бог с ней. Идемте лучше ужинать. Идемте!

Все охотно встали со своих мест и направились в столовую за хозяином, который вел под руку Рокотова. У Валуева заболела голова, и он заявил, было, Силину, что сейчас отправится домой. Но Силин не хотел слушать Валуева; он усадил гостей в ярко освещенной столовой, убранной просто и уютно, и здесь, за едой, пробуя одну редкостную бутылку вина за другой, все, наконец, развеселились. Касаткин стал рассказывать какой-то армянский анекдот. Силин был особенно оживлен и возбужден, подливал вина всем, пил много сам, чокался с каждым гостем в отдельности, хлопотливо вскакивал, отдавая распоряжения лакею, и, наконец, к концу ужина объявил:

– Господа! Ведь, теперь у нас масленичная неделя, неправда ли? Так знаете, что: поедем кататься за город! Ей-Богу! Я закажу тройки, заедем за дамами, за знакомыми и устроим катанье, а? Что вы скажете?

– Это идея, – проговорил, слегка заикаясь, подвыпивший Касаткин. – Это очень недурно.

Остальные молчали. Валуев начал отказываться, но Силин не слушал его и уже давал распоряжение вошедшему лакею:

– Никанор, скажи Мирону, чтобы он запряг мои розвальни да сходил бы еще на почтовый двор нанять четыре лучшие тройки. Шестиместные. Живо только!

– Николай Григорьевич, на что столько? – спросил Касаткин. – Ведь, это будет на тридцать человек. Откуда мы возьмем такую ораву?

Силин громко рассмеялся.

– Ничего, иди, Никанор! Значит – нашу тройку и еще четыре, – крикнул он вслед лакею. – Вы не бойтесь, Александр Иванович, – обратился Силин к Касаткину, – мы заберем по дороге знакомых. Вот за вашей женой заедем, за супругой Дмитрия Константиновича, вытащим Влагиных. А Пантеевых, Бабецких, Главина, Карусова… Ого! Еще столько народу наберем. Я отвечаю!

Он налил себе вина, выпил и воскликнул:

– Ах, черт возьми, сейчас ночью в степи должно быть чудесно! Во весь карьер, чтобы комья снега в лицо… А? Ведь это прелесть! Кто скажет, что это нехорошо? Ну? Кто? Вы, Аркадий Маркович? Нет, это вам не нуль, голубчик мой, это вам не нуль! Когда звезды наверху подмигивают, да снег летит в разные стороны, да кучер кричит: Но-о-о!.. тогда не придет в голову, что все мы мертвые, что всё кругом небытие! Сами вы в таком случае нуль. Только не сердитесь, черт вас дери; выпьем, Аркадий Маркович: я уважаю вашу философию! И вашу тоже, Сергей Александрович; это ведь не обезьяньи мысли, я вижу! А когда кучер свистнет да крикнет: «но-о-о, голубчики, дорогие мои!..» тогда только понимаешь, что такое степь и что такое наша, черт возьми, степная русская философия!

Силин отуманенными, восторженными глазами смотрел на присутствовавших, оглядывая каждого по очереди. Но все молчали, только улыбаясь и кивая головами на его пьяную речь.

X

Через полчаса в городе поднялось небывалое для ночного времени оживление. Звон колокольчиков от пяти троек наполнял улицы, будя засыпавших нижнегрязненцев и заставляя их с любопытством высовывать головы в узкие форточки замерзших окон. Слышно было, как кричали кучера, сдерживая фыркавших лошадей, и раздавались с саней перекликавшиеся веселые женские и мужские голоса. Сначала все пять троек остановились у дома Касаткина. Силин первым выскочил из саней, позвонил у парадного входа и от нетерпения несколько раз стукнул в дверь, чтобы ему поскорее отворили. Сам же Касаткин лениво сидел в санях, предоставив Силину приглашать Лидию Львовну кататься. Дверь долго не отворяли; тогда Силин снова нажал кнопку звонка и не отпускал от нее своего пальца. Наконец, на пороге показалась испуганная заспанная горничная, а в глубине передней из дверей гостиной выглянула голова встревоженной Лидии Львовны.

– Ну, что стала у дверей? – крикнул горничной Силин, отстраняя ее и проходя внутрь, – Лидия Львовна, к вам можно?

– Отчего же… пожалуйста, – смущенно проговорила Касаткина, бросая в гостиную нерешительный взгляд, – скажите, что-нибудь случилось? Может быть, с Сашей? Да?

Силин рассмеялся и, надвигаясь на Касаткину, которая должна была поневоле уступить ему дорогу, вошел внутрь гостиной. Тут, как-то съежившись, в неловкой, но преувеличенно беспечной позе, сидел на диване гимназист Жорж, который держал в руках альбом и рассматривал фотографические карточки. Силин внимательно посмотрел на гимназиста, затем перевел взгляд на Касаткину, многозначительно кашлянул и сказал:

– Ну, Лидия Львовна, одевайтесь: вас ждет компания. Едем кататься!

– Что вы… кататься? Да ведь уже поздно, Николай Григорьевич… – начала, было, Лидия Львовна.

Но Силин удивленно посмотрел на нее и воскликнул:

– Какой там поздно! Посмотрите, у вас в гостях гимназист еще сидит, а вы говорите поздно. Одевайтесь же! Только скорее, прошу вас.

Касаткина покраснела и решила, что для нее будет выгоднее не противоречить Силину. Она попросила его подождать несколько минут в гостиной и исчезла в соседней комнате. Силин немного постоял около двери, ведущей в коридор, затем нетерпеливо прошелся по гостиной, наконец остановился около дивана, уставился удивленным взором на просматривавшего альбом Жоржа и воскликнул:

– Послушайте, молодой человек! А вы что, со старшими здороваться не имеете обыкновения, а?

Жорж опустил на колени альбом и слегка покраснел. Но затем, поборов свое смущение, развязно ответил:

– Нас не представили друг другу, а я с вами не имею чести быть знакомым.

Силин, слегка озадаченный, снова удивленно поглядел на Жоржа и нервно потер себе нос, не ожидав такого ответа.

– Ишь ты, какой фрукт, – произнес наконец он. – Не представили друг другу! Да вы просто-напросто должны встать, когда разговариваете со старшими, вот и все! – воскликнул с возмущением он.

Жорж спокойно продолжал сидеть и при последних словах Силина только презрительно улыбнулся.

– Я не признаю старших, – ответил он. – Людей уважают за ум, за развитие, за прогрессивные убеждения, а вовсе не за возраст. Я не преклоняюсь перед каким-нибудь баобабом за то, что он живет несколько сот лет. И перед слоном то же самое.

Силин опешил. Он немного отступил назад, затем улыбнулся и удивленно произнес:

– Ну, и негодяй же мальчишка! А не глуп. Честное слово, не глуп. И что за народ растет теперь у нас, прости Господи? Сам черт не разберет! Ну, Лидия Львовна, готовы? – поспешно спросил Силин вошедшую Касаткину.

– Готова. Жорж, а вы не поедете с нами? – смущенно обратилась Касаткина к гимназисту. – Вы познакомились, господа?

Силин махнул рукой.

– Уже имел счастье. Вредный мальчуган, я вам скажу. Наверно в университете будет сначала эсером, а по окончании курса поступит в министерство внутренних дел. А кататься его брать не следует: ему спать пора; гимназистам запрещено позже шести часов выходить на улицу.

– Не понимаю, – пожал плечами Жорж, – что за тон! Что за форма выражения! – Ну, ну, нечего там. Идемте, Лидия Львовна, нас уже давно ждут.

Силин пропустил Касаткину вперед и усадил ее в сани. Затем оглянулся, посмотрел на стоявшего с обиженным лицом у подъезда гимназиста и, возвратившись к нему, дружески хлопнул его по плечу.

– Ну, мальчуган, садитесь в сани скорее! – проговорил добродушно Силин, – живо!

– Я не сяду, благодарю вас, – презрительно ответил Жорж.

– Я говорю, садитесь! Ну? – крикнул, рассердившись, Силин.

Жорж испуганно посмотрел на угрожающую фигуру Николая Григорьевича и тихо ответил, чтобы не обращать на себя внимания мужа Лидии Львовны:

– Хорошо, я сам сяду. Только в задние сани. Идите вперед.

Жорж незаметно скользнул у стены дома, подошел к пустым саням, стоявшим в конце, и быстро исчез в ближайшем переулке. Под крики кучеров все сани тронулись в путь дальше, наполняя воздух мягким звоном многочисленных колокольчиков. Ставни в некоторых домах раскрывались; из ворот выглядывала проснувшаяся прислуга, выходили сторожа и дворники, а собаки с лаем и визгом выбегали на улицу, радуясь столь необыкновенному случаю и делая из поездки грандиозное и шумное событие в городе.

– Что случилось? – тревожно воскликнула Ксения Юрьевна, когда парадная дверь отворилась, и в квартиру вошли Силин вместе с Валуевым.

Валуев прежде всего успокоил жену, представил ей Николая Григорьевича и затем предоставил Силину самому объяснять Ксении Юрьевне проект катанья за город.

– Если Дима хочет, пусть едет, – проговорила Ксения Юрьевна, выслушав предложение Силина, – а я не поеду. Хотя Диме тоже не советую: он простудиться может.

– Без тебя я не поеду, – сказал решительно Валуев – Я не хочу, чтобы ты скучала одна дома.

– Вот видите! – воскликнул с жаром Силин, – Видите, вы компанию расстраиваете! Ну, согласитесь же, право! – с веселой добродушной улыбкой воскликнул он, шутливо придавая своему тону умоляющие нотки. – Господа, попросите и вы!

Ксения Юрьевна улыбнулась, увидя за Силиным и Валуевым лица Рокотова и Касаткина. Касаткин неуклюже пролез вперед, оттолкнув Силина, и, заикаясь, проговорил:

– Да ну, поезжайте же, Ксения Юрьевна! На масленую сам архиерей пьет водку и катается на тройках. А что мы? Простые смертные, даже уже мертвые, как уверяет Аркадий Маркович. Нам нечего бояться!

Наконец, Ксения Юрьевна согласилась. Она хотела, было, сесть с мужем вместе в одни сани, но Силин запротестовал, указывая на то, что в веселой компании этого допускать нельзя. Он посадил Валуева вместе с Лидией Львовной, Ксению Юрьевну пригласил в свои сани и затем стал торопить всех ехать скорее за другими знакомыми. У подъезда Влагиных звонить пришлось недолго; когда дверь отворили, у порога показался сам Влагин, который, выслушав путанную речь Силина, сухо ответил:

– Спасибо, я не поеду. Мне нужно рано вставать.

И затем громко обратился к державшей лампу кухарке:

– Авдотья, скажи барыне, что гости приехали. Пусть выйдет.

Он молча поклонился, повернулся и ушел в кабинет. Влагина сейчас же выскочила к гостям и, не колеблясь, с радостью приняла предложение Силина. После Влагиных вся компания двинулась к Бабецким, и заехала за капитаном Главиным и поручиком Карусовым, которые жили вместе на одной квартире, и, наконец, к Пантеевым. У Пантеевых сани ждали долго, так как m-me Пантеева не только сама не хотела ехать, но не разрешала этого и Кирочке. Однако, Кирочка не уступала матери, топала ногами и восклицала:

– Я поеду, я поеду! Что, в самом деле, я ребенок, что ли? Мне уже девятнадцать лет!

Пантеева холодным, наставительным тоном говорила:

– Кира, я тебя не принуждаю оставаться дома, но помни, что я с тобой не буду говорить весь год. Ты знаешь мои педагогические принципы.

– Пусть! Пусть! – отвечала Кирочка, надевая шубку и топоча правой ножкой, – ты вечно мучаешь меня своими принципами! Не хочу я больше терпеть их!

– Кира, думай, что ты говоришь. Педагогические принципы – это самое высокое, самое возвышенное, что есть в жизни. Благодаря им складывается характер человека, благодаря им человек становится человеком в лучшем смысле этого слова.

– Я и так человек, – капризно отвечала Кирочка, садясь на стул и надевая ботики, – я уже кончила гимназию, и за мной больше ходить по пятам не нужно. Теперь в России везде свобода личности и собраний!

– Кира, ты все-таки хочешь ехать? – угрожающе спросила Пантеева, видя, что дочь не уступает.

– Да, мама. Я поеду. Ты человек старого поколения и не понимаешь запросов современной молодежи.

Пантеева вспылила. Но не успела она возразить, как Кирочка отворила выходную дверь, выпрыгнула на улицу и радостно засмеялась: на тротуаре стоял поручик Карусов, который быстро подхватил Киру под руку, посадил ее в сани, и сам сел вслед за нею. Намеченная компания была уже в сборе; в первых санях сидел Силин вместе с Рокотовым, Ксенией Юрьевной и Софьей Ивановной Бабецкой; во вторых санях ехали Валуев, Касаткина, Влагина и капитан Главин; затем в остальных разместились Кирочка, Карусов, Конкин, m-me Бабецкая, Касаткин и другие приглашенные, всех около двадцати человек. Забрав последних охотников ночной прогулки, все сани, наконец выехали за город на широкое ровное шоссе, соединявшее Нижнегрязненск с ближайшим уездным городом.

– Ну, подтягивай, родимые! – крикнул нараспев кучер Силина, привстав и наклоняясь вперед своей широкоплечей фигурой.

Кони сердито фыркнули, почувствовав сильно натянутые вожжи, и нервно дернули вперед; зазвенели копыта о мерзлый снег, и шоссе быстро стало уходить назад.

– Эй, вы, не отставай! – крикнул во весь голос Силин, вставая и поворачиваясь к отставшим сзади саням, – гони быстрее!

– Но-о-о, красавчики! – ответили оттуда веселые голоса кучеров, – но-о-о, родненькие. О-о-о!

Под веселый смех мужчин, визг и пугливые восклицания женщин, сани мчались одни за другими, всё увеличивая и увеличивая скорость. Промерзлые комья снега подбрасывались копытами лошадей высоко вверх и падали в сани, ударяясь о полость. А поднявшаяся снизу ледяная пыль обдавала сидевших острыми иглами, ударяла в лицо, заставляла от боли жмурить глаза. Степь, спокойная, ровная, уходящая до слияния с небом во все стороны, лежала кругом, завернув в белую шубу нежные всходы озимых хлебов. Заботливой матерью склонилось небо над бесконечной равниной, не смыкая над нею своих бессонных бесчисленных глаз; и под неусыпным взглядом его, покорно раскинувшись, спокойно спала земля, ожидая, пока солнце вдохнет в новую жизнь, прикоснувшись горячим дыханием лета.

– Ай, кучер, тише, я боюсь! – преувеличенно испуганно кричала, хватаясь за руку сидевшего напротив Валуева, Лидия Львовна, – господа, я боюсь! Мы опрокинемся!

– И отлично будет, – поддразнивал Касаткину Главин, – мы, конечно, живыми не доедем: это ясно, как Божий день.

– Ай-ай! Тише, кучер!

Лидия Львовна крепко держалась за руку Валуева, и последний почувствовал, как Касаткина прижала под полостью его колено своим. Он немного подождал, осторожно высвободил свою ногу и, оглядываясь вокруг с некоторой боязнью и стараясь преодолеть себя, сказал:

– Я тоже не люблю такой бешеной езды. Но, мне кажется, Лидия Львовна, вы напрасно боитесь: дорога хорошая, ровная.

– Чудесная поездка! – восторженно воскликнула Влагина, придерживая свою шляпу и обращаясь к Валуеву. – Меня удивляет, как это вы не любите такой езды, Дмитрий Константинович.

– Вот мне всё равно, – равнодушно смеясь, заметил капитан, – я привык к такой езде. А, кстати, я слышал, что Силин захватил с собою два десятка бутылок шампанского. Это, ей-Богу, очень недурно, если только правда.

Затем Главин стал говорить Лидии Львовне о том, сколько бутылок шампанского ему нужно выпить, чтобы напиться до бесчувственного состояния, а Валуев оживленно беседовал с Аллой Владимировной об описаниях русской степи у различных писателей. Касаткина, сердясь на Влагину за то, что та всё время разговаривала с ее визави, и почувствовав, что Валуев отодвигается каждый раз, когда она начинает прикасаться к нему, – помолчала и вдруг проговорила:

– Ах, господа, я, кажется, наступила на чью-то ногу… Это не ваша, капитан?

– Нет, это моя, – отвечала, чуть покраснев, Влагина, – меня отбросило в вашу сторону, простите.

– Ах, что вы… Я сама должна просить у вас прощения в таком случае, – с деланной любезностью на лице проговорила Касаткина. – Я думала, что это нога капитана: она показалась мне слишком большой, мужской.

Влагина, у которой нога, действительно, была значительно больше ноги Касаткиной, о чем, конечно, знали все в Нижнегрязненске, почувствовала, что Лидия Львовна нарочно говорит это в присутствии мужчин. Однако, она ничего не ответила и продолжала прерванный разговор с Валуевым.

Между тем, вдали, на ясном горизонте показалась черная зазубренная полоса леса, шедшая далеко во все стороны и перегородившая впереди дорогу. По обеим сторонам шоссе уже появились небольшие холмы, то поднимаясь наверх белыми закругленными линиями, то обрываясь вдруг внизу темнеющими извилистыми оврагами. Где-то вдали, в ложбине, светились огни занесенного снегом человеческого жилья; тускло глядели они своими неподвижными желтыми пятнами, резко отличаясь от искрящихся наверху ярких звезд, и непонятная грусть охватывала душу при виде этого жалкого искусственного света, робко ограждавшего людей от окружавшей их, не знающей жалости, мертвой природы.

А в санях, где ехали Силин и Ксения Юрьевна, Рокотов, обращаясь к Силину и Бабецкой, говорил:

– Вы утверждаете, что человеческий разум открывает новые области познания и может безгранично расширять сферу своего приложения? А, по-моему, вовсе нет. Мы, люди, знаем только ту сферу раздражителей, что и простая протоплазма, не больше. Во введении к своей системе я доказываю, что люди узнают в мире через науку только те раздражители, которые известны уже всякой простой живой клетке. Мы знаем, например, различные явления таксисов, тропизмов…

Рокотов хотел продолжать; но тут Силин энергично схватил его за рукав шубы, сильно встряхнул и воскликнул:

– Довольно философии, ради Бога, она сейчас излишня! Смотрите кругом: вот вам мир! Чего больше? Для чего рассуждать еще? Мы рассуждаем только тогда, когда нам чего-нибудь недостает. А разве человеку чего-нибудь может недоставать, когда он находится лицом к лицу с небом, когда он смотрит на звезды, а кругом такая красота, такая чудесная степь! Ксения Юрьевна, скажите: я не прав? Ну? Не прав?

Ксения Юрьевна улыбнулась в ответ на патетическую тираду Силина, который, сверкая глазами, вглядывался в лицо своей соседки, и спокойно проговорила:

– По-моему, эта прекрасная ночь, это небо и степь хороши и без философии; но с философией они, пожалуй, могут быть еще лучше.

– Браво, браво! – воскликнул Рокотов, – вы видите, Николай Григорьевич: Ксения Юрьевна защищает меня. Вот вам!

– Да? Вы защищаете его? – воскликнул сердито Силин, поворачиваясь к Валуевой и впиваясь в нее своим сверкающим взглядом, – ну, хорошо! Пусть вам обоим хочется философствовать, а я не буду слушать. Говорите, рассуждайте! Доказывайте друг другу с точки зрения науки, что шестью шесть – тридцать шесть, это будет так поэтично! А мне не нужно сейчас ни вашего чистого опыта, ни чистого разума: я дышу этим воздухом, который бьет мне в лицо – и вот вся моя философия! Эй, Мирон, живее, черт! Послушай! Ну-ка, выверни на повороте в снег, слышишь? Господа, это будет чудесно, хотите?

– Ах, не надо! – тревожно воскликнула Ксения Юрьевна, – пожалуйста, не надо!

– А я приказал! Сейчас вывернет! Вы увидите, как это хорошо…

Силин, смеясь, глядел в слегка встревоженное лицо Валуевой, которое легко было разобрать в полумраке ясной звездной ночи. Николаю Григорьевичу нравилась эта женщина со спокойным, правдивым лицом, с большими серыми глазами, с ясной, приветливой улыбкой, делавшей лицо особенно красивым и благородным. Голос ее был мягок, мелодичен, в нем всегда звучала уверенность в высказываемых мыслях и искренняя правдивость тона. Ксении Юрьевне минуло уже тридцать лет, но Силину казалось, что ей не было еще двадцати пяти.

Силин насмешливо улыбнулся в ответ на новое тревожное восклицание Ксении Юрьевны, затем безнадежно махнул рукой и воскликнул:

– Ну, не надо! Философствуйте, Бог с вами. А я буду подгонять кучеров! Эх! Он привстал и стал размахивать рукой, повернувшись назад.

– Не отставай! – громко, нараспев, кричал он, – у леса остановиться! На поляне! Пошевеливайся! Ну!

Под резкий свист кнутов сани помчались быстрее. Сзади снова раздался женский визг, смешанный с мужским смехом; далеко впереди был слышен громкий пронзительный голос Кирочки. Кирочка, при общем хохоте своих соседей по саням, хватала сзади кучера за кушак кафтана и кричала:

– Пожалуйста, медленнее! Ради Бога, медленнее! Я умру! Я умру! Я не могу!

А поручик Карусов держал Кирочку за руку, сжимая ее своею, и со смехом замечал:

– Вспомните, Кира Степановна, еще Гоголь сказал: какой русский не любит быстрой езды? Как же вам не стыдно, Кира Степановна? Ведь вы русская!

– Я не совсем русская, у меня дедушка поляк, – сердито отвечала Кира, со страхом глядя на мелькавшие по бокам шоссе откосы и овраги, – у меня дедушка поляк… Ой-ой, я не могу! Кучер! Кучер! Здесь сейчас поворот… Пожалуйста осторожнее! Ой, Господи, Господи!

Она стонала и охала, не выпуская, однако, своей руки из крепкой руки поручика. Но вот Софья Ивановна Бабецкая, сидевшая в передних санях, громко запела своим сильным, красивым сопрано:

«Гайда, тройка, снег пушистый!..»

Главин быстро подхватил мотив цыганского романса, – и мало-помалу со всех сторон, нестройно, перебивая друг друга, стали подтягивать, выкрикивая слова, остальные участники поездки. Странно прорезали веселые, задорные звуки песни окружающую тишину, дерзко уносясь к небу и убегая далеко к открытому горизонту; но не отвечала эхом на песню бесконечная степь, и безразлично молчало мерцавшее небо.

Но вот вблизи, за поворотом, вырос лес, врезавшись черными зубцами в светлевшее небо. С обеих сторон шоссе поплыли могучие сосны, грузно обленившись тяжелым снегом, а голые ветви серых лиственных деревьев быстро мелькали на фоне звездного неба, неподвижно разбросав свои сучья; сузился и исчез здесь опрокинутый над степью, дрожавший огнями, воздушный купол, а сверху, точно протянувши по небу черные сети и ловя ими серебряные звезды, переплелись между собою тонкие ветви. И дрожали здесь звезды, скрываясь за ветками, и, как будто смеясь, вдруг показывались, вспыхнув игриво в просвете; а затем, точно спрятавшись за стволы, ждали момента, чтобы снова явиться и начать ту же игру.

Силин приказал саням остановиться в самом начале леса, возле поляны.

Здесь, в стороне от шоссе, у опушки стояла заброшенная ветхая сторожка, окруженная со всех сторон вековыми деревьями. Эта сторожка и поляна служили излюбленным местом для летних пикников нижнегрязненской интеллигенции, и осенью здесь, вместе с сухими листьями, на земле легко было обнаружить в большом количестве бумажки от конфект, яичную скорлупу, арбузные корки и черные плешивые круги выгоревшей травы от костров, – словом, всё то, что культурный человек оставляет после себя девственной природе, побывав на ее лоне и вполне насладившись ее величием и красотой. Но зимой эта поляна принимала суровый вид; не ступала здесь по снегу человеческая нога, заносилась сторожка глубоким снегом, а те деревья, которые летом так приветливо зовут под свою сень раскидистыми ветвями и, не умолкая, шепчутся друг с другом дрожащими листьями, – эти деревья теперь мрачно стояли, неподвижные, увязшие в глубоком снегу, и чуть звенели окоченевшими сучьями, негодуя на дерзкое, неожиданное появление людей.

– Господа, берите бутылки! – кричал Силин, хватая за рукава мужчин и таща их к своим саням, где в большом ящике под облучком лежало шампанское. – Угощайте же дам! Господа, побольше жизни!

Вся поляна огласилась громкими голосами, смехом и восклицаниями. Захлопали пробки бутылок, зазвенели стаканы; капитан Главин с полным стаканом вина залез на пень и, вытянув вперед руку, запел эпиталаму из «Нерона», которая торжественно звучала здесь, посреди мертвого покоя ночи, гулко отдаваясь в глубине леса. На поляне царило оживление; некоторые играли в снежки, кто-то из мужчин пробовал взлезть на дерево, беспомощно скользя вниз по стволу при общем хохоте окружающих. А Силин суетился около саней, раздавая бутылки, и заботился, чтобы дамы не отказывались, и также пили вместе с мужчинами.

– Аркадий Маркович, тащите туда вино, – поспешно всовывал Силин в руки Конкину несколько бутылок, показывая в одну сторону поляны, – а вы, Сергей Александрович, – несите туда, – говорил он, передавая новые бутылки Рокотову и показывая в другую сторону, – нужно, чтобы всем было поровну!

Конкин принял бутылки и понес их туда, куда указывал Силин. Здесь он встретил сначала обеих Бабецких; стоя у дерева и осторожно оглядываясь по сторонам, мать тихо говорила дочери назидательным тоном:

– Напрасно ты не хотела пойти с ним прогуляться, Соня. Ведь помни, что тебе уже тридцать лет. Тебя может никто не взять!

– Во-первых, не тридцать, а двадцать девять, – со злостью отвечала дочь, – а во-вторых, я тебе говорила, что мне не нравится его фамилия: Шишов. Я никогда не буду мадам Шишовой.

– Господа, пожалуйста, шампанского, – проговорил Конкин, подходя к Бабецким. – Николай Григорьевич просит непременно выпить! Пожалуйста!

– А вы откупорьте нам… – любезно проговорила Ольга Николаевна, незаметно ущипнув дочь за руку, – кстати, Аркадий Маркович, посмотрите немного за Софьей Ивановной, мне нужно кое-что передать Касаткиной.

Она бросила на дочь выразительный взгляд и, с трудом передвигаясь по снегу, поспешила к той группе возле саней, где, громко хохоча от выпитого шампанского, кокетничала с мужчинами Лидия Львовна.

– Хорошая ночь, – вздохнула Софья Ивановна, оставшись наедине с хмурым Конкиным. – Здесь так поэтично… Кажется, будто деревья шепчут друг другу о любви. Неправда ли?

– Конкин удивленно взглянул на Бабецкую.

– Это зимою-то? – проговорил он с усмешкой, – в такую стужу? Господь с вами, Софья Ивановна, какая тут любовь!

– А посмотрите, – как бы не замечая насмешливого ответа, продолжала Софья Ивановна, – небо какое… Сегодня какой-то особенно прозрачный воздух!

Конкин искоса поглядел наверх.

– По-моему, как обыкновенно, – ответил равнодушно он, – в ясные морозные ночи всегда такое небо.

– А звездочки!.. – воскликнула Софья Ивановна, опрокидывая голову, – как они мерцают! Точно закрывают свои глазки!

Конкин хрипло засмеялся.

– Нечего сказать, хорошие глазки, – грубо заметил он, – это в миллионы-то раз больше земного шара. Недурные глазки!

Софья Ивановна помолчала, откинув назад голову и любуясь небом. Затем вдруг вскричала с восторгом:

– Смотрите, смотрите!.. Звезда покатилась! Ах, как красиво!

– Не звезда, а метеор, – деловито поправил Конкин. Затем он чихнул и добавил, взглянув на находившиеся у него в руках еще нераскупоренные бутылки.

– Ну, знаете что: мне поручено раздать эти бутылки всем, у кого нет. Давайте, пойдем вперед, вон к той группе. Идемте!

И, не ожидая ответа, он пошел впереди Софьи Ивановны, которая тяжело вздохнула, бросила унылый взгляд на небо и поплелась вслед за своим мрачным, нелюбезным собеседником.

А Рокотов уже обошел ближайших к саням знакомых и остановился около Влагиной, желая вступить с нею в разговор; но, заметив, что Влагина оживленно продолжает беседовать со стоявшим рядом Валуевым, никого не замечая, он быстро повернулся и направился вглубь поляны, увидев вдали, около деревьев, несколько исчезавших и снова появлявшихся фигур. Он тихо шел, держа в руках последние бутылки, осторожно ступая по промерзлому снегу, едва удерживавшему ногу на своей поверхности. Задумавшись о Влагиной, он повернул за занесенные снегом кусты и внезапно остановился. Здесь, рядом с Карусовым, стояла Кирочка, и, радостно смеясь, протягивала поочередно свои руки поручику, который жадно схватывал их и осыпал поцелуями. Заметив подходившего Рокотова, Кирочка с легким криком испуга отскочила назад и опустила руки, а поручик, сконфузившись, начал громко говорить, точно продолжая давно начатый разговор:

– Да, а я ему отвечаю: вы ошибаетесь, полковник. – А полковник смеется. – Нет, это вы ошибаетесь, поручик, – говорит он. – А я…

Карусов, путаясь, остановился, так как Кирочка не выдержала и стала неудержимо хохотать. Рокотов грустно улыбнулся, затем сделал серьезное лицо и подошел к Кирочке и поручику, чтобы предложить им вина.

А недалеко около саней, раздав уже все бутылки, Силин стоял со стаканом в руке возле Ксении Юрьевны и, протягивая свой стакан к стакану Валуевой, говорил:

– Ну, выпьем за наше знакомство. Ей-Богу, вы и ваш муж – прелестная пара! Я в восхищении от таланта Дмитрия Константиновича, а от вас – в восторге. Честное слово!

– Ну, не говорите комплиментов… – отвечала, улыбаясь, Ксения Юрьевна, я не люблю этого.

Силин рассердился.

– Я говорю комплименты? – воскликнул обиженно он, – это я? Да вы знаете, что меня все наши дамы считают мужиком и грубияном? Нет, извините, вы меня плохо знаете! От меня комплиментов никто не дождется.

Он обидчиво замолчал и отвернулся. Ксения Юрьевна с любопытством стала рассматривать его; в нем было что-то сильное, но детское, чувствовалась большая, искренняя и горячая душа. Ксения Юрьевна поймала себя на том, что долго всматривается в этого чужого, в сущности, для нее человека, перевела быстро взгляд в сторону и затем спросила:

– Скажите, а где мой муж? Он куда-то исчез. Как бы он еще не простудился здесь!

– Скажите пожалуйста, – засмеялся насмешливо Силин, – простудился! Что он ребенок, что ли? Пусть ходит на здоровье. Не сидеть же ему возле вашего платья до самой смерти!

Ксения Юрьевна добродушно пожала плечами.

– Какой вы чудак, – проговорила она, снова улыбаясь, – и словечки у вас какие-то-странные… Право.

Они начали шутливо пикироваться, осторожно и добродушно. А Валуев в это время стоял вдали от жены, рядом с Влагиной, которая оживленно рассказывала ему о своей петербургской жизни, когда была еще курсисткой и приезжала в Нижнегрязненск на каникулы к родителям. Оба были поглощены беседой и не заметили, как к ним неожиданно подошла Касаткина.

– Дмитрий Константинович, возьмите меня под руку, – проговорила вдруг она, приближаясь к Валуеву, – я, кажется, выпила больше, чем следует, шампанского, и у меня закружилась голова!

Затем Касаткина, не ожидая ответа, бесцеремонно взяла Валуева под руку и, не обращая внимания на Влагину, добавила:

– А вы уже пили, Дмитрий Константинович? Почему у вас нет стакана? Саша, дай сюда стаканы и бутылки! – крикнула она стоявшему вблизи мужу.

Влагина с удивлением замолчала, когда Касаткина взяла Валуева под руку; затем, видя, что растерявшийся Валуев не сопротивляется, она покраснела и отошла в сторону. Валуев тревожно посмотрел на захватившую его Касаткину и невольно принял от нее стакан с шампанским.

– Вы согласны быть сегодня моим кавалером? – кокетливо спросила его Лидия Львовна, когда Касаткин ушел, оставив жене бутылку, – согласны? Я вас беру сегодня в плен!

Она, улыбаясь и выдвинув вперед голову, пристально смотрела ему в глаза. Валуеву стало неловко от этого вызывающего, пьяного взгляда. Он смутился, опустил глаза и растерянно ответил:

– Отчего же… с удовольствием.

Затем он оглянулся, ища глазами Влагину, но той уже не было вблизи. А Касаткина рассмеялась ироническим смехом и, сильно налегая на руку Валуева, с упреком проговорила:

– Хороший ответ, нечего сказать: отчего же! Разве так отвечают дамам, да еще тем, которые хотят нравиться своим собеседникам?

Она снова приблизила к нему свое лицо, затем откинула назад голову и преувеличенно глубоко вздохнула:

– Ах, как здесь хорошо! – проговорила томно она – И лес, и небо… Вы знаете что? – вдруг с радостью в голосе добавила она, – отправимся вон туда, к той сторожке. Она сейчас занесена снегом, там должно быть так страшно, так таинственно… Идемте!

Не ожидая ответа, она быстро двинулась вперед, увлекая за собой еле поспевавшего Валуева. До сторожки было довольно далеко. Глубокий снег мешал Валуеву быстро двигаться, и он с недовольным смехом, неловко переступая с ноги на ногу и стараясь не вязнуть в снегу, время от времени останавливал свою спутницу и просил ее не спешить. Однако, Лидия Львовна отвечала ему только смехом, иногда добавляя:

– Ну, и кавалер же вы! Мне приходится самой тащить вас. Идите бодрее!

Они уже далеко отошли от саней. Пришлось пройти мимо нескольких деревьев, обогнуть какие-то кусты. Валуев с тревогой оглядывался назад, видя, что они забрались слишком далеко. Но Лидия Львовна быстро тащила его вперед, и он молча повиновался, выслушивая по дороге длинную историю о том, как Софья Ивановна Бабецкая неудачно ловила жениха в прошлом году, когда летом прибыли для стоянки лагерем из соседнего города артиллеристы. Затем Касаткина перешла к характеристике других участвовавших в поездке лиц, Валуев, молча слушавший до сих пор ее слова, вдруг спросил:

– А скажите, как это случилось, что Алла Владимировна вышла замуж за своего мужа? Ведь, у них такие различные характеры…

– Ах, это преглупейшая история, – ответила, морщась от воспоминаний о Влагиной, Касаткина, – неужели вы не знали до сих пор? Эта дамочка вышла замуж за Влагина на зло какому-то студенту, в которого была влюблена в Петербурге; но у него оказался слишком хороший вкус для того, чтобы ответить ей взаимностью.

– Оригинальная женщина! – проговорил задумчиво Валуев.

– По-моему, не оригинальная, а просто взбалмошная, – с легким негодованием возразила Лидия Львовна, – разве можно выходить замуж только на зло кому-нибудь? Ведь брак – это таинство, в некотором роде, шутить с такими вещами нельзя. Впрочем, почему мы говорим о Влаги-ной? – обидчиво усмехаясь, проговорила Касаткина, сильнее прежнего опираясь на руку Валуева, – может быть, вам нравится эта пустая женщина? Сознайтесь?

– Отчего же, мне она кажется симпатичной, – ответил уклончиво Валуев, – и, сказать по правде, она вовсе не такая пустая, как говорите вы. Впрочем, я ее совсем не знаю…

– Вот то-то и есть. Да что это мы опять продолжаем о ней? – воскликнула капризным тоном Касаткина, – я не хочу больше произносить ее имени, слышите? Давайте говорить лучше о нас. О нас… Посмотрите, вот уже и сторожка. Нам нужно обогнуть ее, дверь находится с той стороны.

– А разве вы хотите пройти внутрь? – тревожно проговорил Валуев, оглядываясь и с неудовольствием замечая, что из-за ближайших деревьев уже ни саней, ни людей не видно. – Ведь там, посмотрите, очень глубокий снег.

– Ничего, ничего, идите – торопливым, заметно изменившимся голосом проговорила Касаткина, не выпуская руки Валуева из своей, – вы увидите, что там очень уютно. Я никогда туда не входила зимой.

– А если наши все уедут? – продолжал тревожным тоном Валуев. – Что тогда?

– Бог с вами. Они так скоро не уедут, наверно пробудут еще около часу. Они повернули за сторожку и подошли к двери. У входа был наметен глубокий снег, и дверь не поддавалась усилиям Лидии Львовны, которая, наконец, оставила руку Валуева, и прошла вперед одна.

– Да помогите же! – капризно воскликнула Касаткина, оборачиваясь к неподвижно стоявшему сзади Валуеву. – Давайте вместе.

– А, может быть, там кто – нибудь есть, – опасливо спросил Валуев, предчувствуя что – то недоброе и не двигаясь с места, – может быть, там живут?

– Ах, нет, здесь никто не живет, я ведь знаю! – отвечала раздраженно Касаткина, – ну, помогайте же!

– А если там ночует какой-нибудь бродяга?.. – продолжал тем же голосом Валуев.

Касаткина сухо засмеялась, обернулась к Дмитрию Константиновичу и зло проговорила:

– Извините меня, но вы, как я вижу, не особенно храбры. Я вас прошу, кажется, уже десятый раз…

Они оба надавили на дверь, которая жалобно скрипела под их общим натиском. Наконец, сверху с визгом соскочила какая-то петля, и дверь поддалась. Касаткина едва удержалась за косяк, чтобы не упасть, и затем легко вскочила внутрь.

– Вы курите? У вас есть спички? – спросила она, оборачиваясь.

– Я не курю, но спички у меня есть, – с трудом сдерживая свое недовольство, отвечал Валуев, входя в сторожку. – Мне жена всегда кладет спички в карман.

Он молча зажег спичку и оглянулся по сторонам. Сторожка была небольшая, с маленьким окном, в котором было выбито стекло; в одну из стен была вделана скамейка на подобие нар, а доски пола почти прогнили и глухо трещали под ногами при малейшем движении.

– Мы посидим здесь, отдохнем немного, – низким голосом, как бы задыхаясь, произнесла Лидия Львовна, – садитесь сюда.

– Спасибо, я постою. Я не устал.

– Не может быть, чтобы вы не устали. Садитесь! В ее голосе, торопливом и слегка хриплом, звучала досада. Валуев медленно подошел к скамейке и сел.

– Отчего так далеко? – засмеялась она фальшивым смехом, – боитесь меня, что ли? Я не кусаюсь, право.

– Я ничего не вижу. Погодите, я зажгу спичку… – пробормотал в волнении Валуев.

Он стал понимать, наконец, свою спутницу.

– Не нужно огня, – нетерпеливо произнесла она, вырвав у него из рук зажженную спичку и бросая ее на пол, – вот подвигайтесь сюда… Ну? Где ваша рука? Ближе, ближе!

Она придвинулась к нему, прикасаясь плечом. Он молчал, ожидая с волнением, что будет дальше. А Касаткина, склонив вдруг свою голову на грудь Валуева, прошептала:

– Ах, у меня кружится голова… Я так быстро пьянею от шампанского! Ах, поддержите меня!

Она наклонялась всё больше и больше, тяжело дыша. Валуев молча поддерживал ее, не зная, как поступить. А Касаткина, заметив, что Дмитрий Константинович спокойно прикасается к ее плечу и сидит неподвижно, вдруг вскочила и воскликнула:

– Ах, мне жарко! Снимите с меня шубу! Ну же!

– Да, ведь, вам будет холодно… – слабо запротестовал Валуев.

Но она уже сама торопливо сбрасывала шубу и, оставшись в легком платье, снова села.

– Возьмите меня за талию и держите, а то я упаду… Я прямо шатаюсь… – прошептала она.

Он исполнил ее просьбу, осторожно обняв за талию рукой.

– Ну? – вдруг шепнула она ему на ухо. – Ну?

– Что? – спросил он, чувствуя, как стучит его сердце, но делая вид, что ничего не понимает.

Она рассмеялась. В голосе ее почувствовались слезы.

– Вы спрашиваете: что? – заговорила отрывисто она. – Интересно знать, что спросили бы вы, если бы это была не я, а Влагина… Ах, что я говорю! Господи… Какой ужас… Я теряю голову! Держите меня крепче… Ох! Я не знаю, что со мной!.. Мне холодно стало… ногам… Разотрите мне ноги! У меня коченеют ноги…

Она подняла одну ногу и положила ее на колено Валуеву. Он растерянно улыбнулся, покорно потер ногу и заметил:

– С вашей стороны очень неосмотрительно снимать сейчас шубу. Вы можете простудиться, Лидия Львовна.

Она нервно, со злобой, рассмеялась.

– Как вы внимательны! Спасибо за заботу. И пусть простужусь! Пусть! Вот я расстегну и платье! Вот видите? Давайте руку…

Валуев почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он быстро снял ногу Касаткиной со своего колена и, тяжело дыша, вскочил со скамьи.

– Нет, оставьте… Нельзя! – тихо произнес он.

– Идите… Идите сюда… – шептала сквозь слезы она, уронив голову на лежавшую сбоку скамьи шубу. – Ради Бога… Я прошу… Я хочу…

Он, пятясь к двери, с сильно бьющимся сердцем отступал назад и затем, вдруг быстро повернувшись, выскочил из сторожки на снег. Там, у входа, он долго стоял один и прислушивался к угрюмой тишине леса. Спокойно и величаво дремали вокруг деревья, погруженные в свою глубокую зимнюю думу. Только изредка из темной глубины раздавался вдруг треск, сухой и короткий, точно кто-то, крадучись, пробирался сквозь чащу и хватался руками за сухие хрупкие сучья. И иногда внезапный легкий порыв ветра вдруг оживлял этот сонный покой, и проходил тогда по лесу звенящий, чуть уловимый вздох, и кивали тогда небу проснувшиеся ветви, и узнавали друг друга, как старых соседей своих, вековые деревья.

Но вот, со стороны шоссе раздался протяжный мужской голос:

– Ау! Едем! – кричал далеко кто-то. – Собирайтесь!

Валуев подошел к двери сторожки и осторожно проговорил:

– Лидия Львовна, нас зовут. Идемте.

Касаткина в это время уже выходила. Она была равнодушно-холодна, и на лице ее нельзя было увидеть сейчас ничего – ни грусти, ни злобы. Она молча вышла на снег, осторожно ступая, и когда Валуев неловко и нерешительно подошел к ней и спросил, не помочь ли ей идти, она, не оборачивая к нему лица, спокойно ответила:

– Нет, благодарю вас, я сама.

Они молча дошли до шоссе, где все сани уже были готовы к отъезду. Влагина внимательно посмотрела на запоздавших своих спутников по саням, затем снисходительно, чуть холодно проговорила, обращаясь к Главину:

– Капитан, сядьте, пожалуйста, опять против меня: я буду держаться за вашу руку на поворотах.

Главин самодовольно крякнул и, улыбаясь Влагиной в ответ добродушной пьяной улыбкой, торопливо ответил, твердо выговаривая слова:

– Avec grand plaisir[23]!

XI

Благотворительный спектакль под ответственным распорядительством Касаткиной состоялся в конце второй недели Великаго поста – в воскресенье. Но, как на зло любителям, спектакль запоздал: уже в начале второй недели началась оттепель, и в дровах у бедняков проходила нужда. Ручьями побежали слезы с ледяных сосулек, становившихся всё тоньше и тоньше, точно чахнувших от начинавшейся теплой весны; сердито потрескивал на крышах снег, разделяясь на части длинными трещинами, и с гулким грохотом соскальзывал вниз, обрушиваясь на тротуары, улицы и внутрь дворов. А оттаявшие стекла окон весело сверкали, точно умывшись после зимы, и внизу, по бокам тротуаров, из-под высоко наваленных сугробов, журча, черными струйками бежала вода, то внезапно прорываясь наверх, то проползая далеко вглубь тонкими змейками.

Спектакль был назначен на восемь часов вечера в здании городского клуба, носившего название «Благородного Собрания», где обыкновенно давались концерты и танцевальные вечера. Почему этот клуб назывался «Благородным Собранием», конечно, никто не знал в Нижнегрязненске, даже сам исправник. Но это было не важно. Во всяком случае, летом здесь устраивалась открытая сцена, на которой играл румынский оркестр из приезжих киевских музыкантов, а в течение года иногда показывали в этом помещении свое неразгаданное наукой искусство профессора белой и черной магии, которые, согласно анонсам, заезжали в Нижнегрязненск по дороге из Парижа в Берлин по особой просьбе публики.

Зрительный зал здесь был приспособлен не только для спектаклей, но и для танцев, а на сцене, на которой нижнегрязненские любители время от времени разыгрывали «Ревизора» или «Горе от ума», а заезжая труппа актеров, отчаявшаяся играть где-нибудь в другом месте, давала «Гамлета, принца датского» или шиллеровских «Разбойников», – на этой сцене, после окончания спектакля обыкновенно поднимался занавес, составлялись декорации, изображавшие стены старинного королевского дворца, а на подмостки впускался оркестр военной музыки, который под пышными сводами дворца лихо открывал бал маршем «Тоска по родине».

К восьми часам публики в театре было уже много. Прибыл наряд полиции, пожарные, приехал исправник, сновали взад и вперед беспокойные гимназисты, и гимназистки, входившие в зал по ученическим билетам и садившиеся на свободные места поближе к сцене. Стал, наконец, съезжаться и цвет местного общества, опаздывая, согласно хорошему нижнегрязненскому тону, ровно на полчаса, хотя многие из опоздавших дам были готовы к спектаклю с четырех часов дня, начав утром свои сложные приготовления.

Уже где-то сбоку, в узком проходе, ревела музыка, потрясая деревянные стены и потолок клуба могучим геликон-басом. Солдат, игравший на корнете, залихватски выводил на верхах какие-то рулады, щеголяя громкими, пронзительными звуками и стараясь заглушить коллегу, рявкавшего на геликоне; и под эти веселые звуки военного марша, нижнегрязненские дамы и барышни величественно входили в низенький вестибюль, не спеша раздевались у вешалок, и одни томно, а другие нежно снимали с себя ротонды и шубы, оправляясь у зеркал и оглядывая себя и свои платья как en face, так и в профиль. В партере уже собрались сливки мужского населения города. Налицо была почти половина учителей гимназии, длинной вереницей подходивших к ложе m-me Бабецкой и почтительно целовавших своей патронессе ручку, затянутую в трещавшую по швам перчатку; в проходах и у кресел блестели погонами и пуговицами военные, среди которых можно было встретить не только поручиков, но подполковников и даже одного генерала, правда, в отставке. Дамы, расположившиеся в ложах, окаймляли мужчин прекрасным бордюром, напоминая своими яркими нарядами разбитый вокруг партера палисадник с пышно распустившимися цветами. Все оживленно разговаривали, кокетничали, улыбались, делали то задумчивые, то радостные лица – и нельзя было не предугадать, что спектакль сегодня состоится на славу. Лидия Львовна весь вечер находилась в лихорадочно нервном состоянии: не чувствуя под собою ног, она бегала непрерывно за кулисы, хлопотала около кассы, советовалась с исправником, отдавала какие-то распоряжения и приказания. Председательница же благотворительного общества – Агеева, одиноко сидевшая в своей ложе около сцены, представляла полную противоположность Касаткиной. Она была величаво спокойна в своем кресле, и ни один мускул не дрожал на ее выдержанном, строго-добродетельном лице. Одета она была во всё черное, с черной наколкой на волосах, и даже эти волосы, как бы чувствуя свое ответственное положение на голове почтенной председательницы, солидно расположились параллельно идущими жидкими прядями и заворачивались сзади в строгую спираль, точно выдавленные из огромного тюбика с масляной краской.

Наступило уже девять часов, а спектакль, открывавшийся веселым одноактным водевилем «Тише едешь, дальше будешь», не начинался. В зрительном зале оживление росло вместе с прибывающей публикой. Из ложи одной стороны какая-то дама переговаривалась через партер с подругой, сидевшей в ложе противоположной стороны. Кто-то в первом ряду громко кричал, браня капельдинера за то, что стул № 16 оказался вымазанным чем-то сладким. А на хорах, где, главным образом, расположилась прислуга господ, принимавших то или иное участие в спектакле, чей-то задорный мужской голос кричал:

– Время! Времечко! Открывайте ворота!

Но занавес не поднимался. Наконец, когда удивленная запозданием Агеева торжественно поднялась с кресла и решила идти за кулисы к Лидии Львовне узнавать о причине задержки спектакля, в ложу, запыхавшись, вбежала встревоженная Касаткина.

– Я не знаю, что делать, Татьяна Сергеевна! – задыхаясь начала шептать она, – там с Кирочкой скандал случился… Она отказывается играть!

– Какой скандал? – спокойно спросила Агеева, не терявшая самообладания ни в какие критические минуты. – Почему отказывается?

– Да представьте себе: она, ведь, играет камеристку баронессы… ну, мы ее и нарядили в костюм горничной. Но когда Кира стояла в стороне от всех, около декорации, в ожидании начала, а мы думали уже начать спектакль, вдруг к ней подкрадывается сзади пожарный, обнимает и целует! Подумайте, какой ужас, дорогая моя!

– Боже мой… – простонала Агеева, с покорным видом поднимая глаза к потолку. – Что теперь делается на свете!

– Нечто невероятное, – согласилась Касаткина, – этот дурак, очевидно, принял Кирочку за простую горничную. Ну, сейчас же дали знать матери, та побежала за кулисы, подняла крик и теперь хочет увозить дочь домой. Отговорите ее, дорогая Татьяна Сергеевна! Ведь у нас пропадет спектакль!

– Господи, как это всё тяжело, – проговорила Агеева, направляясь к выходу из ложи. – Мы работаем, трудимся для этого самого простого народа, для этих грязных босяков и бездомных, а они, подите, нам же устраивают гадости и тормозят нашу деятельность. Вы заявили исправнику?

– Нет, дорогая моя, я сейчас бегу к нему. Так идите вперед, Татьяна Сергеевна, и уговорите Пантееву: вы это умеете с вашим тактом и удивительным спокойствием. Ради Бога!

Касаткина быстро направилась к партеру, а Агеева с покорным вздохом, безропотно принимая на себя тяжкий крест общественного служения, пошла за кулисы.

Там, в общей уборной, сидела за столом со слезами на глазах Кирочка, около которой собрались уже загримированные любители, с любопытством узнавая друг от друга о происшедшем событии.

– И как, это, он вас поцеловал? – удивленно, едва сдерживая улыбку, спрашивала Влагина, игравшая в спектакле баронессу и нарядившаяся в пышное платье с длинным шлейфом, – может быть, он был пьян?

– Не знаю… – плаксиво отвечала Кирочка, прикладывая платочек к глазам, – он такой противный: весь небритый… подбородок колется… От него махоркой… пахнет!

При воспоминании о махорке Кирочка громко всхлипнула. Пантеева хотела, было, что-то сказать, но в это время вошла Агеева, а почти вслед за нею поспешно ввалился в уборную и сам исправник, высокий коренастый мужчина с толстой красной шеей и остриженный под ежика.

– Что за оказия? – спросил исправник у Пантеевой, – говорят, вашу дочку обидели, что ли?

Пантеева рассказала всю историю подробно. Лицо исправника по мере рассказа Пантеевой становилось всё более и более красным. На лбу выступили синие жилки, а правая рука от долгой ответственной службы автоматически стала сжиматься в кулак. Выслушав Пантееву и узнав от нее фамилию обидчика, исправник, несмотря на свою неуклюжую фигуру и огромный рост, легко выскочил в коридор, шедший к сцене, и грозно крикнул стоявшему возле двери городовому:

– Позвать Андрейчука! Живо!

Через две минуты виновник события – пожарный Андрейчук, весь бледный, с трясущимися ногами, стоял в общей уборной на виду у всех любителей перед лицом разъяренного начальника. Вытянувшись в струнку, Андрейчук смотрел вперед выпученными от страха, неподвижными глазами и не соображал, мерещится ли ему всё это от сегодняшней выпивки, или же происходит на самом деле.

– Вот этот целовал вас, барышня? – зловеще спросил исправник, взяв пожарного за шиворот и поворачивая его лицом к Кирочке, – подойдите сюда да посмотрите хорошенько, чтобы не ошибиться.

Кирочка со страхом приблизилась к стоявшему с вытянутыми руками и неподвижным лицом пожарному. Затем остановилась, боясь подойти поближе и смотря на своего оскорбителя взглядом, в котором смешались и страх, и любопытство, и жалость, и отвращение. Кирочке до сих пор не приходилось так внимательно осматривать солдат или пожарных; она обыкновенно замечала солдат по околышку и погонам, которые, как говорил поручик Карусов, у каждого полка должны быть разного цвета, а пожарных по блестящим медным каскам. Но что находилось под околышем – Кирочка никогда не рассматривала. Поэтому ей было как-то странно вглядываться сейчас под эту блестящую медную каску, из-под которой на нее глядели застывшие выпученные серые глаза, а между расположенными далеко друг от друга глазами сидел смешной, похожий на крупную клубнику, красный ноздреватый нос. Этот нос сейчас издавал какие-то странные тревожные звуки и время от времени вздрагивал, со свистом втягивая в себя воздух.

– Ну, что? Он самый? – спросил пытливо исправник, засучивая рукава.

– Да, он, – прошептала с жалостью Кирочка, предчувствуя в тоне и приготовлениях исправника что-то недоброе.

– Прекрасно, – угрюмо кивнул головой тот, отстраняя Кирочку назад и подходя вплотную к пожарному, – Ну, собачий сын, – воскликнул он, – говори теперь: ты как смел лезть к барышне? Ну, говори, чертов дьявол, а?

Ему хотелось выругаться серьезнее, как привык говорить он наедине с нижними чинами, когда никто из публики не мешал ему объясняться. Но присутствовавшие дамы значительно суживали лексикон, и это поднимало в душе исправника новую бурю озлобления против пожарного. А последний молчал. Только глаза его заморгали чаще прежнего, и нос засвистел пронзительнее и резче.

– Молчишь, чертов сын? – крикнул исправник громче, – так вот тебе: раз! Ну? Что? Скажешь теперь?

Он ударил пожарного в щеку тяжело, с размаху.

Пожарный качнулся, издал открытым ртом короткий звук и покраснел. Затем, зажевав губами, невнятно пробормотал:

– По ошибке… ваше высокоблагородие… Я…

– Вот тебе за ошибку: два! – ударил исправник солдата в другую щеку.

Пожарный качнулся в обратную сторону, снова издал ртом странный звук и хотел что-то опять сказать, но уже было излишне. Начальник после двух ударов разошелся и теперь не ждал объяснений…

– Довольно! Довольно! Это ужасно! – кричала со страхом, закрывая лицо руками, Кирочка.

Но Агеева, спокойно смотревшая на всю сцену в лорнет, который она брала с собой обыкновенно в театр, дружески взяла Кирочку за руку и проговорила:

– Не волнуйся, Кира, это совсем не ужасно. Простой народ иначе не понимает своей пользы. Теперь, кстати, ты можешь убедиться, что я была права в последнем нашем споре относительно социал-демократов: помнишь, ты говорила, что без начальства люди жили бы более счастливо. А кто бы теперь заступился за тебя? А? Как бы мы поддерживали на должной высоте нашу нравственность? Как ты думаешь?

Кирочка ничего не отвечала, всхлипывая в ответ на слова Агеевой.

Многие из присутствовавших при расправе стали громко выражать свое возмущение по адресу исправника; некоторые дамы даже ушли, видя, что их восклицания и советы не оказывают никакого действия. А m-me Пантеева, очевидно, примиренная и удовлетворенная строгим наказанием виновного, заметила, обращаясь к стоявшей рядом Касаткиной:

– Ну, я думаю, что сегодня Кира может сыграть свою роль. Только в следующий раз, Лидия Львовна, пожалуйста, не уговаривайте мою девочку играть горничных или каких-то там камеристок. Не даром я ей всё время советовала отказаться от этого почетного амплуа: в городе, кажется, можно для этого найти девиц из более простых фамилий!

Пока за кулисами шла расправа с пожарным, время перевалило через девять, и публика, наконец, стала проявлять признаки недовольства. Некоторые стучали ногами о пол, некоторые хлопали в ладоши и кричали:

– Пора! Пора!

Наконец, на сцене впереди занавеса показался поэт Вислоухов. Он подошел к рампе, поправил воротник и громко проговорил:

– Мадемуазель Пантеева, исполняющая роль камеристки баронессы Меренгоф, по случаю печального инцидента, происшедшего за кулисами, чувствует себя расстроенной и просит снисхождения у публики.

Затем раздался звонок, звонивший, кажется, в пятый или в шестой раз, и занавес, наконец, поднялся. Водевиль шел оживленно, с нервным подъемом, возникшим, очевидно, под влиянием только что разыгравшихся событий. Особенно удачен был один из преподавателей гимназии Кошенко, тот самый, который посоветовал Лоткову побывать с визитом у Флора Кузьмича. Этот Кошенко играл мужа баронессы и проводил свою роль очень оживленно, комично спотыкаясь о стулья, дрыгая время от времени ногами, строя уморительные физиономии и веселя публику от первых рядов партера до хоров включительно. Недурно сыграла баронессу, кокетливую молодую дамочку, Алла Владимировна Влагина; по крайней мере, об ее игре с большой похвалой отозвалась Софья Ивановна Бабецкая, которая играла несколько лет тому назад в одном любительском спектакле роль Натальи Степановны из «Предложения» Чехова и считалась в Нижнегрязненске довольно опытной актрисой. Водевиль, в общем, прошел благополучно, а Кирочка, у которой глаза были немного красны от слез, вызвала своим появлением гром аплодисментов; вся публика уже до поднятия занавеса узнала о подробностях инцидента, и когда Кира показалась в дверях будуара баронессы, внося визитную карточку князя Голикова, и произнесла: «Извольте, баронесса!» – в зрительном зале раздались дружные аплодисменты, а гимназисты, офицеры и многие другие из многочисленных знакомых Кирочки в восторге стали кричать:

– Браво, браво, Пантеева! Бис!

В общем Кира, благодаря пожарному, сделалась героиней спектакля, и после шумного успеха в водевиле была даже в тайниках своей души довольна, что оскорбитель по ошибке поцеловал именно ее, а не настоящую горничную.

Второе отделение спектакля состояло из первой картины «Фауста». Капитан Главин пел Фауста, а классный надзиратель Подпрыжкин – Мефистофеля. Любительский квинтет из двух скрипок, виолончели, контрабаса и пианино заменял оркестр и сыграл довольно гладко увертюру к опере, в особенности в начале, где благодаря медленному темпу, все музыканты могли преодолеть без особенного усилия технические трудности. Но оперной части спектакля уже с самого начала вечера грозила беда. Хмурившаяся весь день сырая погода разразилась теперь, в десять часов, сильным ливнем. Бойкий, настойчивый дождь гулко застучал по земле и забарабанил по железной крыше «Благородного Собрания». Торжественная молитвенная увертюра вдруг стала сопровождаться мелкой, четкой дробью дождя, который в противовес оркестру шел в быстром темпе allegro vivace и вносил в сосредоточенность музыки какую-то легкомысленную торопливость и несерьезность. Занавес поднялся при оглушительном стуке дождя и под грохот бившегося на крыше плохо прикрепленного листа железа, который при каждом порыве ветра сердито дрожал, напоминая ворчание приближающейся зловещей грозы.

При такой мрачной обстановке первая картина могла бы отчасти выиграть, так как кабинет Фауста, несмотря на взятый у земского врача скелет и на предоставленную директором гимназии подзорную трубу, не производил сам по себе на публику очень сильного впечатления. Но картина была неожиданно сильно испорчена. Портной Охрипуненко, который готовил костюмы к спектаклю и плохо знал расположение кулис, неся спешно красные брюки для Мефистофеля, уже ругавшегося от нетерпения за сценой, неожиданно появился в глубине кабинета Фауста с брюками в руках и быстро прошел через всю сцену, вызывая у опытных зрителей улыбки и смех, а у более наивных – мистический ужас.

После второго отделения был поставлен дивертисмент. Очень мило пела Софья Ивановна Бабецкая; прочел, заикаясь и путаясь, описание русской зимы из одного из своих романов Валуев; рассказал несколько армянских анекдотов Вислоухов; играл на скрипке зубной врач, у которого, благодаря небольшой врачебной практике, могла развиться на скрипке хорошая техника. Словом, вечер, если не считать некоторых, всегда неизбежных недоразумений, прошел блестяще. Лидия Львовна торжествовала, принимала от всех поздравления и затем, когда в зале в ожидании танцев подметали и прибирали стулья, пригласила всех участников спектакля на ужин. Этот ужин устраивался благотворительным обществом в счет вырученной за спектакль суммы в виде благодарности участвовавшим за их труды. Около тридцати человек любителей собрались уже в буфет, где были приставлены друг к другу небольшие столики, и стали рассаживаться.

Ужин протекал шумно и весело. Лидия Львовна за столом чувствовала себя героиней, так как каждый старался оказать ей внимание и высказать удивление по поводу ее организаторского таланта. Даже лакеи, обходившие кругом с блюдами, прежде всего, подходили к Касаткиной, что ей особенно льстило и возбуждало всеобщую зависть у дам. Между тем, Агеева, которая весь вечер сидела одна в своей ложе, а теперь находилась в конце стола, забытая всеми, постепенно приходила в раздраженное состояние духа. Она едва отвечала на вопросы своих соседей, всё время сидела, стиснув зубы, и в глазах ее, несмотря на добродетельную натуру, светился недобрый, злой огонек.

– Господа! – провозгласил тост после второго горячего блюда капитан Главин, вставая из-за стола, – выпьем за здоровье нашей глубокоуважаемой устроительницы вечера, председательницы общества Лидии Ивановны Касаткиной! Ура!

– Урра! – громко закричали кругом любители, – виват, Лидия Львовна!

– Многие лета Лидии Львовне!

– Спасибо за бедных!

Тут Агеева, несмотря на свою удивлявшую весь Нижнегрязненск поразительную корректность, не выдержала. Она густо покраснела, подождала, пока шумные восклицания по адресу Касаткиной утихнут, и громко проговорила, стараясь придать своему тону иронический и презрительный оттенок:

– Я, в свою очередь, также поздравляю Лидию Львовну с успехом и, в качестве председательницы, благодарю ее от имени нашего общества. Правда, уважаемый капитан назвал в своем тосте Лидию Львовну председательницей, и Лидия Львовна приняла этот тост. Но я, конечно, не обижаюсь: ведь я – женщина старая, неинтересная, и, кроме того, всё равно в скором времени хочу оставить свою трудную и тяжелую обязанность, за которую ни от кого не вижу ни поддержки, ни благодарности. За ваше здоровье, дорогая Лидия Львовна!

Касаткина смутилась. Она даже не подняла своего стакана в ответ на поднятый бокал Агеевой и, немного подумав, при неловком молчании окружающих, обиженно заговорила:

– Я не понимаю, дорогая Татьяна Сергеевна, почему вы обижаетесь на меня. Ведь капитан мог назвать меня председательницей только для сокращения, и я просто не придала его ошибке никакого значения. Да и в самом деле: разве не всё равно – председательница я, или вице-председательница? Это такая пустячная разница!

Агеева выпрямилась на стуле.

– Я не думаю обижаться на вас, Лидия Львовна, – холодно ответила она, – Но вы знаете, что я справедлива, и люблю, когда каждый получает то, что он заслужил. Откровенно вам скажу: я считаю вечер очень неудачным и потому не хотела бы, чтобы кто-нибудь смешивал нас и думал бы, что спектакль устраивала председательница, а не вице-председательница. Вот в чем дело.

Агеева подняла голову и снова окинула Касаткину ледяным взглядом. Лидия Львовна, только что вкусившая от окружающих столько похвал, решила не уступать.

– Вы находите вечер неудачным? – с презрительным удивлением спросила она, – и вы думаете, что он не сделал бы вам чести, если бы считался устроенным вами? Мне кажется, вы ошибаетесь, дорогая Татьяна Сергеевна. Все находят вечер прекрасным, мне только что все об этом говорили. Разве не правда, господа? – обратилась Касаткина к присутствовавшим.

– Да, да! Превосходный! – заговорили кругом. – Чудесный вечер!

– Вот видите… Все говорят в один голос, что чудесный. Что же вам еще нужно, дорогая Татьяна Сергеевна?

– Мне ничего не нужно, дорогая Лидия Львовна, – отвечала Агеева, – но позвольте вам высказать мое мнение, на что я, кажется, как председательница, имею некоторое право. Прежде всего, нужно сказать вам откровенно, спектакль запоздал. Всем известно, что уже наступила оттепель, а между тем вырученные суммы предназначались на отопление беднякам; куда теперь мы денем деньги?

– А наводнение? – с удивлением воскликнула Касаткина. – Вы думаете, что такое внезапное наступление весны обойдется без несчастий? Вы можете быть спокойной, дорогая: бедняки наши будут очень еще нуждаться в деньгах.

– Я не имею основания быть неспокойной, Лидия Львовна, – отвечала Агеева, – так как вечер лежит на вашей ответственности, а не на моей. Но согласитесь, не могу же я считать вечер удачным, если за кулисами царит страшный беспорядок, пожарные целуют участвующих барышень, а портные ходят через сцену во время представления с принадлежностями мужского туалета в руках? Или это, по-вашему, тоже способствует успеху вечера?

– Что это еще!.. Что такое? – воскликнул капитан Главин, выпрямляя спину и возмущенно поглядывая вокруг, – это уж слишком!

Агеева, услышав восклицание капитана, презрительно улыбнулась.

– Не волнуйтесь, капитан, я ведь не указываю на оплошности самих участвующих: я говорю только о порядке за кулисами.

Капитан побагровел и хотел, было, что-то ответить, но поперхнулся. Лидия Львовна, уже окончательно взбешенная презрительным тоном Агеевой, резко заговорила:

– Я вас вполне понимаю, Татьяна Сергеевна, не будем говорить намеками: вы просто недовольны тем, что вечер устраивала я, а не вы. И, кроме того, вы возмущены тем, что вам, как и всем остальным, пришлось платить за ложу, хотя вы, наверно, рассчитывали иметь ее даром. Вот и всё, что вас сердит, если говорить откровенно!

Агеева гордо выпрямилась, вытерла губы салфеткой и торжественно поднялась.

– Я не желаю выслушивать оскорбления, – величественно проговорила она, – я выхожу из общества и больше прошу ко мне не обращаться никогда.

– Вы всё равно никогда ничего не жертвовали! – повышая голос, продолжала разошедшаяся Касаткина, – общество от вас не имело ни на грош пользы! Даже на марки от прошений и то вы вычитали деньги из кассы!

Агеева ничего не ответила. Она величаво повернулась и медленно направилась к дверям. Никто ее не задерживал; только одна из участвующих в спектакле дам, находившаяся под покровительством Татьяны Сергеевны, поспешно встала и побежала за нею, желая успокоить свою благодетельницу. За столом все молчали, и сначала воцарилась неловкая тишина. Но когда Агеева исчезла, ко всем присутствовавшим постепенно возвратилось хорошее настроение, и ужин продолжался с еще большим весельем. Капитан снова предложил тост за Касаткину, уже как за настоящую председательницу, и все подхватили тост капитана радостными криками. А поэт Вислоухов, сидевший некоторое время молча и обдумывавший около получаса экспромт, покраснев, встал, наконец, с места и постучал ножом о тарелку.

– Господа! Позвольте мне сказать! – проговорил застенчиво он. – Я экспромт…

И когда все стихли, он отчетливо произнес, вдохновенно смотря наверх:

– Пока Агеева была,

У нас творилось много зла.

Но вот явилась Лидья Львовна,

И всё пойдет теперь уж ровно!

Вислоухов сел среди грома аплодисментов. И Лидия Львовна, покраснев от удовольствия, чокалась направо и налево со всеми подходившими к ней мужчинами и дамами. Это был у нее, кажется, самый счастливый вечер за последние годы, если не считать вечеров, проведенных ею наедине с гимназистом Жоржем.

XII

Между тем, танцы уже начались. У стен, на стульях, расставленных в два ряда, сидели в светлых платьях молоденькие дамы и барышни; сзади них с солидным видом разместились матери, старшие сестры и тетушки, которые с добродушными улыбками помогали девицам, расчищали им дорогу, а иногда и просто подталкивали вперед тех из них, которые от робости забивались подальше к стене и с трепещущими сердцами смотрели на скользящие по залу смелые пары.

А мужчины, сгруппировавшись у дверей зала в черную, изящную толпу, в которой ослепительно сверкали пуговицы и погоны военных, стояли в чуть небрежных, но выжидательных позах; перебрасываясь незначительными фразами друг с другом, они зорко оглядывали стены зала, у которых с затаенным дыханием и опущенными глазами ждали своих партнеров счастливые избранницы. И когда, наконец, танцор намечал себе даму, он с удовольствием потирал руки, обдергивал сзади фрак, поправлял галстух и, стараясь придать своей фигуре изящный вид, деловито спешил через зал и легким изгибом спины, чуть склоняя на бок голову, приглашал даму на вальс…

Рядом с танцевальным залом было расположено несколько комнат клуба, где у стен были расставлены старые, мягкие диваны. После ужина Влагина, познакомившаяся на вечере с Ксенией Юрьевной, предложила ей и Дмитрию Константиновичу пойти посидеть в одной из этих комнат, и все втроем, вместе с приставшей к ним по дороге Пересыпкиной, отправились вслед за Аллой Владимировной. Сидя здесь, Влагина легко разговорилась с Ксенией Юрьевной и сразу сошлась с ней, рассказывая с некоторой иронией про увеселения, которые устраиваются в Нижнегрязненске в течение года. Валуев был доволен, что его жена и Влагина сразу перешли на дружеский тон, и, в свою очередь, в шутливом духе беседовал с Пересыпкиной.

Во время танцев в клуб приехали Силин, Рокотов, Касаткин и Конкин. Сначала все четыре приятеля сидели около буфета, причем Рокотов и Конкин, как не любившие много пить, ушли из-за стола раньше, Силин же и Касаткин остались допивать заказанные бутылки.

Конкин стоял у дверей зала вместе с Рокотовым, который искал кого-то глазами среди публики, и, хмурясь, говорил:

– Когда я смотрю на эти пары, меня берет злорадство: интересно, где и под каким камнем каждый из них будет танцевать через сто лет!

– Бросьте эти мысли, надоело, – проговорил Рокотов, – охота вам всё время злобствовать!

Конкин презрительно усмехнулся и ничего не ответил. Оба товарища молча стояли некоторое время около дверей и смотрели на танцы. В легком, плавном вальсе, в шумном, беспорядочном движении нарядных светлых платьев при ярком свете огней, Рокотов видел нечто другое, чем его мрачный коллега. Он чувствовал, что не для одного только веселья плывут по скользкому полу эти случайные пары, что не напрасно сверкают подернутые влагой глаза этих людей, жадно ищущих близости друг друга. На борьбу за право бесконечной жизни выходят здесь молодые, свежие силы, и в их нежных пожатиях рук, в неуловимых искрах томного взгляда, в обещающих и манящих улыбках торжествует жизнь свою победу; а сраженная близостью людей, цепкая смерть уходит вместе с исчезающими звуками музыки в пустоту небытия, и оттого в этом вальсе ясно слышны и тоска по прошедшему, и вера в будущее, и легкая грусть, и тихая радость. Обманутые призраком веселья и радости, люди делают здесь большое и нужное дело, бегут, спешат, толкают друг друга, смеются и пляшут, кружатся и несутся вокруг до забытья.

Рокотов улыбнулся той покорной улыбкой, с которой обыкновенно возвращался из круга своих умозрений к действительной жизни, и снова начал искать кого-то глазами. Затем нерешительно проговорил, обращаясь к Конкину:

– Скажите, Аркадий Маркович, не видите ли вы здесь Влагиной? У вас зрение гораздо лучше моего.

Конкин насмешливо улыбнулся и, не отвечая на вопрос, проговорил:

– А вы, действительно, влюблены, как я вижу. Ну, это ничего, ненадолго. Максимум на пять, десять лет, не больше.

– Оставьте глупить, – покраснел Рокотов, – скажите серьезно: не видите?

– Нет, не вижу. Да стану я, в самом деле, следить за вашей Влагиной! Меня женщины не интересуют: я люблю больше сенбернаров и догов. Ну, не сердитесь, не сердитесь! – испугался Конкин, видя, что Рокотов, нахмурившись, строго взглянул на него, – я не хотел обижать вас, ей-Богу. Идемте искать, я помогу.

Они отправились бродить по клубу и скоро нашли Валуевых с Влагиной и Пересыпкиной. Рокотов смутился при виде Аллы Владимировны и неуверенно подошел к компании вслед за Конкиным. Все поздоровались.

– А вы разве не танцуете? – спросила Конкина Пересыпкина.

– Танцую, но не всегда, – мрачно ответил тот.

– Когда же именно?

– В припадках сумасшествия, – хладнокровно отвечал Конкин, садясь на стоявший вблизи стул.

Все рассмеялись, а Пересыпкина, обидевшись, покраснела.

– Я расскажу всем, что у вас бывают припадки, – проговорила она, – вот тогда вы увидите, как смеяться над почтенными женщинами. Ведь вы, небось…

Но она не окончила фразы. В находившемся рядом буфете раздался громкий крик.

Пересыпкина насторожилась, вскочила и побежала к месту происшествия, чувствуя опытным ухом, что начинается скандал. Действительно, в буфете, около столика, весь красный от гнева, стоял Силин и кричал на официанта:

– Это безобразие! Такой осетриной можно отравить человека!

– Осетрина свежая… Сегодня получена… – бормотал официант.

Тогда Силин зловеще замолчал, обернулся к безучастно сидевшему за столом и клевавшему носом Касаткину, взял у него начатую порцию майонеза и, поднеся обе тарелки к носу официанта, произнес:

– Ну, ладно, каналья. Вот тебе две порции: ешь на глазах у меня! Возьми вилку!

Официант слабо улыбнулся.

– Я не хочу есть… – пробормотал он.

– А я тебе приказываю: ешь! Сейчас ешь! А то плохо будет!

Официант сделал нерешительный жест рукой и ничего не ответил. Силин вспылил.

– А, ты не хочешь? – воскликнул с негодованием он, – ну, так я тебя заставлю, брат. Погоди! Ты у меня съешь!..

Он вытащил из кармана револьвер и направил дуло на побледневшего официанта. Тот дрожащими руками быстро взял вилку и принялся за майонез. Кругом раздался смех. Кто-то протестовал, кто-то выражал одобрение. Наконец, в буфете показался пристав, вызванный содержателем ресторана, и вежливо стал упрашивать Силина не нарушать тишины в общественном месте.

Николай Григорьевич, наконец, успокоился. Видя, что официант съел уже почти всю тарелку, он достал из кармана десятирублевую бумажку, сунул ее в руку лакею и сказал, умиротворенный:

– Вот тебе пять рублей за еду и пять на чай. Ну, а теперь пошел вон! Чтобы я тебя не видел, пока сижу здесь: пусть прислуживает другой!

Он сел за столик, допил с молчавшим Касаткиным вино и отправился затем осматривать публику. Увидев в смежной с буфетом комнате Валуевых, Влагину и Рокотова с Конкиным, Силин сконфузился и хотел повернуть назад. Но было уже поздно. Пересыпкина, возвратившаяся после окончания инцидента назад к компании и подробно рассказавшая всем про скандал, весело воскликнула:

– Николай Григорьевич! Ну, что: он всё съел или не все?

Силин неуклюже подошел к дамам, поздоровался с ними, сильно пожал руку Валуеву и, вместо ответа, бросил презрительный взгляд на Пересыпкину.

– Садитесь с нами, – проговорила Ксения Юрьевна, видя смущение Силина и желая загладить возникшее неловкое положение, – садитесь и успокойтесь, – улыбнувшись добавила она, – как видно, вы легко выходите из себя.

– Может быть, вы думаете, что я пьян? – подозрительно спросил Силин, садясь рядом с Ксенией Юрьевной, – в таком случае, ошибаетесь: я много пью, но никогда не напиваюсь.

– Да я, ведь, ничего не говорю, – снова улыбнулась Ксения Юрьевна, – разве я сказала, что-нибудь?

– Да, но…. В таких случаях все думают, что я скандалист и пьяница. А я, я…

– Да зачем объяснять? – засмеялась Валуева, видя, как Силин путается, стараясь оправдаться, – я прекрасно вас понимаю. Вам нечего делать, работы у вас определенной нет, вот вы и обращаете внимание на пустяки… И развлекаетесь.

Она прищурилась и с усмешкой глядела на Николая Григорьевича. Силин густо покраснел и осмотрелся вокруг, чтобы узнать, не слышал ли кто-нибудь из остальных, сидевших рядом, слов Ксении Юрьевны. Но все были заняты. Конкин презрительно разговаривал с Пересыпкиной, Валуев и Рокотов занимали Влагину. Успокоившись в этом отношении, Силин с горечью в голосе заговорил:

– Вы, наверно, думаете, что я действительно пьяница и бездельник. Вы видели меня на катанье, слышали, как я здесь скандалил… И уже вывели определенное заключение. Ну, что же, я не буду разубеждать. Может быть, это так и есть. Может быть, я и пьяница, и бездельник. Я сам чувствую пустоту своей жизни, чувствую, что можно было бы жить полезнее, умнее, благороднее. Но у меня нет импульсов для такой жизни! После окончания университета я не знал, что делать с собой, не знал, что делать с временем и с этими самыми проклятыми деньгами. По-моему, всё это грустно, а не смешно. А я сам – несчастный человек, простое ничтожество, вот и всё.

Голос Силина задрожал при последних словах. У Ксении Юрьевны с лица соскользнула усмешка и сразу сменилась сочувственным вниманием к собеседнику. Она помолчала и тихо проговорила:

– Ну, зачем так мрачно смотреть на вещи?.. Ведь вы могли бы устроить на ваши деньги какое-нибудь культурное дело. Могли бы осчастливить стольких несчастных…

– Что же прикажете делать? Заниматься политикой и доказывать всем, что старый режим устарел? Надоело!.. А то… быть здесь председателем благотворительного общества? – зло засмеялся Силин, – мне уже предлагали наши дамы, спасибо! У меня нет любви к этому делу: я совершенно не жаден, не скуп, даже, как все говорят, расточителен, но мне не хочется раздавать денег бедным. Не в этом, как я убедился сам, заключается уменьшение пустоты жизни.

– Ну, хорошо, вы не хотите заниматься политикой или быть благотворителем, так учредите что-нибудь: библиотеку, школу. Это так полезно и ценно!

Силин задумался.

– Конечно, это было бы хорошо, – вяло ответил он, – и, может быть, я, в конце концов, взялся бы… Но понимаете, у меня нет на это достаточной энергии! В этом моя трагедия. Мне не то, чтобы лень – нет, но мне всё безразлично. Мне кажется, что для всего мира тоже безразлично, учредит ли в Нижнегрязненске какой-то Силин библиотеку или не учредит!

– Именно не всё равно, – горячо, убежденным тоном, возразила Ксения Юрьевна, – в книгу истории культуры, а потому и в общую книгу бытия, если хотите, будет занесено то, что какой-то Силин в Нижнегрязненске учредил библиотеку. Ведь, вся история и вся мировая жизнь создаются из пустяков, из небольших фактов, которые соединяются в одно целое и создают мировое движение вперед.

Силин с удивлением взглянул на Ксению Юрьевну, которая смотрела на него ясными, спокойными глазами, и воскликнул:

– Вы чудесно говорите! Защитнику ваших взглядов нельзя ничего лучше придумать. Но я вас спрошу: кто вам сказал, что мир движется вперед, а не назад, или не стоит на одном месте?

Ксения Юрьевна хотела, было, возразить, но в это время к ней и к Силину повернулся Дмитрий Константинович.

– Ксенюша, – мягко проговорил он, – мы хотим посмотреть танцы. Вы как: пойдете или останетесь?

Силин сделал неопределенный жест и заметил:

– Как угодно Ксении Юрьевне. Я с удовольствием останусь.

– Хорошо, мы посидим здесь, – ответила Ксения Юрьевна, – а через полчаса, Дима, поедем уже домой. Ты, ведь, завтра хотел с утра сесть работать.

Валуев с Влагиной и Рокотовым отправился в танцевальный зал. Там, у дверей, его остановил, стоявший со своей племянницей, Флор Кузьмич, который подробно начал справляться о впечатлении, произведенном на Дмитрия Константиновича его большими произведениями. Извинившись перед Влагиной и сказав, что сейчас освободится, Валуев остался около дверей с Балицким и стал искренно пожимать ему руку и уверять, что некоторые вещи он непременно постарается пристроить в каком-нибудь столичном журнале. Между тем, Рокотов, оставшись наедине с Влагиной, предложил ей сесть у стены, откуда было видно танцующих. Он был настроен особенно нервно и говорил отрывисто, с заметным раздражением.

– Вы так и не прочли Виндельбанда? – спросил он с упреком, всматриваясь с жадностью в лицо Влагиной, – скажите только правду!

Влагина нахмурилась.

– Я всегда говорю правду, Сергей Александрович, – сухо ответила она. – Меня об этом не нужно просить.

Рокотов опустил голову.

– Какой у вас теперь тон! – проговорил он с грустью, опустив глаза, – вы раньше так со мной никогда не говорили. Ведь, между нами не такие формальные отношения, чтобы…

– Чтобы не говорить оскорбительных вещей? – с злой усмешкой прервала Рокотова Алла Владимировна, – нет, все-таки у нас отношения обыкновенные, дружеские, не больше. Так вы спрашиваете, прочла ли я Виндельбанда? Это «Историю новой философии»?

– Да.

– Нет. Я начала первый том и бросила. Мало интересного. Все эти измышления итальянских философов времен Возрождения, а затем немецкие мистики… Это, извините, такая скучная материя! В особенности тот, как его, сапожник… Яков Беме, что ли. Видите ли, Сергей Александрович, – изменила вдруг тон Алла Владимировна, – я вам откровенно скажу: естественные науки я люблю, и наше отделение на курсах я проходила с увлечением, хотя и не кончила. Но к философии у меня, как видно, склонности большой нет. Эти вещи в себе и всякие миры, о которых вы мне столько раз твердили, не укладываются в моей голове. Вы должны это понять!

– Но, ведь, вы, Алла Владимировна, раньше говорили, что всё это очень интересно! – с жаром воскликнул Рокотов. – Ведь вам понравилась, например, моя система, когда я ее излагал осенью!

Рокотов с удивлением смотрел на Влагину. Та, смутившись, отвела взгляд в сторону, и ответила слегка раздраженно:

– Ну, что же, как игра в умственные построения, ваша система мне нравилась. Но я не придаю ей осязательного значения… Я люблю всё фактическое, а не отвлеченное.

– Однако, вы занимаетесь беллетристикой, – с горькой усмешкой заметил Рокотов, – вот, в прошлый раз, я видел у вас на столе томик из собрания сочинений Валуева. А, ведь, беллетристика ничуть не менее занимается фантастическими построениями, чем философия. В особенности такая беллетристика, как у Валуева, где мало действительной жизни, и где всё построено или на символизме, или на копаниях в душе героев!

При упоминании фамилии Валуева Алла Владимировна покраснела. Затем заметила:

– В беллетристике есть, конечно, творческий вымышленный элемент, это правда, а у Валуева эта оторванность от жизни особенно заметна, я с вами согласна. Но все-таки все типы, все события там строятся на основании жизни! А в философии этого нет. Да и потом, что в самом деле: вы решили во что бы то ни стало привить мне вкус к вашей науке?

– Нет, теперь уже я ничего не думаю прививать вам, – печально заметил Рокотов, снова опуская голову, – прежде мне казалось, что вы интересовались всем тем, что я вам сообщал, о чем беседовал с вами. А теперь не то. Теперь, теперь вы занимаетесь беллетристикой… сочинениями Валуева.

Он произнес последние слова язвительно, со злым, раздражительным смехом.

Влагина вспыхнула.

– Что это значит? – строго спросила она. – Объясните!

– Ничего.

– Нет, это совсем не ничего. Я чувствую здесь намек… Смотрите, Сергей Александрович: не сердите меня, если хотите сохранить наши дружеские отношения!

– Дружеские! – горько протянул Рокотов. – Прежде вы говорили не так…

– Да что вы мне всё время тычете: прежде, прежде?.. – сердясь, воскликнула Влагина, – что было прежде, то есть и теперь!

– Нет, того нет, что было прежде, – твердо ответил Рокотов. – Это я вижу.

– Ничего вы не видите.

– Нет, вижу. Ах, да что мы играем в жмурки! Я хочу с вами серьезно поговорить, Алла Владимировна, – тихо, но решительно заговорил вдруг Рокотов, поднимая голову и глядя Влагиной прямо в глаза, – я хочу сказать вам то, что давно собирался и никак не мог решиться… Вы знаете мое отношение к вам… Так вот… Я хочу сказать теперь прямо: вы должны развестись с Петром Борисовичем. Ради меня.

Влагина побледнела.

– Нет, нет, – прошептала она, – я не хочу. Зачем? Мы ведь и так друзья…

– Друзья? – воскликнул Рокотов, – так вам этого достаточно? Значит, я ошибался, когда думал…

– Ничего это не значит, ни в чем вы не ошибались, но этого не нужно! Не нужно! Ах, не говорите об этом!

– В таком случае, нам лучше больше не видеться, – упавшим голосом произнес Рокотов, – я больше не могу… Я не в силах.

Влагина молчала. Рокотов уныло смотрел вперед, перед собой на ярко освещенный зал. И теперь всё это – нарядные женщины, шелест платьев, многозначительные улыбки, обхваченные руками талии, переплетенные пальцы с их нежными пожатиями – всё это показалось ему вдруг такой грустной, такой жалкой погоней за радостью и счастьем. Мерно, плавно, точно отбивая своим тактом уходящие минуты томительного времени, разливались по залу звуки тягучего вальса. Часто, возвращаясь к своему началу, с однообразным аккомпанементом в басах, с усталой тоской в неприхотливой мелодии, – этот мотив сжимал сердце, наводил грусть. И не было сейчас в нем отличия от похоронного марша, такого же грустного и такого же мерного, когда за колыхающейся траурной колесницей, грузно ступая ногами по середине дороги, идут близкие люди, сосредоточенные, серьезные…

Рокотов тяжело вздохнул и поднял голову. Алла Владимировна участливо взглянула на его печальное лицо, задумалась и тихо сказала:

– Вам нужно жениться, Сергей Александрович. Право. Вы такой одинокий и такой хороший… Холостая жизнь всегда будет вам в тягость. Женитесь! А мы…

– Хорошо, я женюсь, – зловеще прервал ее Рокотов, – женюсь так же, как вы вышли замуж. Вы очень добры. Спасибо.

Влагина вздохнула.

– Не сердитесь, Сергей Александрович, – мягко проговорила она, – поймите, что развода очень трудно добиться, тем более, что Петр Борисович не захочет брать вину на себя. Да потом в процессе столько хлопот, столько грязи… Зачем всё это? Может быть, мы даже не подойдем друг к другу… А если вы женитесь, мы останемся друзьями…

– Довольно о дружбе, ради Бога, – с болью в голосе остановил Влагину Рокотов. – Хорошо, я женюсь. На Бабецкой, Софье Ивановне. Она, бедняжка, так хочет выйти замуж! Или лучше даже на первой попавшейся. Вот хоть на этой, которая стоит там, на Балицкой. Чудесная будет пара. Любящая!.. Как вы с Петром Борисовичем!

– Сергей Александрович, не оскорбляйте меня, – спокойно произнесла Влагина, – я этого не заслужила.

– Да, да, извините, это верно. Отлично. А она, бедняжка, не подозревает, что будет моей женой, ха-ха! Ну, благословите меня, Алла Владимировна: вы, ведь, мой лучший друг! Неправда ли? Вы будете посаженная мамаша. Это прекрасно! Чудесно!

– Не нервничайте и не говорите глупостей, Сергей Александрович, – прервала Рокотова Влагина, – Балицкая, конечно, славная девушка, добрая, чистая и даже красивая. Но она вам не пара: она неинтеллигентна и неумна. Однако, вы можете впоследствии найти кого-нибудь… И будете счастливы…

– О, конечно! – воскликнул Рокотов, – конечно, буду счастлив! Еще как! Вы говорите, она неумна? и неинтеллигентна? Ну, вот и чудесно. Как раз мне это удобно: не нужно, по крайней мере, излагать своих философских мыслей, которые она будет находить глупыми умственными построениями. Довольно с меня умных женщин! Довольно! Жена так жена, пусть будет женой! Отлично! Я окончательно останавливаюсь на ней. Прощайте, Алла Владимировна. Спасибо за дружбу!

Рокотов порывисто встал. Влагина испуганно протянула к нему руку, но он грубо отстранил ее.

– Сергей Александрович! – испуганно воскликнула Алла Владимировна.

Но Рокотов строго нахмурился, ничего не ответил и быстро направился к стоявшей недалеко Раисе Поликарповне. Влагина хотела, было, встать и пойти вслед за Рокотовым, но в это время к ней быстро подошел Дмитрий Константинович.

– Вы одни? – проговорил тот, осматривая с удивлением ближайшие места, – а где же Рокотов?

– Он ушел, – ответила Влагина, отодвигаясь, чтобы дать Валуеву возможность пройти к свободному стулу, – а вам что: неприятно, что его нет? Я его позову, хотите?

Она насмешливо смотрела на Дмитрия Константиновича. Тот улыбнулся и сел.

– Нет, лучше не зовите, – весело ответил он, – мы с вами очень мило беседуем, когда остаемся вдвоем.

– Да, это верно, – задумалась она, опуская глаза, – я ни с кем не чувствую себя такой откровенной, как с вами. Вам это, как писателю, наверно удобно: я вот, наговорю всяких наивностей, а вы потом опишете в каком-нибудь романе тип пустой флиртующей провинциальной дамы. Правда?

Валуев сделал шутливо-обиженное лицо.

– Вот вы за кого меня принимаете, – произнес он. – Ну, так не нужно искренних бесед. Давайте говорить о чем-нибудь таком, светском. Как вам, например, нравится сегодняшний вечер?

Влагина засмеялась и ответила, подделываясь под его тон:

– Как бы вам сказать? Ничего, так себе. Наверно сбор хороший.

– Да, но вот дождь мешал исполнению. И потом не находите ли вы…

Но она, смеясь, нетерпеливо махнула рукой и проговорила:

– Оставьте, довольно шутить. Будем говорить как всегда, я так люблю наши беседы! Скажите, если это не секрет, что вы думаете писать после окончания вашей последней повести? Можно узнать? А, может быть, я делаю нетактичность, спрашивая об этом?

– О, нет, почему же, – ответил поспешно Валуев, – я вам с удовольствием сказал бы, если бы знал сам. Видите ли, у меня есть пока общий неразработанный проект написать роман из провинциальной жизни. Я думаю вывести писателя, который… Впрочем, виноват, интересны ли для вас подробности этого проекта?

– Ах, очень! – громко и с искренним воодушевлением воскликнула Влагина, так что даже некоторые из сидевших вокруг дам обернулись и внимательно посмотрели на нее.

– Ну, хорошо, – начал Валуев, откинувшись на спинку стула и смотря перед собой в противоположный конец танцевального зала, – я хочу вывести писателя, который приезжает с женой в маленький глухой городок за материалом для романа из провинциальной жизни. Здесь он заводит различные знакомства и, между прочим, встречается с одной молодой дамой, женой местного чиновника. Эта дама начинает нравиться писателю, и он увлекается ею. Постепенно они сближаются, но оба видят, что сближение только принесет им обоим страдание, так как она не может оставить детей и мужа, а он продолжает любить свою жену. Они обсуждают, как им поступить, и, наконец, решают расстаться. Писатель внезапно уезжает. И вот через год после этого из-под его пера выходит блестящий вдохновенный роман, проникнутый любовью к провинции и к русским женщинам, которые тихо, без шума и внешних эффектов светят в глуши тем, кого любят, и согревают их своей простой, но часто героической любовью. Роман дает писателю известность и славу, окружает его внешним успехом, но никто не знает, кому в действительности принадлежит породившее его вдохновение, эта глубина чувства и любви к выведенным в романе образам. Только там, в глуши, куда редко заглядывает новый человек, видя в каждой строке родную, близкую душу, читает со слезами восторга роман расставшаяся с писателем женщина. Она перечитывает книгу десятки раз, помнит многие места наизусть, так как здесь, в этой книге, ее чувство приобрело вечность и нерушимость…

Валуев кончил и ласково посмотрел в лицо Влагиной. У той на щеках показался румянец. Она быстро отвела глаза в сторону от Валуева и тихо произнесла, устремив взгляд вперед:

– Как хорошо… Какая она счастливая! Вы скоро начнете писать эту повесть?

– Нет, я пока буду ее обдумывать. Мне нужно для этого кое-что зарисовать, придумать детали фабулы. А знаете, что? – вдруг оживился Валуев, – у меня сейчас возник в голове один интересный план. Он будет касаться вас, и потому вы должны мне вполне откровенно сказать, понравится он вам или нет. Вы скажете правду?

– Конечно… – радостно воскликнула Влагина, – говорите! Я ведь очень любопытна.

– Погодите, погодите, сразу нельзя, – нерешительно ответил Валуев, – ведь, я еще должен подумать, прежде чем сказать… Вы, чего доброго, обидитесь на меня. Я боюсь.

– Ах, право же, не обижусь! Скажите же, наконец! Я умираю от любопытства.

– Нет, лучше не скажу. Не стоит.

– В таком случае, я уже обиделась! – сердясь, проговорила Алла Владимировна, – вы разжигаете мое любопытство, а затем издеваетесь. Хорошо же!

Валуев улыбнулся и, собравшись с духом, заговорил:

– Ну, не сердитесь, не сердитесь. Дело вот в чем. Мне, видите ли, для повести нужен женский тип, именно той самой дамы, в которую влюбляется мой герой. Ну вот, мне было бы очень желательно срисовать этот тип с вас… Поэтому, если вы хотите облегчить мне задачу, то должны быть со мной всегда откровенной, делать то, что я захочу, конечно, в пределах возможного, и не обижаться никогда на меня за такие разговоры, которые в общежитии считаются бестактными, но которые необходимы будут иногда… Словом, вы должны в некотором роде позировать мне своим содержанием, но позировать не в смысле рисовки, а как раз наоборот: вы будете показывать мне с разных сторон вашу внутреннюю жизнь, всё то, что ускользает обыкновенно от прямого наблюдения постороннего человека… Только, если это предложение вам почему-нибудь неприятно, – поспешил добавить Валуев, – если вы находите мой план навязчивым и неудобным для себя, то я извиняюсь заранее: вы мне отвечайте прямо и откровенно.

Алла Владимировна, заметно взволнованная, молчала. Затем она нерешительно спросила:

– А этот тип… Той самой… Будет у вас положительным?

Валуев сдержал улыбку.

– Да, – серьезно ответил он, – я, ведь, вам говорил приблизительную фабулу повести. Там, как вы помните…

– Ах, да, да, конечно! – перебила его поспешно Алла Владимировна, боясь показаться несообразительной, – так вы хотите знать мой ответ? – улыбнулась она, – Хорошо, я отвечаю: согласна.

Она подняла на него чуть смущенный взор и затем опустила глаза вниз. Он заметно обрадовался, помолчал и сказал:

– Мне это очень приятно. Только вас не устрашает то, что вам часто придется беседовать со мной или что иногда я попрошу вас быть откровенной в тех случаях, когда вам будет это нежелательно?

– Нет, – ответила она, не поднимая глаз, – это интересно.

– А если я иногда скажу вам дерзость, укажу на ваш недостаток?

– Указывайте.

– А вы не боитесь никаких последствий и осложнений? Например, неудобств, которые могут возникнуть, если нас будут видеть вместе? Не боитесь сплетен, разговоров?

Глаза Влагиной выразили презрение.

– Я никогда не боялась сплетен! – воскликнула горячо она, – пусть говорят! Кто думает у нас, в провинции, создать себе хоть немного интересную жизнь, тот всегда должен знать, что ему не избегнуть пересудов и толков. Ах, да, в конце концов, они все меня очень мало интересуют!

– Ну, вот и чудесно, – произнес веселым тоном Валуев, – я очень рад, даже больше, чем рад… Я… в восторге от вас, право! Значит – союз, не так ли?

– Да, союз, – блеснула глазами Влагина. – Ах, как это хорошо! Только… только я боюсь, что вы скоро найдете меня скучной и неинтересной и выведете такою в романе. Я тогда не знаю, что будет со мною!

Она печально посмотрела на Дмитрия Константиновича. Тот рассмеялся.

– Такие типы узнаются сразу, – успокоительно заметил он, – у них, имейте в виду, я никогда не прошу помощи: они обыкновенно сами не знают, что я за ними слежу.

Влагина повеселела. Она подняла голову, посмотрела вокруг радостным взглядом и с улыбкой произнесла:

– Ну, тогда я спокойна. Итак, громко выражаясь, я отдаю вам свою душу во временное распоряжение. Только обращайтесь с ней осторожно! – она погрозила ему пальцем.

Он шутливо поклонился и ответил:

– Не беспокойтесь: я буду с ней осторожен, как хирург.

Оба замолчали, не зная, о чем заговорить после такого оригинального соглашения. Они чувствовали, однако, что весь происшедший разговор сильно сблизил их, связал больше, чем связывает обыкновенная дружеская беседа. Говорить сейчас не хотелось. И оба стали молча наблюдать за начавшимся после короткого перерыва вальсом.

Плавные звуки говорили о неведомом счастье, звали к надежде на яркое будущее, когда раскроется серое небо, и ослепительный луч радостного существования проглянет вдруг в душу и озарит ее новым смыслом, новым чувством и желаниями…

А танцы продолжались. Вот проходит пара за парой. Маленький кругленький чиновник, с мокрой от напряжения лысиной, старается идти в вальсе как можно более плавно со своей серьезной толстой дамой. Но плавность не удается его коротким ногам: весь вздрагивая, пугливо подскакивая, торопливо вертится он, нагнувшись вперед. А вот письмоводитель Лотков с дочерью преподавателя гимназии. Он быстро кружит по залу свою хорошенькую даму и, высоко подняв голову, выражает лицом полное довольство собою и жизнью. Иногда он говорит даме несколько приятных слов, и она снисходительно улыбается, полунасмешливо, полупрезрительно, а рука ее небрежно покоится у него на плече, и неудовлетворенная фигура ее изображает требование более интересного и более почетного кавалера для танцев. Вот прошел с какой-то дамой в медленном круговращении капитан Главин; он солиден, серьезен, когда вальсирует, и в глазах у него в это время светится вдумчивость и глубокое критическое отношение к жизни. Поручик Карусов, не отходивший весь вечер от Кирочки, танцевал вальс менее уверенно, чем капитан; он при каждом повороте нагибался, как бы кланяясь в сторону дамы, тряс ее за талию и то поднимал в своей руке руку Кирочки, то опускал, и торопливо бежал в общем вихре, точно закусив удила и мотая своей белобрысой молодой головой. Вскоре вальс прекратился, и его сменила жизнерадостная настойчивая мазурка. Повеселели все лица, а ноги задрожали и задергались в такт, неудержимо стремясь вперед к неопределенной, неясной цели.

Между тем, Рокотов, стоявший рядом с Раисой Поликарповной и говоривший ей о том, что давно хотел ее видеть и не находил раньше случая встретиться с нею, решил перейти после подобного вступления к окончательному объяснению. Высказав своей собеседнице мысль о том, что одиноким людям тяжело жить, он вдруг оборвал свою речь и решительно заявил:

– Вот что, Раиса Поликарповна. Я хочу сделать вам предложение. Скажите прямо: согласны вы выйти за меня замуж, или нет?

Балицкая задрожала. Кровь залила ее лицо, ноги подкосились, и ей чуть не стало дурно. Рокотов, известный в городе учитель, про которого сам Флор Кузьмич никогда не говорил ничего плохого, – и он, вдруг, делает ей предложение! – Раиса Поликарповна провела рукой по глазам, на которых стали навертываться слезы, и тихо спросила:

– Вы смеетесь надо мной? Это нехорошо… Право, нехорошо!

Рокотов раздраженно поморщился.

– Я не пьян, Раиса Поликарповна, – сурово ответил он, – и я знаю, что делаю. А если вы не хотите, то…

– Ах, нет, нет, хочу! – воскликнула с жаром Балицкая, – но я не верю своим ушам… Значит, это серьезно? И вы меня любите? Неужели? Почему же я не замечала этого?

Рокотов испуганно посмотрел по сторонам, боясь, как бы кто-нибудь не услышал вопроса Балицкой. Но рядом никого не было. Сергей Александрович вздохнул, нетерпеливо подергал за цепочку часов и ответил:

– Ведь, я сказал вам ясно, что прошу вашей руки? Чего же больше, в самом деле? Не будьте такой скверной женщиной, как все, Раиса Поликарповна, и не говорите лишнего! Согласны вы или нет?

– Я… конечно… согласна. Вы такой интересный, хотя и блондин. Но как же Альберт? Теперь нужно написать ему, попрощаться. Вот он удивится!

– А у вас есть Альберт? – с иронией спросил Рокотов, – это кто еще такой?

– Ах, нет, нет, не думайте! – испуганно перебила Рокотова Балицкая, – это я только пишу роман. В письмах. И там у меня есть принц Альберт, с которым мы переписываемся.

– О, Боже, – простонал, отворачиваясь в сторону, Рокотов, схватывая одной рукой другую и хрустя пальцами. – Что за ужас!

– А так я никого не любила, ей-Богу, никого, – продолжала Раиса Поликарповна, с тревогой следя за печальным лицом Сергея Александровича, – даю вам честное слово!

– Я верю вам, верю, не нужно давать слов, – снова поморщился Рокотов: – только вы должны будете бросить писать роман. Да и вообще, я вас буду учить, как поступать и что делать. Ну, а теперь я скажу вашему дядюшке… Идемте к нему!

Он предложил руку Раисе и демонстративно направился мимо Влаги-ной к Флору Кузьмичу, который горячо спорил в это время с каким-то акцизным чиновником.

Балицкий громко уверял своего собеседника, что политическая жизнь России войдет в правильное русло только тогда, когда Государственная Дума прекратит свое существование. Чиновник, знавший тяготение Флора Кузьмича к крайне-правым организациям и не без гордости называвший себя в кругу надежных друзей кадетом, снисходительно улыбался, но не возражал. Он только время от времени пожимал плечами, оглядывался и, поднимая взор к потолку, задумчиво произносил:

– Это-то так. Но прогресс… Демократизм… Равноправие… Это, ведь, позвольте, все вопросы-с!

Рокотов подождал, пока оба споривших замолкли, и попросил Флора Кузьмича в сторону по делу.

– Флор Кузьмич, – проговорил официально он, – вам, как самому близкому для Раисы Поликарповны человеку, я должен сообщить о своем предложении. Вы не будете ничего иметь против, если Раиса Поликарповна выйдет за меня замуж.

Рокотов спокойно смотрел на Балицкого, который на несколько мгновений застыл в изумленной позе. Но вот Флор Кузьмич пришел в себя, вытащил из кармана цветной платок, высморкался, пожевал губами и заметил:

– Этого я не ожидал. Тут что-то не так, батенька. Ведь вы Раи, можно сказать, никогда не видели. Чего вам вздумалось жениться на ней?

– Неправда, дяденька, мы встречались, – решилась запротестовать Раиса Поликарповна, – мы встречались с Сергеем Александровичем несколько раз. Недавно даже в магазине Сомова вместе сыр покупали, а я…

– Цыц! – сердито дернул головой Балицкий, останавливая племянницу, которая сразу прервала свои объяснения и покорно опустила к полу глаза, – что ты понимаешь? Конечно, воля ваша, батенька, – задумчиво обратился Балицкий к Рокотову, – только я вас предупреждаю: Раиса – дура. У нее тут вот, в голове, не того-с, многого не хватает. В остальном прочем она девица скромная и честная, это правда; но с умом у нее с детства дело обстоит неважно… Вы это примите во внимание, батенька, раз университет окончили. Не торопитесь лучше, советую вам!

Рокотов грустно улыбнулся.

– Умственные качества для меня неважны, – проговорил он, – и дело тут не в университете. Итак, вы ничего не имеете против?

– Я? – испуганно ответил Балицкий, – мне всё равно! По-моему, конечно, вообще мужчинам жениться не стоит, а на дурах в особенности. Но раз молодым людям это так нравится, то они сами и виноваты. С Богом!

Рокотов театрально поклонился Балицкому и отошел, ведя под руку сиявшую от восторга Раису. Он украдкой посмотрел в сторону Влагиной, которая в это время перестала говорить с Валуевым и наблюдала за танцевавшими. Лицо у нее было радостное, возбужденное; видно было, что ей хорошо и спокойно на душе рядом с Валуевым…

Рокотов глубоко вздохнул, посмотрел вокруг на прыгавшие и стучавшие ногами в такт мазурки оживленные пары, – и сердце его болезненно сжалось. – Всё кончено, всё разбито! – думал он, вспоминая объяснение с Влагиной, – она не любит, он ей безразличен! И во всем виноват, конечно, этот неожиданный гость, который недавно приехал, скоро уедет, – успев, однако, разбить все его мечты.

Рокотов снова бросил незаметный взгляд в сторону Влагиной и вздрогнул. Они оба, и Влагина, и Валуев оживленно заговорили о чем-то, и она, сверкая глазами, кокетничая и радостно улыбаясь, вся отдалась разговору, то восклицая что-то сама, то отвечая Валуеву продолжительным преданным взглядом, когда он начинал говорить.

– Э-эх!.. – прошептал Сергей Александрович, стиснув зубы и повертывая голову в сторону удивленной и ничего не понимавшей Раисы, – Всё равно, если за три года ничего, то и потом ничего… Довольно!

Он нервно вздрогнул, засмеялся неожиданно вслух и сказал Балицкой:

– Ну, теперь я вас представлю, как свою невесту, знакомым. Идемте!

Не ожидая ответа Раисы, он повел ее по направлению к Влагиной и Валуеву. Остановившись около них и насмешливо улыбнувшись, когда те растерянно замолчали при его появлении, Рокотов отпустил руку сконфуженной Балицкой и учтиво сказал, обращаясь к Влагиной:

– Алла Владимировна, позвольте вам представить мою невесту Раису Поликарповну Балицкую. Вы, кажется, немного знакомы? Очень рад, будьте друзьями!

А сменивший мазурку грузный, отяжелевший вальс продолжал проникать в мозг своей приевшейся липкой мелодией; тоскливо звучал, выводя основной мотив, усталый баритон, и с тупым озлоблением гудели басы, отбивая без перерыва одни и те же ноты. А в верхних звуках мелодии часто срывался кларнет и резко взвизгивал своим деревянным ущемленным звуком. До поздней ночи тянулись эти бесконечные танцы, пока, наконец, сидевший в буфете в теплой компании исправник не зевнул, посмотрел на свет пустую бутылку, затем на часы и сказал надзирателю:

– Ну, хватит с них, Гаврила Степанович; довольно пол натирать: еще мозоли повскакивают. Прекратить!

Исправник грузно встал с места, подтянул брюки и пошел одеваться. У дверей, около выхода стоял вместе с дежурным городовым пожарный Андрейчук. При виде начальства, он задрожал, но исправник дружелюбно хлопнул его по плечу, оглянулся и, видя, что никого из публики в вестибюле нет, с усмешкой проговорил:

– Ну, что, собачий сын, попало тебе? А? То-то же! Мало с тебя твоих баб, так ты лезешь еще и к благородным, каналья. Ну, стой, черт, не бойся, не трону. Барышню целовать вздумал, хо-хо! На, возьми на водку!

Он сунул улыбавшемуся пожарному двугривенный и, солидно кашлянув, вышел на улицу.

На следующий день, сидя в своей комнате, Раиса Поликарповна лихорадочно писала 175-ое и последнее письмо принцу Альберту:

«Многоуважаемый принц! Я должна сообщить вам важное известие, которое, быть может приведет вас в плачевное состояние. Но я должна вам это сказать, должна непременно, так как у нас с вами был уговор писать друг другу одну только правду. Я должна с вами расстаться, Альберт! Наша любовь, тянувшаяся так долго и так безнадежно, должна прекратить свое прежнее существование, а мы с вами обязаны возвратиться в первобытное состояние, в каком находились до нашего рокового знакомства. Не плачьте, дорогой принц, и будьте мужественны в этом тяжком испытании, которое послала вам судьба. Ах, я уже не могу быть с вами на «ты», как прежде, не могу целовать вас, обнимать и называть своим! Мы не видели до сих пор никогда друг друга – и уже никогда не увидим. Со слезами на глазах я буду вспоминать нашу любовь, нашу чистую, беспорочную любовь, в которой никогда не была оскорблена моя девичья стыдливость, и в которой мы всегда были так терпеливы и благоразумны. Но вот настало время расстаться. Я должна сознаться вам, Альберт: я выхожу замуж. Не отчаивайтесь, не падайте духом и не проклинайте вашей бывшей бедной Раисы, дорогой принц! Ваша маленькая Раиса любила вас долго и беззаветно, писала вам часто и много, плакала у окна в ожидании вас, – но вы всё не являлись. И теперь – теперь всё должно быть окончено: пришел другой, и я буду принадлежать ему. Не проклинайте меня, Альберт! Во имя нашей прежней дружбы! Ваш светлый образ будет всегда у меня перед глазами, и, если когда-нибудь потом, в далеком будущем, жизнь сделает меня несчастной, и я буду страдать, как Прометей, и тосковать, и плакать, – наши письма, наша прошлая любовь всегда будет согревать меня в воспоминаниях. Прощайте навеки, Альберт, прощайте… навсегда, на целую вечность!»

XIII

Запоздавшая своим приходом весна торопливо принимала от зимы права на небо и землю. Давно исчез мокрый размякший снег, заструились ручьи с крутых откосов в освобожденную от льда и вздохнувшую полной грудью реку; вздулись почки на тощих ветвях согревавшихся на солнце деревьев; и черная, пропитанная обильной влагой земля облегченно дышала густыми испарениями и по ночам обволакивалась мутным туманом, возвращая небу тот снег, под которым спала долгие месяцы. Прибегал иногда по степи, с юга, желанным вестником теплый влажный ветерок и шептал что-то радостное дрожавшим веткам. А воздух заполнился новыми весенними звуками. На высыхающих улицах показались повеселевшие люди; стал беззаботнее и громче лай собак, выбегавших на улицу при виде частых прохожих; а многочисленные деловитые воробьи носились взад и вперед от кочки к кочке целыми стаями, важно прыгали, выпятив грудь, и гордо посматривали по сторонам, ясно чувствуя, что именно для них и ни для кого более, существуют и весна, и тепло, и яркое солнце.

Однажды, в один из таких весенних дней, Касаткина сидела у себя в столовой и лениво пила кофе, просматривая последний номер получавшейся из соседнего города газеты. Она пробежала глазами все те отделы, где можно встретить известия относительно последних убийств, таинственных исчезновений жен, насилий, драк в ресторанах и остроумных пари. Касаткина широко зевнула, кончив просматривать газету и не найдя в ней ничего, кроме скучного заседания Государственной Думы, вытянулась в стуле и уныло посмотрела на стенные часы. Было только двенадцать, занятий на сегодняшний день никаких не предстояло. После инцидента с Агеевой деятельность благотворительного общества затормозилась, так как исправник принял сторону обиженной вдовы, побывав у нее несколько раз в обеденное время. Отношения с Софьей Ивановной тоже стали натянутыми, благодаря тому, что новый рецепт, который дала Бабецкой Касаткина для уничтожения сыпи на теле, оказался негодным и вызвал кроме прежних пупырышков еще и какие-то крупные, красные пятна. Словом, – жизнь великим постом для Лидии Львовны тянулась однообразно и скучно, и нечем было ее заполнить с утра до вечера кроме еды и непродолжительных встреч с неизменным и преданным Жоржем Мироновым.

Бросив газету на стол, Лидия Львовна потянулась к висевшей у лампы груше электрического звонка и позвонила. Прошло несколько минут, пока, наконец, явилась кухарка.

– Ну, что, Матрена, – спросила лениво Касаткина, – уже поставила борщ?

– Поставила, барыня.

– Отлично. А спальню убрала? Так вот что: кабинет барина можешь сегодня не трогать, так как барин вчера туда даже не заходил. А что нового на базаре? У Бабецких что на обед?

– Мотя говорила, что заказали уху, – не спеша отвечала Матрена, – но рыбы хорошей не было, так что наверно французский суп сделает. Потом бифштекс. Филе брала.

– Как им не стыдно постом есть бифштексы? – с легким изумлением проговорила Касаткина, – ведь у них позавчера был бифштекс. И в воскресенье тоже!

– Что же, люди образованные, постов не соблюдают, – улыбнулась Матрена, опершись спиной о стену и держась рукою за спинку стула. Она любила эти беседы с барыней, которые за последнее время, благодаря скуке великопостного сезона, стали почти ежедневными.

– А что у Влагиных? – продолжала Касаткина, – неужели опять малороссийский борщ? Какой ужас! Этот Петр Борисович, кажется, не признает ничего кроме борща. А ведь можно было бы заказать суп с клецками или с ушками, что ли. Каждый день борщ! Ну, а писатель этот, Валуев? Что говорила их кухарка?

– Степанида-то? Да ничего особенного. Удивляется Степанида, с чего это ее господа живут, с каких средств. В самом деле, все остальные господа, как господа: ходят каждый день на службу, как следует быть, а Степанидин барин всё дома сидит, встает, когда хочет, и никуда не торопится. Бездельник! Так часа три попишет у себя в кабинете, побалуется, а потом с сынком маленьким играет или идет прогуляться по городу. Степанида тоже рассказывала, – вдруг переменила тон Матрена, приближаясь к столу и без стеснения облокачиваясь на него, – Степанида рассказывала, будто барин их теперь что-то чаще в гости ходить стал. Всё уходит к Влагиным. Я Авдотью об этом спрашивала, так та тоже говорит, что Валуев часто бывает. Всё с барыней разговоры ведет, а, может, и еще хуже что делает. Бог их знает. Ха-ха!

– В самом деле? – побледнев и закусив нижнюю губу, пробормотала Лидия Львовна. – Авдотья тебе сама говорила?

– Как же, сама. Ведь, она же дверь отворяет. Он, когда приходит, не спрашивает ничего – дома или нет, – прямо входит в гостиную. Должно быть раньше уговариваются, когда увидеться.

– Да, это возможно, – задумчиво проговорила Касаткина, – это вполне возможно. Так вот каков гусь! – засмеялась она, не стесняясь присутствием Матрены, – приехал сюда чужих жен отбивать! Хорош просветитель читателей, нечего сказать. Я ведь это давно замечала… Вот что, Матрена, – обратилась Лидия Львовна к кухарке, – ты, пожалуйста, каждый день узнавай у Степаниды и Авдотьи что и как… понимаешь? Когда он бывает, когда уходит из дому… всё. И разговоры, если услышат, пусть расскажут. Это я не для себя делаю, я обязана перед всем нашим обществом вывести этого негодяя на чистую воду. Кстати, Матрена, зайди после обеда ко мне в спальню, я тебе давно хотела дать одну рубашечку: она мне узка, а тебе будет как раз впору.

Матрена поблагодарила и ушла. Касаткина хотела, было, отправиться в гостиную читать давно начатый и никак не приходивший к концу роман; но в это время в передней раздался звонок, и в столовую вскочила взволнованная, запыхавшаяся Пересыпкина.

– Ах, это ужасно, это ужасно, дорогая Лидия Львовна! – воскликнула Пересыпкина, в изнеможении садясь на стул и обмахиваясь платочком, – я ведь в восьми местах уже была, но мне еще столько дела предстоит! Неужели вы тоже ничего не знаете? Ничего не слыхали? Я так и думала! Никто без меня ничего не может узнать!

Лидия Львовна поспешно взяла Пересыпкину за руку.

– Говорите, в чем дело? Что случилось? – проговорила она с нетерпением, – может быть, с Бабецкими или Валуевыми? Говорите же, Пелагея Филоктимоновна!

– Погодите, милочка, дайте отдышаться, – отрывисто отвечала, продолжая усиленно обмахиваться платком Пересыпкина.

Лицо ее сегодня казалось, как будто значительно моложе, чем обыкновенно; исчезли многие морщины около глаз, щеки покрылись румянцем, а взор горел заметным вдохновением. Пересыпкина чувствовала себя героем дня и не хотела сразу сообщать Касаткиной своих интересных новостей. Лидия Львовна понимала это и улыбалась, изучив в достаточной мере слабости Пелагеи Филоктимоновны.

– Наверно, это уже и не такое важное известие, – безразличным голосом начала она, стараясь подзадорить Пересыпкину, – если бы случилось что-нибудь особенное, то я бы наверно знала об этом. Мне бы Матрена сказала.

Глаза Пересыпкиной блеснули презрением.

– Матрена? – проговорила она, – что может знать ваша Матрена? Разве на базаре можно всё узнать? Тоже нашли осведомленных лиц, кухарок! Кстати, a propos, между прочим, милочка, прикажите дать кофе. Я так устала, так устала!

Лидия Львовна позвонила, распорядилась дать кофе, и, когда он был уже на столе, Пересыпкина начала излагать Касаткиной свое интересное известие.

– Случилась очень неприятная вещь, – заговорила она, осторожно поднося к губам полную чашечку и с протяжным свистом всасывая губами горячий кофе, – в седьмом классе гимназии у нас был ученик Сильченко. Как говорят, мальчуган был очень хороший, прилежный, и даже шел на золотую медаль, как говорили родственники. Правда, родители его, какие – то небогатые люди; отец недавно плебисцитом слепой кишки был болен, сестра замужем за полковником, а оба старших брата прекрасно устроились, один где – то товарищем прокурора, а другой недавно окончил университет и по убеждениям революционер, но в общем симпатичный и скромный человек. Я видела его, когда он приезжал к родителям: такой чистенький, такой выхоленный, видно очень неглупый. Белый жилет носит и большой университетский значок – такого большого я в жизни никогда не видала.

Пересыпкина на время замолкла и сделала два больших глотка, по-прежнему сопровождая их громким свистом и прищелкиванием языка. Затем, видя нетерпение Лидии Львовны, она улыбнулась и продолжала:

– Так вот последний сын старика учился у нас в седьмом классе. Вчера, на уроке математики у Конкина, этот Сильченко почему-то не мог решить задачи. Конкин был не в духе и поставил ему два. Сильченко начал спорить, а Конкин рассердился и говорит: «Вы, молодой человек, лучше сидели бы дома по вечерам и готовили бы уроки, а не шатались по бульвару с гимназистками. Вечно вас видишь на улице с барышнями, прямо тошно становится!» Сильченко вспылил, начал говорить дерзости, а Конкин за это взял и поставил ему два за всю четверть. Тогда Сильченко ушел самовольно из класса домой, и что бы вы думали? Вечером застрелился! Родители говорят, что он это сделал из самолюбия – у него ни разу в жизни не бывало двойки, а тут вдруг – двойка за четверть! Но, погодите, это еще не всё. Сильченко оставил записку, в которой написал: – «В моей смерти виноват Конкин. Презираю его и не хочу жить с ним в одно время на земном шаре». – Подумайте! Какой самолюбивый мальчуган! Но это еще не всё, – поспешно добавила Пересыпкина, останавливая движением руки Лидию Львовну, которая хотела что-то сказать, – это еще не всё. Не успела я вчера вечером узнать хорошенько подробности этого ужасного происшествия, как вдруг, через два часа, к ночи, узнаю, что гимназистка Ставская убежала потихоньку к реке и утопилась. Сегодня ее нашли за поворотом внизу у кладбища, около заводи. Я видела ее: разбухшая, синяя. О, Господи! Это что делается на свете? Какая молодежь пошла? Оказалось, что Ставская была влюблена в Сильченко и оставила записку, где коротко написала: «Я иду за ним». И теперь в городе такие толки, такой кавардак! Я думаю, что давно у нас не было подобных событий! Бабецкий в отчаянии, Пантеева тоже волнуется, в гимназии на-днях состоится совет для обсуждения этой истории, а на почте говорят чиновники, что провизор Файнштейн послал уже огромную корреспонденцию в газету, из-за которой к нам может, чего доброго, приехать сам попечитель для расследования. Ужас, ужас сколько событий!

Пересыпкина, захлебываясь, прекратила свою быструю речь, неудачно стараясь изобразить на радостном лице выражение печали и скорби. Затем она добавила:

– Ах, не знаю, что будет! Но что-то такое готовится ужасное, я чувствую! Говорят, Конкин сегодня и в гимназию не явился, так на него всё это подействовало.

Пересыпкина замолчала, предоставляя Лидии Львовне возможность высказаться. Та задумчиво перебирала пальцы одной руки пальцами другой и, наконец, спокойно заговорила:

– Да, эта история не из частых у нас. Подумать только – два самоубийства в один день! Ужасно. В наше время самоубийства были таким редким явлением. Мы все так умели понимать смысл и цель жизни, а теперь… Вы знаете, что? – вдруг приподнялась в кресле Касаткина, – у меня явилась идея: не учредить ли нам общество защиты жизни от смерти? Вы понимаете, какая это идея: мы организуем кружок с целью внушать подрастающему поколению уважение к жизни, мы научим детей понимать, что жизнь глубока, что она имеет громадную ценность, что в ней есть большой и священный смысл. Это прекрасная идея, как вы думаете, Пелагея Филоктимоновна?

Лидия Львовна, обрадованная перспективой нового занятия, встала даже и прошлась по комнате. Но Пересыпкина не обратила на план Касаткиной должного внимания. Ее занимало только само происшествие, и она, не отвечая на заданный Касаткиной вопрос, начала описывать подробности самоубийства: время, приготовления, рану, обстановку, горе родителей.

– Вы знаете, кто мог послать эту корреспонденцию в газету? – спросила Касаткина, когда Пересыпкина закончила описание картины смерти Сильченко новым упоминанием о корреспонденции, – я уверена, что Валуев.

– Что вы, не может быть? Ведь на почте говорят, что Файнштейн…

– Нет, это не Файнштейн, я уверена! Ведь нужен особенный литературный опыт, чтобы так быстро написать обо всем происшедшем вчера. Простой провизор так скоро этого сделать не может.

– Вы, пожалуй, правы, – кивнула головой Пересыпкина, – тем более, что Файнштейн боится исправника и сам своих рукописей на почту не носит, а отправляет разных мальчишек… Да, возможно, что это Валуев! Возможно.

– Я уверена, что он, – подтвердила Касаткина, удовлетворенная тем, что ей удалось убедить Пересыпкину. Через день, конечно, весь город будет знать, что Валуев написал корреспонденцию, а это, безусловно, создаст ему не мало врагов в городе, из которых Бабецкий, как директор, и Пантеева, как начальница гимназии, будут первыми.

– Я вообще в достаточной степени раскусила этого субъекта, – с искренним возмущением продолжала Касаткина, – конечно, то, что я вам скажу, пусть останется между нами, но из моих слов вы сами выведете, какой фрукт этот хваленый писатель, про которого Жорж Миронов вполне правильно заметил, что он ничтожество, бездарность и узкий националист, так как во всех своих романах восторгается русскими степями и простым народом.

– Душечка, а какой же он партии, по-вашему? Разве не кадет?

Касаткина презрительно поморщилась.

– Кадет? – протянула она удивленно, – Боже сохрани! Я сама кадетка и хорошо знаю, как должен вести себя настоящий кадет. Разве так поступают прогрессивные писатели? Он давно должен был читать у нас лекции, просвещать, знакомить обывателей с несовершенством русской конституции… А он – ничего! Даже с Файнштейном не хочет знакомиться, как вы сами мне передавали. Я уверена, что он, наверно, опишет впоследствии всех нас, и в особенности вас, Пелагее Филоктимоновна. Ну, а кроме всего этого, он и в нравственном отношении оказался очень низким и гадким человеком, хотя и прикидывается застенчивым и скромным.

– А что такое? Что вы про него знаете? – воскликнула Пересыпкина, схватывая Касаткину за руку, – скажите, милочка!

Касаткина улыбнулась. Она вспомнила, как полчаса тому назад Пересыпкина сама испытывала ее терпение, чувствуя себя хозяином положения; поэтому Лидия Львовна решила теперь со своей стороны продержать Пелагею Филоктимоновну в таком же точно мучительном состоянии. Она извинилась, что должна отправиться на кухню посмотреть, скоро ли будет готов обед, вышла из столовой, прошла медленно по квартире, переставила несколько стульев с места на место, сделала Матрене какие-то незначительные замечания и, наконец, возвратилась.

Пересыпкина вскочила и с нетерпением пошла ей навстречу.

– Ну, что же? – спросила она. – Скажете?

Касаткина, не торопясь, села, налила по новой чашке кофе себе и гостье и, наконец, начала:

– Вы помните, дорогая, нашу поездку, которую на масленую устраивал Силин? Так вот, во время этой самой поездки Валуев и обнаружил себя вполне. Мы ехали с ним вместе в одних санях с самого начала, и я сразу заметила, что он почему-то особенно старался усесться именно в наши сани. Я, по наивности, думала сначала, что он старался попасть к нам из-за Влагиной, и потому была спокойна. Но вдруг, в самом же начале поездки, я чувствую, что кто-то сильно нажимает ногой на мой башмак. Я смотрю на Валуева и вижу – он сладко, приторно улыбается. Я отодвинулась. Прошло некоторое время – опять то же самое. Мне всё это было страшно неприятно, буквально портило всю прогулку, но я не подавала виду и терпела. Наконец, мы доехали до той поляны со сторожкой, знаете, где летом обыкновенно устраиваются пикники. Слезли мы с саней, а он говорит: «Не хотите ли, Лидия Львовна, пройтись? Здесь, в лесу чудесно!» Я ничего не подозреваю и отвечаю: «Пожалуйста». Он завлекает меня вглубь поляны по направлению к сторожке, ведет и что-то оживленно рассказывает. Наконец, подошли к сторожке. «Не зайдем ли внутрь?» спрашивает он и смеется. Я не понимаю, отчего ему смешно, и отвечаю: «Не стоит, еще на какого-нибудь спящего бродягу наткнемся!» А он всё настаивает. Тогда я соглашаюсь и вхожу внутрь без опасения, предполагая, что имею дело с порядочным, культурным человеком. А он, что бы вы думали? Как я вошла, захлопнул за нами дверь и кинулся ко мне, как зверь. О, какой ужас я перенесла тогда! Я стала метаться по сторонам, не понимая, куда мне бежать. Он же, как леопард, всё гонится за мной, всё старается схватить меня в свои объятья. Я бросилась, наконец, к двери, но он быстро проскочил вперед, стал у выхода и шепчет: «Я люблю вас! Я люблю вас!» Ах, Господи, чего я не натерпелась! Наконец, я пришла в себя и твердо заявила, что буду кричать в окно, если только он прикоснется ко мне одним пальцем. Он испугался. Он стал просить меня, умолять, ползал на коленях… Ну, конечно, ничего не добился. Подумайте, какой сатир! А между тем, кто бы мог сказать это, судя по его скромному и тихому наружному виду?

Касаткина окончила. Она передавала всю историю искренно, горячо, и даже сильно взволновалась к концу описания своего приключения. Пересыпкина слушала Лидию Львовну жадно, с раскрытым ртом и чуть высунутым от наслаждения языком. Когда та окончила, Пелагея Филоктимоновна нервно потерла нос платком и воскликнула с нескрываемой досадой:

– Ах, почему вы мне раньше этого не рассказали, милочка? Как вам не стыдно? Ведь вы мне могли всегда довериться, вы знаете, что я никогда ничего никому не передам. Стыдно, стыдно, дорогая! Ах, вы знаете, эти Валуевы мне теперь тоже совсем не нравятся! Он какой-то тряпичный, очевидно, у жены под башмаком; я заметила, как она его заставляет заниматься и никого не пускает к нему, когда он работает. А она сама женщина гордая и негостеприимная: как к ним ни зайдешь, вечно у нее недовольная физиономия, хотя бы я рассказывала ей самые интересные новости. А, кстати, милочка, представьте: я видела его на-днях на улице вместе с Влагиной. Они шли по Александровской улице наверх, по направлению к бульвару. Не хочет ли Влагина сделать его своим сюжетом? А? Как вы думаете?

– Конечно, это так, – уверенно ответила Касаткина, покраснев от охватившего ее неприятного чувства, – после того, как я резко обошлась с Валуевым, он естественно решил обратиться к какой-нибудь другой, более сговорчивой дамочке. Ну, а Влагина как раз подходящая для таких целей особа. Ей всё равно, кто у нее сюжетом: Главин, Рокотов, Валуев… Она всегда ищет приключений и мало заботится о чистоте семейного очага.

– Вы знаете, я видела его на-днях в аптеке, около их дома, – продолжала Пересыпкина, – он с кем-то оживленно разговаривал по телефону. Я нарочно вошла в аптеку, чтобы услышать, о чем он говорит, но успела только расслышать конец. Он сказал: «хорошо, я непременно зайду сегодня в шесть часов». Лицо у него было такое веселое. Я уверена теперь, что это он с нею разговаривал!

– А то с кем же? – усмехнулась Касаткина, – в городе уже все замечают, что она с ним закрутила роман. На спектакле их видели вместе, на улице, кроме вас, многие встречают их постоянно. Бедная жена! Мне все-таки ее жаль: она, наверно, ничего не подозревает.

Пересыпкина поговорила еще немного и затем вдруг спохватилась, что слишком засиделась у Касаткиной; ей необходимо было зайти еще в пять, шесть домов, чтобы рассказать подробности самоубийства. Она вскочила с места, поспешно стала запихивать в свой ридикюль носовой платок и три раза подряд быстро и громко чмокнула Лидию Львовну в губы.

– Завтра забегу, – сказала она, выходя в переднюю, – до свиданья, милочка, до свиданья! Я так запоздала!

Пересыпкина исчезла. Лидия Львовна медленно направилась в гостиную, задумавшись о Валуеве. Ей доставляло большое удовлетворение то, что она так мастерски придумала фантастическую историю масленичного катания с Валуевым. Безусловно через два-три дня весь город будет уже знать об этом пикантном приключении с нею. Но вот то, что Валуев усиленно ухаживал за Влагиной, – раздражало и сердило Касаткину. Она с удовольствием устроила бы им обоим какую-нибудь крупную неприятность, если бы только это могло от нее зависеть.

Лидия Львовна долго лежала на кушетке в гостиной, подперев голову рукой, и мысль ее непрерывно работала над поставленной трудной, но благодарной задачей. Ей приходил на ум план сказать жене обо всем, чтобы разжечь ее ревность; затем был другой план – настроить мужа Влагиной враждебно к Валуеву; но всё это было непрочно, мелко и вовсе не представляло эффектной мало-мальски художественной картины. Ведь, нужно было знать подробнее всё, относящееся к знакомству Влагиной с Валуевым, чтобы, основываясь на этом, создавать стройную и прочную систему интриги. Пока же материала было слишком мало, даже, вернее, почти ничего не было.

Придя к такому печальному заключению, Касаткина становилась всё мрачнее и мрачнее и хотела, было, от нечего делать приняться за чтение, но вдруг ее взор случайно упал на висевший у стены телефон. Она задумалась, затем весело вскочила с кушетки, издала какое-то радостное мычание и оживленно забегала по комнате. Яркая мысль осветила ее сознание и стала развиваться в чрезвычайно интересный и широкий по замыслу проект. Нужно было только не терять дорогого времени и приняться за осуществление его немедленно.

Касаткина решительными шагами подошла к телефону и позвонила.

– Станция? – спросила она. – Это вы, Николай Лукич? Здравствуйте. Говорю я – Касаткина.

Затем она вкрадчивым, ласковым тоном начала:

– Вот что, дорогой Николай Лукич. Я хочу навестить вашу мамашу по одному делу. Видите ли, нам к летнему спектаклю в пользу глухонемых нужно будет покупать материю для декорирования зрительного зала, отделки для платьев, затем всякую мелочь: свечи, цветную бумагу, конфетти, серпантин и всё, что необходимо… Вот я и не знаю: купить ли всё это в магазине у вашей матери, или же у Митрофанова? Будет ли у вас к маю или июню новая получка товаров?

– О, конечно, будет, Лидия Львовна, – поспешно ответил любезный голос дежурного, – мы были бы вам очень благодарны, если бы вы купили всё у нас. В нашем магазине, как вы знаете, всё есть: и мануфактурные, и галантерейные товары, и письменные принадлежности. Мы очень будем вам признательны, уважаемая Лидия Львовна, за внимание!

Касаткина улыбнулась в трубку, считая начало разговора удачным, и затем продолжала:

– Ну, отлично, Николай Лукич, я сегодня подумаю и решу, как быть. Впрочем, если вы мне окажете маленькую услугу, то тогда я даже сейчас дам обещание забрать все товары у вас. Но то, что я вам скажу, пусть останется между нами.

– Приказывайте, Лидия Львовна, я рад буду вам служить, очень рад! – ответил голос дежурного. – В чем дело?

– Дело вот в чем, – в раздумье начала Касаткина, напрягая свою изобретательность и растягивая слова, чтобы придумать доводы более веские и получше формулированные, – дело в том, что наше благотворительное общество предполагает принять в члены правления Аллу Владимировну Влагину. Но у нас существует обычай, прежде, чем приглашать кого-нибудь в члены правления – узнавать со стороны всё то, что касается нравственного поведения кандидата. Точно также нам необходимо проследить теперь за Влагиной: какого она поведения, с кем ведет знакомства и так далее. А для такой цели телефон, конечно, незаменимая вещь. Как мне известно, у Влагиной есть телефон, кажется, номер 28-ой. Вот, если бы вы, Николай Лукич, были так любезны включать меня каждый раз в тех случаях, когда Влагина вызывает кого-нибудь, или же когда ее вызывают, то я бы была вам чрезвычайно благодарна. Я сознаю, что такая контролирующая роль очень неприятна, но что же делать? Я не могу поступать иначе, этого требует мой долг перед обществом, которому я служу. Ну, как же: согласны вы исполнить мою просьбу, Николай Лукич?

Касаткина с замиранием сердца ожидала ответа. Но вот лицо ее просветлело и озарилось радостной улыбкой. Она услышала:

– Ах, Лидия Львовна, конечно, я это устрою вам! С огромным удовольствием! Вы могли даже не говорить мне того, для каких целей вам это нужно: я и так готов охотно оказать вам подобную пустячную услугу. Кроме того, так как нас здесь двое – я и Козлов, то я попрошу Козлова в часы его дежурства тоже оказывать вам эту любезность. Он, конечно, с удовольствием сделает всё для вас. Ну, как же, Лидия Львовна: я могу сказать мамаше насчет покупки товаров?

– О, да, Николай Лукич, будьте спокойны, обещаю вам это непременно. Будьте спокойны. И впредь я всегда буду иметь в виду ваш магазин, а не Митрофанова. Митрофанов, по правде сказать, мне никогда не нравился, у него много залежавшегося товара, но там брала всегда Агеева – и потому создалась уже такая традиция обращаться к нему. Ну, всего хорошего, Николай Лукич, – не буду вас отрывать от дела. Приходите к нам как-нибудь в праздник к трем часам обедать: буду очень рада. До свиданья!

Касаткина повесила трубку, потерла, с удовлетворением руки, весело прошлась по гостиной и, остановившись, произнесла вполголоса:

– Ну, посмотрим теперь, во что ему обойдется его отказ! Увидим!

XIV

В один из праздников Валуев зашел за Влагиной в условный час после обеда, чтобы отправиться вместе на бульвар. День был солнечный, теплый, и на бульваре гуляло довольно много публики. Бодрящая молодая весна тянула нижнегрязненцев на воздух, гнала их из сдавленных каменными стенами жилищ под широкий купол синеющего неба; и покорно шли все сюда, радостно заполняя аллеи и энергично перетирая ногами хрустевший песок. Валуев и Влагина выбрали скамейку в конце главной аллеи, куда доходили не все из гулявших; здесь они сидели некоторое время молча, наблюдая за веселой шумной толпой, опьяненной весной и ярким солнцем.

Вот прошел с долговязой барышней письмоводитель Лотков. Он в белых перчатках и в новеньком форменном пальто со свежими блестящими пуговицами. Выставив грудь колесом вперед, он старался держаться особенно прямо и подпрыгивал точно на пружинах при каждом неверно рассчитанном шаге. Когда кто-нибудь из знакомых проходил мимо, он поворачивал голову к своей спутнице, нагибался и, заглядывая снизу в ее лицо, говорил что-то, очевидно, очень приятное, а затем, подняв лицо вверх и оглядываясь по сторонам, громко хохотал, выставляя при этом вперед руки с красиво изогнутыми пальцами.

А вот Флор Кузьмич: он медленно идет, опираясь на толстую палку с круто загнутой ручкой, выпятив вперед живот и надвинув свою дворянскую фуражку почти до самых бровей. Он сердито смотрит по сторонам, хмурясь и строго оглядывая проходящих, точно следя за исправностью их туалета, и в его походке, и в его взоре видно величавое спокойствие и уверенность в себе. А за ним идет с Кирочкой поручик Карусов. И в их неожиданно краснеющих лицах и в отрывистом смехе чувствуется ясно, что весна успешно делает свое нужное дело и ведет мир туда, куда ей поручено вести его великим смеющимся роком.

– Ну, мы можем теперь заняться нашими делами, неправда ли? – улыбнувшись, заговорил Валуев. – Вы ничего не имеете против?

– Я готова, – проговорила весело Влагина, – конечно, я могла бы на вас обидеться за прошлую нашу беседу, когда вы назвали мой литературный вкус неважным. Но я не обидчива, или, вернее, обидчива, но не по отношению к вам. Я, ведь, дала вам слово не обижаться.

Валуев снова улыбнулся.

– Я очень благодарен вам за то, что вы на меня не сердитесь, – заметил он, – но, ведь, вы сами назвали недавно наши беседы практическими занятиями по роману. А на практические занятия, право, никто не может сердиться.

– Вы думаете? – лукаво наклонила на бок голову Алла Владимировна, – вы думаете, что объект практических занятий всегда доволен? А вы видели когда-нибудь кроликов во время вивисекции? Как вы думаете, они довольны, когда им или вырезывают большой мозг или впрыскивают какую-нибудь гадость?

Валуев сделал обиженное лицо.

– Если вы сравниваете наши беседы с подобными опытами, то я с сегодняшнего дня прекращаю их, – произнес он. – Пожалуйста, извините меня. Я не знал, что вы в моем обществе чувствуете себя так же скверно, как кролик в руках физиолога. Я больше не буду.

– И больше не будете вообще разговаривать со мной, неправда ли? – с иронией спросила она, – ведь если от этих бесед со мной нет никакой пользы для романа, то вы можете со мной и вовсе не быть знакомым.

– Я верно вас понимаю?

– Мы не будем об этом говорить, – с уклончивым смехом возразил Валуев, – лучше скажите мне прямо: вы серьезно говорите, что вам неприятна такая роль?

Влагина опустила голову, помолчала и серьезно ответила:

– Нет. Я шутила. Мне всё это страшно интересно.

– Ну, и отлично. В таком случае, я не буду терять времени и опять сразу примусь за вас. Скажите: вы любите вашего мужа?

Влагина вздрогнула от неожиданности и сильно покраснела. Затем тихо заговорила:

– Не знаю… Кажется, да. А, может быть, и нет. Сначала я, конечно, его совсем не любила, так как вышла замуж совершенно неожиданно, по капризу. Вы это знаете, я вам говорила. Ну, а теперь, за пять лет; я уже, очевидно, привыкла к нему. У него, несмотря на странный характер, есть много хорошего. Он очень правдив, очень честен…

– Так, значит, вы не знаете все-таки? – прервал Влагину Валуев. – Ну, а вы могли бы, например, влюбиться в кого-нибудь и бросить Петра Борисовича? Как вы думаете?

Влагина покраснела.

– Ваши вопросы ставят меня в большое затруднение, – с неестественным смехом ответила она. – Бросила ли бы я его? Мне кажется, что нет, если бы даже и влюбилась. Ведь, он меня очень любит. Мне его было бы жаль.

– Но влюбиться вы могли бы, неправда ли? Мне кажется, что вы за эти пять лет были не раз влюблены. Сознайтесь!

– Дмитрий Константинович, вы меня обижаете…

– А наше условие? Ну, сознавайтесь: были влюблены?

– Кажется… Впрочем, нет. Это было простое недоразумение. От безделья, наверно. Но я должна сказать, что никогда никем до сих пор не увлекалась серьезно. Я очень честная жена, говорю вам откровенно.

Влагина засмеялась и отвернулась. Валуев посмотрел на нее задумчиво и, помолчав, продолжал:

– Ну, а теперь простите еще за несколько вопросов… Скажите: вы целовались с кем-нибудь посторонним за эти пять лет, или нет?

– Дмитрий Константинович!.. Ведь, это…

Она запнулась и густо покраснела.

– А наше условие? Ну?

– Я… нет… Я никогда не позволяла себе ничего… ничего такого! Ах, нет, я не могу! Вы меня просто мучите!

– В таком случае простите.

Валуев замолчал. Влагина тяжело дышала, взволнованная разговором. Они оба сидели некоторое время молча и снова стали разглядывать проходившую публику. Уже приближались сумерки, и народу на аллеях становилось меньше. При виде заходящего солнца и поднимавшегося ему навстречу вечернего тумана, солидные люди спешили обратно за каменные стены своих домов; и только легкомысленные влюбленные пары не торопились оставлять уютных скамеек над спускавшимся к реке обрывом, да веселые группы гимназистов и гимназисток быстро ходили взад и вперед по аллеям, догоняя друг друга и перебрасываясь шутливыми фразами. Вот три гимназиста, очевидно старших классов, идут в ногу рядом друг с другом, широко шагая, сдвинув фуражки на затылок и со смехом обгоняя важно гуляющих под руку двух учениц. Они сначала громко покашливают, чтобы обратить на себя внимание, и затем произносят слова из латинской басни, делая вид, будто свободно ведут разговор по-л а т ы н и:

– Cornix reperit urnam?

– In urna erat aqua!

– Sed aquae erat non multum?

– Et urna erat profunda!

– Cornix appropinquat urnae…[24]– вмешивается в разговор друзей третий гимназист. Он хочет говорить дальше, но идущие впереди ученицы вдруг оборачиваются, и одна из них с презрением замечает:

– Мы знаем, что это из басни, не воображайте! Тоже нашли чем заноситься! Фи! Задаваки!

Сконфуженные гимназисты задерживают шаги и поворачивают в боковую аллею. А, довольные своей победой, гимназистки весело фыркают и поворачивают назад, важно выступая вперед медленной, солидной походкой.

– Вы на меня сердитесь? – заговорила после продолжительного молчания Влагина, внимательно всматриваясь в лицо Валуева, – Если сердитесь, то нехорошо: вы, ведь, понимаете, что…

– Откуда вы взяли, что я сержусь? – возразил Валуев, – ничуть. Мне сердиться не на что. Я, ведь, понимаю, что мои вопросы неудобны и могут доставить вам неприятность.

– Нет, я чувствую, что вы недовольны. Не говорите, всё равно не поверю. Я вижу это по вашим глазам, замечаю по вашему тону… Ах, ты, Господи! Я вообще ничего не понимаю… Ну, спрашивайте еще что-нибудь! Я буду отвечать на всё, право. Я, ведь, дала слово не сердиться на вас. Вы можете даже обижать меня, – я не рассержусь. Ну, говорите что-нибудь! Скажите, например, какие у меня недостатки: вы мне как-то обещали сказать их и не сказали. Ну, я жду! Не дуйтесь!

Валуев слабо усмехнулся и торжествующе посмотрел на Аллу Владимировну. Та растерянно улыбалась, нервно перебирая пальцами бахрому своей сумочки и вскидывая на Дмитрия Константиновича испуганные глаза. Валуеву стало жаль своей собеседницы, так сильно боявшейся ссоры с ним, и ему захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, что могло бы обрадовать ее и сразу сделать веселой и беззаботной, как обыкновенно. Но в то же время какое-то злое чувство, смешанное с острым удовольствием, охватывало его при виде этой покорной испуганной женщины; ему хотелось сделать ей больно, заставить испытать горечь, обиду. Он загадочно улыбнулся и проговорил:

– Вы хотите, чтобы я указал вам черты вашего характера? Хорошо, слушайте же и не обижайтесь, если я буду чересчур откровенен. Прежде всего, скажу вам, что вы кривляка.

Влагина вздрогнула. Она попробовала засмеяться, но смех вышел неестественным, коротким. Она опустила глаза и тихо проговорила:

– Хорошо. Ну, дальше?

– Дальше? Дальше должен вам сказать, что вы легко увлекаетесь всем. Вы легкомысленны и ленивы. У вас нет желания сделать что-нибудь крупное, потрудиться над чем-нибудь, поработать. Вы, очевидно, любите флирт и стараетесь…

– Что? Флирт? – привстала с места, вся вспыхнув от негодования, Влагина. – Вы говорите, я люблю флирт? Это неправда! Неправда! Вы глубоко ошибаетесь! Когда вы видели, чтобы я флиртовала? Когда?

– А вот тогда, помните, в ночной поездке на масленую… Вы так кокетничали с капитаном. Я это прекрасно видел.

– Да, но, ведь, я… Ах, вы ничего не понимаете! Я вовсе не кокетничала. Мне просто хотелось тогда со злости делать глупости, у меня было такое настроение… Эх, вы! Ничего вы не видите, ничего! А еще писатель, психолог! Могли бы быть немного наблюдательнее!

Валуев не переставал улыбаться, слушая негодующую речь Влагиной. Однако, взглянув внимательно на Аллу Владимировну и заметив, что у нее глаза странно заблестели, точно готовые брызнуть слезами, он сразу переменился в лице. Исчез прежний злорадный тон и усмешка; он быстро наклонился к Алле Владимировне и с искренней тревогой проговорил:

– Ради Бога, простите меня! Право, я не хотел… Я, ведь, вас… я ведь к вам так дружески, так хорошо отношусь! А если и обижал вас, так нарочно: у меня есть скверная черта – доставлять иногда боль другим… Ей-Богу, я почти всё говорил нарочно… Вы не сердитесь? Ну, скажите?

– Нет, – улыбнулась Влагина, искоса взглянув просветлевшим взглядом на Валуева, – но только вы были несправедливы. Мне казалось, что вы, действительно, обо мне такого скверного мнения. А я вашим мнением очень дорожу.

– Ну, вот и отлично, мы помирились, – весело произнес Валуев. – Я вижу, что мы будем с вами большими друзьями. Правда? Да, а вот… Ах, ты, Господи, и здесь эта противная Пересыпкина!

Валуев замолчал и нахмурился. Действительно, по аллее, радостно улыбаясь, шла прямо к их скамейке Пелагея Филоктимоновна. Она сделала приветливое, слегка загадочное лицо и, поздоровавшись с Влагиной и Валуевым, с наивным видом спросила у Аллы Владимировны, оборачиваясь по сторонам:

– А Петр Борисович тоже на бульваре, дорогая моя? Представьте, я его не заметила!

– Нет, муж дома, – ответила Алла Владимировна, чуть побледнев, – вы, ведь, знаете, что он никогда сюда не ходит.

– Ах, да, да, правда, – торопливо отвечала Пересыпкина, – он такой классик! Вот и ваша супруга, Дмитрий Константинович, – с улыбкой обратилась Пересыпкина к Валуеву, – тоже не любит ходить: всё дома сидит. Я уверена, что ее сейчас на бульваре тоже нет. Неправда ли, я угадала?

Пересыпкина смотрела на Валуева ласково, делая невинные глаза. Валуев чуть нахмурился и нехотя ответил:

– Да, ее здесь нет. Она всё время возится с сыном. А гулять ходит за наш дом, к обрыву.

– Это около реки? О, там чудесно! А я очень удивилась сейчас, когда увидела вас здесь вместе с Аллой Владимировной. Ведь вы позавчера, когда я была у вас, говорили мне довольно-таки сердито, что очень заняты. А теперь вдруг вижу вас здесь… А я к вам не заходила, дорогая моя, – обратилась Пересыпкина к Влагиной, – так как была сильно занята. Всё этот Конкин со своей историей отнимает у меня время… Хотя я вас видела позавчера, кажется, на Николаевской улице. Вы шли с Дмитрием Константиновичем к своему дому, правда?

– Да.

– Ага, а я думала, что ошиблась. Что же, это прекрасно, что вы гуляете с Дмитрием Константиновичем. Ему, ведь, доктора прописали свежий моцион и покой, а Ксения Юрьевна не может ходить повсюду. Это хорошо, право, хорошо. Вы, таким образом, сохраняете Дмитрия Константиновича для родной литературы, неправда ли? Вот и Лидия Львовна говорит, что вы, Алла Владимировна, умеете как-то особенно влиять на Дмитрия Константиновича. Он теперь часто выходит из дому, гуляет, бывает в гостях… Впрочем, это говорит не одна Лидия Львовна: и Пантеева констатирует этот факт. Вообще, весь город рад, что Дмитрий Константинович, благодаря вам, обратил на нас свое внимание и не презирает скромное нижнегрязненское общество. А писателю, ведь, вообще нужно быть au courant[25] течения жизни, не так разве, Дмитрий Константинович? Я знаю людей, которые могли бы быть полезными обществу, но которые держатся от всех в стороне и потому погибают. Вот, хотя бы Конкин… Да, кстати, a propos, между прочим: здесь, на бульваре, в том конце я его видела. Он такой мрачный. Вы знаете, за последние дни, после самоубийства Сильченко, он сделался совсем странным, почти сумасшедшим. Впрочем, я всегда считала его ненормальным психопатом. Представьте, я с ним вчера заговорила на улице, спросила, как он себя чувствует, а он как крикнет: «Убирайтесь вы к черту! Все мне надоели, а вы больше всех!» А? Как это вам нравится? Но я на него не сержусь: на сумасшедших не обижаются, неправда ли, Дмитрий Константинович?

– А знаете, что? – произнес, плохо сдерживая свое раздражение, Валуев, – по-моему, Конкин мог сказать это и не будучи сумасшедшим. Ведь вы, например, меня не считаете сумасшедшим? Нет?

Пересыпкина рассмеялась фальшивым смехом. Влагина с удивлением взглянула на Валуева, который хмурился всё больше и больше.

– Сумасшедшим? – растерянно пробормотала Пересыпкина. – Как можно? Вы, ведь, талант, а разве таланты бывают сумасшедшими? Бог с вами!

– Ну, а я могу сказать то же, что и Конкин, – зловеще проговорил Валуев, – я могу тоже сказать: оставьте вы, пожалуйста, нас в покое и не приставайте со своими глупыми намеками и сплетнями!

Пересыпкина опешила. Она испуганно пошевелила губами, привстала, снова села и снова встала. Сначала лицо ее приняло выжидательное выражение, в котором выражалась надежда на то, что Валуев просто шутит и сейчас разъяснит, в чем заключается шутка. Но Валуев хмуро молчал, отвернувшись от Пелагеи Филоктимоновны.

– В таком случае, я уйду, – заговорила с обидой в голосе Пересыпкина, – если я мешаю, я уйду. Пожалуйста, сделайте одолжение: я вовсе не намерена, портить вам ваше рандеву!

Она стояла около скамейки, саркастически улыбаясь, но не двигаясь с места.

– Вот и отлично, – проговорил Валуев, – это будет прекрасно. Ну? Что же? Мы, кажется, всё выяснили? – добавил он, видя, что Пересыпкина не уходит.

– Да, конечно всё, – иронически подтвердила Пересыпкина, – всё выяснили, всё. Хотя я здесь себе еще кое-что другое выясняю. Но это я расскажу уже не вам; а кому-нибудь другому. До свиданья, господа, до свиданья. Можете продолжать вашу беседу. Пожалуйста, беседуйте!

Она хрипло засмеялась и, быстро семеня ногами, пошла по аллее в противоположный конец бульвара. Влагина испуганно смотрела ей вслед и, когда та уже была достаточно далеко, укоризненно заметила:

– Ах, Дмитрий Константинович, вы сделали большую ошибку! Разве можно ссориться с этой женщиной? Она вам всю жизнь здесь отравит своими сплетнями!

Валуев презрительно поморщился.

– Пусть сплетничает, – заметил он, – по крайней мере, я не буду слышать этих сплетен от нее сам.

– Она ужасная гадость, вы ее мало знаете, – добавила тревожно Влагина.

– Потому-то я с ней и не стеснялся, Алла Владимировна. Я это сделал даже нарочно, чтобы она больше не ходила к нам и не изводила жену. Ксения Юрьевна прямо не знает, что ей делать с Пересыпкиной, так она ей надоедает своими визитами!

Влагина ничего не ответила и снова тревожно посмотрела вслед удалявшейся фигуре Пелагеи Филоктимоновны. Затем улыбнулась, отвела глаза в сторону и произнесла:

– Ну, Бог с ней, с Пересыпкиной! Поговорим лучше о себе. Вы знаете, Дмитрий Константинович, я хотела вас спросить об одной вещи… Только всё не решаюсь.

– А что такое? – оживленно проговорил Валуев. – О чем именно?

– Видите ли, это всё по поводу того самого вопроса… О позировании, как вы выразились. По поводу нашего условия.

Валуев пытливо поглядел на Влагину. Та смущенно смотрела в сторону и волновалась.

– В чем дело? – мягко произнес Валуев, – ведь вы должны быть со мной искренны. Говорите!

– Да, конечно… Но мне неловко…

– Ну, говорите же!

– Хорошо, я скажу, – нерешительно, наконец, произнесла Влагина, не глядя на Дмитрия Константиновича, – я, видите ли, хотела узнать… Почему вы так много уделяете времени прогулкам и беседам со мною? Ведь вы это делаете только ради материала для своего романа, неправда ли? И мне кажется, что если бы вам не нужно было писать на задуманную тему, то вы бы не обратили на меня никакого внимания… То есть не то, что не обратили бы, но так… разговаривали бы со мной так, как, например, с Касаткиной или Пантеевой… Неправда?

Валуев смутился. Он опустил взгляд на землю и, помолчав, ответил:

– Нет, вы ошибаетесь. Материал для романа здесь играет второстепенную роль.

Глаза Влагиной блеснули. Она выпрямилась на скамье и взволнованно произнесла:

– Ну, а если бы вы ничего не писали… Тогда мы встречались бы так часто, как сейчас? Или нет?

– Если рассматривать это только с моей стороны, то да. Я говорю: материал для романа тут на втором плане.

– Но ведь вы мне говорили в самом начале…

– Ах, да мало ли что я говорил! Это было сначала, а потом… Ну, а потом вышло иначе.

Алла Владимировна взволнованно встала со скамьи, осмотрелась кругом, затем вдруг подпрыгнула и с веселой улыбкой воскликнула:

– Вы знаете, у меня сейчас такое прекрасное настроение! Мне почему-то так хорошо сейчас, я сама не знаю отчего! Мне хотелось бы поплясать здесь, попрыгать. Или выкинуть какую-нибудь штуку!

– Нет, вы уже не выкидывайте, – рассмеялся Валуев, – теперь вам тоже нужно беречься Пересыпкиной. Вы забыли разве?

– Ах, да что мне Пересыпкина! – воскликнула Алла Владимировна. – Я об ней уже совсем забыла! Посмотрите, скоро зайдет солнце: видите, небо становится красным. Наверно завтра будет ветер. Как красиво, точно пожар! Помните, когда в первый раз вы провожали меня к Агеевой, небо было почти такое же. Только тогда было холодно, а теперь тепло. Ах, какие глупости я говорю! – расхохоталась вдруг Влагина, – вы наверно сидите и думаете: она не только кривляка и легкомысленная, но еще и глупа вдобавок!

Алла Владимировна весело повернулась лицом к аллее и вдруг затихла. В нескольких шагах от нее, выйдя из боковой дорожки на главную аллею, стоял Конкин и внимательно смотрел в ее сторону своими грустными впалыми глазами. Влагина вздрогнула, отступила назад и испуганно села на скамейку.

– Здравствуйте, – произнес усталым голосом Конкин, здороваясь с Аллой Владимировной и с Валуевым и без приглашения садясь на скамейку. – Я вижу, у вас радостное настроение, – добавил он, обращаясь к Влагиной. – Так вы, пожалуйста, продолжайте разговаривать, не стесняйтесь. А, может быть, вам неприятно сидеть со мной вместе? – с усмешкой спросил он, тревожно поглядев на Влагину и Валуева, – ведь из-за меня два человека погибло. Ведь я в некотором роде убийца.

Он сухо рассмеялся. Влагина растерянно посмотрела на Конкина и пробормотала:

– Что вы!.. Пожалуйста…

Конкин улыбнулся, пристально посмотрел на Влагину и вдруг, побледнев, заговорил:

– А вы, Алла Владимировна, очень похожи на ту самую Ставскую, которая утопилась. Мне это кто-то раньше говорил, а теперь я сам вижу. У вас много общего в чертах лица.

– В самом деле? – вздрогнула Влагина, – я этой Ставской никогда не видала.

– У нее было красивое лицо, – заметил задумчиво Конкин, смотря на аллею, – но теперь это лицо никому не нужно: оно разлагается.

– Что вы говорите! – с испугом посторонилась от Конкина Алла Владимировна. – Оставьте, ради Бога!

– А что, не нравится? – с озлобленной радостью рассмеялся Конкин, – почему вас это так пугает? Ведь, и вы тоже в конце концов будете лежать там, где-нибудь в яме, и черви будут копошиться около вашего лица. И этот носик ваш отпадет, и хорошенькие вот эти глазки исчезнут и оставят одни впадины. А зубы оскалятся…

– Ох… – прошептала Влагина, дрожа всем телом, – ради Бога, Аркадий Маркович… довольно! Прошу вас!

Она отодвинулась от Конкина в сторону, ближе к Валуеву. Валуев хмурился и молчал, опустив на грудь голову.

– Об этом, право, не нужно думать, Аркадий Маркович, – мягко проговорил, наконец, он. – Постарайтесь лучше перевести ваши мысли на что-нибудь другое.

– О, если бы я мог! – вздохнул Конкин, – если бы я только мог! Ведь это так ужасно, так ужасно! И этот мир… Я прямо потерялся в нем! Ведь я такой маленький, такой ничтожный… Он такой огромный, такой страшный: и давит со всех сторон. И никуда от него не уйдешь. А умирать страшно. И потом: уйдешь ли от него, если умрешь? А если не уйдешь? Значит, так без конца? И всегда с ним? И в нем?

Конкин говорил отрывисто, подавленным голосом, не глядя на своих соседей. Те оба молча сидели, не зная, что сказать, а Конкин, низко опустив голову и опершись рукой на палку, уныло продолжал:

– Я хотел быть счастливым – и не мог. В сознательной жизни нет счастья. Возьмите любовь. В тот момент, когда вы целуете один другого – вспомните, что под томными глазами находятся впадины, и что те прелестные зубки, которые выглядывают из-за чудных губ, останутся оскаленными на много веков, – вспомните, что этой прелестной кожи не будет в мире через сто лет, и у вас пропадет жажда к поцелую, страсть и пылкая нежность. И если вы обнимались в это время, ваши руки вдруг разожмутся, и вы ясно поймете, что обнимаете простой скелет, обтянутый кожей, скелет, который только несколько десятков лет в виде исключения движется, сгибается и ходит, наполненный кровью, – а затем уже в виде правила лежит сотни лет неподвижно где-нибудь в земле, или на поверхности ее, заброшенный, одинокий…

Конкин прервал свою речь, закашлялся, достал платок, вытер высохший рот и продолжал, не глядя на своих невольных слушателей:

– С обеих сторон сознания ужасное зияющее небытие. Одно небытие – в смерти, другое – в бессознательной обычной жизни. Одна только грань философского сознания есть бытие. Только на границе с безумием находится истинный философский путь. Но именно потому я не пишу ничего, никого не учу, ничего не исследую, ни с кем не спорю. Каждый такой шаг ведет в сторону от философии, он всегда будет компромиссом между философским сознанием и бессознательной обыденной жизнью. Но я не могу, не могу! Я не выдерживаю этой ужасной высоты, этого безумного состояния, к которому ведет беспокойная мысль!

Конкин повернулся и испуганно посмотрел на Валуева: Дмитрий Константинович во всё время речи Конкина сидел не двигаясь, смотря вдаль перед собой. И когда тот окончил, он невольно повернулся к нему, крепко пожал ему руку и хотел что-то сказать. Но Конкин вдруг взял Валуева за рукав, странно нагнулся к нему и, дрожа, с отчаянием спросил:

– Но скажите, ради Бога: в чем же смысл все – таки, в чем? К чему всё это?

Он повернулся и с ужасом показал рукой вокруг на бульвар, на небо, на видневшийся за рекой лес. Его лицо было искривлено, бледно, около рта пробегали чуть заметные мелкие судороги.

– Ах, я боюсь, – прошептала, вскакивая со скамейки, Влагина, – Дмитрий Константинович, идем скорее! Я вас прошу!

Но Валуев, бледный и печальный, молча отстранил рукой наклонившуюся к нему Аллу Владимировну и грустно сказал, обращаясь к Конкину:

– Дорогой мой, я ведь тоже не знаю. Ничего не знаю!

И, сильно пожав еще раз Конкину руку, он встал и повел дрожавшую от испуга Влагину в боковую аллею. Конкин печально поглядел им вслед, усмехнулся и, безнадежно уронив голову на грудь, продолжал неподвижно сидеть на скамье.

Опустел уже бульвар, охваченный приближавшимися холодными сумерками. Безобразные синие тени незаметно выползали из-под стволов голых деревьев, пугливо перебегали аллеи и надвигались отовсюду беззвучной толпой, переплетаясь друг с другом и осторожно прячась за темные ели. А за лесом, повиснув в ветвях, дрожало заходившее солнце, расслабленное и обессиленное поднимавшимся к небу холодным мглистым туманом.

XV

В начале шестой недели поста Нижнегрязненск был взволнован новым событием: в одной из газет большого соседнего города появилось известие, в котором из достоверных источников сообщалось, что попечитель учебного округа обратил внимание на происшедшее в Нижнегрязненске самоубийство Сильченко и Ставской и на-днях высылает туда для ревизии окружного инспектора. Это газетное сообщение не могло, конечно, не произвести в Нижнегрязненске сенсации.

В среду вечером директором Бабецким экстренно был созван педагогический совет, на который, по случаю особенной важности предлагавшихся к рассмотрению вопросов, приглашены были начальница женской гимназии Пантеева, помощница начальницы и несколько наиболее пожилых и опытных классных дам. Таких случаев, когда педагогический совет при мужской гимназии представлял из себя подобное соединенное заседание, до сих пор при директоре Бабецком не было. Но совместное самоубийство гимназиста и гимназистки объединило обе гимназии и влило оба состава педагогического персонала без различия пола в одно могучее, широкое русло.

Заседание открыл сам директор. Величественно разгладив свою бороду, расходившуюся в обе стороны двумя темными клиньями, он начал с того, что прочел по составленной заранее секретарем записке в протокольном виде все подробности события, начиная с поставленной Конкиным двойки и кончая обрядом отпевания Сильченко и Ставской. Эти подробности были хорошо уже известны всем, и потому начало заседания показалось многим утомительным. В ожидании дальнейшей беседы, преподаватели, сидевшие от директора подальше, занялись каждый своим делом. Влагин бесстрастными глазами просматривал что-то в записной книжке, где по маленьким клеткам у него были распределены ученики; преподаватели русского и французского языков шепотом переговаривались, со сдержанным смехом рассказывая друг другу о победах, одержанных над девицами с окраины города; преподаватель физики, человек солидный и серьезный, сосредоточено держал перед собою лист писчей бумаги, из числа приготовленных секретарем для записи возникающих у преподавателей мыслей, и, смотря вниз сквозь пенсне, со строгим видом водил по бумаге тонко очиненным карандашом. Мысли, однако, возникали у физика не быстро, и гораздо раньше их на бумаге появлялись крестики, зигзаги, затушеванные квадраты и замысловатые фигуры, обведенные вокруг заранее поставленных в изобилии точек. Что же касается преподавателя Шишова, более талантливого художника, чем физик, то у него из-под карандаша быстро выходили веселые карикатуры, в которых каждый мог легко распознать и характерную бороду директора, и широкую спину инспектора, и их почтительные, изогнутые позы по бокам загадочной туманной фигуры, изображавшей ожидаемого грозного окружного инспектора.

Когда Бабецкий окончил чтение записки и в заключение задумчиво погладил рукою по лысине, чтобы привести свои мысли в строгий порядок, заседание совета приняло более оживленный характер. Прежде всего слово было предоставлено Пантеевой, которая, вскинув голову кверху и вращая по сторонам своими круглыми глазами, заговорила быстро, убежденным тоном:

– Господа! По-моему, во всем происшедшем виноваты вовсе не самоубийцы – Сильченко и Ставская. По-моему, виновата здесь та система, которой мы, педагоги, до сих пор продолжаем придерживаться, несмотря на разумные циркуляры, которые неоднократно направляло к нам через округ само министерство. Мы, господа, слишком халатно относимся к внешкольному надзору, который до сих пор не проведен у нас во всей полноте и не поставлен на соответствующую высоту. Ведь что мы делаем в надзоре за вверенными нам питомцами? Мы только не разрешаем им ходить по улицам позже шести часов вечера зимой и позже восьми летом. А остальное время? А часы до шести или до восьми? Заботимся ли мы о детях, проводящих неизвестно где время до этого срока? Совершенно нет. Пользуясь этим свободным временем, ученики и ученицы ходят по бульвару, по улицам, бывают друг у друга в гостях, собираются вместе, пьют чай и устраивают загородные прогулки. И всё это проделывается у нас на глазах, всё это совершается с нашего молчаливого согласия!

Пантеева сделала маленькую паузу. Она достала из ридикюля сильно надушенный носовой платочек, вытерла им нос, который, как она заметила, скосив вниз глаза, сильно блестел от волнения, облизала по привычке быстрым движением языка верхнюю, подкрашенную помадой, губу и, опять вскинув голову вверх, продолжала:

– Я часто видела, например, господа, как до шести часов вечера по бульвару ходит какой-нибудь гимназист чуть ли не третьего класса и форменным образом ухаживает за гимназисткой, которая откровенно кокетничает с ним, хохочет, строит глазки и томно вздыхает. На этой почве, конечно, произошла и трагедия с Сильченко и Ставской. Анализируя всю историю смерти этих несчастных, мы должны заключить, что не будь у них возможности гулять вместе, никаких событий не произошло бы, и эти дети до сих пор могли бы прекрасно жить и оканчивать гимназию: он, по всей вероятности, с золотой медалью, а она с серебряной. А теперь – теперь вместо двух медалей, мы видим две могилы, нелепые и глупые – и всё из-за чего? Только из-за того, что у нас нет до сих пор правила, воспрещающего гимназистам гулять и встречаться с глазу на глаз с гимназистками! Запретим же мы им, господа, ходить вместе! Вы увидите, что детская нравственность в нашем городе сразу повысится, занятия пойдут успешнее… И дети будут бодрее и здоровее, так как начнут влюбляться во всяком случае уже после сдачи выпускных экзаменов и получения аттестата зрелости!

– По-моему, и это рано, – проговорила одна из старших классных дам, девица лет тридцати-пяти, у которой в присутствии мужчин на смуглом лице с ясно пробивавшимися черными усиками всегда заметно было некоторое недовольство окружающим миром, – по-моему, вообще все самоубийства среди молодежи происходят теперь так часто потому, что молодые люди слишком рано начинают влюбляться друг в друга.

Классная дама замолчала и, чуть покраснев, не глядя ни на кого, с серьезным видом поправила свое черное пенсне. Сидевшие напротив нее преподаватели с улыбками переглянулись. Пантеева неопределенно вздохнула, закатив глаза, а директор, снова одобрительно погладил себя по голове и размеренно начал:

– Господа, ээ… я совершенно согласен с мнением уважаемой Евгении Васильевны. Предлагаемая ею мера – единственная, которая может нас избавить впредь от подобных неприятностей, которые переживаем сейчас мы. Я уверен, что округ и министерство только с одобрением встретят наше постановление, которое мы сейчас здесь вынесем все вместе. Возможно, ээ… что кто-нибудь из господ членов совета не согласен с моим предложением, но это, конечно, будет его личным мнением и не помешает нам решить вопрос единогласно. Таким образом, я попрошу сейчас же господина секретаря составить редакцию правила, чтобы дать ее вам всем для подписи. А вы, господа, тем временем, если хотите, можете высказаться относительно деталей. Я никого никогда, ээ… не стесняю. Кажется, вы хотели сказать что-то, Иван Андреевич? Говорите.

Эти слова относились к инспектору. Последний, не любивший директора, но боявшийся его, вежливо, с некоторой суетливостью, ответил поклоном на предложение, встал, нервно провел рукой по коротко остриженным под ежика волосам и неуверенным голосом произнес:

– Да, я хотел кое-что сказать, ваше превосходительство… Но это пустяк. Я о технической стороне. Относительно того: не придется ли нам увеличить штат надзирателей?

– Это мы ээ… обсудим, конечно, – небрежно кивнул головой Бабец-кий, – но это сейчас не имеет для нас принципиального значения.

– Конечно, конечно, – смущаясь и путаясь, согласился инспектор, то пригибая к столу свою худую фигуру, то отталкиваясь затем от стола назад всем корпусом, – я это понимаю. Я только так. Я только хотел… Да, конечно.

– Ну, и отлично, – величественным движением руки прервал слова инспектора Бабецкий, – ну, а вы что хотели сказать, Сергей Александрович? – тревожно обратился он к Рокотову, который обыкновенно на советах молчал, но теперь решил преодолеть свою застенчивость и высказаться.

– Я хочу сказать несколько слов о психологической стороне предложенного Евгенией Васильевной проекта, – проговорил, краснея, Рокотов. – По-моему, та мера, которую предложила Евгения Васильевна, не может привести ни к чему, кроме стеснения детского отдыха. Чего мы достигнем в самом деле, запрещая детям бывать вместе друг с другом? Мы приводим их только к той мысли, что бывать девочкам с мальчиками – преступно. И потому, вместо того, чтобы меньше возбуждать их половые инстинкты, мы, наоборот, этим запрещением только преждевременно обратим их внимание на эту сторону жизни. И результаты получатся как раз противоположные тем, которые…

– Вы уже кончили, дорогой мой? – прервал Рокотова директор. – Отлично. Значит, вы хотите рассматривать вопрос психологически, как и следует, ээ… конечно, человеку, занимающемуся философией и психологией. Но мы здесь собрались не для философствования, милый мой, а для решения серьезных дел административного характера. Это нужно иметь вам в виду. Как психолога, я вас выслушаю с удовольствием, но в административном отношении, ээ… извините, ваше замечание теряет всякое значение.

– Позвольте, но ведь наше решение должно опираться на психологические соображения!.. – начал, сильно покраснев и волнуясь, Рокотов.

Но директор уже не слушал и предоставил слово Влагину, который, вытянувшись на стуле, чуть шевеля губами и глубоко мигая, размеренно начал:

– Я, с своей стороны, предложил бы совету ввести вместо одной общей отметки за поведение три отметки за три различные рода поведения, которые проявляет всякий ученик: за поведение в классе, за поведение на переменах и за поведение вне стен учебного заведения. Все эти три отметки будут характеризовать ученика с разных сторон его жизни, и, благодаря им, мы избегнем недоразумений, подобных нынешнему. Влюбленному ученику мы будем ставить просто неудовлетворительный балл за поведение вне стен учебного заведения и после третьего предостережения исключать.

– Это предложение заслуживает внимания, – согласился с Влагиным директор, – и мы его обсудим. Ну, что уже, кажется, все достаточно высказались? – обратился он к остальным преподавателям, молча сидевшим вокруг стола и чертившим что – то такое на чистых листах бумаги, – я думаю, что достаточно. Вот, разве, вы скажете ваше мнение, Аркадий Маркович? – предложил директор молчаливо сидевшему недалеко от него Конкину, – я ээ… вполне сочувствую вам во всей происшедшей истории и перед всем советом выражаю вам здесь как свое соболезнование, так и поощрение: вы поступили вполне умно и правильно, как педагог, уважающий свое дело.

Директор произнес эти слова эффектно, с подъемом, сознавая, что его одобрение перед советом имеет огромное нравственное значение для преподавателя. Он снова, как перед открытием заседания, торжественно расправил обеими руками свою черную с проседью бороду, победоносно поглядел вокруг на присутствующих и хотел добавить еще несколько приятных слов по адресу Конкина, как вдруг замолчал. Он с удивлением заметил, что тот сильно покраснел, но, как было ясно видно, вовсе не от удовольствия. Затем, озлобленно сверкнув глазами, Конкин вдруг порывисто вскочил со своего места.

– Довольно! – крикнул исступленно он, со страшной силой ударяя кулаком по столу. – Довольно! Я не могу слышать больше всей этой мерзости! Я не хочу! Только подлец может быть доволен такой похвалой! Слышите? Ваше ничтожество омерзительно мне! Я задыхаюсь здесь, среди этой чепухи, которой вы опутываете детей и называете воспитанием. Что вы понимаете сами? Что вы сами знаете? Несколько заученных фраз из жалких учебников? Зачем вы делаете такие серьезные физиономии, если никто из вас не понимает даже того, для чего живет, почему живет, где живет? Как вы смеете корчить строгие лица? Вы думаете, что вы взрослые люди, что вы достигли каких-то особенных результатов, имея которые можно браться за чужие души… Где эти результаты? Где они? В ваших бородах? В ваших лысинах? В этих беззубых, пропитанных табаком, ртах? А если детские знания глубже ваших? А если они имеют больше права учить вас, чем вы их? Что тогда? Или вы пользуетесь правом более сильных? Но тогда это подлость! Это насилие, понимаете вы! Я не могу слышать больше фарисейских фраз, этого жалкого самоуслаждения своим ничтожеством! Оставьте меня в покое, не хвалите меня, не трогайте меня! Я сыт этой пакостью, сыт, слышите вы? Довольно! Довольно! Ни слова больше, а то я за себя не отвечаю! Негодяи! Идиоты!

Директор, сидевший в изумленной позе во всё время бессвязной речи Конкина, воспользовался, наконец, возникшим перерывом. Весь красный, сдерживая свое негодование, он торжественно встал с места и заявил, обращаясь к присутствующим:

– Господа. Слова Аркадия Марковича, конечно, ясно указывают на то, что он не желает оставаться в нашей среде. И я так и понимал бы его выходку и те оскорбительные слова, которые он направил против меня и против членов совета. Но я ээ… смотрю, однако, на явления глубже. Я вижу, что последние события сильно повлияли на нервную систему Аркадия Марковича, и он сейчас не вполне ответственен за свои слова. Поэтому я предлагаю и думаю, что совет согласится с моим мнением – предоставить Аркадию Марковичу трехнедельный отпуск с сохранением жалованья для полного отдыха. Мы не будем сейчас сердиться на Аркадия Марковича и, наоборот, поможем ему выздороветь. Я надеюсь, ээ… что возвратясь из отпуска, он сам охотно извинится и возьмет назад те слова, которыми незаслуженно оскорбил сейчас всех нас.

– Прекрасно, прекрасно! – раздался вокруг гул голосов.

Все одобрительно кивали головами, сочувственно поглядывая в сторону вздрагивавшего и опиравшегося на стол руками Конкина. Что же касается Пантеевой, то та даже растрогалась. Она достала свой носовой платок, вытерла глаза и сказала, обращаясь к Бабецкому:

– Ах, Иван Петрович, скажу вам без лести: вы прелестный человек! Позвольте пожать вашу руку от имени Аркадия Марковича. Он вам будет впоследствии так благодарен за ваше великодушие, так благодарен! Спасибо!

Она взволнованно протянула руку Бабецкому, который торжественно ответил ей рукопожатием, и посмотрела взглядом, полным сочувствия, в сторону Конкина. Но с лица ее сразу сошла вся радость, когда она увидела, что Конкин направил на нее горевший возмущением взгляд.

– Это что еще такое? – закричал вдруг Конкин, перегибаясь через стол и наклоняясь в сторону побледневшей Пантеевой, – это что за идиотский тон? Кто вас просит говорить за меня? Насаждайте нравственность среди учениц, а меня, черт вас побери, оставьте в покое! Ваше сочувствие мне нужно так же, как детям ваша педагогическая деятельность! Слышите вы? Ханжа!

– Ай-ай! – взвизгнула одна из классных дам, – как он смеет? Это ужасно!

– Иван Петрович… что же это такое? – растерянно пробормотала Пантеева, обращаясь к Бабецкому.

Бабецкий сделался мрачным. Он снова встал и, отчеканивая слова, произнес:

– Господин Конкин. Прошу вас выйти отсюда!

– Я этого только и хочу, – ответил, злобно усмехаясь, Конкин. – Я надеюсь, что вы не считаете для меня приятным ваше общество.

– Прошу не разговаривать и выйти немедленно, – повысил голос директор, – вы можете считать себя совершенно свободным от занимаемой вами в гимназии должности. Я сообщу обо всем попечителю.

– Ох, наконец-то! – глубоко вздохнул Конкин, с ненавистью оглядывая стены учительского зала и медленно направляясь к дверям. – Наконец-то я не увижу больше этого проклятого помещения! Наконец-то не буду слышать этих проклятых звонков!

Он остановился, оглянулся на молча сидевших за столом педагогов и презрительно засмеялся.

– Ну, что же, учите, господа, учите, – произнес он, взявшись за ручку двери, – говорите им, что шестью шесть – тридцать шесть, что был Петр Великий и Александр Македонский. Молодцы… Черт бы вас побрал! Смотрите, старые девы, не позволяйте мальчишкам гулять с девчонками! А вы, Иван Петрович, выслуживайтесь… Ей-Богу, вас заметят! Нет такого маленького петуха, которого не видно было бы с жердочки… Эх, вы, нормальное дурачье! До свиданья!

Конкин широко открыл дверь и, покачиваясь, начал спускаться с лестницы. Глаза его стали мутными, в теле чувствовалась сильная слабость. Точно пьяный, он должен был держаться за перила, чтобы не упасть, а, внизу, в шинельной, долго старался надеть пальто, в рукав которого. никак не мог попасть рукой.

– Аркадий Маркович, погодите немного, я иду с вами, – услышал Конкин сзади голос Рокотова.

Он обернулся и увидел Сергея Александровича, быстро спускавшегося по лестнице.

– А совет? – усмехнулся Конкин, – как вы оставили совет?

Рокотов добродушно махнул рукой, стараясь говорить с Конкиным так, точно сейчас ничего не произошло особенного.

– Он меня отпустил, – улыбнулся Рокотов, надевая пальто и выходя на улицу вслед за Конкиным, – там сейчас происходит такая суматоха, просто ужас: большинство, конечно, считает себя обиженным вами. И, по-моему, вы действительно резко обошлись со своими коллегами, Аркадий Маркович.

Конкин молча шел, слегка шатаясь и опустив низко голову.

– Я вовсе не относил своих слов ко всем, – произнес, наконец, он, – ведь вы же не обиделись на меня, так как знали, что я вас не имел в виду. И немец тоже, наверно, не обиделся, так как мы с ним приятели, и я его уважаю. А остальные… остальных к чертям. Они меня мало трогают.

Рокотов ничего не ответил, не желая раздражать Конкина. Так они молча дошли до квартиры Рокотова.

– Может быть, зайдете ко мне? – спросил Рокотов, внимательно всматриваясь в лицо Конкина, – пойдемте, побеседуем. И чаю выпьем. Зайдете?

Конкин постоял в раздумье у дверей, посмотрел вокруг себя на темную улицу, чуть освещенную редкими коптящими фонарями, вздрогнул и ответил:

– Хорошо, посижу у вас немного, а потом отправлюсь домой: у меня сейчас сильная слабость.

Они вошли в квартиру Рокотова. Сергей Александрович занимал две меблированные комнаты у хозяйки, в одной из которых устроил спальню и столовую, а в другой кабинет для занятий. Пока прислуга ставила самовар и приготавливала к чаю посуду, Конкин сидел в кабинете и разглядывал лежавшие в беспорядке на столе книги.

– Вы начали писать что-то? – спросил он, видя на столе среди книг какую-то рукопись. – Что это такое?

Рокотов слегка сконфузился. Он нерешительно подошел к столу, сложил разбросанные книги и ответил:

– Я, видите ли, взялся за изложение своей системы. Мне хотелось бы все-таки в конце концов привести свои мысли в порядок.

Рокотов говорил это с трудом, таким тоном, будто извиняясь за что-то. Конкин посмотрел внимательно на рукопись, вздохнул и спросил:

– Ну, и что? Успешно работаете?

Рокотов сделал неопределенный жест рукой.

– Не могу сказать, чтобы очень, – ответил он. – Энергии у меня очень много, я готов работать с утра до ночи. Но передо мной вырастает одна опасная вещь: я, понимаете ли, не знаю, с чего начать изложение. Сначала я взялся писать в порядке биологического исследования, основывая изложение на эволюционном принципе; но тотчас же мне мое изложение показалось мало убедительным. Тогда я решил, что лучше начать с гносеологической части…

– Ну, и что же? На этом порядке остановились?

Рокотов покраснел.

– Но и на этом порядке тоже не остановился, – проговорил, грустно улыбаясь, он. – Здесь я наткнулся тоже на много неудобств. И сейчас я взялся просто за историческую часть: за критику главнейших систем философии с точки зрения моего принципа вскрытия противоречия. Но не знаю, удастся ли мне начать систему именно с подобного исследования. Я в этом сам не уверен.

Конкин печально усмехнулся и недоверчиво покачал головой.

– Вы и с этим порядком не помиритесь, увидите, – проговорил он, откинувшись в кресло, – я вас достаточно знаю, знаю вашу честность и скажу прямо, без комплиментов: вы ничего в конце концов не напишите.

Конкин говорил это спокойно, просто. И слова его сильно взволновали Рокотова, который быстро встал с места и нервно заходил из угла в угол.

– Отчего не напишу? – спросил, наконец, он, – на чем вы основываетесь?

Конкин грустно улыбнулся.

– Я сказал вам уже, что вы слишком честны, – ответил он, – а этого достаточно, чтобы не излагать письменно философской системы. По-моему, всякое полное знание представляет собою замкнутый круг, в котором каждая точка обосновывает соседнюю впереди себя и обосновывается на той, которая находится сзади. И если вы искусственно разорвете круг, то совершите насилие. Вы нигде не найдете вполне убедительного начала и будете мучиться до тех пор, пока или пойдете на компромисс со своею совестью философа, или же просто бросите попытку писать. А я думаю, что вы достаточно благородны и мудры, как и вообще многие русские философы, для того, чтобы выбрать второй путь.

Рокотов растерянно взялся за голову и молча продолжал ходить ко комнате.

– Нет, нет, я найду начало, я найду, – бормотал он неуверенным тоном, – этого не может быть, не может быть. Я вам не верю!

– Вы увидите, что может быть, – зловеще проговорил Конкин, – мы все со своим восприятием, со своими чувствами, знаниями, желаниями вращаемся в каком-то ужасном издевательском кругу. Я уже давно потерял во всем уверенность. Ведь вот вам кажется, например, что здесь сижу я. Ну, а что, если в кресле здесь никого нет, что тогда? А если я явился вам в качестве предмета вашего расстроенного воображения? И вы со мной беседуете, рассуждаете о философии, а между тем рассуждать-то было не с кем, и вы говорили сами с собой? А кто вам докажет, что, проснувшись утром после ночного сна, вы продолжаете жить в том же самом мире, в каком жили до тех пор, пока заснули? Ведь пока вы спали, мог обрушиться потолок, мог вас зарезать какой-нибудь грабитель… А вы проснулись. Может быть, вы проснулись уже в другом мире, далеко от той земли, на которой жили вчера, да может быть и не вчера, а миллионы лет назад? И этот новый мир буквально похож на старый: так как в нем сочетались те же условия, как и в старом. Ведь для бесконечности всё это возможно! И вы не узнаете того, что вы живете уже новой жизнью, и вам кажется, что вы продолжаете старую, хотя со вчерашнего вечера могли пройти миллионы веков. Чем вы докажете, что я не прав? Вы не опровергнете меня. Вы не докажете, что есть вообще мир. А если докажете, то на основании дрянных научных данных, которые висят в воздухе и стараются подставить подпорки под то, на чем сами держатся!

– Нет, нет, я все-таки с вами не согласен, – с болью в голосе воскликнул Рокотов, – это так ужасно! Ведь в человеке заложено стремление оставлять свои мысли, свое вдохновение в каких-нибудь культурных остатках. Ведь, значит, есть здесь какой-нибудь смысл? За человека тут работает инстинкт, который полезен для сохранения рода. И вся наша культура держится нашим инстинктом, который то проявляется в виде тщеславия, то принимает форму наслаждения творчеством, то выливается в сознании долга перед историей и обществом…

Рокотов говорил горячо, искренно. Голос его слегка дрожал. Он со страхом почувствовал после слов Конкина, что почва, на которой он до сих пор стоял, заколебалась. Конкин продолжал неподвижно сидеть в кресле, равнодушно кивая в ответ на речь Рокотова.

– Это всё так, это всё так, – проговорил он, грустно улыбаясь, – но уже то, что вы в объяснении своем прибегаете к помощи инстинктов, одно это уже компрометирует высоту научного и художественного творчества. Я согласен, что здесь мы имеем дело с проявлением родового инстинкта. Но поэтому-то все, так называемые, великие люди и двигатели культуры, все они не что иное, как слепые орудия, которые выдвигает для себя человечество, все они проститутки, отдающие свои души каждому встречному, все они купцы, торгующие вдохновением распивочно и на вынос… Великому человеку нужно оставаться только в одном созерцательном состоянии, не более. Стыдно писать картины, строить силлогизмы для создания философской системы, создавать художественные произведения. Не нужно ничего делать, тогда не будет противоречий. Смотрите только кругом и удивляйтесь. Молчите и даже не говорите: потому что как только вы заговорите, в ваше высшее сознательное состояние ворвется со словами целая система ассоциаций, и вы сразу опуститесь из настоящего философского настроения в область бессознательного слепого существования.

Конкин замолчал.

Рокотов некоторое время ничего не говорил, затем вдруг улыбнулся и проговорил оживленно:

– Нет, вы неправы. Ваше ужасное мировоззрение само себя разрушает. Послушайте: вы же мне сейчас что-то доказывали… Вы мне сейчас что-то говорили. Следовательно, вы сами прибегали к тому низкому состоянию разума, который пользуется ассоциационными связями. А их-то вы отрицаете для настоящего философского сознания! Следовательно, вы сами себе противоречите. Не так разве?

Конкин со вздохом опустил голову.

– Это правда, я не должен был говорить, – ответил уныло он. – Я должен молчать. Я даже лучше уйду, чтобы не допускать себя до таких ошибок. До свиданья.

Он встал и снял с вешалки около дверей пальто. Рокотов испуганно вскочил с места.

– Что вы, да, ведь, мы будем пить чай сейчас, – проговорил тревожно он, – куда вы?

– Нет, нет, не могу! – твердо отвечал Конкин, не глядя на Сергея Александровича. – Отпустите меня.

– Слушайте, Аркадий Маркович, это нехорошо, право… Я вас не пущу, е й-Б ог у!

– Пустите, я вам говорю! – сверкнул глазами Конкин. – Оставьте меня в покое. Я хочу остаться один.

Рокотов вздохнул и отошел от двери. Он нерешительно ответил Конкину рукопожатием на молча протянутую руку и пошел вслед за ним до выходной двери.

– Может быть, все-таки останетесь? – спросил он уже у выхода.

Конкин отрицательно мотнул головой и вышел.

Он тихо двинулся по тротуару, опустив голову, и его худая, тщедушная фигура быстро исчезла вдали в неясном сумраке чуть освещенной улицы. Рокотов вздохнул, закрыл дверь и возвратился в свой кабинет. Там он сел за стол, оперся на него руками и стал думать. То желание написать систему, которое появилось у него со времени объяснения с Влагиной и которое его заставляло последние дни усиленно работать над приведением мыслей в порядок, чтобы этой работой заглушить душевную боль, вдруг исчезло. Хотя в теории Конкина заключалось легко вскрываемое противоречие, тем не менее сомнение в ценности предстоящей работы охватило Рокотова. И вместе с тем образовалось внезапное отвращение к этой рукописи, которая лежала на столе, окруженная раскрытыми многочисленными книгами, – А может быть Конкин прав? Может быть, всё это – действительно не высшее из всего того, что может дать жизнь? Может быть, самое высшее это, в действительности, одно чистое, незатронутое процессом творчества, созерцание? Но тогда как жить? Чем наполнить желания? Одним безучастным созерцанием проходящих картин мира? Ах, нет, нет, так невозможно, невозможно!

Рокотов вздрогнул, тряхнул головой и придвинул к себе рукопись. Однако, ему пришлось сейчас же оторваться от нее, так как вошедшая горничная заявила, что хозяйка просит пить чай к себе; она с улыбкой добавила, что в гостях у хозяйки сидит Раиса Поликарповна, которая непременно хочет видеть Сергее Александровича. Рокотов уныло махнул рукой, ответил горничной, что сейчас придет в столовую, и со злостью оттолкнул рукопись. Тяжелая тетрадь ударилась о лежавшую сбоку книгу, зацепила другую и сбила на пол нескольких потерявших равновесие крупных немецких философов…

Между тем, выйдя от Рокотова, Конкин не отправился домой. Он медленно шел по темным улицам, спотыкаясь о камни или попадая ногой в неожиданную выбоину. На улицах было тихо, пустынно. Иногда по дороге встречалось освещенное окно, откуда доносился гнусавый голос граммофона или звуки разбитого фортепиано; кое-где на скамейках около ворот неподвижно виднелись фигуры сторожей, молчаливые и мрачные, и шаги неожиданного прохожего странно нарушали тишину улицы, гулко бились о стены домов и о прикрытые ставнями окна. Почуяв издали редкого прохожего, внутри дворов начинали метаться раздраженные собаки; и, высовывая в отверстия заборов свои головы, злобно скалили зубы, заливаясь громким лаем и перебегая от одного отверстия к другому.

Конкин сам не знал, куда шел. Он поворачивал то направо, то налево, выбирал кривые грязные улицы, проходил через какие-то переулки. Но вот и конец города. Узкий переулок кончался, выходя в открытое поле. Здесь около какого-то покосившегося домика расходились две дороги: одна шла через поля к ближайшей деревне, а другая круто поворачивала вбок и направлялась к высокому обрывистому берегу реки. Конкин посмотрел туда и вздрогнул. Там, над обрывом, находилось кладбище.

– Вот где лежат они, – проговорил громко Аркадий Маркович. И он испугался своего голоса. Точно это говорил не он, а кто-то другой, стоявший рядом, совсем близко. Конкин задрожал, но затем засмеялся громко и злобно.

– Не боюсь я! – воскликнул он, странно нарушая своим криком окружающую тишину, – никого не боюсь! Эй, ты, подлый мир! Плевать на тебя!

Он с презрением плюнул в небо, на мерцавшие звезды. Затем вдруг съежился, с удивлением осмотрелся кругом и прошептал:

– Но где я? Откуда небо? Вот и красный Марс ярко смотрит на меня… Я узнаю! Но почему Марс? Почему мы по соседству с ним? Где я?

Конкин дрожа глядел вокруг себя. Голова его слегка кружилась. Он чувствовал, как откуда-то, из далекой глубины души, поднимался наверх широкой волной, захлестывая сознание, безумный ужас. И не было от него никакого спасенья…

– Бежать, бежать! – мелькнуло в голове у Конкина.

Он со страхом посмотрел на небо и бросился к кладбищу. Он бежал быстро, но ему показалось, что башмаки мешают и тянут ноги к земле. Он остановился, косо осмотрелся по сторонам, нагнулся и, тяжело дыша, снял оба башмака. Затем, взяв каждый из них за ушко, радостно улыбнулся и побежал. На теле выступил теплый липкий пот, руки дрожали, и быстро бежавшие ноги подкашивались и подгибались, но не останавливались, точно подгоняемые сзади. Быстро мелькала внизу изборожденная грязными колеями дорога, иногда встречались по бокам жалкие лачуги окраинных бедняков, и, наконец, показались ворота кладбища с тяжелой железной решеткой.

Запыхавшись и тяжело дыша, Конкин остановился около ворот. Он долго надевал башмаки на израненные и испачканные грязью ноги и затем дернул решетку рукой. Решетка не поддавалась. Тогда он отошел в сторону, осмотрел низкий деревянный забор и нашел, наконец, вход. Здесь кем-то было вырвано несколько старых прогнивших досок, и в этом месте можно было легко пройти внутрь.

Аркадий Маркович медленно пошел по кладбищу, успокоившись после охватившего его по дороге припадка.

Тот безотчетный ужас, который гнал его сюда, уже исчез. От него осталась лишь общая слабость и тяжесть в голове; в висках сильно сжимало, в ушах слышен был неясный шум, точно где-то быстро бежала по крутому каменистому ложу горная речка.

Конкин выбрал тропинку, шедшую извилисто между надгробными плитами и выделявшимися на мутном звездном небе белыми деревянными крестами. Хотя Аркадий Маркович сам на похоронах Сильченко не присутствовал, но он знал по описанию коллег, где находилась могила застрелившегося гимназиста. Вот часовня, поставленная на одной из могил, вот высокий памятник из черного мрамора с летящим ангелом. Вот и свежая могила, забросанная увядшими живыми цветами. Вот Сильченко.

Конкин с любопытством обошел могилу. Уже скоро две недели, как он лежит там, внизу, этот мальчуган. Зачем он это сделал? Зачем? Он был всегда таким веселым, в нем было так много жизнерадостности, энергии… И, вот, из-за глупого самолюбия лежит он теперь здесь, в земле, и не уйдет никогда отсюда. А, ведь, мог бы спокойно сидеть сейчас дома около уютного стола, читать любимую книгу, а мать сидела бы напротив, вязала бы чулок и с любовью улыбалась бы, посматривая время от времени на взрослого умницу-сына. И теперь ничего этого нет: там, дома, пусто и печально, и никто не улыбается, и тускло горит коптящая лампа, и нет за столом сына, углубленного в чтение книги, нет и не будет.

– Ах, дурак, дурак! – с отчаянием в голосе воскликнул Конкин, ударив ногой могильный холмик.

Нога глубоко ушла в рыхлую землю, увязнув там, и Аркадий Маркович со страхом вытащил ее назад. Он отошел в сторону, чтобы не видеть зияющего следа, оставленного в земле башмаком; ему показалось, что оттуда, из отверстия, сверкнули чьи-то глаза. Затем он быстро обошел могилу, стал с другой стороны ее и, здесь, наклонившись над землею, заговорил громко, укоризненно:

– Ну, зачем, скажи мне, Сильченко, сделал ты это? Зачем заставил умереть бедную девушку, обидел родных и меня? За что обидел нас всех? Эх, мальчуган, скверный мальчуган, нехорошо ты поступил, право, нехорошо!

Конкин печально сел на соседнюю надгробную плиту и внимательно стал вглядываться в могильный холмик, как бы чего-то ожидая. Ему казалось, что вот сейчас земля там, под цветами, зашевелится, и что-то произойдет. Чудо, быть может. Да и почему, в самом деле, не быть чуду? Разве уже не чудо одно то, что здесь лежит внизу человек и не пошевельнется, не двинется никогда с этого места? Разве не чудо и этот холмик, и эти цветы, и эти увядшие листья венков? Нет, он может встать, может. Всё одинаково удивительно, тут не будет никакого противоречия в природе… Но вот уже сколько минут он пристально следит – и ничего нет. Земля лежит, застыв неподвижно, и ничто не колыхнется над могилой.

Конкин вытер со лба выступивший капельками пот и улыбнулся, – Всё спокойно, всё тихо, – подумал он. – Этот Сильченко лежит там неподвижно, со скрещенными на груди руками и не слушает его, и закрытые глаза обращены кверху, к этому слою грязной земли, отделяющей его от неба. И никуда не смотрят эти глаза. Уже ползают вокруг него черви, уже пролезли они в уши, проникли туда, дальше, в самый мозг, и сверлят его, и копошатся в оживлении кругом. И тысячи их здесь, миллионы!.. Вот уже образовались дыры, вот клочья прогнивших мышц медленно тлеют, и обнажаются кости под этими провалами, восковые, желтые…

– Ах, ужасно! – вскричал со страхом Конкин. – Это будет со мной! Будет со мной! Бедный я! Бедная голова… Голова моя!

Он схватился руками за волосы и вскочил. Он хотел бежать, но его снова охватил непреодолимый страх, сковавший ноги. Конкин пригнулся к могильной плите, на которой сидел до сих пор, и закрыл лицо руками. Ему теперь стало страшно всего: и окружающей тишины, и этого незаполненного пространства вверху, уходящего к звездам, и этих странных надгробных памятников, вырезывавших на мутном небе острые линии. Он сидел так, спрятав голову в руки, долго, около часа. Снова теплый, липкий пот прошел по всему телу; руки сделались горячими, влажными; в висках снова заныло, и опять где-то вдали зашумела бурная горная речка.

Постепенно мысли одни за другими перешли от страшных к обычным. Длинная цепь ассоциаций потянулась перед трепещущим сознанием и стала завоевывать у измученного ума свое привычное необходимое место. Конкин вспомнил сначала своих давно умерших родителей, перешел к детству, стал вспоминать почему-то свои детские игры, школьных товарищей, один из которых служит сейчас в Москве на видном посту…

И, предоставив себя этому властному потоку цепляющихся друг за друга представлений, бледных, неведомо откуда выползающих и снова скрывающихся вслед за своим появлением, Аркадий Маркович постепенно успокоился и решил идти домой, чтобы сейчас же лечь спать. Но когда он вспомнил, что нужно вставать, ему вдруг снова сделалось страшно; а вдруг ноги не двинутся? А вдруг этот воздух твердый, стеклянный? Он осторожно пошевелился и вздохнул: тело двигалось свободно. Но внизу под ногами была черная странная земля, которая могла оказаться пропастью. Цепляясь руками за могильный камень, Конкин надавил ее ногой: нет, она, как видно, тверда: ноги держатся прочно и хорошо. Итак, можно идти!

Чтобы не думать ни о чем страшном и отвлечь мысли в сторону, Аркадий Маркович решил заняться по дороге извлечением квадратного корня из многозначного числа. Хитро улыбнувшись, он двинулся с места, перелез через ограду кладбища и пошел домой. По дороге, опустив правую руку, он водил пальцем по воздуху и тихо бормотал, стараясь не отвлекаться:

– В пятидесяти будет семь… Семью семь сорок девять. Пишу семь, подписываю семь, складываю… Здесь четырнадцать. А слева – сорок девять. Вычитаю из пятидесяти – будет один…

Эту ночь Конкин спал плохо: он заснул только на рассвете тяжелым, беспокойным, некрепким сном.

На следующий день во время свободного урока заходил Рокотов. Он посидел полчаса, пока Аркадий Маркович пил чай и, увидев, что всё благополучно, – ушел. Конкин пил чай поздно, около двенадцати часов, и затем вышел из дому бродить по городу. Ему было как-то странно ходить без дела по улицам в будний день и знать, что в гимназии в это время идут уроки и что его часы пропадают сейчас в четвертом и пятом классах. Сегодня он чувствовал себя значительно спокойнее и с удивлением вспоминал весь вчерашний вечер, – сначала историю на педагогическом совете, затем сцену на кладбище… Хотя он чувствовал, что вся происшедшая история с директором вовсе не весела, и что она серьезно угрожает ему лишением средств к существованию, – однако это всё его совершенно не беспокоило. Проходившая иногда перед сознанием тревожная мысль о будущем заставляла его только улыбаться и сейчас же исчезала, не вызвав в нем ни чувства раскаяния, ни недовольства совершенным поступком.

Конкин пошел сначала на бульвар и погулял там; затем отправился в ближайший ресторан, выпил полбутылки белого вина, дал удивленному лакею рубль на чай и снова отправился бродить по городу. Его невольно тянуло к тем улицам, по которым он привык ходить в гимназию; но, вспоминая вчерашнее, он торопливо шел в противоположную сторону.

День был солнечный, ясный, один из тех весенних дней, когда от зимы остается лишь слабое неуловимое дыхание, приходящее неизвестно откуда холодной струей и погибающее сейчас же в широкой волне весеннего тепла. Весело и деловито щебетали где-то вверху птицы, занятые семейными и личными делами; ярко врывалось своими лучами в узкие улицы самоуверенное солнце; и, раскрыв своими ветвями объятия шедшим навстречу лучам, стояли дрожавшие распускавшеюся листвой деревья.

Аркадий Маркович подошел к собору, возвышавшемуся над обрывом недалеко от бульвара, и остановился в раздумье. Праздник весны, который охватил кругом всё живое, сделал Конкина ленивым, опьянил его, лишил желанья ходить. Но ему не хотелось отправляться домой, где в полутемной комнате, выходящей окном на черный двор, будет так уныло и скучно. Конкин посмотрел на собор, на колокольню, и ему пришло в голову – взлезть туда, к большому колоколу, который висит на предпоследней лестнице и куда Аркадий Маркович как-то лазил из любопытства с целой компанией. Притом, оттуда такой чудный вид на город, на реку и поля! Конкин вошел во двор церкви сзади через узкие ворота и подошел к двери, ведущей на колокольню. Очевидно, по случаю поста, дверь не была заперта. Конкин спокойно вошел внутрь и стал медленно подниматься по ветхой деревянной лестнице. После яркого наружного света здесь сначала казалось совершенно темно; но затем глаз стал привыкать, и впереди неясно начал вырисовываться узкий кругообразный ход, прерываемый небольшими площадками и, затем, снова круто убегавший наверх.

Вот, наконец, и площадка, где висит главный колокол. Здесь нет никого. Конкин осмотрелся вокруг и, не найдя скамьи, решил сесть прямо на пол. Но сидеть было неудобно: лучше лечь на доски, придвинувшись лицом к краю площадки.

Аркадий Маркович долго возился, пока, наконец, устроился. Ему удалось лечь удобно, не пачкаясь о грязный пол, на углу, слегка высунувшись вперед. Здесь, внизу, виден был глубокий обрыв, под которым спокойно и уверенно двигалась, чуть трепеща всплесками волн, широкая река. У поворота она ярко сверкала, отражая в себе солнце; и, разбившись в чешуе реки на миллионы осколков, сверкающий солнечный диск дрожал внизу, исчезая в одной незаметной волне и появляясь в другой. Смеясь и играя отражением солнца, переняв от безоблачного неба его бесконечность и синеву, опьяненная весною, река уходила за холм, и провожали ее радостным лепетом чуть зазеленевшие леса и отдаленные цепи низких холмов. А там, в другой стороне, бесконечными изумрудными полосами протянулись разбуженные весенним воздухом хлебные поля и становились всё туманнее и всё синее там, дальше, у слияния с небом. Полной грудью дышали они, выдыхая пары, заволакивались нежною дымкою и гнали вверх с неодолимою силой жаждавшие жизни и света молодые ростки.

– Ах, как хорошо, как хорошо!.. – прошептал, глубоко вздыхая, Конкин, – как хочется жить! Как страшно умирать, расстаться со всем этим… Как ужасно!

Он повернулся, высунувшись за крайнюю доску площадки, и смотрел вниз на видневшийся по бокам город. Прилепившись друг к другу, точно пугаясь чего-то, шли дома за домами, обратив кверху поблекшие зеленые и красные крыши; иногда, вдруг, какой-нибудь двухэтажный дом-особняк брезгливо отходил от соседей в сторону и, окружив себя огромным садом, исчезал в гуще деревьев. В глубине улиц раздавался грохот колес проезжавших телег, доносились крики разносчиков; вдали где-то жалобно играла шарманка, иногда резко взвизгивая и неожиданно вдруг прерывая на время свои тоскливые звуки. А внизу, около площади, куда, выходил собор, медленно двигались люди, как бы раздавленные и прибитые своею тяжестью к грязной мостовой улиц. Они точно переползали с одной стороны улицы на другую, останавливались, соединялись в группы, расходились в разные стороны, и неясный их говор доносился наверх, непонятный, загадочный.

– Вот они, вот те, с которыми нужно жить, – думал Конкин, с любопытством вглядываясь вниз, – мне пришлось почему-то появиться на свет именно среди них, а не среди других животных земли. Но почему?

Конкин почувствовал, что у него сильнее забилось сердце. Опять та странная цепь вопросов, которая безжалостно преследовала его последнее время, всегда и везде, и не давала отдыха его измученной голове, выросла перед ним, ворвалась в мозг с неодолимой силой. И Конкин, дрожа, продолжал смотреть вниз, чувствуя, что голова начинает кружиться, а по мышцам разливается болезненная теплота.

– Люди!.. – шептал удивленно Аркадий Маркович, – они люди – и я человек… Но это недолго. А потом что? А вдруг, потом я появлюсь уже среди других существ ужасных и страшных, на какой-нибудь планете в одной из отдаленных звездных систем? И вдруг я буду плавать по бушующему морю каким-нибудь чудовищем и буду широко раскрывать пасть и издавать громкое рычание? Но для чего тогда я здесь? Неужели уйду с земли? И никого больше не буду видеть? И этого солнца? И этих деревьев? Никогда? Нет, нет, должно наступить чудо, чудо, которое прекратит эти ужасные сомнения, даст душе покой, вольет твердую уверенность в мысль, которая перестанет бояться, пугаться… Должно наступить чудо!..

Конкин со стоном потянулся вперед и продолжал жадно смотреть вниз. Ему стало казаться, что вот оттуда, снизу, от людей, от этой земли придет к нему оно, протянет свои нежные руки, успокоит его, наконец, после этих ужасных, мучительных дней. Быть может, это чудо наступит сейчас. И отгонит неотвязные мысли. И всё будет хорошо… Тихо и хорошо…

Аркадий Маркович смотрел вниз горящим взглядом, и на лице его появилась счастливая улыбка. Глаза светились восторгом. Руки, державшиеся за край площадки, стали дрожать. Конкин уже не чувствовал глубины отделявшего его от земли пространства, – ему казалось, что он видит только картину, в которой так ярко светит сверху солнце, сверкает внизу река, синеет даль хлебных полей. Он тянулся вперед, жадно выставив голову, и шептал:

– Вот оно, вот чудо… Скорей же… скорей!..

И, радостно вдруг разжав руки, сверкая глазами от безумной надежды, он со вздохом бросил в прозрачную пустоту воздуха свое расслабленное, хрупкое тело.

XVII

В конце Святой недели Ксения Юрьевна собралась вместе с Севочкой ехать в деревню к своим родственникам погостить. С самого приезда в Нижнегрязненск у нее был план проведать старых теток, но зимой она не решалась ехать, боясь метелей и морозов, а ранней весной добраться в экипаже до деревни по грязным деревенским дорогам не было никакой возможности. Ксения Юрьевна решила выехать в субботу. Сначала она думала отправиться на почтовых, для чего заранее навела справки на почтовом дворе. Но однажды вечером перед ее отъездом к Валуевым зашел в гости Силин; узнав, что Ксения Юрьевна едет в почтовой коляске, он стал настойчиво предлагать свой экипаж, который всё равно стоит без дела по целым неделям и в котором было гораздо удобнее и спокойнее ехать. Ксения Юрьевна и Дмитрий Константинович долго отказывались, но Силин был настойчив и в конце концов заявил, что отказ будет считать обидой. Он уверял, что многие из его знакомых пользовались в подобных поездках его экипажем, предназначенным именно для езды по деревенским дорогам, – и Ксения Юрьевна, наконец, согласилась. Решено было, что в субботу к часу дня коляска будет уже у Валуевых, причем сам Силин обещал приехать посмотреть, как устроится в экипаже Ксения Юрьевна.

В день отъезда Валуева встала рано и отправилась за окончательными покупками в город; нужно было кое-что купить в подарок теткам, затем запастись кое-какими вещами, в которых могла явиться необходимость и которых нельзя было найти в деревенских лавчонках. Дома нянька возилась с бельем Севочки, готовясь в дорогу, а Дмитрий Константинович сидел с сыном в столовой и давал ему советы, как вести себя в деревне и как обращаться со старыми бабушками, у которых он будет гостить эти две недели.

– А они чем занимаются? – спрашивал с любопытством Севочка, сидя на коленях у отца и дергая его за пуговицу жилета, – что делают бабушки в деревне?

– Они там просто живут, – уклончиво ответил отец, – они очень старые и не могут работать.

– Это хорошо, – обрадовался Севочка, – я буду их просить катать меня на коленях.

– Что ты, голубчик, – с улыбкой отвечал Дмитрий Константинович, – ведь они слабые, они не могут катать тебя. Ты уже очень тяжелый.

Севочка недовольно нахмурился, капризно дернул за пуговицу рукой и заметил:

– Что же мне за интерес тогда ехать туда? Очень мне нужно видеть слабых бабушек! Я не хочу. Они наверно похожи на бабу-ягу.

– Как ты смеешь так говорить? – внушительно заметил отец. – Это нехорошо, Сева.

– Отчего нехорошо? Все бабушки похожи на баб-яг. Вот у Сени бабушка – вылитая баба-яга. И клык есть, ей-Богу. И с палкой ходит, как с клюкой; так и стучит: тук-тук. И зачем эти бабушки живут на свете? Лучше бы умирали скорее и не пугали маленьких детей!

Валуев недовольно нахмурился.

– Что ты городишь глупости, дрянной мальчишка? – проговорил он сердито, – разве можно? Это очень грешно, Сева.

– Отчего грешно?

– Старых людей нужно уважать, относиться к ним с почтением.

– Почему с почтением?

– А они… они старше и умнее. И больше прожили, испытали много в жизни. Вообще кто много жил, много перенес, тот заслуживает уважения. Жизнь не шутка, прожить жизнь очень трудно.

Севочка задумался.

– А зачем тогда люди живут, если трудно? Они нарочно живут или не нарочно?

– Живут потому, что хотят жить. У всех людей есть желание жить, так сделала природа.

– А почему так сделала природа?

– Ну, это уже неизвестно.

– Почему неизвестно?

– Почему? Потому что наш ум многого не может понять.

– Значит ум – дурак?

– Не дурак, только не может знать всего. Он слабый.

– А у тебя, значит, тоже слабый?

– Да, и у меня тоже. Ну, довольно, Сева. Тебе пока рано рассуждать обо всем этом. Слезай лучше с колен, пойдем посмотрим, не идет ли мама.

Пока Дмитрий Константинович беседовал с Севочкой, Ксения Юрьевна торопливо обходила магазины. На одной из главных улиц, около собора, где сосредоточивалась торговая жизнь Нижнегрязненска, она столкнулась лицом к лицу с Пересыпкиной. Пелагея Филоктимоновна давно не видела Ксении Юрьевны, так как после разговора с Валуевым на бульваре не решалась приходить к ним в гости. Поэтому она была очень обрадована, когда увидела Валуеву выходящей навстречу из магазина. Однако, хорошо помня нанесенное ей оскорбление, она сейчас же сделала грустное, задумчивое лицо и печально поздоровалась с Ксенией Юрьевной.

– Вы куда так торопитесь? – сдержанно спросила она. – Я слышала, что вы уезжаете в деревню? Это правда?

– Да, – удивленно отвечала Ксения Юрьевна, – а вы откуда знаете?

– Мне, не помню, кто-то говорил. Надолго едете? Скоро возвратитесь обратно к своим пернатым?

– Я еду на две недели, не больше.

– Ага, это хорошо. Сейчас, должно быть, в деревне прекрасно. Чистый воздух, прогулки. Ну, а Севочку берете?

– Да, беру. Я уезжаю сегодня и боюсь, что не успею приехать к вечеру засветло. Еще такая масса дел осталась, просто ужас! А тетки будут ждать, я уже им написала.

Пересыпкина сделала вид, что торопливость Ксении Юрьевны ее не касается, и продолжала прежним грустным задумчивым тоном:

– А как же Дмитрий Константинович: остается один?

– Да, один. Я предлагала ему ехать в деревню, но он отказался. Хочет здесь работать.

Пересыпкина иронически улыбнулась.

– Работать? – переспросила она, – что же, он прав, что не едет: ведь в деревне очень мало удобств для кабинетной работы. А здесь он будет днем заниматься, а по вечерам ходить в гости, развлекаться. Да и вообще. Дмитрий Константинович в последнее время сильно изменился, насколько я заметила.

Ксения Юрьевна смутилась и удивленно поглядела на Пересыпкину.

– То есть… в каком смысле изменился? – спросила она, побледнев, – что вы именно имеете в виду?

Пересыпкина загадочно усмехнулась и торопливо заговорила:

– Ах, не думайте, дорогая, что я на что-нибудь намекаю! Боже меня сохрани! Я просто говорю, что он стал другим… Вы помните, он так не любил бывать в гостях, ездить с визитами! А теперь я его часто вижу то на бульваре, то в театре, то на улице… Прямо светским человеком стал, даже quasi светским! А потом я встречала его как-то у Пантеевых, где он был вместе с Влагиной. Кстати, эта Влагина очень много пользы приносит Дмитрию Константиновичу: она заставляет его гулять, я, по крайней мере, их очень часто вижу вместе, – ну, а для Дмитрия Константиновича, ведь, так полезны прогулки на чистом воздухе! Это удивительно укрепляет нервы!

Пересыпкина говорила всё хладнокровно, невинным тоном; она ясно видела, как Ксения Юрьевна покраснела, но делала вид, что совершенно этого не замечает. Ксения Юрьевна ответила не сразу. Поборов в себе сильное смущение, она спокойно ответила:

– Да, это прекрасно, конечно. Ведь Диме врачи рекомендовали побольше быть на воздухе. А Дима не любит вообще гулять. И потому мне стоило большого труда уговорить его выходить каждый день в город или на бульвар. Это прекрасно, что у нас теперь есть знакомые, и он может встречаться с ними.

– Конечно, чрезвычайно полезно, – заговорила Пересыпкина, – я, знаете, Дмитрия Константиновича однажды даже не узнала. Иду, представьте себе, по улице и вижу его вместе с Влагиной. Смотрю и прямо не узнаю: он такой румяный, такой оживленный: глаза горят, сам он что-то быстро говорит, размахивает даже руками. Совсем не то, что дома, когда я его видела, заходя к вам. Ах, он, очевидно, очень поправился!

Ксения Юрьевна снова вспыхнула, и чувство отвращения к Пересыпки-ной вместе с какой-то острой болью охватило вдруг ее. Она с презрением взглянула на Пелагею Филоктимоновну, которая с невозмутимой наивностью смотрела ей прямо в глаза, и глухо произнесла:

– Знаете, что? Я попросила бы вас не сообщать мне ваших сведений о здоровье моего мужа. Я в них не нуждаюсь.

Пересыпкина презрительно усмехнулась.

– Пожалуйста, я очень охотно сделаю это, – ответила она. – Только вы напрасно на меня взъерепенились. Другая жена была бы мне благодарна за такую заботливость.

– А я не желаю больше слышать этого, поняли? – повысила голос Ксения Юрьевна. – Я знаю вас достаточно хорошо. До свиданья!

– В самом деле? – сухо засмеялась вдогонку уходящей Валуевой Пересыпкина. – А я советую вам получше узнать вашего мужа. До свиданья!

Но Ксения Юрьевна не слушала, переходя уже улицу. Пересыпкина постояла некоторое время на тротуаре, с улыбкой закусила нижнюю губу, погладила с удовлетворением левой рукой свой ридикюль и гордо двинулась вперед, окидывая встречных прохожих победоносным взглядом.

Вернувшись домой, Ксения Юрьевна ничего не сказала мужу о Пересыпкиной. Она укладывала вещи, отдавала различные распоряжения прислуге и к двенадцати часам уже закончила все свои приготовления. Степанида подала кофе, и все собрались в столовой за завтраком.

– Так ты, Ксенюша, смотри, не задерживайся там, – говорил Дмитрий Константинович жене, разливавшей кофе, – как только чуть-чуть станет скучно, сейчас же возвращайся назад.

– Хорошо, – задумчиво отвечала Ксения Юрьевна, стараясь не смотреть в лицо мужу, – если погода не испортится и Севочке будет полезно гулять, то, может быть, я останусь еще на неделю. А тебе, Дима, всё здесь будет приготовлено, как всегда. Ты не беспокойся, я подробно объяснила Степаниде, что она должна делать.

– Отлично. Только почему ты хочешь остаться в деревне еще на неделю? Ведь, там, наверно, страшная скука.

– Ничего, Дима, это будет полезно для Севочки. И потом, тетки, должно быть, уже давно сердятся на меня за то, что я к ним до сих пор не собралась. И они наверно меня скоро не выпустят. Словом, я приеду, как только найду возможным. А ты мне пиши почаще, слышишь, Дима?

– Конечно. И ты мне, Ксенюша, сообщай обо всем, как и что. Не ленись, смотри.

– Я тоже напишу тебе письмо, папа, – важно заметил Севочка, – вместе с мамой. Большое, интересное письмо.

– Отлично, мальчуган, напиши, я буду рад. Только ты, ведь, брат, писать не умеешь!

– Я знаю уже «о» и «а», папа. Я тебе письмо из «о» и «а» напишу. И потом нарисую красками, чтобы ты хорошо понял. Только, вот, нужно краски уложить. Мама, а где краски?

Севочка торопливо соскочил со стула и, озабоченный, побежал в спальню. Дмитрий Константинович, воспользовавшись отсутствием сына, тревожно спросил:

– Ты что сегодня такая грустная, Ксенюша? Что с тобою?

Ксения Юрьевна сделала удивленное лицо.

– Со мной? Что же может быть со мной? Ничего.

– Но я вижу, что у тебя нехорошее настроение. У тебя что-то такое… Ты не такая, как всегда.

Ксения Юрьевна вяло улыбнулась.

– Не знаю, откуда ты это взял. Просто, наверно, я немного грустна перед отъездом. Кроме того, устала от хлопот, да и волнуюсь немного.

– Вот пустяки, стоит волноваться! – рассмеялся Валуев, – едешь на несколько дней к теткам в деревню и волнуешься. Ну, иди сюда, я тебя поцелую!

– Погоди, я вымою чашку.

– Ну, иди же! Потом вымоешь. Да, ну же! Смотри, не скучай, – добавил он нежно, когда Ксения Юрьевна молча подошла к нему и села рядом на стул, – как соскучишься, сейчас же назад, слышишь?

– А ты будешь мне писать, Дима? – грустно спросила Ксения Юрьевна, смотря задумчиво в сторону и положив голову на плечо мужа, – скажи, будешь?

– Конечно. Я же тебе обещал.

– А часто? Через день, хорошо?

– Хорошо. И ты тоже. Ну, не грусти, милая, ведь ты же не в Америку уезжаешь, в самом деле!

Ксения Юрьевна ничего не ответила. Она прижалась сильнее к Дмитрию Константиновичу, обняла его за шею рукой и прошептала:

– Дима… Скажи: а ты меня сильно любишь?

Валуев поцеловал жену и рассмеялся.

– Конечно, – проговорил он, – ну, развеселись же, Ксенюша. Не кисни!

– Очень любишь? – продолжала Ксения Юрьевна, не поднимая головы, прежним тоном. – По-прежнему?

– Конечно, по-прежнему, – торопливо ответил Валуев, перестав смеяться. – Ну, поцелуй меня еще раз и будь веселой!

Ксения Юрьевна порывисто обняла мужа, поцеловала его в щеку и быстро встала: в передней она услышала голос Силина.

Через полчаса всё уже было готово; сундук и чемоданы были привязаны сзади около рессор под наблюдением самого Силина, который хлопотал около экипажа и отдавал своему кучеру распоряжения. Севочка бегал вокруг, то с интересом оглядывая лошадей, то вскакивая внутрь экипажа и важно разваливаясь на глубоком, мягком сидении. Ксения Юрьевна уже осмотрела спальню и переднюю, чтобы не забыть чего-нибудь из необходимых вещей и, притворив дверь из передней на улицу, стала прощаться с мужем. То скверное настроение, которое охватило ее после встречи с Пересыпкиной, уже исчезло. Ксении Юрьевне было даже уже неприятно, что она могла хоть на несколько минут отнестись серьезно к намекам Пелагеи Филоктимоновны. Поэтому сейчас она была особенно нежна по отношению к мужу.

– Так ты, Дима, смотри, – заботливо говорила она, время от времени целуя его, – если тебе понадобятся еще лепешки от бессонницы, то не забудь: они в левом верхнем ящике комода. Помнишь?

– Хорошо, хорошо, спасибо, – торопливо отвечал Валуев, – ну, с Богом!

Валуев долго стоял на крыльце, пока коляска, поднимая за собою пыль, не повернула за угол. Силин ушел домой раньше, попрощавшись со всеми, когда Ксения Юрьевна уселась с сыном в экипаж. И Валуев стоял теперь на крыльце один, держась за ручку парадной двери и задумавшись. Было тепло и ярко от горячего весеннего солнца; кое-где около узких тротуаров пробивалась зеленая трава, то вырастая длинным бордюром около стен, то переходя вдруг через тротуар на середину мостовой большими зелеными пятнами. На улице снова стало тихо и пустынно; какие-то мальчуганы играли около соседнего дома в классы и скакали поочередно на одной ноге. А напротив, лежа на подоконниках навзничь, подперев руками головы, смотрели со скучающим видом по сторонам незнакомые соседки, с интересом следившие раньше за отъездом Ксении Юрьевны. Притихла унылая, тоскливая улица, и только серая густая пыль, поднятая уехавшей коляской, медленно и лениво оседала на землю, разлившись в воздухе мутными волнами и скрывая собой весеннее небо.

XVIII

Вечером Дмитрий Константинович решил немного позаняться. Он подождал, пока совсем стемнеет, зажег лампу и сел за письменный стол. В квартире было тихо, и царивший кругом покой располагал к тихой уютной работе. Валуев вытащил из ящика стола рукопись и перелистал последние страницы, чтобы войти в тот тон, в котором до сих пор велось изложение. Он задумчиво сидел некоторое время в кресле, рисуя себе общую схему картины, и наконец взялся за перо. Но вдруг остановился. Сзади, через открытое окно находившейся рядом с кабинетом гостиной, он услышал знакомый веселый смех, и затем с улицы голос Влагиной громко крикнул:

– Дмитрий Константинович, вы дома?

Валуев торопливо бросил ручку на стол и радостно вскочил. Выйдя поспешно в гостиную, он заметил на тротуаре около окна несколько неясных фигур. Неловким движением руки он быстро застегнул верхние пуговицы своей куртки и подошел к окну сбоку, со стороны стены, чтобы с улицы не было видно его домашнего костюма.

– Здравствуйте, Дмитрий Константинович, – послышался с тротуара другой женский голос.

Валуев выглянул в окно и увидел Влагину, Софию Ивановну и Шишова.

– Здравствуйте, господа, – сказал Валуев, смутившись и не зная, протягивать ли через окно руку или нет. – Вы к нам? Заходите, пожалуйста… Жена уехала, но это ничего. Я сейчас открою дверь.

– Нет, нет, – воскликнула Софья Ивановна, – мы только так. Мы собрались в кинематограф «Био-фонарь» и, проходя мимо вас, решили предложить вам пойти с нами.

– Идемте, Дмитрий Константинович, – проговорила Влагина. – Развлечетесь немного!

– И программа интересная сегодня, – добавила Софья Ивановна, – две комических, одна видовая и большая драма в восемьсот метров.

– Я с удовольствием пошел бы, – пробормотал Валуев, – только, вот, начал сейчас работать… Впрочем… Может быть, вы зайдете, господа, на минутку? Пока я переоденусь?

После некоторого колебания гости согласились войти подождать Валуева. Некоторое время все трое молчали. Шишов заговорил первый.

– Очень жаль, Софья Ивановна, что вы не пошли на прошлой неделе в «Био-фонарь», – сказал он. – Там показывалась очень недурная картина под заглавием «Женщина-обольстительница». Очень эффектная вещь! Я жалел, что вы тогда не согласились пойти вместе со мной.

Софья Ивановна бросила на Шишова пренебрежительный взгляд.

– Я же вам сказала, что была занята в тот вечер, – недовольно проговорила она. – Если бы вы были любезнее, то зашли бы за мной на следующий день. Но вы, конечно, не догадались.

Шишов взволнованно приподнялся в кресле.

– Помилуйте, – горячо воскликнул он, – ведь на следующий день была новая перемена картин! Как же мы могли пойти на «Женщину-обольстительницу»?

Софья Ивановна саркастически улыбнулась.

– В таком случае, очень странно, – заметила она, – вы считаете себя таким развитым человеком, а между тем не знаете той простой вещи, что картины нужно смотреть не в конце недели, перед переменой программы, а в самом начале, когда они свежие. А вы хотели повести меня в последний день старой программы. Это очень мило!

Шишов покраснел и, не зная, что ответить, усиленно стал вытирать платком влажные руки. Затем он хотел, было, что-то возразить, но Влагина решила прекратить неприятный спор.

– Скажите, Павел Исидорович, – спросила она Шишова, – а в чем содержание этой картины?

– «Женщины-обольстительницы»? – обрадованно проговорил Шишов. – Я сейчас вам скажу. Видите ли, один молодой человек встречает на улице интересную женщину, которая, как оказывается впоследствии, представляет из себя крупную авантюристку. Молодой человек сближается с этой женщиной, и та знакомит его со своим мужем, который приглашает нового знакомого к себе. Там муж этой женщины показывает гостю в секретном футляре бриллиантовую розу…

– Ах, так это я видела! – воскликнула Софья Ивановна, – в прошлом году в Москве! Эта картина так и называется «Бриллиантовая роза».

– Нет, она называется «Женщина-обольстительница», – горячо возразил Шишов.

– А я вам говорю, что «Бриллиантовая роза»!

– Ну, хорошо, расскажите в таком случае конец! Ну-ка! Что делает этот молодой человек после того, как ему показывают драгоценность?

– Извольте: он хочет украсть розу и прокрадывается в дом. А находящийся за стеной муж снимает вора в щелку в тот момент, когда он тянется к футляру и думает его украсть.

– Так, верно, – удивленно проговорил побежденный Шишов, – очевидно, это та самая картина. Но, не правда ли, очень интересная вещь? Такая глубокая и захватывающая!

– Ну, чтобы очень глубокая, я бы не сказала, – пренебрежительно возразила Софья Ивановна, – по-моему драма «Черный автомобиль» гораздо глубже. Там, по крайней мере, есть психология, чувствуется борьба, есть действительно захватывающие моменты. Вы видели «Черный автомобиль», Алла Владимировна?

– Нет не видала. Вы знаете, я не люблю драм в кинематографе. По-моему, гораздо лучше комические картины и видовые. Помните, три или четыре недели назад у нас показывали, как маленький Боба влюбился в няню своего товарища? Ах, как это было смешно! Как он объяснялся в любви, становился на стул…

– А потом его прогонял муж няни, – подхватила радостно Софья Ивановна, подсаживаясь ближе к Влагиной, – он его схватил за ноги, чтобы выпороть, а тот выскользнул и опять бросился целовать няню…

– Но ведь муж в конце концов поймал Бобу и выкинул в окно, помните? – оживленно перебила Влагина, блеснув глазами, – но Боба не разбился, а ударился о голову ходившего внизу полисмена, подпрыгнул и упал в трубу. А через трубу снова возвратился к няньке.

– И начал снова ее целовать, ха-ха-ха, – закатилась Софья Ивановна, откинувшись в кресло, – это удивительно забавно!

Через четверть часа Валуев был готов, и все вышли на улицу. Влагина пошла рядом с Шишовым, а Валуев – с Софьей Ивановной.

– А вы любите кинематограф? – осторожно спросила Валуева Бабец-кая, – или вы, как человек серьезный, презираете его?

– Отчего презирать? – ответил, улыбнувшись, Валуев, – меня только обыкновенно не тянет туда.

– О, это вполне понятно, – согласилась Софья Ивановна, – ведь все эти драмы, комедии… всё это, в конце концов, одна чепуха, не больше!

– Пожалуй, – согласился Валуев, – я, откровенно говоря, терпеть не могу драм, в особенности эти… в тысячи метров. Они обыкновенно рассчитаны на низкий вкус и на незначительный уровень потребителя.

Бабецкая солидно кивнула головой и заметила:

– Совершенно верно. В этих драмах иногда совсем не бывает смысла. Я не понимаю даже, как они могут вообще производить на кого-нибудь впечатление? А между тем, посмотрите, как хорошо идут дела этих театров во всех городах, просто удивительно!

Беседуя так, все четверо подошли к освещенному разноцветными электрическими лампочками деревянному зданию, сбитому на скорую руку из тонких досок; фасад был обтянут полотном, на котором красовались яркие картины, изображавшие с одной стороны девушку в гробу, окруженную родственниками, а с другой стороны бандита с револьвером в руках. На дереве около входа в театр висел большой керосинокалильный фонарь, который, вспыхивая и дрожа, освещал вокруг улицу необычно ярким светом и уже издали привлекал внимание прохожих.

– Пожалуйте, господа, пожалуйте! – торопливо говорил у кассы капельдинер, одетый в зеленый фрак с красными галунами, – сейчас начинается отделение!

Шишов торопливо пошел брать билеты, за ним двинулись остальные. В зрительном зале было уже темно, и на экране, дрожа буквами, вырисовывалось заглавие картины в восемьсот метров: «Раскрытая тайна бандита».

– Сядем здесь, – проговорила вполголоса Влагина, пропуская Софью Ивановну и Шишова вперед, – вот этот ряд совсем свободен. Дмитрий Константинович, садитесь сюда!

Она указала Валуеву место рядом с собой. Тот продвинулся мимо сидевшего у прохода какого-то чиновника и стал усаживаться между ним и Влагиной. Место было узкое, и Валуев едва помещался на своем стуле.

– Извините, я, кажется, вас толкаю, – проговорил тихо он, обращаясь к Влагиной, – но здесь так тесно… И ничего не видно.

– Какие пустяки, – весело отвечала Влагина, – садитесь, как следует, не бойтесь. Здесь нельзя требовать особенных удобств, это вам не Мариинский театр.

Она рассмеялась и, почти не поднимаясь с места, осторожно стала снимать пальто. В зале было душно и жарко. Публики набралось много, но боковые двери, из боязни даровых зрителей, не отворялись. Валуев молча посидел немного, затем вздохнул и стал тоже снимать пальто.

– Положите его под себя, вот так, как я, – посоветовала Влагина. – Тогда вам будет лучше видно. Не стесняйтесь!

Она помогла ему разостлать на стуле пальто. Теперь между обоими местами не было видно, где кончается один стул и начинается другой. Валуев сидел совсем близко к Влагиной, и его локоть при каждом движении прикасался к ее руке. Дмитрий Константинович как-то украдкой поглядел на плечо соседки, находившееся рядом: рубашечка была тонкая, шелковая, и рукав ее кончался немного ниже локтя. Влагина заметила, что Валуев смотрит в ее сторону, и повернулась к нему. Но он быстро перевел глаза на экран.

Вот молодой красавец-бандит влюбляется в дочь безобразной злой графини. Он ходит вокруг графского замка, потрясает руками, пригибается к земле и поджидает любимую девушку. Наконец, ожидания оправдываются: она выходит в сад. Как она прекрасна! Под звуки вальса «Дунайские волны», наигрываемого тапером за экраном на сцене, молодой бандит коварно приближается к своей жертве. Ветер колышет вокруг ветви деревьев, вдали видны неприступные скалы… Девушка ничего не подозревает и, вздыхая на скамье, не знает, за что приняться. Но вот бандит выскочил из-за кустов и бросился вперед. Один миг, и у несчастной жертвы перевязан рот платком, а руки крепко завязаны сзади. Звуки вальса прекратились; под мотив романса: «Пой, ласточка, пой» бандит вел свою жертву к автомобилю. Шофер взялся за колесо; за сценой раздался гнусавый звук автомобильного рожка, а затем послышался вдруг оглушительный грохот.

– Что такое? – испугался Валуев, приподнимаясь на месте и оглядываясь по сторонам, – слышите?

Он тревожно посмотрел на Влагину. Та со смехом потянула его за руку вниз, чтобы он сел, и торопливо проговорила:

– Садитесь, что с вами? Это звукоподражание!

– Ага, вот оно что, – сконфузился Валуев, – а я, знаете, перепугался… Однажды в жизни мне пришлось испытать пожар, и у меня осталась на этот счет особенная боязливость…

Он говорил тихо, наклонившись к самому уху Влагиной. Между тем, Алла Владимировна, взяв Валуева за руку, когда он в испуге привстал, держала до сих пор эту руку в своей и не выпускала ее. Валуев с волнением почувствовал ее сильное пожатие и не двигался: он делал вид, что ничего не замечает, и сидел, чуть покраснев и молча глядя вперед. Он уже не видел, что делалось там, на экране; не видел, как за автомобилем похитителя погнались сыщики, и как бандит, настигаемый преследователями, выскочил из автомобиля со своей жертвой и поплыл через реку, а затем стал взбираться по отвесным скалам на гору, открыв этим целый ряд картин бегства под общим заглавием: «Любовь не знает препирательств».

Влагина тоже уже не следила за картинами. Только во время последней сцены, озаглавленной «Роковая ошибка», в которой бандит по недоразумению убивает вместо полисмена свою возлюбленную и сбрасывает ее труп со скалы в шумящую реку, Алла Владимировна испуганно прижалась к Валуеву и прошептала:

– Ах, как страшно… Я боюсь!

Он молча улыбнулся и ответил ей сильным пожатием руки. Так, близко, рядом, сидели они весь сеанс, и незаметно пролетела одна картина за другой, и эта драма в восемьсот метров, и обе комические и одна видовая, представлявшая путешествие по южной Австралии.

Софье Ивановне и Шишову программа очень понравилась. После драмы глаза Бабецкой наполнились слезами, что легко было заметить в антракте при внезапно вспыхнувшем электрическом свете. Шишов сдержанно молчал во время драмы, и по сильному учащенному сопению его можно было судить, что тяжелая трагедия, разыгрывающаяся на полотне, не проходит для педагога бесследно. Но не было сомнения все-таки, что обе комические картины произвели на него гораздо больше впечатления, чем драма: во время комических картин Шишов преобразился. Он дрожал от смеха, когда Макс Линдер в присутствии своей невесты ловил у себя за пазухой блох, он фыркал, стонал, рычал от удовольствия; и наконец, видя, как Линдер остался неожиданно без брюк в танцевальном зале среди нарядных кавалеров и дам, Шишов не выдержал, громко ударил себя по колену ладонью и с восторгом воскликнул:

– Вот здорово!

По окончании сеанса Софья Ивановна попросила Шишова проводить ее домой, а Валуев предложил свои услуги Влагиной. Вечер был холодный, ясный; небо дрожало вверху звездами. Валуев шел рядом с Влагиной, не начиная разговора, и когда оба дошли до угла, он спросил: – К вашему дому направо?

– Да, – нерешительно ответила Алла Владимировна.

– Значит, мы пойдем налево, – проговорил он серьезно.

В темноте не было видно, улыбается он, или нет.

– Да… – сказала она тихо. – Налево…

Они повернули в противоположную сторону и пошли по узкой, едва освещенной улице. Валуев предложил Алле Владимировне руку, чтобы она не споткнулась о лежавшие на дороге камни, и, прижав ее руку к себе, шел близко рядом. Разговор не клеился. Несколько незначительных вопросов задала она ему, незначительными фразами ответил на эти вопросы он ей. Но оба чувствовали ясно, что эти вопросы и ответы не нужны ни ей, ни ему, и что не в этих словах, а в чем-то другом, молча лежащем за всеми словами, находится то настоящее, важное и большое, что волнует их сейчас и ведет неизвестно куда по темным улицам. Так, молча, они прошли переулок, вышли за угол и здесь остановились около фонаря.

– Теперь нам следовало бы налево? – спросила она, чуть краснея и опуская глаза.

– Но мы пойдем направо, неправда ли?

Она молча кивнула головой, не поднимая взгляда, – и они пошли дальше. Перейдя одну из перекрестных улиц, Влагина вдруг вздрогнула.

– Погодите… – испуганно прошептала она, освобождая свою руку и отходя от Валуева на некоторое расстояние, – здесь квартира Пантеевых. Вот, видите, окно…

Они быстро стали проходить мимо. Окно гостиной было открыто, и оттуда доносился на улицу громкий разговор. Очевидно, у Пантеевых были гости.

– Ну, хорошо, – громко, со смехом восклицал мужской голос, принадлежавший Карусову, – вы говорите, что ни за какие деньги не поцеловали бы Флора Кузьмича? Ну, а если бы вам предложили сто тысяч рублей, неужели не поцеловали бы?

– А как? В щеку или лоб? – спросил тоненький голос Кирочки.

– Нет, не в щеку и не в лоб, а прямо в губы.

– Ой-ой, не говорите! Ни за что! Фу, как противно! – восклицала Кирочка.

Карусов громко рассмеялся и продолжал:

– Ну, а за 200 тысяч? А за 300? Подумайте, что можно сделать на 300 тысяч! Какую обстановку! Лошадей купить… собак… экипаж… Согласились бы?

– Ни за что в мире! А вы? Разве согласились бы поцеловать, например, Агееву? За сто тысяч?

– За сто? Конечно. Даже за 10 тысяч.

– Ага, вот вы какой! Значит, вы могли бы и Касаткину поцеловать? И может быть даром? А, хорошо! Теперь я буду знать. Сядьте дальше, слышите? Не подвигайтесь, не подвигайтесь, я вам говорю! Противный, я не могу вас переносить! Возьмите руки, вам сказано, кажется?

Кирочка подошла к окну и высунулась на улицу. При тусклом свете фонаря она заметила удалявшуюся в сопровождении мужчины знакомую женскую фигуру.

– Алла Владимировна, это вы? – крикнула вдогонку Кирочка.

Но было уже довольно далеко… Кирочка улыбнулась, повернулась и направилась обратно к дивану.

– Влагина прошла с каким-то мужчиной, – проговорила она сухо, как бы не обращаясь ни к кому, хотя в гостиной в данный момент находился только поручик, – интересно, с кем это она?

– Наверно, с этим писателем, хо-хо-хо! – рассмеялся поручик. – У писателя, видно, губа не дура.

– Что это значит? – строго спросила Кирочка. – Что обозначает ваш глупый смех? Может быть, вы хотите целоваться и с Влагиной? Пожалуйста, можете даром. Идите! Скатертью дорога!

Между тем, Валуев и Влагина долго шли быстро, как бы куда-то спеша. Она, испугавшись сначала, теперь весело улыбалась и даже находила приключение немного комичным; он же хмурился, точно испытав какое-то унижение… Только свернув опять в новый переулок и выйдя, наконец, на широкое шоссе, ведущее за город, они возвратили себе прежнее тихое, радостное настроение.

– Здесь уже нас никто не увидит, – смеясь проговорила Влагина, – вы можете взять меня под руку, а то в темноте я плохо вижу.

Валуев молча подошел к Алле Владимировне и снова, как раньше, прижал ее руку к себе. Теперь уже по бокам дома были низенькие, маленькие, и в окнах не светился огонь. Здесь рано всё погружалось в сон, и далеко стоявшие друг от друга, чуть горевшие, коптящие фонари – устало глядели вокруг своими мигающими красноватыми глазами. А небо развернулось наверху черным бархатом и переливалось звездами, и бросало неясный свет на уходившее вперед белесоватой полосой широкое шоссе. Кругом было тихо и спокойно, и только шаги обоих неожиданных путников будили окружающую тишину.

– Я возьму вас так… – проговорил вдруг тихим, низким голосом Валуев. – Вот так.

Он сжал в своей руке ее тонкие худые пальцы. Она вздрогнула и не сопротивлялась. Так они шли вперед, не говоря ни о чем и не желая говорить.

– Господи, как хорошо… – прошептала, наконец, Влагина. – Отчего так хорошо, Дмитрий Константинович? Скажите: отчего?

– А вот отчего, – ответил Валуев, осматриваясь вокруг, – оттого, что это всё, и наверху, и кругом – всё звучит сейчас в нас, отражается в наших душах. Разве теперь кругом тишина? Вы прислушайтесь: вот аккорды вселенской жизни, которых не знает наш обычный слух. Мир зовет нас сейчас к прекрасной жизни… А пройдет этот миг, пройдет настроение, и мы снова станем глухи, и замолкнут в душе эти беззвучные аккорды…

– Ах, неужели пройдет? – глубоко вздохнула Влагина, – не говорите мне, что пройдет, не нужно! Я хотела бы, чтобы всегда было так, как сейчас, чтобы это не исчезало, не проходило. Я бы шла так, без конца, без устали, шла бы вперед, далеко, туда, где сверкает вот эта звездочка… и не хотела бы возвращаться… А вы?

– И я тоже… Конечно…

Он вспомнил вдруг что-то и печально опустил на грудь голову. Но затем снова поднял ее, посмотрел на Аллу Владимировну и с радостной улыбкой пошел бодро вперед.

XIX

Праздники прошли, наступили опять скучные серые будни, в течение которых Лидия Львовна часто не знала, за что взяться: за хозяйство, за легкое чтение или же за какую-нибудь общественную работу. Дни проходили как-то вяло и однообразно, хотя весна была в полном разгаре и настойчиво звала всех к новой жизни и новым желаниям. Иногда к Лидии Львовне заходил Главин, военный врач Кудышев, бывал недавно познакомившийся с нею землемер Сомов, да по-прежнему оставался верным пажем Жорж Миронов. Софья Ивановна Бабецкая, уже давно охладевшая к Касаткиной, заходила очень редко, но зато часто бывала Пересыпкина, у которой дружба с Лидией Львовной быстро росла и крепла.

Однажды днем к Касаткиной пришли редкие гости: Аглая Прокофьевна Пузыркина и Иван Федорович Вислоухов. Обыкновенно Пузыркина и Вислоухов не бывали у Касаткиной, но к последней их привело теперь общее важное дело. Аглая Прокофьевна весною получила после умершей тетки небольшое наследство, бросила свою службу на телеграфе и занялась оккультизмом, намереваясь вместе с Вислоуховым учредить спиритический кружок. Целью кружка должно было быть единение нижнегрязненцев с величайшими историческими деятелями прошлых времен, с которыми кружок Пузыркиной намеревался войти в самые тесные и близкие отношения. Но, кроме этой чисто практической стороны, кружок должен был приносить своим членам также и неуловимую духовную пользу: он обязан был будить черствые души, заставлять их вибрировать в ответ на невидимые волны духовного бытия и сливать всех членов в одно прекрасное гармоническое целое. Лидия Львовна, как дама, пользовавшаяся большим авторитетом в городе, и притом имевшая связи с местной администрацией, была, конечно, очень желательным членом, а, тем более, председательницей подобного общества. С предложением взять на себя председательствование и явились к ней Пузыркина и Вислоухов.

– Видите ли, господа, – с достоинством заметила Касаткина, выслушав объяснения своих гостей, – я вполне сочувствую вашей идее и принципиально согласна вступить в ваш интересный кружок. Мне очень симпатична идея сношения с лучшими людьми прошлых веков, так как в спиритической беседе с такими гигантами человеческой мысли, как Гомер или Сократ, мы могли бы, конечно, восполнить тот пробел, который чувствуется у нас в силу отсутствия в городе интересных лекторов или ученых. И мысль о мистическом единении членов тоже мне по душе: давно пора нам, интеллигентным представителям города, пойти навстречу друг другу и сделаться членами одного гармонического целого. Но, господа, ведь это всё страшно трудно! Ведь, всё это технически почти что невыполнимо!

– Все великое и всё хорошее всегда трудно, – патетически отвечала Пузыркина, – возьмите, например, великих проповедников и основателей религиозных систем: Будду, Магомета или кого еще… Кого хотите. Все они, так сказать, страдали и переносили гонения.

– Ну, да, но, ведь, то всё было в эпоху варварства, – с достоинством кивнула головой Лидия Львовна. – А теперь, в двадцатом веке, мы не можем браться за подобные вещи. И, кроме того, все проповедники, которые должны были быть, уже существовали, так что теперь нет необходимости в новых. Но, конечно, попытаться учредить общество мы можем. Только кто будет в нем председателем?

– Председательницей мы хотели избрать именно вас, – торопливо сказал Вислоухов, – вы уж не откажите!

– Меня? – самодовольно улыбнулась Касаткина, – ну, я не знаю, могу ли я… Впрочем, посмотрим. Хорошо, а кто уже записался в члены? Много народу?

– О, да, – ответила Пузыркина. – Человек двадцать есть. Например, Софья Ивановна Бабецкая у нас деятельный член. Есть вообще взрослые, есть учащиеся. Затем мы уже нашли медиума: это почтовый чиновник Кривленко; вы его, наверно, знаете. При нем происходят удивительные вещи.

– Мы имеем и устав, – добавил Вислоухов, – вот он.

– А здесь список членов, – подала Касаткиной другую бумагу Пузыркина.

– Мы вообще хотим поставить дело серьезно, – перебил Вислоухов, – для сеансов, например, думаем ввести одинаковую форму для всех: белые халаты.

– Кроме того, у нас уже намечены и лица, с которыми решено беседовать через Кривленко, – продолжала Пузыркина. – Мы хотим первые сеансы устроить, так сказать, спиритически-литературными, и посвятить их беседам с духами русских поэтов и писателей: Пушкина, Гоголя, Лермонтова и других. Конечно, кто не верит в спиритизм, тот будет скептически относиться к нашим литературным вечерам, но разве теперь, при современных знаниях, можно отрицать спиритизм? Скажите?

– Я думаю, что нельзя, – нерешительно согласилась Касаткина, доставая платок и сморкаясь, – я, например, помню удивительный случай с моей теткой…

Касаткина вдруг остановилась, так как висевший на стене гостиной телефон отчаянно зазвонил. Она быстро поднялась с места, подошла к аппарату и сняла трубку.

– Кто у телефона? – спросила она, – что? А, это вы… Да, да, спасибо, спасибо. Очень благодарна. Так я не повешу трубки, отлично! Вы только не разъединяйте, пока я сама не попрошу.

Касаткина, взволнованная, поставила трубку на аппарат, а сама извиняющимся тоном быстро заговорила, обращаясь к гостям:

– Вы меня простите, господа, со мной сейчас будут по делу говорить по телефону. Так видите ли: вы организуйте общество и запишите меня в члены. А насчет председательствования мы еще успеем потолковать: ведь, общество может пока просуществовать и так. Кроме того, я эти дни чувствую себя нехорошо и не выхожу из дому: простудилась. Вы слышите, как я говорю в нос. Ну, а вы заходите, господа, как-нибудь, я на-днях прочту устав, список и передам вам обратно и то, и другое.

Она говорила торопливо, оглядываясь на телефон, как бы боясь пропустить что-то. Пузыркина и Вислоухов, слегка удивленные, встали, попрощались с хозяйкой и ушли. Касаткина проводила их до дверей и почти бегом направилась к телефону.

Она жадно приставила к уху трубку и стала ждать. Сначала в трубке не было слышно ничего, но вот через несколько томительных минут ожидания вдруг послышался какой-то шум, раздались чьи-то звенящие поспешные шаги, и затем мужской голос спросил:

– Алла Владимировна, это вы?

– Да, я, – Ответил веселый женский голос, принадлежавший Влаги-ной, – простите, Дмитрий Константинович, что я вас вызвала и заставила идти из дому в аптеку. Но, ведь, мы с вами условились так, неправда ли? Вот что, Дмитрий Константинович: не зайдете ли вы ко мне после обеда часов в семь, к сумеркам? Если только, конечно, не будете заняты. Мне так скучно! Я сейчас занималась французским языком, и почему-то на меня страшная тоска напала. Приходите прогонять ее, хорошо? Я буду весь вечер одна, так как Петр Борисович уходит к директору играть в винт. Придете?

– Отлично, отлично, – отвечал голос Валуева, – а у вас в гостях никого не будет вечером?

– Нет, никого. Я вам, кстати, поиграю что-нибудь на рояли.

– Прекрасно, непременно приду. Ну, а как вы себя чувствуете после вчерашней прогулки?

– Ах, как чудесно! Мы пойдем еще на-днях к этой заводи, неправда ли, Дмитрий Константинович? Я сегодня утром вспоминала… Что такое? Вы, кажется, чихнули? Вот видите, вчера простудились, когда сидели на земле. Я вам говорила.

– В чем дело? – спросил удивленный голос Валуева. – Это, ведь, вы, а не я!

Касаткина, чихнув только что около трубки и забыв совершенно о том, что звуки ее голоса слышны разговаривающим, побледнела, как бы боясь того, что ее подслушивание будет сейчас раскрыто. Затаив дыхание, она продолжала стоять у телефона и на всякий случай держала платок около рта.

– Ну, да, рассказывайте, – продолжала, смеясь, Влагина, – вы, наверно, считаете неэстетичным иметь насморк, неправда ли? Ну, хорошо, хорошо! Я вот одно хочу вам сказать: почему вы обидели меня вчера, сравнив с розовым мотыльком, который летал около нас над заводью? Разве я уж так легкомысленна, в самом деле? Вот погодите, придете ко мне, я вам это припомню. Ну, итак, я вас жду вечером, до свиданья!

Разговор окончился. Касаткина подождала некоторое время, повесила трубку и задумчиво стала ходить по комнате, напевая вполголоса какой-то мотив. Затем она остановилась, презрительно улыбнулась и прошептала про себя:

– Розовый мотылек, летающий над заводью… Как поэтично, скажите пожалуйста!

Она сделала презрительную гримасу и подошла к окну.

– Было бы хорошо устроить какую-нибудь пакость этим господам, – думала она, облокотившись на подоконник и задумчиво глядя на улицу. – Но как устроить?

Лидия Львовна простояла так у окна, полная раздумья. Но затем вдруг вспомнила, что у нее насморк, а из окна тянул прохладный ветерок, который мог усилить простуду. Касаткина начала затворять окно, но затем остановилась. Она увидела на противоположном тротуаре возвращавшегося из гимназии Жоржа Миронова.

– Жорж! – крикнула, снова растворяя окно, Касаткина. – Зайдите ко мне на минутку. Вы свободны?

Жорж перешел улицу и подошел к окну.

– Здравствуйте, – произнес он солидно, – как поживаете? Я хотел сегодня вечером зайти к вам побеседовать. У вас что – дело какое-нибудь?

– Да, Жорж, зайдите. Я пойду открою вам дверь.

Через несколько минут Жорж сидел в гостиной, важно развалившись в кресле и затягиваясь папиросой. Он, слегка нахмурившись, заложив ногу за ногу, слушал Лидию Львовну, которая возмущалась поведением Влагиной и сообщала Жоржу, что вечером к Влагиной в отсутствие мужа должен прийти на свидание Валуев. Из какого источника узнала она об этом, Лидия Львовна не сообщила, намекнув только на то, что ей это сейчас передали. Когда Касаткина кончила, Жорж подумал и сказал:

– Знаете что, дорогая моя? У меня есть гениальный план в голове, который можно легко осуществить. Вы не помните, какой звонок у парадной двери Влагиных?

Лидия Львовна удивленно посмотрела на Жоржа.

– Конечно, помню. У них не электрический, а простой. Знаете, с ручкой.

– А дергать куда нужно? К себе или вниз?

– Вниз. Как у Пантеевых.

Жорж самодовольно затянулся папиросой.

– Ну, тогда дело в шляпе, – сказал он торжествующе. – Я им устрою такую штуку, что просто пальчики облизать можно! Я им всё свидание испорчу!

– Как, милый мальчик? Как это? – воскликнула радостно Касаткина, подвигаясь к Жоржу, – ну?

– Мы это уже проделали раз с товарищем, – спокойно произнес Жорж, стараясь говорить не спеша, чтобы возбудить большее любопытство Лидии Львовны. – Это вечером, когда темно, удается великолепно.

– Да что же такое? – воскликнула с нетерпением Касаткина, положив свою руку на колено Жоржу и оживленно смотря ему в глаза. – Говорите же!

– А вот что, – ответил хладнокровно Жорж. – Когда будет известно, что Валуев уже вошел к Влагиной, нужно повесить к ручке звонка парадной двери кость. Необходимо выбрать именно такую кость, на которой есть немного мяса и которая представляла бы особенную прелесть для собак. Я ручаюсь, что через пять, десять минут какая-нибудь соседняя собака начнет доставать эту кость и дергать за ручку. А Влагина каждый раз будет выскакивать на звонок и думать, что вернулся муж.

– Ах, какая прелесть! – вскричала в неподдельном восторге Касаткина, – как это остроумно! Жорж, милый, так привяжите же… пожалуйста! Я за это вас расцелую, мальчик мой! А… а вы не думаете, что кость заметят?

– Едва ли. Ведь, будет темно. Нужно, конечно, взять не особенно большую, чтобы она не бросалась в глаза. Да и потом никому не придет в голову смотреть именно на ручку звонка.

– Это верно, – согласилась Касаткина, – так давайте устроим, Жорж! Я всегда и всем говорила, что вы умница. И знаете, что? Чего терять время? Пойдем на кухню вместе со мной и выберем сейчас же кость!

– Только привязывать, конечно, я не буду сам, – проговорил Жорж, идя сзади Касаткиной, – это я поручу Коле Смирнову, который живет около Влагиных. Он уже давно исключен из гимназии, так что достаться ему не может. Только нужно предупредить его заранее.

Касаткина привела Жоржа на кухню, и там они оба, к удивлению Матрены, стали внимательно осматривать кости, уже положенные в варившийся борщ и теперь вытащенные обратно барыней на широкое, плоское блюдо.

Вечером, около семи часов, Валуев вышел из дому и медленно, как бы прогуливаясь, направился в сторону дома Влагиных. Сумерки еще не кончились, и на улице можно было довольно легко различить лица прохожих. Заслышав шаги около стены, из окон высовывались любопытные головы, внимательно разглядывавшие каждого проходящего; около ворот, на скамейках, сидели кухарки, дворники, и их громкий оживленный говор затихал, когда кто-нибудь из господ проходил мимо. Валуев не мог привыкнуть к этим любопытным взглядам, к этим внимательным рассматриваниям из окон, и когда он замечал, что кто-нибудь провожает его долгим пытливым взглядом, то походка его как-то изменялась, а шаги делались неуверенными.

В последнее время после нескольких прогулок с Аллой Владимировной, Валуев сделался особенно чувствительным ко всему этому. Ему казалось, будто все что – то знают про него и улыбаются вслед, понимая зачем и куда он идет сейчас. Каждый прохожий, смотревший ему при встрече в лицо, сердил его и внушал подозрение. И потому, направляясь сейчас к Влагиной, Валуев выбрал не кратчайшую дорогу, а шел нарочно круговым путем, через различные ведущие в сторону переулки и улицы. Пройдя так около половины пути, Дмитрий Константинович вдруг заметил шедшего навстречу Балицкого. Валуев хотел, было, свернуть в ближайший переулок, но было уже поздно: Балицкий пересек ему дорогу и, очевидно, решил подойти.

– Здравствуйте, – заговорил он величественно, здороваясь с Дмитрием Константиновичем, – очень рад, что встретил вас. Я всё собирался к вам справиться, нет ли ответа из журнала насчет моих стихотворений. Наверно, еще ничего не получено?

– Да, пока нет ничего, – неопределенно ответил Валуев, поглядывая по сторонам, – ведь, еще рано, в редакции так скоро не могут прочесть и ответить. Нужно подождать.

– Ну, конечно, нужно подождать, – кивнул головой Балицкий, кладя под мышку свою толстую палку и доставая из кармана трубку и табакерку, – я знаю, что на свете ничего сразу не делается. Ну, а как вы? Пишете, работаете?

– Да, спасибо.

Валуев замолчал и нерешительно кашлянул, снова посмотрев вперед на улицу, по которой ему нужно было идти. Балицкий же, наложив в трубку табаку, медленно разводил в ней огонь и делал это всё с расстановкой, не спеша. Наконец, он затянулся, выпустил изо рта облако дыма и спросил:

– А вы что? Куда-нибудь в гости? Я, кажется, третьего дня видел вас из окошка: вы шли с Влагиной. Не так ли?

– Не помню, может быть, – стараясь придать безразличный тон своим словам, ответил, бледнея, Валуев, – а сейчас я иду так… Погулять.

– Для моциона, так сказать, – одобрительно заметил Балицкий, – это прекрасная вещь – делать вечером прогулки. В высшей степени превосходно для здоровья. Так вы куда? На бульвар, что ли?

– Нет, я так…

– Просто по улицам? Так идемте вместе. Мне доктор Кудышев тоже прописал ежедневно прогулки. Только я, знаете, не придерживаюсь его советов: то целый день просиживаю дома, то с утра до вечера хожу. Ну, идемте, довольно, кажется, стоять.

Он заложил в рот трубку, опустил палку и, величественно выступая, двинулся вперед, пыхтя и сопя. Валуев, понуря голову и не зная, на что решиться, молча и уныло шел рядом с ним.

– Ну, куда же нам дальше? – спросил Балицкий, дойдя до перекрестка, – направо или налево?

– Пожалуй, направо… – пробормотал, сдерживая раздражение, Валуев.

– Направо, так направо, идем направо. Я, вы знаете, очень покладистый компаньон. Могу смело сказать, что все, с кем мне ни приходилось жить вместе или путешествовать, всегда от меня в восторге. Я всегда уступаю и не настаиваю на своем, когда дело идет о пустяках. Сенатор Кударин говорил мне: ты, брат, не человек, а золото для компании. И вот вы сами можете судить… А? Что это с вами?

Балицкий прекратил свою речь, так как увидел, что спутник его взялся рукой за голову и остановился. Валуев закрыл глаза, сделал страдальческое выражение лица и проговорил:

– Это у меня обычное явление: легкое головокружение. Очевидно, я уже погулял достаточно, придется взять извозчика и ехать домой.

– Вот обида! – сочувственно покачал головой Балицкий, – что это у вас за здоровье? А вы знаете что: возьмите себя в руки и идите, я думаю, что у вас это от мнительности.

– Нет, нет, – запротестовал Валуев, слабо улыбаясь, – я, знаю свой организм. Мне нужно возвращаться.

– Ну, в таком случае, я вас отвезу домой сам, – решительно заявил Балицкий. – Отвезу и сдам на руки домашним. Извозчик! – крикнул он громовым голосом. – Эй, извозчик, оглох, что ли?

Когда подъехал извозчик, Валуев стал уговаривать Балицкого посадить его на дрожки и не ехать самому, так как в этом не было никакой необходимости. Но Балицкий ничего и слышать не хотел; он заботливо усадил Валуева, сел сам рядом и сказал извозчику адрес. Дмитрий Константинович начинал не на шутку сердиться: уже было больше половины восьмого, а Алла Владимировна ждет его с семи часов. Когда экипаж подъехал к дому, Валуев быстро расплатился, пожал руку Балицкому и позвонил.

– А ваша жена, кажется, уехала? – спросил тревожно Балицкий, ожидая, пока отворят дверь.

– Да, уехала, – ответил нехотя Валуев, чувствуя новую опасность со стороны своего спутника.

– Ну, а кто же вам поможет в квартире? Может быть, вам нужна помощь? Вы знаете, я, ведь, в молодости прекрасно медицину знал. Помню, что профессор Трепаев…

– Ах, нет, нет, спасибо! Мне и так совестно, что вы беспокоитесь, – с жаром прервал Балицкого Валуев, – я лягу сейчас, и через час всё, наверно, совершенно пройдет. Благодарю вас!

Он пожал руку Балицкому и исчез в отворившейся двери. Балицкий сокрушенно вздохнул, посмотрел на закрывшуюся дверь, покачал головой и пробормотал:

– Такой талантище, а здоровье ни к черту. Обида!

Он постоял около дома и медленно направился домой. Между тем, Валуев, войдя в квартиру, быстро прошел в гостиную и, став около окна, выходившего на улицу, следил из-за занавески за Балицким. Его бесила эта появившаяся некстати заботливость Флора Кузьмича. Стоя за занавеской и видя, как Балицкий медлил со своим уходом, он нервно трепал свою бородку и посылал про себя по адресу Флора Кузьмича ругательства. Наконец, когда Балицкий, медленно подвигаясь вперед, исчез в ближайшем переулке, Валуев вздохнул и вышел на улицу, быстро направившись уже без обходных путей прямо к квартире Влагиных.

Алла Владимировна встретила Валуева упреками в запоздании. Однако, когда Дмитрий Константинович рассказал подробно, как ему пришлось избавляться от Балицкого, Влагина стала громко и продолжительно хохотать. Валуев сидел в гостиной, в кресле, грустно улыбался, вспоминая свое приключение, и ждал, пока бурный порыв смеха, охвативший Влагину, пройдет.

– А вы что, занимаетесь разве французским языком? – спросил он, взяв со стола первую попавшуюся книгу, – вы берете уроки у кого-нибудь?

– Да, – весело отвечала, уже успокоившись, Влагина, – ко мне два раза в неделю приходит наш гимназический француз. Я летом думаю ехать за границу, ну, вот и хочу научиться свободно говорить.

– А немецкий вы знаете?

– Немецкий, да. Не совсем хорошо, но говорю довольно свободно. По-немецки я училась в гимназии, затем на курсах слушала лектора. В прошлом году здесь брала уроки, но потом бросила. Надоело.

– А вы куда думаете ехать? Во Францию?

– Право, не знаю, – беспечно отвечала Алла Владимировна, – может быть во Францию, может быть в Швейцарию. Да и в Германии хотелось бы побывать.

– Ну, а зачем в таком случае обижать Италию? – улыбнулся Валуев.

– И в Италию поеду, может быть, и в Австрию, – рассмеялась Влагина. – Я вот подбиваю Софью Ивановну для компании, но она что-то неохотно относится к моим проектам. А у меня скоро уже и паспорт будет, – добавила с довольной улыбкой Алла Владимировна, – куда захочу, туда и поеду. А вы где проводите лето: здесь? Или уедете отсюда?

– Наверно уедем. Думаем отправиться в Москву.

– Как, совсем? И больше сюда не вернетесь?

Лицо у Влагиной сделалось задумчивым, печальным.

Глаза неподвижно уставились на Валуева, тревожно ожидая ответа.

– Наверно не вернемся, – ответил нерешительно Валуев. – Мне придется засесть за работу. Ведь, вы же помните, что вы у меня – героиня повести. Вот будущую зиму я буду сидеть в Москве, вспоминать наши беседы, наши прогулки – и писать.

– Ах, как это скверно… – вздохнула Влагина, – зачем же вам жить для этого в Москве? Ведь, гораздо спокойнее писать повесть здесь. Будете наблюдать, собирать материал… И мы… будем видеться. Впрочем, что за чепуху я говорю? Очень вам интересно встречаться со мной!

– Алла Владимировна…

– А что? Разве неправда? Я уверена, что вы в Москве будете вспоминать о нашей дружбе только тогда, когда вам придется писать. А так, без этого, никогда и не вспомните… Я уверена.

– Вы ошибаетесь, – задумчиво ответил Валуев, – это не так всё просто. Совсем не так просто. Я потому и не знаю, как это всё будет…

– Что будет?

– Да, всё. Вообще. Ах, да я не могу же говорить прямо! Вы понимаете, что мне самому хотелось бы остаться здесь. Но…

– Так обещайте тогда, что останетесь. Ну, обещайте, Дмитрий Константинович!

Влагина подсела ближе к Валуеву. Он смутился.

– Ведь я не один… – пробормотал он, – вы понимаете. Я, конечно, остался бы.

– Так вы и оставайтесь. Ну, я хочу, чтобы вы дали мне слово. Ну, хороший… Видите, как я прошу? Сделайте это!

– Нет, я ничего не понимаю! – воскликнул Валуев, протягивая руку к руке Влагиной и притягивая ее к себе, – у меня сейчас всё перепуталось!

– Ну, хороший, ну, обещайте… – говорила, между тем, тихим грустным голосом Алла Владимировна, гладя руку Валуева свободной рукой. – Я вас не отпущу так… Слышите? Я не могу. Вы понимаете? Вы понимаете меня, наконец?

Он почувствовал, как она, тяжело дыша, приблизила к нему свое лицо. Сердце у него забилось сильнее, и голова чуть закружилась. Он наклонился в ее сторону и увидел совсем близко от себя ярко горевшие, большие глаза.

– Я… я… – прошептала она, – я вас…

Раздавшийся в передней резкий дребезжащий звонок неожиданно прервал ее слова. Алла Владимировна быстро отодвинулась от Валуева, начала поправлять свой кружевной галстух и встала.

– Кто это пришел? – пробормотала она недовольным голосом. – Я сегодня никого, ведь, не приглашала!

Она вышла в переднюю. Авдотья в это время уже возилась с парадной дверью, отстегивая трудно вынимавшуюся из затвора цепочку.

– Ну, что? – спросила Алла Владимировна, выглядывая в переднюю, – что вы там так долго возитесь, Авдотья?

Авдотья постояла немного за дверью, затем вошла и обращаясь к Влагиной, удивленно проговорила:

– Никого нет.

– Как никого? – рассердилась Алла Владимировна, – кто же звонил?

– А я разве знаю? – развела руками Авдотья. – Никого нет, посмотрите сами.

Влагина спустилась к двери, отворила ее и высунула голову. Действительно, около подъезда было пусто. Стоявший напротив керосиновый фонарь слабо мерцал; на улице всё было спокойно, тихо, и только около крыльца бродила какая-то собака, которая, увидев открывавшуюся дверь, быстро отбежала на мостовую и села там, помахивая хвостом.

– Это что-то странное, – пробормотала Алла Владимировна, возвращаясь в гостиную, где ее тревожно ожидал Валуев, – представьте, – никого нет!

– А, может быть, какой-нибудь мальчишка проходил мимо и позвонил, – заметил, улыбаясь, Валуев, – Здесь это, кажется, часто бывает.

– Возможно, – успокоившись, проговорила Влагина, садясь на прежнее место около Валуева – Я почему-то, знаете, в последнее время стала очень нервной. Вот, такой, в сущности, пустяк мне может испортить всё настроение! И я сама не знаю, почему.

– Не нужно просто обращать на это внимания, – мягко произнес Валуев, взяв Влагину за руку, – ну, бросьте, забудьте. Расскажите лучше что-нибудь из своих планов. Вот, например, скажите подробно, куда вы думаете ехать в действительности летом? На сколько времени?

Алла Владимировна улыбнулась, взглянув в лицо Валуеву и, слегка придвинувшись к нему, начала медленно говорить. Она говорила с расстановками, рассеянно, часто останавливаясь, точно желая оборвать разговор и начать другой, более важный, более существенный. Наконец, она привскочила на месте, капризно отбросила от себя руку Валуева и воскликнула:

– Ах, да это всё мало интересно… И это всё будет потом. Говорите теперь вы, – скажите мне сами что-нибудь интересное, – самое интересное, что только можно сказать!

– Что же это такое? – смущенно спросил Валуев, – что может быть самым интересным? И для кого?

– Ну, я, конечно, имею в виду нас. Вы должны мне сказать… Ах, какой вы непонятливый! Ну, говорите же, говорите что-нибудь… Господи!

– Хорошо, я скажу, – загадочно произнес Валуев, становясь вдруг серьезным, – Я скажу вам одну неожиданную и неприятную для меня вещь. Вы, наверно, удивитесь.

– Ну? Что такое? – испуганно спросила она, поднимаясь в кресле – Что за вещь? Я слушаю.

– Видите ли… Случилось несчастье: я, кажется, влюбился.

Он замолчал и смущенно посмотрел на Влагину. Та вспыхнула, сделала, несколько бесцельных движений рукой, схватившись за обшивку рукава, точно стараясь ее разорвать, и тихо, наконец, спросила:

– Да? Но в кого же?

Валуев молча улыбнулся. Затем он придвинулся к Влагиной, грустно посмотрел ей в глаза и начал:

– Вы хотите знать в кого? Так я вам…

Он вдруг прервал свои слова и отодвинулся от Аллы Владимировны. В передней снова раздался звонок. Теперь он уже зазвонил не один раз, а продолжительно, со странными, резкими перерывами, то умолкая, то снова резко взвизгивая.

– Это безобразие! – воскликнула, вся красная от гнева, Влагина, вскакивая с места и бросаясь чуть ли не бегом в переднюю, – это гнусно, наконец!

Она быстро спустилась по ступенькам лестницы и торопливо стала отворять дверь. Выглянув на улицу, она осмотрелась кругом и снова никого не увидела. Только около крыльца стояли, кроме одной прежней бродячей собаки, уже две, которые, вопросительно глядя на Влагину, тревожно помахивали хвостами.

– Пошли вон! – вскричала со злостью Алла Владимировна, замахиваясь на собак, – чего торчите здесь!..

Она вышла на крыльцо и стала внимательно вглядываться в темноту улицы, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Никого на улице не было. Около стены дома и возле идущего далеко в обе стороны решетчатого деревянного забора тоже не было заметно ни одной человеческой фигуры. Влагина постояла немного на крыльце, подождала и, охваченная раздражительностью и озлоблением, вошла внутрь.

– Я ничего не понимаю! – сердито воскликнула она, входя в гостиную. – Опять никого. Я не знаю, что делать!

Валуев встал и нервно зашагал по комнате.

– Это, наверно, нарочно, – сказал он, – и, наверно, из-за меня. Не знаю почему, но у меня, кажется, здесь в городе появились враги.

Он вспомнил про зимнюю сцену в лесу с Касаткиной и вздохнул. Влагина молча стояла, печально опершись рукой на рояль.

– По-моему, мне лучше всего сейчас уйти, – проговорил снова Валуев, останавливаясь около Аллы Владимировны, – очевидно, кто-то подстерег меня и теперь издевается над нами. Правда, лучше уйти?

Алла Владимировна молчала, кусая губы от досады.

– Негодяи… Я бы хотела узнать, кто это! Знаете, что? – вдруг предложила она, встрепенувшись и сверкнув глазами от появившейся надежды узнать причину таинственных звонков. – Пойдемте со мной во двор и станем около ворот! Там решетчатый забор, и мы можем наблюдать в щелку за тем, что происходит на улице.

– Нет, нет, я не могу, – решительно отказался Валуев. – Лучше я сейчас уйду, а мы с вами встретимся завтра или послезавтра. Ведь, у нас, всё равно, испорчено настроение… А стоять там и смотреть – вам ничего, раз вы у себя дома, а мне, право, неудобно. Я не могу, Алла Владимировна!

Влагина печально опустила голову.

– Я вас понимаю, Дмитрий Константинович, – произнесла она. – Ну, что же, я не буду удерживать. В таком случае, приходите завтра днем в двенадцать. Хорошо? Я буду одна до половины четвертого, и мы успеем посидеть, поговорить. Или, может быть, пойдем гулять куда-нибудь? Ах, какая обида, что сегодня так!.. Ну, если бы я только знала, кто это… Я бы не простила. Я бы к исправнику поехала!

– Хорошо, я буду завтра в двенадцать, – нервно сказал Валуев, которому захотелось поскорее отправиться домой. – Ну, до завтра. Я иду.

Влагина протянула руку, печально глядя ему в глаза. Он долго держал ее руку в своей, смотря ей в лицо с грустной улыбкой. Она вздохнула и проговорила:

– Вы не можете себе представить, как мне всё это обидно, как обидно! Но помните: вы не докончили своего ответа. Может быть, вы мне скажете его сейчас? Хорошо?

– Нет, нет, сейчас не могу.

– Отчего же, скажите! Вы видите, в каком я ужасном настроении!

– Нет, нет… Потом… Я не могу так.

Они снова вздрогнули и замолкли. Снова зазвонил звонок, резко, отрывисто, то затухая, то вдруг сразу срываясь с места, точно кто-то старался с силой оторвать ручку от проволоки. Влагина побежала к дверям, а Валуев, нахмурившись, быстро надел пальто, шляпу и спустился к двери вслед за Аллой Владимировной.

– Собака! – вскричала изумленная Влагина, быстро распахнув дверь, которая не была заперта на цепочку. – Посмотрите, Дмитрий Константинович… это собака!

Валуев поспешно вышел на крыльцо. Быстро убегая и подталкивая одна другую, бросилось в сторону от двери несколько собак. Одна жалобно лаяла, а другие глухо ворчали, недовольные тем, что дверь часто отворяется.

– Вы посмотрите: кость… – прошептала изумленно Алла Владимировна, осматривая ручку звонка, – откуда это? Вы видите?

Они молча смотрели друг на друга удивленные, смущенные. Наконец, Влагина не удержалась и стала браниться.

– Вот мерзость! Это кто-то нарочно, вы понимаете? Чтобы собаки дергали! Знаете, что, Дмитрий Константинович: снимайте пальто и возвращайтесь в гостиную, право… Стоит обращать внимание!

– Нет, нет, – испуганно произнес Валуев, – не нужно. Завтра. И потом, вы видите…

Он указал глазами на дверь. Там, в передней, стояла Авдотья, явившись на последние продолжительные звонки.

Валуев протянул Влагиной руку и побрел домой. На душе у него было гадко, противно, появлялась беспричинная раздражительность и отвращение ко всему окружающему… Он медленно шел, опустив голову и нетвердо ступая ногами на избитую рытвинами мостовую. И не заметил даже, как из-за соседнего забора кто-то громко свистнул, и как затем два молодых мужских голоса весело и гулко рассмеялись ему вслед.

XX

На следующий день Кирочка Пантеева праздновала свое рождение. По случаю такого торжественного события она встала значительно позже обыкновенного и оделась в розовое платье с большим голубым бантом сзади, которое так нравилось Карусову и в котором поручик почему-то находил Киру очень похожей на наяду. Кира с утра была настроена капризно. Ей не особенно понравились духи, которые мать подарила ей сегодня, и, кроме того, она была сильно обижена забывчивостью матери, не заказавшей на сегодня шоколад. Евгения Васильевна по случаю рождения дочери сидела дома. Она только на полчаса заглянула в гимназию, сделала там кое-какие распоряжения и теперь беседовала в гостиной с дочерью и с Пересыпкиной, явившейся раньше всех поздравить Киру.

– Совсем, совсем невеста! – говорила скороговоркой Пелагея Филоктимоновна. – Ведь вам, Кирочка, уже девятнадцать лет наступает?

– Да, мне девятнадцать, – солидно отвечала Кирочка, покачиваясь в качалке и время от времени с зевотой поглядывая в открытое окно на улицу.

– Ну, вот, совсем взрослая! – продолжала Пересыпкина. – Вам пора замуж, Кирочка!

Кира презрительно улыбнулась и молча продолжала раскачиваться.

– Что вы, Пелагея Филоктимоновна, – испуганно заметила Евгения Васильевна, – зачем ей выходить так рано? Еще смело может годика два, три подождать. Для чего торопиться?

Кира приподнялась в кресле, нахмурила брови и проговорила:

– Что? Ждать три года? Нет, благодарю вас! Я выхожу замуж через месяц.

Она гордо мотнула головой и опустилась на качалку. Евгения Васильевна, побледнев от испуга, молча смотрела на дочь. Пересыпкина ехидно улыбалась, внимательно переводя взгляд с дочери на мать и обратно.

– Что с тобой, Кира? – проговорила, наконец, Евгения Васильевна, – ты, кажется, сегодня решила меня изводить с самого утра?

– Никто тебя не изводит. Я только заявляю тебе, что через месяц, в конце мая, выхожу замуж.

– За кого?

– Ты сама знаешь за кого.

– За Карусова? – не удержалась Пересыпкина. – Я давно, Евгения Васильевна, замечала, что молодые люди любят друг друга… Что же, Евгения Васильевна, я думаю…

– Погодите, Пелагея Филоктимоновна… – резко оборвала Пересыпкину Пантеева, – Так ты, Кира, опять начинаешь старую историю? Я тебе, кажется, раз навсегда, сказала, что за Карусова выйти не позволю. Ведь, он всего-навсего поручик!

– Ну, тогда я отравлюсь, – спокойно отвечала Кира, не переставая раскачиваться. – Тебе же хуже будет, увидишь.

– Кира!

– Я сама знаю, что я Кира. А вот когда отравлюсь, то все будут знать, что ты виновница моей смерти. Пелагея Филоктимоновна, слышите? – поднимаясь в кресле, серьезно обратилась Кира к Пересыпкиной, – если я отравлюсь, то скажите всем, что это из-за нее, из-за родной матери. Слышите?

Она показала пальцем на мать. Пересыпкина вспыхнула от удовольствия, видя, что ссора между матерью и дочерью разгорается. Но она сейчас же овладела собою и сделала испуганное лицо.

– Что вы, Кира Степановна? – укоризненно заговорила она, – что вы? Родной матери говорить такие вещи? Ведь, вы не должны забывать поговорки: «чти отца твоего и мать твою»… Ах, ты, Господи, Господи!

– А почему она не соглашается? – продолжала сердито Кира, – ведь, мы с поручиком решили уже, что поженимся. И вдруг я ему скажу, что мать не согласна! Ведь, он с горя застрелится. Он сам говорил мне об этом. А каково мне? Каждый раз, как я услышу выстрел в городе, я буду думать, что это застрелился поручик. Нет, я не могу! Я выйду за него, выйду!

Кира капризно тряхнула головой, встала с качалки и села на стул у окна, сердито подперев руками голову. Пантеева стала говорить о чем-то с Пересыпкиной, и Кире казалось, что время течет страшно медленно, что всё кругом стало скучным, надоедливым, и даже голубое, ясное небо, на которое она обыкновенно любила глядеть из окна, потускнело и стало каким-то бесцветным, серым. Кира зевнула и стала смотреть на улицу. Там было тихо, пустынно. Важно переваливаясь с ноги на ногу, переходило улицу несколько гусей; напротив, около маленького одноэтажного дома, играло двое детей в какую-то непонятную игру, то ползая по земле на четвереньках, то вдруг порывисто вскакивая и с криком и визгом ловя друг друга. Кира со скучающим видом стала следить за детьми, как вдруг вдали раздался стук колес. Стук становился всё громче и громче, и Кира высунулась в окно до пояса, чтобы посмотреть, куда едет извозчик.

Экипаж приближался. Важно развалившись, с красной лентой через плечо, с грудью, увешанной орденами, ехал в нем какой-то неизвестный Кире господин, брюнет с черной бородой и орлиным носом. На голове у него красовался цилиндр, а на плечи небрежно был наброшен черный плащ с золотыми пуговицами, ярко блестевшими на солнце.

– Мама, смотри скорее!.. – лихорадочно воскликнула Кира, забыв про ссору с матерью и про ту драму, которая ожидает ее вместе с поручиком. – Мама, окружной инспектор едет!

Пантеева вскочила с кресла, точно подброшенная наверх могучей пружиной. Она бросилась к окну, где находилась Кира, а Пересыпкина, побледнев от неожиданности, схватилась за голову, закружившуюся от остроты переживаемого момента. Но затем Пелагее Филоктимоновна мгновенно пришла в себя. Она метнулась к окну, сбросив с плеч накинутый черный платок и выпустив из рук ридикюль, который глухо ударился об ковер.

– Посмотрите, лента! – прошептала она, дрожа от волнения. – Красная генеральская лента!

– А ордена? – в восхищении подхватила Кира, – вы заметили: ордена навешаны не только на груди, но и на ленте. И медали тоже!

– Хорошо, господа… – недоверчиво проговорила Пантеева, – я ленту видела и ордена тоже. Но почему он не в треуголке, а в цилиндре? Ведь, при парадной форме требуется треуголка!

– Так что ж такое? – торопливо возразила Пересыпкина, тяжело дыша и быстро соображая, что ей теперь предпринять, – что ж такое? Ведь, мы не знаем, какая парадная форма теперь в министерствах! Может быть, сейчас треуголки не в моде? Нет, Кира права: это окружной инспектор!

– А если кто-нибудь другой? – продолжала сомневаться Евгения Васильевна, – например, председатель окружного суда, или губернский предводитель дворянства?

– Что вы, дорогая, какой предводитель? – изумилась Пересыпкина. – Я же его видела! И у него совсем другой мундир, я помню, как свои пять пальцев! А председателю нужно в ту часть города, а не сюда, к гимназиям. Нет, это он! Я бегу, дорогая моя, бегу!

– Куда вы, Пелагея Филоктимоновна? – растерянно воскликнула Пантеева, загораживая Пересыпкиной дорогу, – погодите! Дайте подумать… Я хочу посоветоваться…

– Ну, так скорее, Евгения Васильевна, ради Бога скорее! – дрожа от волнения, говорила Пелагея Филоктимоновна, поднимая дрожащими руками с ковра ридикюль, – Ведь, поймите, я не нирвана какая-нибудь, чтобы сидеть тут на одном месте… Поймите!

– Я понимаю, дорогая… Но как быть? Посоветуйте!.. Он, наверно, зайдет и к нам. Нужно предупредить… Нужно самой сейчас же явиться! Знаете что, дорогая? Я отправлюсь к себе в гимназию, а вы бегите в мужскую. И сообщите Ивану Петровичу… Ах, только вы не успеете, если он отправится прямо! Нет, я положительно теряю голову!

– Я лечу, я лечу! – воскликнула Пересыпкина, подбирая по дороге из гостиной в переднюю спадавший с шеи платок. – Я пробегу переулком! Здесь будет гораздо скорее, чем улицей!

– А я за вами. Кира, дай шляпу скорее! Ах, Господи! Я не знаю, что со мной… у меня руки дрожат. Кира, дай же шляпу, говорю я тебе! Господи! Как всё это отвратительно! Пойдет теперь расследование… А если он, вдруг, потребует отчет по хозяйственной части? Кира, дрянная девчонка, где же шляпа? Ты погубить меня хочешь? Мать родную не жалеешь? Ну, давай… Помоги надеть пальто! Ох!

Между тем, Пересыпкина уже мчалась переулком к мужской гимназии. Услышав быстрый стук каблуков по мостовой, из ворот выбегали встревоженные собаки и, обступая Пелагею Филоктимоновну с разных сторон, провожали ее ожесточенным шумным лаем. Но Пересыпкина не обращала на собак никакого внимания. Она неслась вперед, подобрав свою длинную юбку, которая обыкновенно придавала ей солидный, строгий вид, но теперь мешала быстрой ходьбе. Взор ее был устремлен вперед, к повороту на Гимназическую улицу, глаза горели жаждой новых знаний, новых событий. Яркий румянец покрыл ее пыльные серые щеки, сбившиеся на бок черные волосы беспомощно свесились из-под шляпы.

– Что случилось, Пелагея Филоктимоновна? – спросил из окна одного дома тревожный женский голос.

Пересыпкина порывисто обернулась, замахала руками и крикнула:

– Не мешайте! Окружной инспектор приехал. В гимназию!

За окном произошло движение. Где-то в квартире хлопнула дверь. В противоположном доме раскрылось окно, выглянула чья-то голова, затем другая. Вскоре весь переулок пришел в движение.

Наконец, Пересыпкина достигла угла, у которого кончался переулок, выходящий на широкую Гимназическую улицу. Гимназия была здесь же, направо. Сначала шел длинный флигель, в котором жил директор с семьей, дальше находилась унылая одноэтажная постройка, где помещался пансион с инспекторской квартирой, и уже за пансионом, во дворе, возвышалось двухэтажное здание гимназии.

– Ольга Николаевна, а, Ольга Николаевна! – закричала Пересыпкина, став у окна директорской квартиры и поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь, – Иван Петрович дома? Ну же!

В окне показалось испуганное лицо Бабецкой. Она недовольно протянула руку Пересыпкиной, но, узнав, в чем дело, сразу преобразилась. Она как-то вся съежилась, быстро пробормотала неясные слова благодарности и побежала внутрь квартиры к мужу. Бабецкий сидел в это время в халате в столовой, пил кофе и читал газету. Услышав от жены новость, он побледнел и, подобрав полы халата, быстро прошел в гостиную.

– В самом деле, окружной инспектор? – спросил он тревожно, здороваясь через окно с Пелагеей Филоктимоновной. – Вы откуда знаете?

– А мы с Пантеевой видели, Иван Петрович, – быстро отвечала Пересыпкина. – Да, вот смотрите: видите стоит экипаж у ворот? Это он! С лентой через плечо, так и есть!

– С лентой через плечо? – вздрогнул директор, – вы не шутите? Зачем же с лентой?

– Господи, до шуток ли мне в такие минуты! Вот, смотрите сами, высуньте голову.

Бабецкий, забыв про халат и про свое высокое общественное положение, вскарабкался на окно, растянулся на нем, повиснув ногами в воздухе, и испуганно повернул на бок голову.

– Да, кажется, вы правы… – пробормотал он. – Как же быть? Необходимо сейчас же отправиться, не медля…

– А я побегу к инспектору… Нужно предупредить… – заговорила Пересыпкина, собираясь двинуться дальше.

Однако, Бабецкий быстро протянул к ней руку и, поспешно озираясь по сторонам, прошептал:

– Ради Бога, голубушка… Не говорите ему! Пусть тот застанет его врасплох. А вот сторожей предупредите и в канцелярии Лоткову нужно сказать… Только уже, кажется, поздно… А я сейчас явлюсь через черный двор…

– Хорошо, я скажу сторожу, – согласилась Пересыпкина. – Так я лечу!

Она бегом направилась к воротам гимназии, минуя пансион и инспекторскую квартиру. Здесь, у ворот, до сих пор еще стоял незнакомец и торговался с извозчиком, который не хотел принимать от него денег. Незнакомец потребовал таксу, и извозчик после долгих отнекиваний и колебаний вытащил, наконец, маленькую книжку с печатными правилами и подал ее пассажиру. Пересыпкина как раз успела подбежать, когда незнакомец пришел уже к соглашению с извозчиком и добавлял ему к прежним деньгам еще десять копеек. Держа в руках большой портфель, незнакомец подошел к стоявшему у ворот сторожу и спросил его, можно ли видеть директора.

– Директор в гимназии, я сама видела, – быстро воскликнула, отталкивая в сторону изумленного сторожа и делая реверанс, Пелагея Филоктимоновна. – Он всегда с раннего утра, так сказать, не щадит живота на своем посту.

Незнакомец любезно улыбнулся Пересыпкиной, почесал за ухом и заметил:

– Ну, так это очень отлично. Только покажите, как здесь можно пройтить?

– А вот сюда, через двор, будьте любезны, – быстро ответила Пересыпкина со сладкой улыбкой, – пожалуйте!

Она пропустила вперед посетителя и со страхом в глазах прошептала сторожу:

– Дурак, Семен, не видишь разве, что это помощник попечителя? Беги в гимназию и зови надзирателя! И Лоткова… Сам директор приказал!

Сторож выпучил глаза от страха, повернулся и быстрой рысью побежал вперед. И когда незнакомец, пройдя через двор, подходил к главному подъезду гимназии, оттуда показалось уже несколько человек классных надзирателей. Впереди них суетился Лотков.

– Очень рады, ваше превосходительство, – пробормотал Лотков, растерянно отвечая на приветствие посетителя. – Мы так ждали… Мы…

Он поперхнулся от волнения и замолк в глубоком поклоне.

Посетитель смущенно кивнул головой.

– Я могу все-таки видеть самого г. директора? – спросил он, входя в двери, – мне хотелось бы, в самом деле, его чуточку побеспокоить.

– Пожалуйста ко мне в кабинет, милости прошу! – торопливо проговорил Бабецкий, спускаясь по лестнице навстречу гостю и окидывая внимательным взглядом его красную ленту. – Я очень рад, что мы выясним, наконец, всё это кошмарное дело.

Посетитель удивленно посмотрел на директора, смущенно обернулся и заметил со странным акцентом:

– И как это мне нравится, ей-Богу! Вы, господа, все такие любезные. Не то, что исправник!

– Позвольте, ваше превосходительство, портфельчик, – ласково проговорил Лотков, протягивая руку к тяжелому портфелю незнакомца, – я понесу его за вами!

Незнакомец не сопротивлялся. Он отдал портфель Лоткову, поздоровался с подошедшим к нему почтительным инспектором и медленно направился по коридору. Директор шел сзади и тревожно шептал на ухо инспектору:

– Мне кажется, Иван Андреевич, что это ошибка… По-моему, он вовсе не окружной инспектор. Зачем ему парадная форма? И ордена… какие-то странные!

– А лента?.. – шепотом добавил инспектор. – Вы заметили ленту? Она не такая, какая полагается при Анне… Вы бы спросили его, Иван Петрович, кто он такой, а?

– Я? Нет, Бог с ним! Может быть, вы рискнете? Вы, ведь, не такое ответственное лицо, как я. Вам безопаснее.

– Нет, Иван Петрович, я ни за что не рискну. У меня пенсия скоро и семья… Куда я денусь?

Инспектор, как видно, по случаю серьезности момента расхрабрился и вышел из повиновения. Бабецкий нахмурился и, ничего не ответив, молча двинулся в учительскую, куда прошел, по указанию услужливого Лоткова, посетитель.

Здесь, в учительской, стояло несколько преподавателей, пришедших только что на большую перемену с уроков. Когда незнакомец вошел в сопровождении директора в учительскую, преподаватели, увидев красную ленту, встали. Батюшка перестал рассказывать какую-то смешную историю про похороны, а Влагин, который обыкновенно на большой перемене оставался в гимназии и не ходил домой, незаметно прошел теперь вдоль стенки к дверям, чувствуя сильную робость выскочил в коридор, а затем в шинельную.

Между тем, посетитель, увидев, что кругом собралась группа преподавателей во главе с директором и инспектором, решил, что сейчас настал прекрасный момент для того, чтобы приступить к делу. Он подошел к большому круглому столу, стоявшему посреди учительской, взял из рук Лоткова свой огромный портфель, раздувшийся от находившихся внутри вещей до размеров доброго саквояжа и стал раскрывать его. Кругом стало тихо. Директор стоял, подозрительно нахмурившись, инспектор расположился немного поодаль. Преподаватели и надзиратели, почтительно покашливая, стояли беспорядочно около стен в тревожном ожидании. Наконец, незнакомец открыл портфель маленьким ключиком, запустил руку внутрь и, вдруг, быстрыми, проворными движениями стал выкладывать на пустой стол различные цветные стаканчики, позолоченные картонные бутылки, деревянные кубики, колоды карт и пеструю разноцветную бумагу.

– Я очень рад, милостивые государи, – заговорил он нараспев, слегка картавя, – я очень рад, что вы все были такие любезные и пустили меня с охотой к себе, в середку гимназии. Но прежде, чем демонстрировать свои чудодейственные аппараты на основании последнего слова техники и науки, я должен представиться вам, как профессор и престидижитатор царя болгарского, короля румынского, эмира бухарского и прочих ценителей тайной науки о волшебстве и магии, в которой я безошибочно практикую уже двадцать лет без конкурентов во всем земном шаре. От эмира бухарского я имею серебряную звезду, от короля румынского эти два ордена, которые вы имеете честь видеть на груди, данной в знак отличия от других конкурентов, ложно уверяющих доверчивую публику в том, что они так же, как и я, имеют сношение с загробным миром. От парижского общества любителей магии я имею…

Незнакомец остановился. Вдохновляясь своими словами всё более и более, он не заметил сразу, как директор побагровел, вытянулся и стал наступать на него со сжатыми кулаками. И когда, наконец, Бабецкий, весь дрожа от гнева, схватил его за руку, профессор остановился, удивленно поглядел на директора и пробормотал:

– Погодите немного, я-таки, ведь, еще не кончил. Ну?

– Что вам здесь нужно, милостивый государь? – вскричал Бабецкий, толкая престидижитатора, – это что еще за выдумки?

– Позвольте, позвольте! – обиженно заговорил профессор, сразу изменив свой величественный тон и поняв, что настроение аудитории изменилось не в его пользу. – Чего вы пихаетесь, я вас спрашиваю? Вы хотите знать, зачем я приехал? Так я вам сейчас скажу, не торопитесь, пожалуйста. Что за привычка? Я хочу просить вас, г. директор, чтобы вы разрешили завтра вечерком ученикам посетить мое интересное представление с подъемом тела моего помощника на воздух в противовес притяжению земли. Ой, зачем вы щипаетесь, милостивый государь? – обратился испуганно профессор к Лоткову, который зашел сзади и вдруг схватил профессора за локоть. – Ведь, вы же образованные люди, на самом деле!

– Вон отсюда! – закричал вдруг Бабецкий, – вон! Сию минуту!

– Какое нахальство! – подхватил негодующе инспектор.

Сзади, около стен, раздался смех. Сначала нерешительный, а затем всё ярче и ярче, громче и громче. Бабецкий с негодованием обернулся назад, чтобы прекратить возникшее настроение, но, увидев, что все преподаватели и надзиратели закатились дружным неудержимым хохотом, сам улыбнулся, изменился в лице и уже спокойнее проговорил, обращаясь к престидижитатору:

– Идите скорее отсюда, мосье, пока я не позвал сторожей. Идите, говорю я вам! Лотков, проводите его на улицу!

Директор порывисто повернулся и вышел.

Преподаватели продолжали хохотать и обмениваться громкими замечаниями по адресу растерявшегося профессора. Инспектор, чувствуя, подобно директору, неловкость возникшего положения, поспешил скрыться вслед за Бабецким. А Лотков, выпрямив спину, подталкивал профессора, выпроваживая его из учительской, и весело приговаривал:

– Ну, ну, поворачивайся, говорят тебе! Живо!

Он презрительно бросил в портфель забытый на столе золоченый стаканчик, бесцеремонно сунул этот портфель в руки растерявшемуся профессору и затем, взяв престидижитатора за рукав, быстро протолкнул его в дверь.

Валуев пришел к Влагиной в этот день, согласно условию, ровно в двенадцать. Петр Борисович до трех часов должен был находиться на уроке, и часа два Валуев рассчитывал провести вместе с Аллой Владимировной.

– Ну, и любопытный народ здесь, – проговорил Дмитрий Константинович, усевшись в гостиной в кресло. – Подумайте: довольно было, чтобы прислуга открыла мне дверь, как напротив кто-то отдернул занавеску в окне и стал смотреть.

– Там живет отставной почтовый чиновник с женой, – улыбнулась Влагина. – Они всегда, когда слышат, что наша дверь отворяется или закрывается, – отдергивают занавеску и выглядывают. И даже, если не дверь, а окно раскрыть или закрыть, – то же самое. Вот, смотрите…

Она со смехом подошла к окну и громко захлопнула его. Напротив, в соседнем доме, быстро отдернулась занавеска, и показалась седая старушечья голова. Эта голова осторожно высунулась, внимательно поглядела в сторону квартиры Влагиных и затем исчезла. Занавеска задернулась.

– Хотите еще? – засмеялась Алла Владимировна.

– Нет, уж не тревожьте ее, – со смехом отвечал Валуев, – Бог с нею!

Они помолчали. Разговор не клеился. Алла Владимировна села за рояль и взяла несколько аккордов.

– Может быть, сыграете что-нибудь? – проговорил вопросительно Валуев, садясь около рояля.

– Хорошо. Только я не знаю, что. Вот, погодите…

Она подняла задумчивый взгляд к потолку и затем оживленно повернулась к Валуеву.

– Сыграть, может быть, «Impromptu» Шопена?

– Пожалуйста.

Он сел поудобнее, опершись о рояль рукой. Влагина начала играть бравурно, шумно. Но через несколько мгновений вдруг сбилась, покраснела, стала поправляться и совсем замолкла.

– Забыла, – проговорила сконфуженно она. – Я лучше сыграю вам второй вальс Шопена.

Она снова начала. Но опять через несколько нот пальцы перестали повиноваться, аккорды выходили фальшивыми, и аккомпанемент басов перестал совпадать с мелодией.

– Нет, этого тоже не могу, – засмеялась Алла Владимировна, быстро отодвинув назад стул и захлопнув с шумом крышку рояля. – Не стоит играть, лучше поговорим. Скажите, когда ваша жена возвращается? Скоро?

Говоря это, Влагина стала вдруг задумчивой, и глаза ее потускнели. Валуев слегка смутился.

– Она должна возвратиться на-днях, – ответил он. – Может быть, уже послезавтра.

– Да? – упавшим голосом спросила Влагина. – Уже? Так скоро? Впрочем, что это я говорю! – покраснела она, деланно рассмеявшись. – Вы еще можете подумать… Ах, Господи, я несу всё время какой-то вздор! Расскажите мне лучше что-нибудь интересное. Из своей жизни. А я посижу около вас и послушаю. Хорошо?

Она усадила его на диван, и сама села рядом. Валуев начал рассказывать о том, как учился в университете, который не окончил из-за беспорядков, как работал потом в газетах репортером, как постепенно перешел на беллетристику, медленно прокладывая себе дорогу к известности, в силу отсутствия литературных связей и знакомств в Петербурге. Влагина внимательно слушала Валуева, сидя близко возле него, и, когда он окончил, вдруг воскликнула:

– Ах, какая вы прелесть!

Затем, спохватившись, покраснела, засмеялась и виноватым тоном добавила:

– Извините. Не знаю, право, почему, но я стала за последнее время такой несдержанной!

Она помолчала. Затем заговорила:

– Вот вы упоминали, Дмитрий Константинович, про то, что вам никто не помогал пробивать путь. Ну, а Ксения Юрьевна? Она была с вами?

– О да, про Ксению я не говорю. Она всегда меня поддерживала в самые трудные минуты. Ведь, я, нужно вам сказать, очень легко впадаю в уныние, пугаюсь всякого пустяка в жизни и проявляю мало настойчивости. И вот Ксения меня всегда воодушевляла. Она легко переносила со мной лишения, подбадривала, убеждала… О, я ей очень многим обязан!

Без нее, может быть, я не добился бы таких результатов, какие имеются сейчас. Да, Ксения молодчина!

Влагина побледнела, закусив губу. Затем опустила задумчиво глаза и проговорила с усилием:

– Вы знаете, Ксения Юрьевна мне очень нравится. В ней видна масса благородства, искренности и правдивости. Она очень умна, развита, и кроме того, наверно, прекрасный человек.

– Да, конечно…

– И потом – она удивительно красива, – не поднимая глаз, с некоторой печалью в голосе, продолжала Влагина. – У нее такая спокойная красота в лице. Она почему-то напоминает мне боярышню. Да, она очень интересна!

Валуев ничего не ответил. Алла Владимировна помолчала, затем вздохнула, встала, походила по комнате и вдруг остановилась.

– Скажите, Дмитрий Константинович, – проговорила она нервно, – какой вы меня считаете? Могу ли я представить для глубокого, серьезного человека, ну, например, как вы, – какой-нибудь интерес? Меня так часто мучит вопрос о том, что…

Влагина замолкла. Около окна мелькнула чья-то фигура, и вдруг голос Петра Борисовича громко произнес:

– Алла! Открой дверь.

Влагина удивленно выглянула в окно и увидела на тротуаре мужа. Тот был заметно взволнован, что с ним случалось чрезвычайно редко, и тяжело дышал.

Алла Владимировна быстро направилась в переднюю.

– Окружной инспектор приехал, – сердито произнес Петр Борисович, входя в гостиную и сначала не замечая Валуева, – я хочу переодеться и надеть вместо черного сюртука форменный… Достань, пожалуйста. А! – сухо протянул он, обернувшись и увидев Валуева, – вы здесь? Я вас не заметил.

Он переменился в лице, сделался официальным и строгим, как всегда, и молча поздоровался с Валуевым. Влагина, вспыхнув, засуетилась, забегала точно ища какую-то вещь, и, наконец, выскочила из комнаты. Петр Борисович остался с Валуевым с глазу на глаз. Последний чувствовал сильное смущение и не знал, о чем заговорить. Влагин же неподвижно стоял в ожидании жены и тоже молчал.

– У вас, кажется, ожидается ревизия в гимназии? – спросил, наконец, Валуев, желая прервать тягостное для него молчание.

– Ревизор уже приехал, – бесстрастно ответил Влагин.

– Кто именно? Окружной инспектор?

– Да.

– Он в первый раз здесь?

– Да.

– Эта ревизия, наверно, вызвана самоубийствами учащихся?

– Да.

Оба помолчали. Затем Влагин посмотрел внимательно на Валуева и спросил:

– А вы у жены в гостях или по делу?

– Я? – смутился Валуев, – я зашел так… Проведать.

– Ага, проведать. Алла Владимировна теперь занимается французским языком, собирается заграницу. Но ей все мешают. Как начнет заниматься, сейчас же гости приходят.

Влагин говорил ровно, спокойно глядя на Валуева. Валуеву захотелось вдруг встать и уйти, но он сдержался. Пересилив себя, он улыбнулся и заметил:

– А Алла Владимировна мне говорила, что много уже сделала. И потом она, кажется, любит светский образ жизни.

– Лучше бы не любила, – поморщился Влагин. – У нее и так запущены хозяйственные дела. А дома ей почему-то не сидится, всё куда-то ходит.

Он зловеще замолк. Валуев кашлянул, пробормотал что-то неясное и встал.

– Ну, а я отправляюсь домой, – произнес он, – до свиданья!

– До свиданья, – облегченно вздохнул Влагин, – вы что? Хотите видеть Аллу? Не беспокойтесь: я ей передам.

– Но все-таки… Мне так неловко, – смутился Валуев, выходя в переднюю, – Алла Владимировна, наверно, сейчас выйдет сюда?

– Не знаю, она может провозиться долго. Ничего, я передам.

Влагин спустился к выходной двери, отворил ее и, протягивая руку изумленному гостю, сказал:

– До свиданья. Заходите как-нибудь, когда мы оба будем дома. Пожалуйста!

Он быстро затворил за Валуевым дверь и, криво усмехнувшись, направился из передней в спальню. В столовой он столкнулся со спешившей в гостиную женой.

– Валуев там? – тревожно спросила Алла Владимировна, испуганно взглянув в лицо мужу.

– Нет, ушел.

– Как ушел?

Алла Владимировна побледнела. Рука, державшая сюртук мужа, задрожала.

– Так ушел. Не дождался.

– Послушай, Петя… – зловеще проговорила она, – смотри: это ты сделал!

– Что сделал? – презрительно поднял брови Влагин.

– Ты, наверно, сказал ему какую-нибудь дерзость… Я уверена!

– Я сказал только, что нужно. Я попросил его приходить тогда, когда мы оба дома.

Влагина вспыхнула.

– Это что еще такое? – закричала, взвизгнув, она, – как это понять?

– А так, что я не раз слышал уже от всех, что он у тебя здесь каждый день сидит, когда меня нет. И на прогулки ходит с тобой. Довольно этого!

– Это мое дело, а не твое! – злобно топнула ногой Алла Владимировна. – С кем хочу, с тем и провожу время! Ты спасибо скажи, что я тебя не бросила до сих пор с твоим мерзким характером! Ты будешь жалеть, если я сбегу от тебя! Увидишь. Черствая душонка!

– Не сбежишь, – усмехнулся Петр Борисович, надевая на себя форменный сюртук и поправляя сзади воротник, – а если сбежишь, то вернешься обратно. Я тебя знаю.

Он хладнокровно стал застегивать пуговицы сюртука, делая вид, что ничего особенного не произошло. При последних словах мужа Алла Владимировна вскрикнула, бросилась стремительно на стул и, закрыв лицо руками, уронила голову на стол. Влагин увидел, как задрожала она от слез всем своим телом, поморщился, передернул плечами, затем поправил усы и молча направился в переднюю.

XXI

В первых числах мая вернулась домой Ксения Юрьевна. Валуев был уже предупрежден письмами о приезде жены и с нетерпением ждал ее и сына. Когда Ксения Юрьевна подъехала к дому, Дмитрий Константинович выскочил на подъезд, сам стал помогать снимать вещи, суетился, целовал жену, сына и был, видимо, очень рад их приезду.

Вечером они сидели за чаем, и Ксения Юрьевна рассказывала мужу подробности своей жизни в деревне.

Когда, наконец, все интересные темы были исчерпаны, Валуева замолчала, поцеловала мужа и спросила:

– Ну, а ты как, Дима? Не скучал?

Она внимательно посмотрела на него, вспомнила, вдруг, свой разговор с Пересыпкиной в день отъезда и немного смутилась. Смутился и Валуев.

– Да что я, – вяло ответил он, не глядя на жену и протягивая руку к корзинке с печениями. – Днем занимался, а по вечерам бывал в гостях. Иногда ходил в компании на прогулки.

– У кого бывал? У Касаткиных?

– Нет, у них не был. Она почему-то на меня сердится. А вот, был у Бабецких, у Влагиных, у Пантеевых. К Силину заходил, он был у меня три раза, всё время справлялся о тебе.

Заговорив о Силине, Валуев повеселел. Он лукаво посмотрел на жену и добавил:

– Что-то он уж очень внимателен к тебе, Ксенюша, не находишь, а?

Ксения Юрьевна спокойно улыбнулась.

– Пожалуй, – ответила она, – но я тут не причем. Впрочем, он очень милый и интересный человек. Гораздо интереснее многих других мужчин в Нижнегрязненске.

Весь вечер в тот день Валуев по случаю приезда жены просидел дома. Он сообщил, в свою очередь, Ксении Юрьевне все новости; рассказал о том, как в гимназии фокусника приняли за окружного инспектора; говорил о своей работе, показывал полученные за это время письма из Петербурга. Затем, перед тем, как отправлять Севочку спать, сам предложил сыну покатать его на ноге, поиграл с ним в прятки и даже лазил на четвереньках по ковру в гостиной, изображая злую собаку.

На следующий день Валуев получил утром записку от Софьи Ивановны Бабецкой, которая приглашала Дмитрия Константиновича к себе на спиритический сеанс. Этот сеанс она устраивала в первый раз при помощи Пузыркиной с участием медиума Кривленко. Валуев сначала решил, было, не идти, но к вечеру передумал и стал собираться.

– А, может быть, ты посидел бы этот вечер со мной? – нерешительно спросила Дмитрия Константиновича Ксения Юрьевна, нежно обнимая его.

Но тот задумчиво освободился от рук жены и наставительно произнес:

– Нельзя, Ксенюша, нельзя. Я бы рад, да неудобно. Я уже обещал Бабецкой быть на первом сеансе. И, кроме того, это всё для меня имеет практическое значение: наблюдения, типы, различные сценки. Этого, ведь, всего не выдумаешь.

– Конечно, – печально согласилась Ксения Юрьевна, – я с этим согласна. А разве они больше не будут устраивать сеансов?

Валуев слегка рассердился.

– Откуда я знаю, Ксенюша? – раздраженно воскликнул он, – впрочем, если ты очень хочешь, то я, конечно, останусь.

– Нет, иди, иди, – испуганно отвечала Ксения Юрьевна, – я, ведь, так… Вот еще! Конечно, иди, раз тебе хочется. Я не желаю изменять твоих планов.

– Изменять планов! – передразнил Валуев, – каких планов? Ты мне прямо скажи: если тебе нужно, чтобы я остался, то я останусь, вот и всё.

– Как ты резко со мной говоришь, Дима! К чему такой тон?

Валуев вспылил.

– Ну, вот! Теперь какой-то тон выдумала! Нет, ты сделалась невозможной, Ксения. Какой тон? Ты вместо прямого ответа только портишь мне настроение!

– Послушай, Дима, – произнесла серьезно Ксения Юрьевна, – я тебя прошу: иди ты к Бабецким. Ведь просто так сказала. Мне хотелось посидеть с тобой и сегодня вечером. Но я понимаю, что неудобно обещать и не идти. Одевайся, я тебе помогу.

– Вот что, Ксенюша, – уже мягко проговорил Валуев, – по правде сказать, мне самому не хочется тащиться. Но я сделаю так: приду, немного посижу, посмотрю, как там это у них делается, и затем сейчас же возвращусь. Наверно, к десяти часам приду уже.

Дмитрий Константинович торопливо оделся, попрощался с женой и ушел.

Когда Валуев явился к Бабецким, сеанс уже начался. В большой зале, расположенной рядом с гостиной, было темно. Несколько человек гостей из неверующих, которые скептически относились к спиритизму и считали, что в природе всё ясно и понятно, – сидели в гостиной и проводили время в приятной, непринужденной беседе. Самым большим скептиком из присутствующих был капитан Главин. Он сидел в кресле около директорши, которая с детства боялась духов и потому не решилась войти в спиритический зал; придав себе хитрое, умное выражение лица, капитан со смехом рассказывал Бабецкой о какой-то проделке в дни юности над товарищем-спиритом. Около Главина сидела мать поэта Вислоухова – старушка, тоже сильно боявшаяся спиритизма и не решившаяся пустить без себя на сеанс своего увлекающегося поэта-сына. Здесь же находились – сам Бабецкий, Пантеева-мать и одна старая классная дама. Валуев поздоровался с хозяйкой, с гостями и затем вопросительно поглядел на закрытую дверь зала.

– Я, кажется, сильно опоздал, – виноватым тоном проговорил он, стоя около дверей, – это жаль. Мне было очень интересно увидеть что-нибудь.

– А я думаю, что жалеть не стоит, – рассмеялся Главин, – что вы, духов не видели, что ли?

Валуев улыбнулся.

– Говорят, что с этим Кривленко происходят чудеса, – ответил он капитану – А входить туда не разрешается?

– Если вас так интересует сеанс, то вы прямо открывайте дверь, – посоветовала m-me Бабецкая, – не бойтесь, духи, наверно, не разбегутся.

– Хотя я должен вас предупредить, что спириты народ очень сердитый, – добавил Главин. – Они не любят, когда кто-нибудь входит: их это отвлекает от объяснения с мертвецами.

– В таком случае, я подожду перерыва, – согласился Валуев, садясь около Главина. – Не буду мешать… А там кто-то вскрикнул уже… Вы слышите, капитан?

– А как же. Это, наверно, дух двинул кого-нибудь по спине. Вот и дамы запищали!

В это время дверь из залы вдруг быстро растворилась, и оттуда выскочила вся бледная, взволнованная Кирочка.

– Ах, я не могу! Не могу! – кричала она, бегая по гостиной и хватая себя за голову. – Это ужасно: духи целуются!

– Вот как? – лукаво удивился Главин, – ведь, не вас же поцеловал дух?

– Нет, именно меня, – негодующе, но с некоторой гордостью ответила Кирочка, останавливаясь около капитана. – Представьте: я сидела за столом и держала руки перед собой – вот так… И вдруг чувствую, что кто-то меня целует. Подумайте, это ужас что такое!

– Ух, как страшно! – с комическим видом покачал головой капитан, – а вы не заметили, были усы у духа или нет?

– Были, конечно, были, такие твердые, густые… Как у поручика. То есть, я хочу сказать… – покраснела Кира, – я хотела сказать, что вид такой… Ах, я так взволнована! Нет, на меня спиритизм очень действует. Я не могу!

Она опустилась в изнеможении в кресло и стала обмахиваться сильно надушенным платочком. Между тем, Валуев, сейчас же по выходе Киры из зала, воспользовался открытой дверью и осторожно проскользнул внутрь. Там кто-то в это время зажег свечу, так как после случая с Кирочкой дамы потребовали на время света для обсуждения события.

– Тише, господа, не говорите так громко, вы мешаете медиуму, – заметил, обращаясь к присутствовавшим, преподаватель Кошенко.

Все смолкли, повернув любопытные лица к медиуму. Кривленко, действительно, находился сейчас в трансе, время от времени рычал, переворачиваясь с боку на бок, и бормотал какие-то бессвязные, странные слова.

– По-моему, Софья Ивановна, – презрительно обратилась к Бабецкой сидевшая за спиритическим столом Касаткина, – по-моему, нам, дамам, бояться этих поцелуев не следует. Поцелуй, который получила Кирочка, совершенно единичное, случайное явление. Я хочу сказать, что, может быть, дух поцеловал Киру только потому, что она слишком молода… Может быть, он ее принял за девочку. А, может быть, она сама виновата тем, что легкомысленно держала себя за столом. Вот не поцеловал же дух меня, например!

– Конечно, это единичный случай, господа, – заметил убежденным тоном Шишов, державшийся всё время солидно и усиленно хмуривший свой лоб. – Андрей Андреевич, – обратился он к Кошенко, который против обыкновения был сейчас не весел, имел мрачный вид и молча смотрел вниз, – как, по-вашему, можно продолжать сеанс или нет?

– А? – встрепенулся Кошенко, сделав вид, будто очнулся от глубокой задумчивости, – продолжать? Конечно, можно продолжать. Хотя на меня всё это сильно действует, но я охотно буду продолжать.

– Продолжать, продолжать! – крикнули поэт Вислоухов и Пузыркина, сидевшие рядом.

Все шумно усаживались на места, а стоявшая около стены и не садившаяся за стол Влагина воспользовалась общим шумом и прошла вдоль стены к Дмитрию Константиновичу. В это время Шишов заметил Валуева и воскликнул:

– Господа, Дмитрий Константинович пришел. Попросим его к столу!

– Просим! Просим! – раздалось несколько голосов. Промолчали только Касаткина да Вислоухов, который сердился на Валуева за недавний неодобрительный отзыв об его стихах.

– Господа, я лучше постою, – возразил Валуев.

– Нет, нет, идите, – продолжал настаивать Шишов.

– Я вам уступлю свое место, – радостно предложил Валуеву Карусов, которому после ухода Кирочки скучно было оставаться за спиритическим столом. – Я чувствую себя неважно, очевидно, разнервничался… Садитесь на мое место!

Карусов поспешно встал и, взявшись рукою за лоб, вышел из зала в гостиную. Видя упорство Валуева, Шишов махнул рукой и предложил Вислоухову потушить свечу, чтобы начать сеанс. Свеча погасла, а спавший в кресле медиум облегченно вздохнул и заворочался в кресле, издав во сне какой-то странный горловой звук.

– Иван Федорович, предлагайте вопросы, – сказала Вислоухову вполголоса Софья Ивановна. – Вас дух слушается.

– Хорошо, – ответил в темноте покорный голос Вислоухова, – я сейчас.

Вислоухов крякнул, откашлялся и мрачным, неестественным голосом спросил:

– Дух, ты здесь?

Прошла минута томительного молчания.

– Дух, ты здесь? Ведь, я тебя спрашиваю, отвечай!

Все было тихо, стол не двигался. Слышно было только затаенное дыхание сидевших за столом людей.

– Дух, – сердито, с раздражением продолжал Вислоухов, – я приказываю тебе отвечать, слышишь? Скажи: присутствуешь ты здесь, или нет?

– Иван Федорович, – произнес тихо Кошенко, – по-моему, вы поступаете неправильно. Духа нужно просить, а не приказывать. Так он может обидеться и не ответит ничего.

– Хорошо, – согласился Вислоухов, – я попрошу его. Слушай, дух, – мягко заговорил он, – я тебя очень прошу: если ты здесь, стукни, пожалуйста, ножкой стола два раза.

В столе послышалось потрескивание, и затем раздалось два ясных удара ножки о пол.

– Вот отлично! – обрадовался Вислоухов, – вот это прекрасно. Ну, а теперь, дух, сделай что-нибудь исключительное. Подними, например, стол на воздух. Можешь?

Стол снова затрещал и стал раскачиваться. Затем вдруг заскрипел всеми тремя ножками, скользя по полу, и начал быстро вертеться, кидаясь в разные стороны. Сидевшие до сих пор участники сеанса поспешно оттолкнули к стенам свои стулья и, следуя за столом, бегали по комнате, изредка останавливаясь и учащенно дыша в ожидании новых движений.

– Господа, вы чувствуете? Дует ветер! – крикнул Вислоухов. – Мне Дух дунул в лицо!

– И мне, – дрожащим голосом заявила Пузыркина. – Ах, господа! дух снял с моего носа пенсне…

– Что за странная вещь: оно у меня на носу! – проговорил мрачно Кошенко. – Это ваше, Аглая Прокофьевна? Вот, извольте.

Кошенко передал в темноте изумленной Пузыркиной пенсне. Софья Ивановна вздохнула и заметила:

– Как это странно! Даже пенсне переходит с места на место. Я думаю…

Но она не окончила своих слов. Вислоухов, стоявший около отдыхавшего стола, вдруг вскрикнул и нагнулся.

– Ой! – закричал он, протягивая вниз свою руку, – дух меня схватил за ногу. Ой!

Все изумились. Тогда Кошенко мрачно заговорил:

– Господа! Простите, но все эти явления столь необычны и странны, что я начинаю подозревать, не подшучивает ли над нами кто-нибудь из присутствующих? Я бы предложил всем находящимся за столом дать друг другу честное слово, что он не мошенничает. Согласны?

– Согласны! – охотно подхватило несколько голосов.

Кошенко стал опрашивать всех по порядку. Когда же он дошел до Шишова, то остановился и произнес:

– Ну, а мы с Павлом Исидоровичем вне сомнения, конечно… Так я предлагаю, господа, перенести столик на прежнее место, так как он теперь стоит неподвижно, и снова сесть на свои старые места.

– Будем лучше задавать духу вопросы, – заметила Пузыркина. – Пусть он нам предсказывает будущее. Или выдаст какую-нибудь тайну.

– А что, это идея! – радостно подхватила молчавшая до сих пор Касаткина. – Духи иногда открывают удивительные тайны. Спросим сначала, кто такой сам дух.

– Иван Федорович, попросите духа, – сказала Бабецкая.

Вислоухов нагнулся лицом к столешнице и мягким голосом произнес:

– Добрый дух, скажи нам, кто ты такой? Откуда? Скажешь?

Стол стукнул ножкой два раза.

– Ага, хорошо. Так вот что: я буду перечислять звуки азбуки, а ты стучи, пожалуйста, на тех буквах, которые тебе нужны. Ну, назови свое имя. Я начинаю: а, бе, ве, ге…

Он стал громко и внятно произносить буквы алфавита. Стол тихо дрожал, поднявшись на двух ножках, и, как будто, ждал своей буквы. Наконец, он ударил ножкой на букве «к», затем на «о» и так постепенно выстукал всё слово. Это слово было «Конкин».

– Господи… Конкин! – прошептала с ужасом в голосе Софья Ивановна. – Как страшно!.. Я боюсь. Я уйду…

– Нет, нет, не разрывайте цепи! – тревожно заговорила Касаткина, – ведь, теперь начинается самое интересное. Иван Федорович, спрашивайте! Спросите у него какую-нибудь тайну… которую никто не знает.

Вислоухов наклонился к столу.

– Послушайте, Аркадий Маркович, – произнес он дрожащим от волнения голосом. – Вы были с нами знакомы на земле… Скажите же нам что-нибудь такое… Удивительное. Хорошо?

Стол яростно заскрипел и застучал. Затем он поднялся на двух ножках и стал ждать азбуки. Вислоухов начал медленно и отчетливо говорить буквы.

– Валуев… – удивленно произнес после ряда букв Вислоухов, – ну, хорошо, Валуев. Что же дальше, Аркадий Маркович?

Все присутствовавшие насторожились. Стоявшая около Валуева Влагина схватила в темноте Дмитрия Константиновича за руку и неожиданно прижалась к нему плечом. Он хотел сказать ей что-то и взять за руку, но незаметно для себя обнял вдруг за талию и прижал к себе. Она не сопротивлялась. Кругом в темноте все напряженно молчали, и только слышен был голос Вислоухова, который громко отчеканивал:

– А, бе, ве, ге, де…

– Любит! – крикнула Софья Ивановна, когда стол выстукал второе слово. Затем снова начались стуки, и, в конце концов, составилась фраза:

«Валуев любит играть с розовыми мотыльками, летающими над заводью. Неправда ли, Алла Владимировна?»

Когда последние слова были составлены, Валуев вздрогнул и опустил руку, сжимавшую Влагину. Он почувствовал необъяснимый страх, и ему захотелось бежать отсюда, из этой темной комнаты. Алла Владимировна заметила, как вздрогнул Дмитрий Константинович, и шепнула:

– Не нервничайте… Успокойтесь! Ах, Господи… Как странно!..

– Поразительно… – прошептал с дрожью в голосе Валуев, – ведь, кроме нас никто этой фразы не знает…

– Да… – ответила тихо Влагина, – выйдемте отсюда скорее!

Они незаметно стали проходить в темноте к дверям и, воспользовавшись тем, что стол, вдруг, оставив азбуку, начал снова шумную пляску, – быстро открыли дверь и вышли в гостиную. Здесь по-прежнему сидела та же компания. Пожилые дамы рассказывали друг другу странные случаи, свидетелями которых они были на своем веку; Главин шутил, критически разбирая каждый такой случай и находя в нем возможность истолкования известными ему из курса кадетского корпуса законами природы. А поручик Карусов оживленно беседовал в углу с Кирочкой, которая весело смотрела своему собеседнику в глаза и старалась слушать его со вниманием. Карусов хитро улыбался и говорил:

– Вот отгадайте, Кира Степановна. На одном лугу пасутся две одинаковые лошади с одинаковыми аппетитами одинаковое число часов. Вся разница между лошадьми та, что у одной короче хвост, а у другой длиннее. Так скажите, какая лошадь съест травы больше: с длинным хвостом или с коротким?

Кира со смехом принялась разгадывать задачу поручика, но на время остановилась, так как Влагина стала прощаться с хозяевами, ссылаясь на головную боль, а Валуев взялся ее проводить и тоже начал обходить присутствовавших.

Валуев шел почти до самого дома Влагиной молча. Оба были подавлены сеансом. Только при прощанье, когда Влагина условилась с Дмитрием Константиновичем встретиться через два дня на бульваре в определенном часу, он сильно пожал ей руку и спросил:

– Но вы никому, ведь, не говорили, Алла Владимировна, что я вас назвал мотыльком?

– Клянусь вам, – ответила серьезно Влагина. – Как это всё странно, непонятно!.. – добавила она задумчиво. – А я думала, что на сеансе будет одно мошенничество и глупые шутки… Удивительно! Я, наверно, буду ночью плохо спать…

Они распрощались.

XXII

Обед только что окончился. Посмотрев на часы, Валуев встал и заявил жене, что собирается идти гулять.

– Ты бы выпил стаканчик чаю, Дима, я приказала самовар поставить, – сказала Ксения Юрьевна. – Ты, ведь, любишь иногда чай после обеда.

– Иногда, но не всегда, – ответил Валуев, стоя у стола. – Ты пей одна, я пойду одеваться.

Ксения Юрьевна внимательно посмотрела на мужа и промолчала. Валуев ушел переодеваться. Когда он был почти готов, в спальню вошла Ксения Юрьевна.

– Ты куда хочешь идти? – спокойно спросила она. – По улицам?

– Нет, на бульвар. Пойду немного прогуляюсь.

– Я бы тоже пошла погулять, – заметила Ксения Юрьевна, – если бы ты меня подождал. Только ты, кажется, не любишь гулять вместе со мной.

В ее голосе послышалась грустная нотка. Валуев нервно передернул плечами.

– Не говори глупостей, Ксения, – сказал он сухо, взявшись за гребешок и расчесывая волосы, – что у тебя за жалобный тон? С чего ты взяла, что я не люблю гулять с тобой?

– Да так… Последнее время ты всё ходишь один. Никогда не предложишь мне пройтись вместе.

– Неправда! – раздраженно повысил голос Валуев. – Это ты выдумываешь. Ведь, мы позавчера еще гуляли вместе с Севочкой, втроем. Забыла, что ли?

– Ты не сердись, Дима, – опустила голову Ксения Юрьевна, – я тебя, ведь, не упрекаю. Я так.

– Я так! Это-то и плохо, что ты «так». Просто капризничаешь. Да и потом, я не могу, в самом деле, ходить всегда с тобой! Мне часто нужно остаться самому с собой, обдумать работу. Ты ведь, это прекрасно понимаешь!

– Ты придираешься ко мне, Дима, – вздохнула Ксения Юрьевна, ласково гладя по плечу мужа, – не придирайся. Я, ведь, тебя люблю.

– Ну, вот и отлично… – рассеянно проговорил Валуев, бегло нащупывая карманы, чтобы чего-нибудь не забыть. – Ты у меня хорошая, славная. Не капризничай только и будь веселой. А завтра пойдем гулять вместе.

– Нет, нет, и завтра ты иди один. Я не хочу тебе мешать. Мне только нужно быть спокойной, уверенной…

– В чем уверенной? – нахмурился Валуев, сердито глядя на жену.

– Ох, не смотри на меня так, Дима! – закрыла ему глаза рукой Ксения Юрьевна, – я не люблю, когда ты так смотришь. А уверенной я хочу быть в том, что ты меня любишь, как раньше. Ты, ведь, сейчас такой, как всегда, не правда ли, Дима? Да?

Она смотрела ему в глаза ласково, нежно. Он сначала хотел ответить что-то резкое, но, взглянув жене в глаза, вдруг, улыбнулся, притянул ее к себе и крепко поцеловал.

– Глупая ты, – произнес он с доброй улыбкой, – конечно, я тебя люблю, как всегда. Ну, дай еще раз поцелую. Ну, вот. До свиданья, родная, я погуляю и скоро вернусь. А вечером посидим вместе.

Он снова поцеловал повеселевшую жену и вышел из дому. На душе у него было нехорошо, точно он нес с собой какой-то мутный тяжелый осадок, который портил настроение и отравлял предстоящую встречу с Влагиной. Валуеву было тяжело скрывать от жены свои частые прогулки с Аллой Владимировной, но он не знал, как поступить иначе. Сначала он шел медленно, но, повернув за угол, прибавил шагу, поспешно направляясь к бульвару, куда уже опоздал из-за разговора с Ксенией Юрьевной почти на полчаса. Выйдя на главную аллею, Валуев умерил шаг и, придав себе беспечный вид, двинулся в противоположный конец бульвара, куда должна была прийти и Алла Владимировна.

Но вот конец аллеи. Вот и условная скамейка, на которой сидит Алла Владимировна и читает какую-то книжечку. Валуев медленно прошел мимо, затем сделал вид, что неожиданно заметил Влагину, и громко, не подходя к ней, сказал:

– А и вы здесь? Пришли подышать свежим воздухом?

– Да, – краснея, отвечала Влагина, быстро оглядываясь по сторонам и замечая, что по близости нет никого из знакомых, – вы что, гуляете? Садитесь сюда.

Валуев пожал ей руку и сел. Влагина добродушно, с некоторым лукавством посмотрела на него.

– Какой вы смешной, – весело заметила она, – вы всегда разыгрываете такие сцены, что я едва удерживаюсь от смеха. Чего вы так боитесь?

– А так… – смущенно ответил Валуев. – Ведь, быть на положении гимназиста, идущего на свидание, не легко, как вы думаете? Да и вообще меня всё смущает, – взгляды знакомых, улыбки… Они, ведь, Бог знает, что про нас говорят.

– И пусть! Пусть говорят! Я не боюсь их.

– Да я тоже не боюсь. Но мне противно как-то… У меня, знаете, развилось нечто вроде мании преследования. Когда я иду, чтобы встретиться с вами, мне всегда кажется, что за мной следят и смеются. И на душе так скверно… Лицо становится глупым, взгляд растерянный, походка неуверенная… И глупости говорю, если кто-нибудь из встречных знакомых остановит и заговорит. Прямо ужас!

Он с комичной грустью вздохнул. Алла Владимировна весело расхохоталась.

– А я ничуть не смущаюсь. Вначале, правда, тоже чувствовала себя немного странно, а потом – пустяки. Стану я еще портить себе нервы из-за всяких сплетниц и сплетников. Охота!

Они поговорили еще немного на эту тему и затем стали решать, куда отправиться погулять. Сначала Валуев предложил идти вниз к реке, к той самой заводи, около которой они сидели однажды. Но Алла Владимировна вздрогнула, вспомнив спиритический сеанс, и отказалась. После долгого обсуждения решили отправиться прогуляться на кладбище, где обыкновенно никого не бывает и где можно посидеть над обрывом и полюбоваться открывающимся оттуда видом на реку и лес.

Через полчаса они уже шли по узким дорожкам, извивающимся между решетками и могильными плитами, в сторону обрыва, где, спускаясь к реке, выглядывали из-за свежей зелени деревьев высокие белые кресты. Кладбище было сильно запущено. Во многих местах дорожка обрывалась, и высокий дикий кустарник преграждал вдруг путь, заставляя сворачивать в густую траву. А трава разбегалась вокруг зеленым радостным морем, настойчиво пробивалась со всех сторон к могилам, облепляла подножья крестов и убивала за решетками скромные кусты давно забытых роз и жасмина. Деревья нежно обнимались наверху молодыми ветвями и, играя на солнце дрожащими листьями, бросали вниз пятнистые тени. Точно одетые в праздничные белые платья и широко раздвинув зовущие руки, стояли вокруг новые деревянные и мраморные кресты, обнесенные решетчатыми оградами. Но мало было их, ярко белых, веселых. Покосившись от времени и дрожа от набегавшего свежего ветра, стояли рядом с ними другие, потемневшие, тусклые; насквозь проточенные червями, едва держались они, хрупкие, слабые, и ждали конца, чтобы рухнуть на землю и обнять своими гнилыми руками забытую, никому не нужную могилу. А кругом, по ржавым решеткам, когда-то ярко раскрашенным, теперь ползли назойливые стебли диких вьющихся растений, и тянулись жадно наверх, выдвинув в воздух дрожащие, ищущие опоры, липкие усики.

– Здесь есть интересные надписи, Дмитрий Константинович, – весело произнесла Алла Владимировна, идя впереди Валуева и внимательно осматривая могильные плиты. – Я люблю их читать, когда бываю здесь…

Она, радостно улыбаясь, обернулась и посмотрела веселыми глазами на Валуева. Тот задумчиво ответил:

– По-моему, было бы лучше, если бы надписей на памятниках вообще не делали. Вот, вы посмотрите сюда, например, кто-то вырезал целое стихотворение.

– Ах, да это я знаю чей памятник! – воскликнула радостно Алла Владимировна. – Видели нашего землемера? Так это его первой жены! Да, да, вот, смотрите: Анны Ивановны Сомовой. Давайте прочитаем, хорошо?

Не ожидая ответа от своего спутника, Влагина перепрыгнула через находившийся на дороге камень, перелезла через покрытую плесенью каменную плиту и остановилась около мраморного памятника, изображавшего летящего ангела.

– Я читаю, – проговорила она, – слушайте!

И она громко, с чувством, как ученица, заучившая заданное на урок стихотворение, начала:

«Ты уснула навеки, без радостных снов.

Но со мной не рассталася ты, дорогая,

Милостив Бог: мы увидимся вновь

Там, в объятиях вечных – вечного рая.

Чую твой зов, он мне слышен… Порой

Я иду на него, несмотря на страданья.

О, сколько счастья быть снова с тобой,

Жажду и верю я в близость свиданья!»

Влагина окончила чтение, повысив на последних строчках дрожавший голос. Затем она слезла с плиты, подошла к Валуеву и, печально опустив голову, заметила:

– А теперь он женат на другой. И очень доволен!

Валуев не отвечал. Он внимательно посмотрел на памятник, к которому трудно было пройти через густую траву, и вздохнул. Влагина молча пошла по дорожке, ведущей к обрыву, и, протягивая по сторонам руки, срывала с решеток стебли растений.

Здесь, около обрыва, находилась более благоустроенная, новая часть кладбища. Среди зелени мелькали яркие кресты, иногда попадались увядшие венки из свежих цветов, а на некоторых могилах посажены были заботливой рукой маргаритки, герань и анютины глазки. Влагина быстро свернула отсюда в сторону, взяв направление вниз, и они снова вошли в старую часть кладбища.

– Вот и обрыв, сказала Алла Владимировна. – Видите, как здесь чудесно! Вам нравится вид?

Она показала рукой на сверкавшую сквозь деревья реку. Круто шел отсюда поросший кустарником и травою откос, и большие деревья, осторожно цепляясь стволами за землю, спускались вниз, повиснув ветвями над самой водою.

– Да, здесь хорошо, – кивнул головой Валуев, – мне вообще очень нравится расположение кладбища.

– Да, у нас кладбище красивое. Ну, а мы где сядем? Хотите на этот камень? Отсюда хорошо видна река.

Она, не ожидая ответа, села на большую, заросшую травой могильную плиту. Валуев внимательно посмотрел на камень и тревожно спросил:

– А змей тут нет? Здесь такая густая трава…

– Какие змеи? – рассмеялась Алла Владимировна, – вот еще трус! Пусть даже и змеи есть – садитесь! Вот здесь…

Влагина говорила быстро, нервно; Валуев тоже чувствовал какое-то волнение и робость. Но он поборол возникшее чувство и молча сел рядом. Здесь, скрытые от всех густой зеленью кустов и частых деревьев, они были совсем одни. Оба смущенно сидели так некоторое время, задумавшись и не зная, о чем говорить.

– Как смешно… – пересилив себя, начала, наконец, Влагина. – Мы пришли сюда для того, чтобы поболтать, и вдруг… оба молчим.

Она смолкла, почувствовав в своих словах фальшь. Улыбка сошла с ее лица, и она уже серьезно сказала, не глядя на Валуева:

– Дмитрий Константинович… а вы помните тот день, у нас дома? Или забыли?

Валуев смутился.

– Какой день?

– А тот… когда вы сказали… Помните?..

Влагина вдруг остановилась. Ей стало страшно доканчивать.

– Что сказал?

Валуев смущенно смотрел на нее. Она вспыхнула и отвернулась.

– Ну, говорите же! – настойчиво проговорил он, взяв ее за руку. – Говорите, если начали.

– Не могу…

Она продолжала сидеть отвернувшись.

– Алла Владимировна! Слышите?

Он произнес это повелительным тоном, сильно сжимая ей руку.

– Вы сказали тогда, что влюблены… – пробормотала она, наконец. – Помните? Ну, вот…

– Так вы что? Хотите знать, в кого я влюбился? – спокойно, чуть побледнев, спросил Валуев. – Да? Ну так я вам скажу: в вас.

Влагина слабо вскрикнула, выхватила свою руку из руки Валуева и закрыла лицо. Валуев услышал, как она прошептала:

– Ах, Боже мой, Боже мой!

– Что с вами? – ласково спросил он, придвигаясь к ней ближе и стараясь отнять ее руки от лица. – Вас это огорчило? Да?

– Не знаю, – ответила оно шепотом. – Ах, я не знаю! – она беспомощно уронила к нему на грудь голову.

Он осторожно поддержал ее одной рукой, а другой взял за талию.

– А вы? – тихо спросил он.

Влагина тяжело дышала, не раскрывая глаз.

– Милый! – прошептала вдруг она, обвивая его шею свободной рукой. – Я так давно ждала… Так давно! Наконец, настало это время… И не во сне… Нет…

Она повернула к нему лицо и раскрыла глаза. Взгляд ее был нежный, преданный, немного как будто усталый, измученный. Она притянула рукой к себе его голову, продолжая не отрываясь смотреть в глаза.

– Целуйте! – прошептала, наконец, она с болью в голосе. – Целуйте… Сильно…

У него закружилась голова. Он хотел встать, но не мог. Порывисто притянув ее к себе, он впился в ее губы долгим тяжелым поцелуем.

– Милый… Наконец!.. Еще… Ведь, я так давно… Так давно люблю! Вы замечали? Правда? Что с вами?

Она вдруг увидела, что Валуев изменился в лице и что рука его, крепко сжимавшая ее за талию, вдруг ослабела.

– Ничего… Я так… – прошептал он, стараясь улыбнуться, – Я так.

Он сидел, опустив голову. Промелькнувшая мысль о Ксении Юрьевне отразилась яркою болью в его сознании. Лицо искривилось странными складками, он слегка дрожал.

– Нет, нет, скажите! – шептала, между тем, Влагина. – Скажите, что такое? Что с вами? Ну, милый…

Она привстала и, поправляя прическу, пытливо смотрела на него. Затем покраснела и опустила глаза.

– Я понимаю… Мой муж, ваша жена… Ах, что мы сделали! Это я… Это я такая гадкая, такая противная!

Она отодвинулась от него и взялась руками за голову. Но он улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал.

– Все равно, иначе нельзя, – грустно сказал он. – Раз так случилось, значит так нужно. Идите ко мне!

Она сначала сопротивлялась. Затем уступила. Полузакрыв глаза, она обернулась к нему лицом и, обняв за шею, стала целовать долго, глубоко, словно в забытьи. Потом вздохнула, приподнялась и закрыла с улыбкой глаза. Кругом было весело, радостно. Наверху, суетясь и перелетая с ветки на ветку, вели оживленный разговор какие-то птицы. В траве трещал невидимый кузнечик, то останавливаясь, то снова принимаясь за свои резкие однотонные звуки. Дрожавшие от набегавшего ветра молодые листья деревьев лепетали вверху и играли в прятки с лучами солнца, заслоняя друг друга. Внизу, на траве, рябились веселые тени, то сходясь вдруг вместе, то разбегаясь по надгробным плитам в разные стороны. А оттуда, из-за колеблющихся ветвей, продолжала сверкать чешуйчатым серебром застывшая река, то скрываясь за листьями, то снова выглядывая.

– Я никогда не забуду этого места… – шептала Влагина, обводя всё вокруг восторженным взглядом. – Я никогда в жизни не была так счастлива, как сейчас… А вы? Вам хорошо? – тревожно вдруг спросила она. – Ну, говорите?

– Мне хорошо. Очень…

Она взяла его за руку и радостно посмотрела наверх.

– Какое небо!.. – сказала она, – взгляните: как оно глубоко и чисто сегодня! Мне отсюда кажется, будто там разлилось бесконечное море… И вон те маленькие тучки, которые выглядывают направо из-за деревьев, напоминают мне корабли… Посмотрите, паруса за парусами, надутые, выпуклые. Точно несутся по морю, подгоняемые ветром… Но вы, кажется, не смотрите?

– У меня кружится голова, – проговорил он с грустной улыбкой. – Я не смотрю туда, но вижу всё по вашим глазам. Мне так приятно слушать… Прелесть вы… моя!

– Ваша… Да, ваша… твоя!

Она порывисто обняла его и спрятала голову, чтобы он не видел ее смущенного лица. Но затем вздрогнула и прислушалась. Откуда-то доносились унылые звуки церковного пения. Влагина приподнялась.

– Вы слышите? – испуганно спросила она.

– Да… Это панихида, наверно.

– Кажется… Слышите, короткие ответы: Господи, помилуй. Ах, мне грустно, Дмитрий Константинович!

Веселое настроение у нее сразу исчезло. Тоскливое чувство выросло вдруг в душе и вытеснило прежнюю свежую радость. Алла Владимировна села подальше от Валуева и тревожно прислушивалась.

– Вот опять «Господи помилуй», – упавшим голосом произнесла она.

– Что с вами? – удивленно спросил Валуев, придвигаясь к ней, – почему вы вдруг так изменились?

Она опустила голову на его плечо.

– Там умер человек, – сказала она, – там панихида. Может быть, опускают гроб в могилу. Ах, как страшно! Как это страшно! Я так не хочу умирать, мне так хочется жить! В особенности, сейчас, теперь… Боже…

Она широко раскрытыми от страха глазами смотрела вперед, на сверкавшую вдали реку.

– Не нужно печалиться, – мягко произнес Валуев, гладя ее по волосам и по нахмуренному лбу. – В этом нет ничего ужасного. Вы посмотрите, как здесь смерть переплетается с жизнью! Вот там, под камнями, лежат они, прежние люди, а над ними с жаждой жизни тянутся вверх зеленые деревья, и трава пробивается отовсюду, спеша жить, и серый мох обнимает холодные камни, и тоже живет и цепляется корнями за жизнь. Здесь, на кладбище, должен пропадать страх перед смертью, – так как именно здесь жизнь должна пугать нас, как нечто странное и необычное, а смерть, смотрящая из-под каждой плиты, примирять и успокаивать. Не нужно же бояться: улыбнитесь, Алла!

Влагина восторженно смотрела Валуеву в глаза, пока он говорил. Затем с усилием улыбнулась, вздохнула и прислушалась.

– Слышите: «Со святыми упокой»… – прошептала она, вздрогнув. – Как ясно доносится!

Они оба молчали. Медленно, уныло неслись сюда из-за деревьев грустные звуки похоронного напева. Отсюда не было видно, откуда шли они, и казалось, будто не человеческие голоса дрожали в них, но что вся природа, светлая, весенняя и радостная, молилась и плакала от горя и счастья. Казалось, будто дрожала в низких звуках басов черная, влажная земля, говорящая в протяжных, однообразно вторящих нотах о своем неизменном участии в кругообороте всей жизни. Грустно разносились вокруг голоса теноров, точно хотели в этих звуках сказать что-то и мертвые надгробные памятники, и эти живые, дрожащие деревья; и выглядывавшее из-за листьев прозрачное небо отражалось в верхних хрустальных голосах дискантов, и то уходило наверх, выше и выше, то спускалось назад, примиренное, любящее.

И нельзя было понять, – раздается то плач по ушедшей без исхода назад мгновенной жизни, или же вечная радость смотрит здесь сквозь счастливые слезы, и плачут в ней счастьем возвращения домой измученные тяжкими скитаниями души. Горе с радостью, счастье с блаженством, жизнь со смертью, – всё слилось, переплелось, соединилось, и небо, и воздух, и река, и деревья, и трава и серые плиты – всё пело и плакало, и звенело от счастья, и сверкало слезами. Останавливалось время, исчезало пространство; кругом, наверху, и внизу, и в прошедшем, и в будущем стояла одна она, великая, бесконечная, страшная и счастливая в вечной картине, она – красота.

– Кончилось уже, – прошептала Алла Владимировна, снова опустив голову на плечо Валуеву.

В глазах ее стояли слезы, грудь дрожала глубокими вздохами.

Он, нежный, задумчивый, притянул к себе ее голову с разбежавшимися вокруг лица волосами, и глубоко, точно в молитве, поцеловал еще не высохшие, подернутые слезами, глаза. Раскрасневшись, вся вспыхнув, она потянулась к нему и крепко обвила его своими руками. И радостно смеялась, вздыхала и умолкала, замирая в долгих, мучительных поцелуях.

Но вдруг они быстро, точно ужаленные, отскочили друг от друга. Вблизи, за кустами, послышались неожиданно голоса, и затрещали сухие сучья лежавших на земле ветвей.

Направляясь к обрыву, шли сюда двое мужчин, громко и оживленно беседовавших между собою.

– Напрасно вы так думаете, Николай Григорьевич, – говорил один голос, который показался Влагиной очень знакомым, – ведь Аркадий Маркович мог бы написать грандиозную философскую систему, если бы только захотел, но у него было такое мировоззрение, которое делало это излишним.

– Не знаю, может быть, – отвечал другой голос, – Но, по-моему, Конкин был только отрицателем, и потому не мог ничего создать. Однако, вы меня не так поняли. Мне страшно жаль беднягу. Это была такая чистая, прекрасная, чуткая душа!

Оба разговаривавших подошли ближе. Валуев в смущении слез с плиты, на которой сидел, стал немного в стороне, а Влагина, быстро поправляя прическу, оставалась на камне молчаливая, напряженная. Овладев собой и стараясь непринужденно улыбнуться, она повернула лицо в сторону приближавшихся, но затем вдруг побледнела и слабо вскрикнула.

В нескольких шагах от них показались Рокотов и Силин, не замечавшие пока ни ее, ни Валуева. Дмитрий Константинович, увидев знакомых, продолжал стоять около камня и смущенно бормотал, желая сделать вид, что продолжает начатый разговор:

– Вообще эти надписи очень интересны, в особенности на маленьких кладбищах. Вот, например, та, о которой вы говорили… Или, я вспоминаю…

В это время Силин и Рокотов уже подошли к Валуеву. Дмитрий Константинович повернулся и, как бы удивленный появлением знакомых, прекратил свою речь.

– Это вы здесь? – произнес Силин, внимательно глядя на Валуева и на Влагину – Здравствуйте. А мы с панихиды по Конкине. Сегодня сороковой день…

Он, как ни в чем ни бывало, стал здороваться с ними, продолжая говорить. Рокотов с бледным лицом, но наружно стараясь держаться спокойно, подошел к ним вслед за Силиным и сухо поздоровался. А Валуев, не оправившись еще от смущения, улыбаясь и обращаясь к Силину, заговорил:

– Вот мы с Аллой Владимировной вспоминаем надписи на некоторых памятниках. Бывают, знаете, иногда очень типичные, так что я даже решил прийти сюда записать. А ну, позвольте, Алла Владимировна, я посмотрю эту плиту. Там тоже видны какие-то буквы.

Он при подозрительном молчании Силина и Рокотова подошел к камню, отодвинул свешивавшуюся сверху ветвь густого дерева и, зайдя с другой стороны надгробной плиты, громко прочел:

«Здесь покоится статский советник Лев Тихонович Велоногов, кавалер. Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем».

XXIII

В середине мая Силин по обыкновению шумно и весело праздновал день своего рождения. К этому дню рассылались пригласительные карточки всем знакомым, причем не делалось особенного различия между общественным положением того или другого приглашенного. В Нижнегрязненске этот вечер хорошо был известен, как давно вошедший в обычай, и вносил большое оживление в жизнь города. Силин приглашал в свой сад оркестр военной музыки, для гостей на террасе устанавливался огромный стол с разнообразными закусками и винами, в саду устраивалась иллюминация, а к концу вечера обыкновенно около дома сжигался роскошный фейерверк, на устройство которого Силин не жалел денег. Приглашенных бывало обыкновенно не менее ста человек, причем вокруг, за забором сада, много сотен посторонних лиц следило с жадностью за гулявшими в саду счастливцами, слушало музыку и с нетерпением ожидало фейерверка.

К девяти часам гости стали уже собираться. Прежде всех приехал письмоводитель Лотков, в чистеньком сюртуке, с вычищенными мелом блестящими пуговицами, в белых перчатках на растопыренных пальцах. Лотков редко ездил на извозчике за неимением средств, но в такой торжественный день, когда на ряду с прочими представителями нижнегрязненскаго света он получил от Силина пригласительную карточку, нельзя было не поддержать репутации светского человека. Лотков сначала шел от своей квартиры пешком, а за несколько домов от Силина нанял извозчика за половинную цену против таксы с условием быстро подъехать к воротам, чтобы в саду было слышно дребезжание фонарей экипажа и треск колес по мостовой.

Вслед за Лотковым стали съезжаться более значительные гости. Приехал вместе с женой председатель уездной земской управы Лихачев, симпатичный помещик, прекрасно игравший в винт и славившийся в уезде, как большой радикал. Явился военный врач Кудышев, затем пришел Вислоухов, захвативший несколько листочков с стихотворениями, чтобы где-нибудь в уголке повторить те экспромты, которые от него потребуют за ужином; вместе с ним явилась и неизменная подруга его сердца – Пузыркина, сделавшаяся со времени открытия спиритического кружка как-то задумчивее и начавшая во время темных сеансов обнаруживать явную склонность к половому мистицизму. Пришел Флор Кузьмич в своей огромной дворянской фуражке с длинным козырьком, а вскоре после него явилась вместе с Рокотовым и Раиса Поликарповна. Раиса Поликарповна за это время значительно изменилась; она уже давно не мечтала со слезами на глазах у своего окна, выходившего на черный двор, и не вспоминала об Альберте, так быстро забытом после предложения Рокотова. Теперь у нее не было той покорности, которая прежде замечалась во всех ее неуверенных движениях. Считаясь невестой преподавателя гимназии, она гордо выпрямляла шею, поднимала голову и делала независимое выражение лица, которого раньше никто у нее не замечал. Балицкая медленно двигалась по дорожкам сада под руку с бледным осунувшимся Рокотовым и усиленно налегала на руку жениха, склоняясь всем корпусом в его сторону. Рокотов шел, опустив голову, и на лице его ясно заметны были апатия и равнодушие к своей спутнице. За последнее время он сильно похудел, а изложение системы философии, за которое он взялся со времени объяснения с Влагиной, давно уже не подвигалось вперед. Свадьбу с Балицкой он сначала оттягивал, втайне надеясь на то, что Валуев скоро уедет, и Влагина опять останется одна. Однако, после неожиданной встречи на кладбище, он ясно понял, что для него всё кончено; последняя тайная надежда на возрождение прежних отношений рухнула.

Поздно, около десяти часов, явилась Пантеева с дочкой, поручик Карусов, Бабецкие, Валуевы, Влагины, преподаватели гимназии Шишов и Кошенко, капитан Главин, певец Подпрыжкин, Касаткины, провизор Файнштейн, писавший корреспонденции из Нижнегрязненска, исправник, зубной врач Бернштейн, землемер Сомов и другие знакомые Силина. В саду, на площадке около дома, уже давно гремел военный оркестр, и музыканты старались играть громче и веселее, чтобы получить от щедрого хозяина побольше на водку. Многочисленные цветные стеклянные фонарики мерцали среди зелени сада, и чья-то заботливая рука повесила их повсюду – и внизу, в густых кустах цветущей сирени, и между стволами деревьев и, наконец, на верхушках лип и берез.

Гости, согласно прочно установившейся традиции, вели себя у Силина независимо и совершенно свободно. Только вначале хозяин встречал их около ворот и беседовал с ними. Но затем он исчез, отправившись осматривать устанавливаемые за домом на площадке столбики для фейерверка, и многие гости являлись в сад, заходили в дом, закусывали и пили, даже не увидев хозяина и не поздоровавшись с ним.

Все это делало вечер веселым и непринужденным. В огромном зале, примыкавшем непосредственно к террасе, гости устроили импровизированный концерт. Бернштейн, считавшийся в городе лучшим скрипачом, захватил с собой на всякий случай скрипку и ноты, и теперь играл под аккомпанемент землемера элегию Эрнста, без которой в Нижнегрязненске нельзя было устроить ни одного серьезного домашнего концерта. После скрипичного номера, уступая уговорам Шишова и Кошенко, начала петь Софья Ивановна; затем под общие просьбы собравшихся устроили трио, так как у запасливого и предупредительного зубного врача среди нот оказались, как нельзя более кстати, для скрипки, голоса и рояля серенада Брага и любимый романс Пузыркиной «Когда-б вы поняли меня».

Рокотов находился тоже в зале. Придя сюда вместе с Балицкой, он усадил невесту у стены, а сам отправился в другой конец зала к коллеге Шишову. Раиса Поликарповна долго сидела одна и внимательно слушала музыку. Ей особенно понравилась серенада Брага: она была такая грустная, эта музыка, такая мелодичная, такая красивая! Раисе Поликарповне под звуки серенады вспомнился Альберт, затем детство, потом почему-то собор, в который она ходила с покойной матерью…

Когда серенада окончилась, и талантливый Бернштейн стал нащупывать на квинте верхнее соль, возя по струне мизинцем взад и вперед, Балицкая не утерпела, встала со стула и подошла к роялю.

– Какая хорошая вещь, – одобрительно заметила она, обращаясь к окончившей петь Бабецкой. – Скажите, это, наверно, Бетховен или Рубинштейн, неправда ли?

Бабецкая улыбнулась и сказала название. Раиса Поликарповна сосредоточенно кивнула головой и добавила, обращаясь к небрежно стоявшему со скрипкой под мышкой Бернштейну:

– Ах, вы знаете, я так люблю скрипку вместе с голосом. Я вот, сидела там на стуле, пока вы играли, и мне казалось, будто это кругом ангелы поют. Я вообще такая впечатлительная!

Она мило улыбнулась, видя, что зубной врач, не стесняясь, рассмеялся ей в ответ, и затем отошла от рояля, отыскивая в зале кого-нибудь из знакомых. К Рокотову она подходить боялась, так как тот просил не мешать ему и ждать, пока он сам вернется к ней. Пройдя к выходной двери, Балицкая заметила около стены сидевшую вместе с Кошенко Аллу Владимировну. Раиса Поликарповна обрадовалась, поздоровалась с Влагиной и, не ожидая приглашения со стороны последней, села с ней рядом.

– Здесь очень хорошо, – сказала застенчиво она, видя, что и Влагина, и Кошенко замолчали и с любопытством смотрят на нее. – Я очень рада, что Силин прислал мне и моему жениху пригласительный билет.

Она радостно засмеялась, сказав слово «жених». Влагина, которая нарочно первую часть вечера сидела с мало интересовавшим ее Кошенко, чтобы не возбуждать внимания подозрительно относившихся к ней и к Валуеву знакомых, – была мало разговорчива и невесела. Но при последних словах Балицкой она улыбнулась и спросила:

– А как себя теперь чувствует ваш жених? Он много занимается, наверно?

– О, да, – с уважением в голосе ответила Балицкая. – Сергей Александрович много занимается. Он говорит, что хочет за этот год написать целую книгу, но пока работа не клеится, так как ему мешают уроки. А вот летом возьмется, как следует.

Она помолчала. Затем продолжала:

– По-моему, Сергей Александрович очень непрактичный человек. Он такой, знаете, скромный, нерешительный и ничего не понимает в жизни. Подумайте только, как его обдирают все: и прачка, и молочница, и керосинщик. Например, прачка за стирку пары носков берет пять копеек, между тем как Флор Кузьмич, да и все мужчины в городе, платят всего только три. Я всех спрашивала. А рубашки? За одну рубашку она ему считает десять копеек. Как это вам нравится?

Она негодующим тоном стала говорить далее о молочнице, но в это время в залу вошли Валуев с женою и Силин. Силин что-то оживленно рассказывал Ксении Юрьевне, а Валуев молча оглядывался по сторонам. Увидев Влагину, он отстал от своих увлекшихся разговором спутников и направился к Алле Владимировне.

Между тем, пока в зале с огромным успехом у собравшихся любителей музыки шло музыкальное отделение, на террасе уже давно закусывали Касаткин, Флор Кузьмич, Бабецкий и многие другие гости, для которых музыка утратила свое самостоятельное значение, а иллюминация сада, и веселая прогулка по аллеям в целях флирта и оживленной светской беседы представляла мало интересного и привлекательного.

– Прикажите теперь чайку? – спрашивал Касаткина прислуживавший за столом лакей Никанор. Но Касаткин, весело настроенный, отмахивался от Никанора и говорил:

– Чаю? Не нужно, братец, чаю. Чай не водка – много не выпьешь!

Все вокруг хохотали, и даже сам директор Бабецкий, несмотря на солидную бороду, снисходительно улыбался, медленно съедая взятый на тарелку майонез. А военный врач Кудышев, слывший в городе за весельчака, кивал головой в ответ на мысль Касаткина о чае и серьезно говорил:

– Что правда, то правда: vous avez[53] гарнизон.

На другом конце стола в это время велась более серьезная беседа. Файнштейн, сидевший с Лихачевым, Сомовым и Флором Кузьмичем, снисходительно говорил, откинувшись на спинку стула и обращаясь к Балицкому:

– Мы все, прогрессивные журналисты, давно понимаем то, что там, наверху, никак себе понять не могут. Вы говорите – твердая власть? Что значит: твердая власть? Разве, по-вашему, всё твердое – непременно хорошее?

– Государство погибает, когда правительство выпускает вожжи из рук, – возражал Флор Кузьмич. – Возьмите, например, кучера…

– Comparison n’est pas raison[54], – томно говорил Лихачев, держа в руках бокал с вином и лениво рассматривая его на свет. – Кучер и премьер – министр!.. Зачем их сравнивать? Я согласен с господином Файнштейном, что реакция душит Россию. Мы погибаем. Еще несколько лет – и нашей родине Европа пропоет вечную память. Нас заберут или китайцы, или немцы.

– Немцы? – вскочил весь красный от негодования Флор Кузьмич. – Ни за что! Мы их…

– Что, шапками закидаете? – прищурился Лихачев. – Это мы знаем! Или терпение призовете на помощь?.. Нет, нужно сознаться, Россия стоит на краю пропасти. У нас все только говорят и говорят, но ничего никто не делает. Довольно октябристской маниловщины, господа! Нужны решительные меры, мы должны показать, что мы – сила! Мы не хотим компромиссов! Мы, наконец, требуем, sacré nom de Dieu![55]

Он описал стаканом решительный полукруг в воздухе и поднес его, удовлетворенный, к своим губам. Файнштейн, молча кивавший головой в продолжение всей его речи, не выдержал:

– Ну да, мы требуем! – воскликнул он, сверкнув глазами, – Это уже-таки нам надоело! Довольно! Я помню, как мы в 1905 году издавали здесь газету… Мы знали тогда, как разговаривать с министрами! Мы прямо писали перед 17-го октября: в последний раз предупреждаем правительство графа Витте, что замедление конституции может истощить наше терпение! И конституцию-таки дали!

– Народ всё равно возьмет свое, – мрачно буркнул землемер, придвинув к себе паштет из рябчиков, – Экономическия силы – рычаг-с!

А в другой группе сидевших за столом опьяненный отчасти вином, отчасти общим настроением пьющей компании, поэт Вислоухов несколько раз вставал и говорил экспромты; однако, скоро все они пришли к концу, а подсевшие к столу дамы требовали от поэта новых и новых приступов вдохновения.

– Скажите что-нибудь мне! – восклицала молоденькая жена Лихачева, Любовь Васильевна, – Придумайте!

Расходившийся Вислоухов встал, грациозно поклонился Лихачевой, протянул палец к ее груди, где были прикреплены какие-то цветы, и патетически произнес:

Мой взгляд ласкают эти фиалки.

Но, ох, боюсь я мужа палки!

Сидевший недалеко муж Любови Васильевны благодушно улыбнулся в ответ на экспромт Вислоухова, а дамы радостно захлопали в ладоши. Однако, сама Лихачева оказалась неудовлетворенной.

– Да, ведь, это же не фиалки у меня, Иван Федорович! – жалобно проговорила она, – ведь, это анютины глазки.

Вислоухов покраснел.

– Анютины глазки? Ага, а мне показалось, что фиалки… Ну, хорошо… – в раздумье пробормотал он, – ну, хорошо, я скажу что-нибудь другое…

Он встал и поднял свой бокал. Глаза его горели вдохновением.

– Господа! – произнес он, – я еще хочу сказать… Слушайте:

«Ведь Анютины глазки прекрасны. Но кровь

Мне волнуют глаза, имя которым – Любовь».

– Браво, браво! – раздалось вокруг.

Касаткин, красный от вина, оживленный, насмешливо захлопал в ладоши. Кудышев захохотал, а Пузыркина, ревнуя Вислоухова к Лихачевой, покраснела и отвернулась от своего поэта в сторону. Сам Лихачев саркастически улыбнулся и заметил, обращаясь к поэту:

– Не сбивайте, пожалуйста, с толку своими стихами мою жену. А то она еще сама сделается поэтессой.

– Поэты народ опасный, – согласился Кудышев, – они всегда начинают с экспромтов, а кончают сюрпризами.

– Что это значит? – переменился в лице Лихачев, – что вы хотите этим сказать?

– Да ничего он не хочет сказать, батенька, – вмешался Касаткин, видя, что Лихачев потемнел и сурово смотрит на Кудышева, – Что он может сказать, когда надрызгался, как сорок тысяч братьев? Любовь Васильевна! – обратился с усмешкой Касаткин к Лихачевой, – я, вот, тоже к вам с экспромтом. Господа слушайте, а то потеряете, ей-Богу! Вот:

«Ананас, честное слово, вкуснее моркови.

Выпьем же все за здоровье Любови!»

– Урра! – закричало несколько голосов. Все вставали, чокались.

К столу подходили новые и новые гости, которым надоело гулять по саду и которых привлекали как закуски, так и оживление, царившее за столом.

Тем временем Валуев, разговаривавший с Влагиной в гостиной, видя, что жена ушла с Силиным осматривать дом, в котором до сих пор ни разу не бывала, предложил Алле Владимировне выйти на воздух. Пройдя боковым выходом в стороне от террасы, они отправились в сад. Фонарики уже догорали: кое-где, вспыхивая последними нерешительными огнями, они усиленно мерцали, слабо освещая дорогу, и затем то здесь, то там окончательно тухли.

Гостей в глубине сада становилось всё меньше и меньше. Большинство шло на террасу, в музыкальный зал или сидело на огромной площадке перед домом, где окончены были все приготовления к фейерверку. Валуев шел с Влагиной вглубь аллеи и там, где тень от деревьев делала неясной дорогу, брал ее за талию.

– Я не знаю, зачем мы идем так далеко? – смущенно говорила Алла Владимировна. – Ведь это неудобно… Мне неловко перед Ксенией Юрьевной…

– Но она, ведь, с Силиным, – отвечал спокойно Валуев, – он ей, кажется, нравится, а она ему тем более. Вот пусть они и побудут вместе.

– Но все-таки… Вы знаете, у меня эти дни такое настроение, такое настроение, просто ужас! И перед мужем чувствую себя неспокойно, и в особенности перед Ксенией Юрьевной. Вы знаете, мы лучше повернем назад, как вы думаете?

Она нерешительно остановилась. Кругом было совсем темно, впереди только слабо белела узкая посыпанная песком дорожка. Валуев приблизился к Влагиной, взял ее за талию и тихо произнес:

– Мы пойдем дальше.

– Нет-нет… – вздрогнула она, – Право же… Пустите! Не нужно.

– Нужно, – по-прежнему тихо проговорил он, – идемте.

– Дмитрий Константинович! Оставьте… Господи… я не знаю, что делать!

Он молча нагнулся к ней и поцеловал в щеку. Она сделала слабую попытку отойти в сторону, но затем вдруг неожиданно прижалась к нему и прошептала:

– Хорошо… Всё равно. Я не хочу ни о чем думать…

Между тем, Силин водил по дому Ксению Юрьевну и показывал ей свои причудливые кабинеты, давая пояснения относительно обстановки, приборов и моделей. Они прошли все кабинеты и побывали в том самом философском зале, где Рокотову сделалось дурно во время изложения системы. Ксения Юрьевна с любопытством осматривала всё и, проходя мимо лестницы, ведущей в обсерваторию, высказала желание посмотреть в телескоп на звезды.

– Вы вообще занимаетесь астрономией? – спросила она, осторожно поднимаясь вслед за Силиным по лестнице.

– Да, одно время я очень ею увлекался, – ответил Силин. – Но потом бросил: жутко стало.

Он открыл дверь обсерватории, нащупал кнопку и осветил комнату мягким светом голубой электрической лампочки. Здесь, посреди небольшой круглой комнаты, стоял на массивной чугунной подставке большой телескоп, уходивший объективом наклонно наверх к темному куполообразному потолку. Около главного корпуса телескопа, прилепившись к нему со всех сторон, сверкали при огне лампочки многочисленные медные винтики и коротенькие трубки-искатели, расположенные параллельно главной оси. Тяжело уходил в сторону, противоположную трубе, цилиндрический массивный противовес, а посредине около штатива, громоздясь возле самой трубы, расположился часовой механизм, приводивший телескоп в движение согласно с перемещением небесного свода. Сбоку, по низкой, закругленной стене, лишенной углов, были развешены большие карты луны, полушария звездного неба, фотографии солнечных пятен и луны в различных фазах.

– Вот, посмотрите, здесь мои фотографические снимки, – проговорил с шутливой гордостью Силин, подводя Ксению Юрьевну к стене, – видите, например, луна в первую четверть. А вот полная луна, снятая во время частного затмения в позапрошлом году. Затем… солнечные пятна. Одно огромное, которое было видно в прошлом году и за которым с большим вниманием следили все астрономы. А вот, пожалуйте сюда… Видите тот снимок? Это январская комета нынешнего года. Она, правда, вышла слабо, но вообще ее яркость не была велика. Ну, а остальных снимков я не буду показывать: их у меня масса в том столе, в ящиках.

Ксения Юрьевна отошла от стены и внимательно посмотрела на Силина. Ее очень интересовал этот странный человек, который, по-видимому, брался за всё, всё делал с увлечением и искрой таланта и, однако, скоро бросал и принимался за другое. И на лице его отразилась эта черта: в нем действительно было что-то беспокойное, порывистое, указывающее на большой, но неуравновешенный и взбалмошный характер.

Силин заметил, что Ксения Юрьевна смотрит на него, и стал как-то нервнее. Он быстро отошел к столу, где хранились снимки, достал из ящика какую-то пластинку, бросил ее назад и со стуком захлопнул дверцу. Затем подошел к Валуевой и, чуть наморщившись, точно отгоняя от себя какую-то навязчивую мысль, спросил:

– Ну, а в телескоп хотите посмотреть?

Он направил на нее пристальный взгляд из-под густых, сжатых бровей. Ксения Юрьевна немного смешалась, но сейчас же овладела собою и, спокойно улыбаясь, ответила:

– Конечно. Если только вам не трудно. Только куда здесь смотрят? – добавила она с удивлением, – у вас, ведь, наверху крыша!

– Этот купол вращается, – нетвердо ответил Силин, чувствуя, что присутствие Валуевой в этом уединенном помещении волнует его всё больше и больше. – Он построен по общему типу… Вот, сейчас я покажу вам.

Он подошел к стене и взялся за какой-то рычаг. Раздался глухой металлический треск, сбоку жалобно заскрипели колеса, и затем весь огромный купол, упирающийся колесиками в неподвижную стену, пришел в медленное движение. Перестав двигать рычаг, Силин остановил движение купола и подошел к висевшей у стены цепочке. Он сильно дернул за нее, и с резким визгом, точно вскрикнув от боли, с вершины сорвалась узкая железная полоса. Она быстро опускалась вниз накладывавшимися друг на друга пластинками и открыла темную полосу забрызганного звездами неба.

– Теперь вы видите, в чем дело, – сказал Силин, перейдя к прежнему рычагу. – Имея эту полосу и вращая весь купол, я могу наблюдать какую-угодно часть неба. Вот, смотрите наверх: видите, как проходят перед вами все звезды?

Он быстро завертел ручку, и тяжелый купол медленно двинулся наверху, кряхтя и треща, точно нехотя показывая разбросанные в небе сокровища.

– Вот прошел сейчас Арктур, – говорил Силин, время от времени взглядывая наверх, – видите, яркий, красноватый? А это – Вега. Красавица нашего летнего неба, как называют ее поэтически настроенные астрономы. Но вам, кажется, плохо видно из-за яркого света? Погодите, я переменю освещение.

Он перестал вращать рычаг, подошел к столику и зажег другую лампочку, с абажуром. Затем повернул кнопку и затушил прежний яркий свет.

– Видите, насколько теперь небо кажется ярче, – произнес он, отходя от стены и направляясь к телескопу. – Сейчас я пущу в ход часовой механизм, а затем покажу вам что-нибудь интересное.

Он стал возиться около штатива, что-то заводил, передвигал какие-то гирьки. Ксения Юрьевна стояла вблизи телескопа и молча смотрела наверх, в открывавшуюся узкую полосу неба.

– Покажите мне Марс, – сказала она, – его можно сейчас видеть?

– Нет, Марс теперь восходит перед рассветом, незадолго до солнца. А вот хотите Сатурна? Или Юпитера? Они видны оба.

– Хорошо, покажите Сатурна. Я никогда не видела его в телескоп.

Силин передвинул рычагом купол, сел на скамейку, специально устроенную в виде лестнички, и стал ловить планету в центр искателя. Затем посмотрел в окуляр телескопа и закрепил инструмент, пустив его при помощи часового механизма вслед за Сатурном.

– Готово, – проговорил он, становясь сбоку и вздыхая, – если хотите, можете уже смотреть.

– Что? Сатурн? – спросила Ксения Юрьевна, посмотрев на Силина и смутившись под горящим взглядом его глаз. – А как нужно садиться?

– Да вот… пройдите туда. Сядьте на вторую ступеньку сверху. Это будет, кажется, хорошо.

Валуева, неловко пройдя к телескопу, осторожно села, продвинула ноги вперед и рассмеялась.

– Я не умею сидеть на этом, – проговорила она, оглядываясь. – Ну, а куда смотреть? В какую трубку?

– А, вот, внизу находится окуляр. Нет, нет, не туда, это ведь искатель! Погодите, я вам покажу.

Он приблизился к ней и показал рукой на окуляр. Ксения Юрьевна услышала, как тяжело дышал он, стоя возле нее, и ей вдруг стало страшно здесь, в обсерватории, вдали от всех.

– Ну, видите? – нетерпеливо спросил Николай Григорьевич. – Нашли?

– Нет.

– А вы смотрите в середину отверстия?

– Да.

– Тогда я не понимаю, в чем дело. Погодите, я проверю.

Он опять приблизился к ней. Опять она услышала его тяжелое дыхание и увидела, как он искоса кинул на нее жадный взгляд. Она быстро отодвинулась в сторону, испугавшись, и слезла с лестнички, чтобы уступить место Силину.

– Не сходите, не сходите, пожалуйста, я и так проверю… – проговорил он, приставляя глаз к отверстию окуляра. – Ну, что же? Вот он, я его вижу. Вы просто не посмотрели, как следует, Ксения Юрьевна!

Он отошел в сторону и нервно провел рукой по растрепавшимся густым волосам. Валуева молча придвинула лицо к окуляру, долго водила глазом взад и вперед и, наконец, радостно воскликнула:

– Вижу! Теперь вижу! Ах, как красиво!

Силин улыбнулся, ничего не ответив.

– А какое кольцо! – продолжала уже более ровным тоном Ксения Юрьевна. – Я никогда не думала, что Сатурн так красив.

– Да, он чудесен, – ответил Николай Григорьевич, внимательно вглядываясь в профиль Валуевой, поглощенной открывшейся в телескопе картиной, – Сатурн моя любимая планета. Я иногда просиживаю целые вечера, любуясь им. Сейчас он как раз в противостоянии с солнцем, так что для наблюдения условия наиболее благоприятны.

– А я не знала, что кольцо разделяется на части, – продолжала, не отрывая глаза от окуляра, Ксения Юрьевна. – Мне почему-то казалось, что оно сплошное. А оказывается, оно состоит из трех частей…

– Совершенно верно, – ответил Силин. – А, вот, обратите внимание на полосы на самой планете. Сверху вы можете заметить узкую тень, которую бросает кольцо на поверхность планеты. Видите?

– Да, кажется, вижу. Какая красота этот Сатурн! Я бы так сидела целыми часами и любовалась им. Ну, теперь поскорее покажите еще что-нибудь, а то нужно спускаться: Дима, наверно, меня уже ищет.

– Нет, что вы! – испуганно воскликнул Силин, – зачем спешить? Я вам покажу еще двойные звезды – Полярную, гамму Девы… А затем звездные скопления.

– Покажите лучше звездные скопления, – проговорила Валуева, – они наверно интереснее.

– Хорошо, – согласился Николай Григорьевич, переводя рычагом купол в новое положение. – Я покажу звездную кучу в Геркулесе. Она вам должна понравиться.

Он подождал, пока Ксения Юрьевна сойдет с лестнички, и вставил в телескоп более сильный окуляр. Через несколько секунд всё было готово.

– И это скопление состоит из отдельных звезд? – спросила тихим, чуть испуганным тоном Валуева. – Неужели это всё – отдельные звезды, отдельные миры?

– Да, – отвечал Силин.

– И каждая звездочка, каждая точка этого скопления, быть может, равняется по величине нашему солнцу?

– Даже часто больше него. Вы, наверно, видите, что в центре это скопление не разрешается на отдельные звезды и кажется просто пятном, окруженным бесчисленными звездами? Но чем больше увеличение, тем больше это пятно разбивается на новые звезды. Здесь кто-то, кажется, Гершель, насчитал более десяти тысяч звезд. Но их, конечно, гораздо больше. Это не мир, Ксения Юрьевна, это целая система миров, бесконечная система! И если вы вспомните, что мы, люди, находимся сами в качестве ничтожных точек на земном шаре, а земной шар в полтора миллиона раз меньше солнца, а солнце – одна из тех искорок, которые вы сейчас видите перед собой подобно брильянтовой пыли в поле зрения телескопа, – то вы должны испугаться того, что видите. Вам кажется, что это только блестки, рассыпанные кем-то после огромного мирового карнавала. Но, между тем, около всех этих чуть заметных точек вращаются миллионы планет. На каждой из них возможна жизнь, на каждой из них копошится что-то живое, жаждущее существования, тянущееся к свету, теплу, изнемогающее, погибающее и снова рождающееся…

Силин на мгновение остановился, сделал глубокий вздох и, подняв горящий взгляд наверх, к открытому небу, продолжал:

– И вот, когда представишь себе всю эту картину и затем взглянешь на себя, на то, что ты ползаешь где-то, по какой-то земле и пытаешься что-то делать, куда-то стремиться, чего-то добиваться, – то становится бесконечно смешно и обидно. И никуда не тянет тогда, ни к каким целям: не всё ли равно, в самом деле, буду ли работать я или нет, если моя жизнь в миллиарды раз тусклее и ничтожнее, чем одна точка этой звездной пыли, которую вы видите в телескоп? Вы меня спрашивали как-то, почему я не предприму полезной для общества работы? Но разве теперь, перед лицом этого неба, вы не согласны со мной, что всё это – ничтожная игра? Моя жизнь зажглась жалкой искрой где-то на случайной планете и сейчас же потухла. Вот мой путь – неизвестно откуда, неизвестно куда. И не в моих силах и не в чьих что-нибудь изменить, что-нибудь остановить в этом страшном шествии мира!

Николай Григорьевич кончил говорить, и сам, вдруг, удивился. Откуда этот повышенный тон, эта горячая, охваченная огнем речь? Ведь, обыкновенно, он говорит отрывисто, коротко, и менее всего любит красивые слова…

Ему сначала стало неловко. Но, увидев задумчивое, серьезное лицо Ксении Юрьевны, которая, откинувшись на спинку скамейки, смотрела наверх мимо телескопа на сверкавшую звездами открытую полосу неба, – он неожиданно почувствовал, что эти слова принадлежат не ему, а ей, что это она говорила в нем такой пламенной речью, она рисовала эту грандиозную картину вселенной. И Силин вдруг понял, ясно до боли понял, что в присутствии этой женщины – мир уже кажется ему не таким слепым и жестоким, как прежде, в минуты одинокого угнетенного созерцания. Он вздрогнул, почувствовав, как поколебалась в нем до основания вся прежняя система сомнения, точно расколовшись от сильного внезапного удара, и оттуда, из этой щели брызнула вдруг горячая струя надежды, надежды, быть может, на возможность новой, глубокой, осмысленной жизни.

– Я вполне вас понимаю, Николай Григорьевич, – тихо сказала Валуева, не отрывая взгляда от неба, – и всё то, что вы говорите, представляется на первый взгляд убедительным и логичным. Но мне кажется, нельзя при виде такой великой картины основываться только на том, что говорит вам ваш ум. Если вы сами сознаете, что человек теряется своим ничтожеством перед этим величием, то почему вы не отнесете к разряду того же ничтожества и наш разум? А признавший свое ничтожество ум должен уступить место чему-нибудь другому: религии, нравственному чувству, эстетическим требованиям… И религия или нравственное чувство уже не скажут нам, что мир слеп, жесток и бессмысленен. Они сразу поднимут наш дух, подавленный бесконечностью мира, и, опираясь на них, мы уже будем сознавать себя не ничтожными точками вселенной, а чем-то значительным, великим, перед чем, может быть, всё это звездное скопление Геркулеса – будет, в свою очередь, ничтожным и жалким. Мне кажется, что в вашем понимании мира нет жизни и нет любви, которые согревали бы и исправляли показания разума. И потому вас подавляет бесконечность миров. Но вдуньте только в свое научное понимание мира любовь и веру, – и вы увидите, как всё вокруг придет в движение, всё приобретет смысл, всё ничтожное пространственно сделается значительным, а всё огромное размерами во вселенной станет ничтожным. Я, вот, смотрю на Сатурн, на эти звездные скопления – и во мне вся картина вызывает не подавленное, а, наоборот, возвышенное настроение, соединенное с какой-то гордостью. Я чувствую, что если бы я была таким ничтожеством, как предполагает ваше мировоззрение, то тогда я не понимала бы ни величия этого, ни красоты, ни самой бесконечности!

Силин слушал Ксению Юрьевну с удивлением. Она говорила спокойно, искренно, и в ее словах чувствовалась такая глубина, перед которой казались жалкими все простые и ясные на вид построения теоретической мысли. Она верила тому, что говорила, и в ее тоне, в ее глазах, спокойно обращенных к небу, можно было легко прочесть эту ясную, непоколебимую веру в себя и в жизнь.

– Ах, да, если иметь веру, если иметь теплое отношение и любовь к миру, тогда другое дело! – печально улыбнулся Николай Григорьевич. – Но ведь нужно приобрести их, нужно получить от кого-нибудь! А если их нет? Что тогда? Скажите?

Ксения Юрьевна опустила голову.

– Тогда ужасно, – тихо произнесла она. – Тогда не стоит жить. Но, мне кажется, таких случаев не бывает. Люди заражают друг друга теплом, нравственным чувством, любовью. Они протягивают руки падающим духом, тянут одни других… Человеческая жизнь всегда горяча, и кто окунулся в семейную или общественную жизнь, тот не может в них не согреться.

Силин вздохнул и в волнении провел рукой по волосам. Затем он придвинулся к Ксении Юрьевне и, опустив голову, глухо проговорил:

– Вы, может быть, правы. Но вы тогда должны понять меня. Я не согрелся до сих пор. Я… одинок.

Голос его дрогнул. Ксения Юрьевна, охваченная жалостью, приподнялась на скамье и внимательно посмотрела на Силина. Тот стоял, опустивши голову, и сейчас в нем не было той обычной насмешливости, которая никогда не оставляла его в общении с людьми. Он казался сейчас испуганным, побежденным. Лицо его как-будто сделалось детским, было немного удивленно, выражая растерянность и глубокую грусть. Ксения Юрьевна в волнении хотела встать и сказать что-нибудь хорошее, теплое, но сдержалась и опустилась на скамью.

– У вас есть, ведь, друзья, – начала она мягко. Но сейчас же остановилась, так как ей эти слова показались ненужными, пустыми.

– Друзья? – криво усмехнулся Силин, – где у меня друзья? Касаткин? Рокотов? Но, ведь, у нас кроме игры в умственные построения нет ничего общего!

– Отчего же нет? Ну, а родные? У вас есть же родные… Кто-нибудь?

– Есть только сестра. Но она замужем, далеко… Нет, Ксения Юрьевна, у меня никого нет. Ни одного человека. Во всем мире, на земле и вот там, на всем Небе. Ведь это ужасно, подумайте!

– Да, это ужасно, – прошептала она, бросив на Силина полный сожаления взгляд.

Глаза его горели ярче обыкновенного, лицо передергивалось странными судорогами. Он жадно, пристально смотрел на нее, и, заметив этот взгляд, Валуева быстро опустила глаза. Ей опять, как в начале беседы, сделалось жутко.

– Однако, меня можно спасти, – тихо произнес Силин. – Меня можно поднять из этого безразличия, вдохнуть жизнь… Ах, как бы воспрянул я духом, что бы я сделал тогда!

Ксения Юрьевна испуганно обернулась лицом к двери, как бы готовясь уйти, и нерешительно проговорила:

– Конечно, это будет… Вы должны заводить побольше знакомств, встречаться с разными людьми… И тогда вы встретите и найдете человека, который поймет вас, пойдет вам навстречу…

– Нет, нет, – странно оборвал Валуеву Силин, – я не найду больше. Слышите: не найду!

Ксения Юрьевна побледнела, как бы предчувствуя что-то тяжелое, неожиданное.

– Почему? – спросила она. И в ее голосе прозвучала растерянность.

– Потому… потому, что я нашел. Я уже нашел! – воскликнул вдруг с отчаянием Силин, приближаясь к испуганной Валуевой. – Ксения Юрьевна! – беспомощно проговорил он, опускаясь около нее на колени, – Ксения Юрьевна, простите, что я так безрассуден! Это дерзко и глупо… Но я не могу! Я не могу, слышите? Я давно хотел сказать вам, давно ждал… Вы можете меня спасти, Ксения Юрьевна! В ваших руках сейчас моя энергия! Мои цели и желания… Спасите меня!

– Я не знаю… я не знаю, чем… – шептала, дрожа от волнения, Ксения Юрьевна, – ведь вы… Нет, нет, я не могу. Я не в силах помочь!

– Вы можете помочь, вы можете! – просящим, разбитым голосом заговорил Силин. – Вы одна можете, и никто больше! Вместе с вами я бы сделал чудеса, я бы отдал всё, что принадлежит мне! Я открыл бы сеть школ, библиотек, народных домов, я всё сделал бы вместе с вами; вы увидели бы, сколько погибало во мне хорошего, сильного, нужного людям! Вместе с вами мне не страшно ничто… Когда вы здесь, возле меня, я не чувствую окружающего холода жизни, мне всё кажется ценным, прекрасным… Я в ваших руках – примите же меня! Я задыхаюсь один, я погибну один, я не могу больше так жить!

– Что же я… что же я могу сделать? – прошептала со страхом Ксения Юрьевна, – подумайте сами…

– Полюбите меня! – вдруг со стоном воскликнул он, опустив свою лохматую голову на ее колени и закрыв лицо руками.

Она почувствовала, как затряслись его руки, как вздрагивало, передергиваясь, его скрытое в руках лицо.

– Нет, нет, – в ужасе воскликнула Валуева, отстраняя от себя его руки, – этого нельзя! Нельзя! Встаньте, Николай Григорьевич!

– Ксения Юрьевна… Не отталкивайте меня… Слышите… Слышите… Я погибну. Я погибну один…

– Нет, нет. Оставьте!.. Николай Григорьевич, придите в себя! Вы просто разнервничались.

– Ксения Юрьевна… прошу вас… Я люблю! Я никогда не любил! Никого… Вы первая… Ксения Юрьевна!..

– Нет, нет, вставайте… Николай Григорьевич! Встаньте, я ухожу. Я же прошу вас, слышите?

Она повысила голос, сделавшись твердой и решительной. Силин вздрогнул, поднял с колен Валуевой свое красное, жалкое лицо и как-то боком, тяжело, точно пьяный, поднялся с пола. Не глядя на нее, он отошел за телескоп, к противоположной стороне обсерватории, и молча сел там на стул, отвернувшись к стене. Ксения Юрьевна быстро встала, посмотрела с состраданием в сторону Силина и тихо, на цыпочках, точно боясь кого-то разбудить своими шагами, торопливо направилась к двери. Она с сильно бьющимся сердцем, держась за перила, медленно стала спускаться в первый этаж. Но затем, отойдя дальше, ускорила шаги и чуть не бегом прошла все кабинеты, направляясь к крайнему залу.

А Силин оставался долго в том же положении на стуле, в каком его оставила Валуева. Он сидел, подперев рукою голову и неподвижным взглядом уставившись в пол. Он не слышал, как шуршал возле него часовой механизм, приводя в движение телескоп; не видел над собой открытой полосы неба, где, переглядываясь и замирая от нежного вечернего воздуха, мерцали звезды; не замечал, как, затуманенный звездною пылью, пересекая темный свод неба, проходил млечный путь, ведя за собою широко распластавшегося Лебедя и поднявшегося с юго-востока Орла. А высоко, подходя почти к зениту, спокойно, без колебаний, горела голубоватая Вега.

Силин наконец встал. Он посмотрел вокруг себя, увидел, что Валуевой нет, и, точно раненый, тихо застонал. Неожиданная волна озлобления вдруг поднялась в нем, потопив сознание и захлестнув разум. Глаза стали мутными, злыми, брови опустились, около рта появились глубокие ямы. Он обвел всё вокруг ищущим взглядом, остановил этот взгляд на покорно следовавшем за звездами телескопе и покраснел от гнева.

Отступив сначала к стене, точно готовясь к борьбе с сильным противником, он стиснул зубы, пригнулся и бросился вперед. Подбежав к массивному штативу, он ударил его ногой, затем навалился на него своим туловищем и захрипел от усилия. Внизу что-то застонало: чугунный штатив дрогнул, качнулся. Задрожав, точно от страха, не спуская удивленного взгляда с бесстрастного неба, телескоп рухнул. С глухим грохотом принял его пол, и, задрожав, ответили неясным гулом окружающие стены. Силин перескочил через беспомощно лежавший на полу штатив, схватил со стола массивный медный подсвечник и, подбежав к объективу, стал бить по стеклу с ожесточением, точно обезумев. Долго со звоном сопротивлялось ударам большое стекло пока, наконец, не выдержав, не раскололось на части, брызнув во все стороны мутными стеклянными слезами. А Силин, разбив объектив, набросился на окулярный конец и стал топтать ногами хрупкий искатель и помятую падением окулярную трубку.

– Вот тебе! Вот тебе! – злобно восклицал он. – Довольно смотреть! Довольно неба! Будь оно проклято!

Почувствовав некоторое облегчение и заметив, что озлобление начинает проходить, Николай Григорьевич отошел от лежавшего телескопа в сторону, достал из кармана платок, вытер мокрый лоб и затем вышел через маленькую, низенькую дверь на узенький балкончик, окружавший обсерваторию со всех сторон. Здесь он оперся о перила рукой, вздохнул полной грудью и посмотрел вниз. На площадке, граничившей с садом, был давно уже приготовлен фейерверк, и два солдатика-артиллериста сидели около дома, вяло разговаривая между собой в ожидании приказаний. Силин вспомнил, что внизу его ожидают гости, и ему стало противно. – Скорее бы всё окончилось, скорее сжечь фейерверк, и пусть они уходят! – думал с отвращением он. – Не нужно сегодня никого, ничего, а завтра необходимо ехать… Куда-нибудь подальше, надолго…

Николай Григорьевич нагнулся через перила и крикнул вниз солдатам:

– Эй, братцы! Уже готово? Ну, так зажигайте скорее! Только всё сразу. Слышите? Всё сразу!

Солдаты вскочили и побежали за огнем. По дороге они предупреждали гостей, и сбоку площадки стала быстро образовываться толпа любопытных. Вооружившись длинными палками с ярко горевшим на их концах желтым бенгальским огнем, солдаты стали поджигать ракеты, бураки, солнца, мельницы. Со всех сторон одновременно раздалось шипение, затем треск, и многочисленные ракеты, одна за другой, прорезывая темноту ночи, кровавыми следами помчались наверх, с треском и рокотом взрываясь и падая вниз снопами звезд. У земли шумели, грузно вспрыгивая наверх, разноцветные бураки; и, разбросав вокруг с ворчливым шипением миллионы искр, вертелись на высоких столбах золотистые мельницы, горели яркие солнца, и бежали по веревкам от столбов к столбам быстрые телеграммы. Зрелище становилось эффектным. Ракеты уже взвивались пачками, поднимались мохнатым веером, ярко освещая падающими звездами окружающий сад. И рокот взрывов, непрерывно следовавших один за другим, не умолкал точно горячая перестрелка, и едкий, удушливый, синий дым густо поднимался наверх, стлался по земле огромными клубами и затуманивал яркий фантастический свет бенгальских свечей, зажженных со всех сторон среди нежной зелени огромного сада.

XXIV

Через несколько дней после вечера у Силина, Пересыпкина зашла к Лидии Львовне потолковать о темах, накопившихся в городе за неделю. Сведений с обеих сторон набралось не мало, и обе приятельницы оживленно беседовали в гостиной.

Пересыпкина оделась по-летнему; на ней красовалась ярко-красная рубашечка с большими синими разводами; серая юбка была стянута внизу, согласно последним полученным в Нижнегрязненске модным картинкам, а на голове, как-то на бок насаженная, распростерлась летняя соломенная шляпа с большими загнутыми вверх полями, с которых в изобилии свешивались пунцовые розы, пучки искусственных вишен, цветы акации и крупные зеленые листья плюща. Пересыпкина по привычке держала в руках платок, всовывала его в рот и вытирала им время от времени губы. Лидия Львовна томно полулежала в летнем прозрачном капоте на кушетке, слушая Пелагею Филоктимоновну.

– Нет, дорогая, это что, с архитектором, – говорила скороговоркой Пересыпкина. – С архитектором история не особенно интересна: мы все давно уже знаем, что его бьет жена. Но я вам не рассказывала еще истории про Кирочку и Карусова. Это, знаете, действительно, история… Ведь Кира и поручик заставили мать дать согласие!

– Не может быть? – приподнялась с кушетки Касаткина. – Ведь, мать клялась мне, что не согласится.

– А это-то и любопытно, дорогая! Это-то и любопытно! Поручик прибег, как говорят французы, к форс-мажору. Представьте, вчера на бульваре, когда играла музыка, Пантеева с дочкой сидела за столиком около буфета и, ничего не подозревая, пила кефир, а Кирочка ела мороженое, не помню какое: сливочное или фруктовое. И вот, они видят, что по бульвару, направляясь к их столику, идут солдаты: целый взвод солдат с ружьями под начальством Карусова. Поручик, перед этим, очевидно, где-то подвыпивший, выстроил солдат, подошел к Пантеевой, отдал ей под козырек и спросил:

– Евгения Васильевна, в последний раз спрашиваю вас: согласны вы на наш брак с Кирой Степановной или нет?

Пантеева побледнела и ничего не ответила. Тогда Карусов обратился к выстроившимся около столика солдатам и скомандовал: – на руку! – Солдаты подняли ружья. С Пантеевой чуть не приключился обморок.

– Согласна! – закричала она. – Возьмите ее! – В буфете произошел переполох. Кирочка бросилась в объятия матери, а поручик поцеловал у мадам ручку и отдал приказ фельдфебелю отвести солдат в казармы. Всё это благополучно бы кончилось, но тут, представьте, вмешался сидевший в буфете подполковник Щусьев. Он подошел к поручику и приказал ему отправиться за собой к полковнику, где беднягу арестовали.

– И что же теперь с ним? – испуганно воскликнула Касаткина, – неужели будет сидеть?

– Он уже сидит, дорогая! Командир посадил на три недели. А затем, кажется, и судить будут.

– Не может быть? За такую невинную шутку? Как жестоко! Ну, а Пантеева что? Что Кирочка?

– Кирочка без ума от радости. Ей так понравился поступок Карусова! Она всё говорит, что поручик – рыцарь Роланд, а она его Джульетта. Ах, она прямо сорванец, эта Кира! Сегодня, подумайте, говорит мне, что ее главная мечта в жизни – это летать на ареоплане. И хочет, чтобы поручик сделался военным авиатором и летал бы вместе с ней. Не сумасшедшая разве?

– Да, это интересно, – мечтательно вздохнула Касаткина, потягиваясь на кушетке и не отвечая на последний вопрос Пересыпкиной, – Я бы хотела, чтобы со мной когда-нибудь приключилась такая романтическая история. Этот поручик мне нравится: нужно будет с ним ближе познакомиться. Я уверена, что через год они с Кирочкой разойдутся.

– О, они разойдутся непременно! Да и потом не знаю, известна ли поручику та история с гимназистами, о которой мы все слышали? Поручик может не простить этого!

– Конечно, может не простить. Хотя кто его знает? Ведь простил же Влагин своей милой Аллочке ее грех. Мужчин вообще трудно понять.

– Ужасно трудно, – согласилась Пересыпкина. – Кстати a propos, между прочим: вы знаете, что Рокотов женится на-днях? Уже назначена на воскресенье свадьба.

– Да? Неужели на этой дурочке? Ах, идиот! Не мог найти какой-нибудь другой, более приличной девушки! И потом, для чего ему жениться? Ведь, он такой интересный и молодой, разве не мог он жить так, просто, как живут холостяки? Я этого положительно не понимаю!

Пересыпкина загадочно усмехнулась.

– Да, но говорят, что он до сих пор влюблен в Аллочку. И женится ей на зло. Я от Пантеевой слышала, а она от инспекторши.

– Это возможно, – недовольно поморщилась Касаткина. – Хотя едва ли Аллочка может возбудить в ком-нибудь такое глубокое чувство. Ведь, она так легко увлекается: вчера Рокотов, сегодня Валуев, завтра Главин или Силин…

– А про Силина слышали, дорогая? – перебила Пересыпкина, придвигая к Лидии Львовне свой стул, – Слышали?

– Что он уехал? Конечно, слышала. От мужа. И как странно уехал!

– Вот именно: на следующий день после своего вечера. И что удивительно: ни с кем не попрощался, даже с Рокотовым и с Александром Ивановичем. Пантеева уверяет, что это из-за Валуевой, в которую он влюблен. Но я не знаю, правда ли это. Едва ли можно влюбиться в подобную рыбу.

– Отчего же, у него вкус вообще неважный… Я даже не понимаю, почему Александр Иванович дружил с ним? Пьянствовали только вместе, вот и всё общее, что было у них. А куда он уехал?

– За границу, кажется. Да: а Аллочка уже получила заграничный паспорт. Мне исправник, Петр Никанорович сообщил. Ну, что же, пусть едет: будет порхать за границей, развлекаться. У нее, ведь, есть своих тысяч десять, которые она бережет. Пусть вытряхивает.

– А там уж она разойдется во всю! Муж далеко, знакомых нет… Погодите, кто-то звонит в телефон. Я сейчас.

Касаткина быстро поднялась с кушетки и подошла к аппарату. Она сняла трубку, прислушалась и вдруг радостно подпрыгнула.

– Что такое, дорогая? – спросила, подходя к телефону, Пересыпкина. – Отчего вы так…

Но Касаткина быстро замахала руками перед носом изумленной Пересыпкиной и затем быстро шепнула:

– Тише, прошу вас… потом расскажу… Подождите!

Пересыпкина с удивлением поглядела на Касаткину и отошла. Она постояла у окна, затем повернулась лицом к Лидии Львовне и стала наблюдать. Ее поразило молчание Касаткиной: та только слушала, но не говорила; иногда она улыбалась, иногда хмурилась, выражала на своем лице удовлетворение, гнев, досаду. И так стояла около телефона минут десять, пока, наконец, не вздохнула и не повесила трубку на место.

– Ну, что? – подскочила к ней, сгорая от нетерпения, Пересыпкина. – Кто вас вызывал?

Касаткина, сильно взволнованная, закрыла глаза и в изнеможении опустилась в кресло. Пересыпкина села напротив на стул и, вытянувшись вперед, придвигала стул всё ближе и ближе к креслу Лидии Львовны. Наконец Касаткина открыла глаза и, увидев перед собой лихорадочный взгляд Пересыпкиной, томно улыбнулась.

– Я сейчас случайно подслушала их разговор, – медленно произнесла она, – ах, какой циничный разговор! Он на меня так подействовал, я до сих пор взволнована от негодования. Она говорила о поцелуях, о том, что не может ни одного дня прожить без его ласки. А он… Какая гадость!

– Но кто это, дорогая? Кто это говорил? Кирочка с поручиком? Балицкая с Рокотовым? Влагина? Бабецкая?

– Влагина… С ним, с Валуевым. И как это странно произошло! Меня кто-то вызывал, но, очевидно, провода перепутались, и я случайно подслушала… Они сговаривались относительно места свидания.

– Ну? И где будет свидание?

Пересыпкина дрожала от охватившего ее волнения.

– В старом городском саду, – задумчиво ответила Касаткина, – Вы знаете те две скамейки, которые стоят в глубине, около разрушенной беседки справа? Там, где проходит стена сада Агеевой? Они сговорились ждать друг друга там в пять часов. Нет, это прямо невозможно! Это недопустимо! Оба женаты, оба имеют семейные обязанности, связаны клятвой брака, – и вдруг… Хотела бы я видеть, как они там встречаются!

– Ах, дорогая, пойдем посмотрим! – воскликнула с воодушевлением Пересыпкина.

Но она сейчас же остановилась и добавила грустно:

– Наши нижнегрязненские нравы, дорогая, падают всё ниже и ниже. Ведь, это ужасно! Если бы можно было положить конец всему этому!

Лидия Львовна сначала промолчала, что-то обдумывая. Но затем резко приподнялась в кресле, и глаза ее блеснули злой радостью.

– Вы говорите, положить конец? – быстро спросила она, – так вы знаете что, милая моя? Конец можно легко положить, если взяться за дело решительно.

Пересыпкина встала от удивления.

– Что вы, дорогая моя? Вы серьезно?

– Конечно, серьезно, – нахмурив лоб, ответила Касаткина. – Сядьте на стул, успокойтесь, и вы увидите, что я не шучу. Нужно только решиться. Вот мой проект, Пелагея Филоктимоновна: сегодня в пять часов, когда Влагина и Валуев уже уйдут на свидание, мы с вами отправимся к Ксении Юрьевне и к Петру Борисовичу на дом. Так как вы, кажется, в ссоре с Валуевыми, то к Ксении Юрьевне пойду я, а к Влагину – отправитесь вы. И мы выдумаем такую штуку: мы скажем, например, что Агеева хочет помириться со мною, чтобы восстановить распавшееся после нашей ссоры благотворительное общество. Ну, объясним им, что ли, будто она согласна мириться только в том случае, если при примирении будут присутствовать лица, заслуживающие всеобщего уважения… Вот вы скажете Влагину, что я выбираю его третейским судьей со своей стороны. А я передам Ксении Юрьевне, что Агеева просила ее…

– Хорошо, дорогая, это всё чудесно, – перебила нервно Пересыпкина, – но что из этого? Ведь, мы же должны тогда идти к Агеевой? А причем тут старый городской сад?

– Погодите, милая, не спешите. Вот именно, тут и нужен сад. Ведь, вы знаете, что этот сад с двух углов примыкает к участку Агеевой и тянется рядом с ее садом. А там, в конце участка, находится боковой вход во двор Агеевой, которым, правда, кажется, никто не ходит и который теперь даже не отворяется никогда, но к которому можно пройти через городской сад. Мы скажем, что Агеева просила нас прийти именно этой дорогой, чтобы никто из соседей не видел нас… Да, словом, это мы обсудим сейчас всё как следует. Я уверена, что план выйдет правдоподобным!

– Ах, это гениально! – воскликнула в восторге Пересыпкина, обнимая Касаткину, – дайте, дорогая, я вас поцелую! Ведь таким образом мы заставим Валуева сейчас же убраться из Нижнегрязненска! И не просто, а со скандалом, дорогая моя! Вы знаете, мне даже не терпится: сейчас только половина второго, а нужно ждать до пяти. Нет, это прекрасно, это чудесно! Ведь, это такая захватывающая, такая интересная история!

Они оживленно продолжали обсуждать план общих действий, решив побывать заранее в саду и сговориться там относительно деталей.

После обеда Валуев оделся и ушел гулять, сказав жене, что отправляется к реке обдумывать предстоящую главу начатой повести. Ксения Юрьевна, гулявшая с сыном до обеда, осталась теперь в квартире, сидела в гостиной у открытого окна и читала Севочке сказку «Аленький цветочек». Севочке было жалко чудовища, которое никто не хотел полюбить, и он с восторгом захлопал в конце сказки ручонками, когда узнал, что от поцелуя доброй девушки чудовище обратилось в прекрасного принца.

– Мама, а ты бы поцеловала такое чудовище? – спросил он, взлезая на колени к матери. – Ты бы поцеловала? Скажи?

– Не знаю, Сева, – задумчиво отвечала Ксения Юрьевна, смотря в окно на небо, по которому, стрельнув белыми зигзагами, протянулись нежным узором высокие перистые облака. – Если бы полюбила, то поцеловала.

– Я бы тоже поцеловал! Я бы и лягушку поцеловал. Кто знает, может быть, каждая лягушка и есть заколдованная царевна, как говорится в той сказке, помнишь, о «лягушке-царевне»? А ты бы поцеловала, мама, лягушку?

– Лягушку? – улыбнулась, отрываясь от своих грустных мыслей, Ксения Юрьевна, – не думаю. Если бы я знала, что какая-нибудь лягушка действительно царевна, то, конечно, поцеловала бы ее, чтобы спасти от колдовства. Но таких заколдованных лягушек на самом деле нет.

– А, может быть, есть, мама? Откуда ты знаешь? Ты разве пробовала целовать лягушек?

– Нет. Но это известно.

– А кому известно? Может быть, никто их не целовал? У нас во дворе, знаешь, я видел вчера жабу около канавы. Я поймаю ее сегодня и поцелую. Посмотрим, что из этого выйдет!

– Нет, нет, не делай этого, – испугалась Ксения Юрьевна, – от лягушек может у тебя бородавка сделаться, а принцессы не получится никакой. Я же тебе сейчас сказала, что лягушки только в сказках принцессы, а не на самом деле.

Сева, разочарованный, замолчал и уныло стал смотреть в окно на улицу. Валуева облокотилась на подоконник и снова задумалась. В последнее время она часто оставалась дома одна, так как Дмитрий Константинович уходил после обеда гулять то на бульвар, то к реке, и всегда один, – без жены и без Севы. Иногда он гулял после обеда, иногда в сумерки, и возвращался домой довольно поздно усталый, молчаливый и какой-то задумчивый. Ксения Юрьевна не понимала, чему приписать это, но в глубине души у нее давно поднималась какая-то тревога, делавшая ее грустной и печальной. Часто ей приходила на ум беседа с Пересыпкиной перед отъездом; живо вспомнились ее намеки, вставала перед глазами насмешливая, злая улыбка. И Валуеву вдруг начинало охватывать сомнение, поднималась мучительная, тайная борьба. Но, как гребни вспенившейся волны, они появлялись, эти сомнения, на мгновение поднимались наверх и затем, падая вниз, исчезали, уничтоженные верой в людей и яркой любовью.

Сегодня Ксения Юрьевна была задумчива, но спокойна. Майский солнечный день царил в воздухе, обняв нежной теплотой все уголки, притаившиеся в тени, – и радостно дрожала у окна своими лепечущими листьями молодая липа, а на ветвях говорливо и шумно перекликались воробьи, то спускаясь на мостовую и важно перепрыгивая с камня на камень, то снова вспархивая наверх и теряясь в ветвях. Этот дышавший теплом воздух, и темно-синее небо, и облитый ярким светом солнца прозрачный день, – нежили, ласкали, отгоняли печаль, заменяли темную тревогу глубоким покоем. Ксения Юрьевна сидела у широкого подоконника, подперев лицо рукою, и обнимала другой рукой умолкшего сына. Глубокая нежность охватила ее, и прошла до самого дна, растворившись в душе.

– Мама, к нам кто-то пришел, – сказал вдруг Сева, оборачиваясь и вырываясь из-под руки матери. – Я посмотрю, кто там.

Он побежал в переднюю. За ним медленно поднялась Ксения Юрьевна. Она с удивлением услышала чей-то женский голос и затем увидела Лидию Львовну.

Поздоровавшись с Касаткиной, она пригласила ее в гостиную. Лидия Львовна была очень сосредоточенна и после нескольких незначительных фраз сразу изложила Валуевой цель своего посещения.

– Да, но, ведь, я с Агеевой почти незнакома, – стала слабо возражать Ксения Юрьевна, – мы с ней виделись, кажется, всего два раза.

– Ах, это ничего, милая моя! – ответила горячо Касаткина, – ведь, сама Агеева обратилась к вам, так как вы ей, очевидно, сразу понравились. Я вас очень бы просила не отказываться, Ксения Юрьевна, так как от этого свидания зависит вся деятельность нашего благотворительного общества.

Ксения Юрьевна колебалась. Ей казалось неясным многое: и то, почему Агеева не приехала просить ее сама, и то, почему именно выбрали в третейские судьи ее, совершенно постороннего человека, и, наконец, то, что всё это нужно сделать сейчас же, немедля, между тем, как об этом необходимо было предупредить заранее. Но так как тон Касаткиной был очень искренен и убедителен, а дело общества, действительно, страдало от ссоры председательницы с помощницей, Ксения Юрьевна решила, наконец, согласиться. Она оставила Лидию Львовну в гостиной и пошла одеваться.

Было около шести часов, когда Валуева и Касаткина подходили к старому городскому саду. Около ворот сада Лидия Львовна остановилась и, как бы в раздумье, оглядываясь по сторонам, сказала:

– Видите ли, мы можем пройти к ней двумя путями: или этой улицей и переулком, откуда выйдем к самому подъезду, или же вот через этот сад. Здесь значительно короче.

– Ну, что же, пройдем здесь, – отвечала покорно Ксения Юрьевна, – ведь, садом гораздо приятнее идти.

– Да, это верно… Одно только меня смущает: не опасно ли в саду? Вы видите, здесь и дорожки заросли, да и никого, наверно, нет.

– Ну, тогда пойдем улицей.

Но Касаткина махнула рукой, весело улыбнулась и проговорила:

– А чего нам, в самом деле, бояться? Пойдем через сад! Сейчас, кажется, и сирень здесь цветет, я слышу, откуда-то тянет сиренью. Идемте!

Они прошли внутрь через прогнившие покосившиеся деревянные ворота. Впереди открывался большой пустырь, по которому были разбросаны редкие чахлые деревья, едва пробивавшиеся вверх, среди высокой травы и густого кустарника. По земле, где раньше, очевидно, проходила главная аллея, бежала теперь узкая, протоптанная в траве тропинка, а по бокам, обвив кусты и деревья цепкими ветвями, облепилась белыми цветами ежевика и перебрасывалась с куста на куст, уходя далеко вглубь сада. Иногда встречались кое-где кусты одичавшей сирени, на которых редкими кистями мелькали цветы. Над пустырем раскинулась бесконечная, дрожавшая теплом синева неба; и склонявшееся к горизонту солнце ласкало лучами и заглохшую сирень, и лопух, и коварную крапиву, жадно торопившихся перерасти соперников, задушить их, погубить и расцвести пышным цветом рядом со слабым, хилым соседом.

– Как здесь хорошо! – проговорила Ксения Юрьевна, на мгновение останавливаясь и глубоко вдыхая ароматный запах травы. – Этот сад такой уютный и в то же время такой грустный… В подобных запущенных садах всегда чувствуешь некоторую грусть, будто жалеешь, что их бросили на произвол судьбы и предоставили самим создавать свою жизнь.

– Здесь прежде был бульвар, – тихо ответила Касаткина, идя сзади Валуевой и зорко всматриваясь вперед, по направлению к видневшейся вдали беседке. – Но это было давно… Я была еще маленькой девочкой, когда вместо этого сада разбили бульвар над обрывом, откуда вид гораздо лучше. Погодите, не торопитесь, Ксения Юрьевна, – тревожно проговорила Касаткина, поднимая юбку, – здесь дорожка почти заросла, а я боюсь змей.

Они пошли медленно, тихо. Ксения Юрьевна осторожно ступала по траве, за ней Касаткина. Обе молчали.

– Вот сейчас мы пройдем мимо того большого куста, затем будет беседка, а за нею скамейка. Если хотите, мы там отдохнем немного.

Она прошла вперед и провела Ксению Юрьевну за собой. Они подходили к кустарнику, бесшумно двигаясь по мягкой траве. Касаткина молчала, делая вид, что боится змей, и затем, когда большой куст, скрывавший беседку, остался в стороне, как бы случайно подняла голову. Сердце ее застучало от радости. Она вздрогнула и отскочила в сторону.

– Смотрите, какая гадость!.. – прошептала она странным голосом, пропуская вперед Ксению Юрьевну, – вы видите, там кто-то обнимается…

Валуева прошла вперед, затем остановилась и замерла на месте. Что-то вдруг кольнуло ее, точно пронзив от ног до головы длинной иглой. Не понимая, на что решиться, она невольно сделала несколько шагов вперед, затем остановилась, качнулась и схватилась рукою за глаза.

– Ох… – тяжело простонала она, – уйдите… оставьте… За что это?

Она с отвращением отстранила рукой приблизившуюся к ней на помощь Касаткину и тихо, точно садясь, беспомощно опустилась на землю.

XXV

Через два дня, в воскресенье, Ксения Юрьевна уезжала в Москву вместе с сыном. Наружно сохраняя полное спокойствие, она укладывалась, вспоминая обо всех мелочах, касавшихся Севочки, и отдавала распоряжения кухарке и няне, которые суетливо помогали ей, удивленные внезапным отъездом барыни.

После сцены в старом городском саду, когда Ксения Юрьевна упала в обморок, а Касаткина стала звать на помощь Влагину и Валуева, к которым скоро присоединились Пересыпкина и Петр Борисович, – Ксения Юрьевна ни слова не сказала Дмитрию Константиновичу о происшедшем. Она была с ним ровна, разговаривала просто, без раздражения или озлобления. Но, говоря с ним, она делалась равнодушно-холодной, смотрела в сторону, и в голосе ее чувствовалась надорванность, точно скопившиеся где-то в глубине далекие слезы бросали отзвук на этот ровный, холодный тон. Точно похоронив кого-то из близких и возвратившись после похорон домой, они говорили тихо, осторожно, не изменяя интонации голоса. Решено было с общего согласия, что Ксения Юрьевна возьмет с собой Севочку, на содержание которого Валуев будет высылать деньги. От денежной помощи для себя Ксения Юрьевна категорически отказалась, так как имела свои небольшие деньги и, кроме того, решила давать в Москве уроки музыки. Дмитрий Константинович ни на чем не настаивал; он чувствовал, что жена не изменит принятого решения, и потому не хотел раздражать ее своими упрашиваниями и советами. Он говорил с ней обо всем осторожно, с тревогой в голосе, но покорно, как относятся к больным, которым остается недолго жить и которых излишне убеждать или просить.

За два часа до отхода поезда к квартире Валуевых подъехали большие дроги. Парадные двери раскрылись на обе половинки, и загорелые, неуклюжие перевозчики, громко стуча сапогами, стали выносить из квартиры тяжелые сундуки, корзины и чемоданы. На улице образовалась небольшая толпа любопытных. Из окон соседних домов высунулись тревожные жильцы и, лежа на подоконниках, зорко следили за всем происходившим, боясь потерять хоть одну минуту из этого редкого и интересного зрелища. Толпа на улице росла. Столпилось несколько баб в ярких платочках, грызших семечки, выплевывавших скорлупу и внимательно рассматривавших сундуки и чемоданы; подошло несколько парней в цветных рубахах, никуда не спешивших по случаю праздника; остановился медленно проходивший мимо седой старик, который оперся на свою сучковатую палку и неподвижным, стеклянным взглядом уставился в открытые настежь двери. А уличные мальчишки, оживленные и суетливые, пользуясь случаем, вспрыгивали на дроги, хватались за колеса, пролезали под дрогами с одной стороны на другую и визгливо хохотали, когда хмурый перевозчик не выдерживал их надоедливого приставания и, вдруг, оскалив зубы, бросался на них с угрожающе-поднятым кнутом.

– Кажется, пора посылать за извозчиком, – спокойно проговорила Ксения Юрьевна, обращаясь к мужу, когда последние вещи были вынесены на улицу, – остался час до отхода.

– По-моему, рано еще, – ответил Валуев, доставая часы из кармана и чувствуя, что сильное волнение охватывает его. – Ведь, до вокзала ехать всего четверть часа, а сейчас остается час и десять минут.

Они помолчали. Между тем, одетый уже в дорожный костюм Севочка стоял на крыльце и с любопытством смотрел на приготовления к отъезду. Перевозчики в это время перебрасывали через дроги веревку и, захватив ею большой сундук, затягивали ее, кряхтя и раздувая на лбу синея жилы.

– Скажи, Ксения, – произнес тихо Валуев, – ты мне совсем не будешь писать? Ничего?

Голос его дрогнул. Ксения Юрьевна посмотрела на него с удивлением.

– Конечно, ничего. О чем я тебе буду писать, Дмитрий?

Валуев горько усмехнулся.

– Ты не знаешь, о чем? Ну, если не о себе, то, по крайней мере, о Севочке. Ведь, он и мой сын, Ксения.

– Хорошо, я устрою это, – задумчиво проговорила она. – Тебе будет о Севе давать сведения из Москвы Анна Михайловна, ты знаешь ее адрес. Только сообщай ей, куда тебе писать.

Она замолкла и вышла на крыльцо посмотреть, как двинутся дроги. Валуев медленно вышел за ней и стал в стороне на тротуаре. Он не обращал внимания на любопытные взгляды остановившихся на улице прохожих и сидевших на подоконниках соседей. Спина его заметно сгорбилась, глаза потускнели, и взгляд был невнимательный, вялый, ни на чем не останавливающийся. Постояв так несколько минут, пока Ксения Юрьевна объясняла Степаниде, как сдавать вещи в багаж, он не заметил, как к нему подошел Сева, взял за руку и спросил:

– А ты, папа, почему не едешь с нами? Поезжай, а?

Валуев встрепенулся, поднял голову и, посмотрев с любовью на сына, медленно повел его с крыльца в дом. Пройдя в гостиную, он сел в кресло, усадил Севу к себе на колени и обнял его одной рукой.

– Сева, смотри, голубчик, слушайся мамы, – проговорил он печальным, ласковым тоном, гладя мальчика свободной рукой по волосам. – У тебя мама хорошая, она сделает из тебя порядочного, честного человека.

– А ты приедешь к нам, папа? – спросил Сева, ворочаясь на коленях отца в разные стороны, чтобы освободиться от тесно сжимавшей его отцовской руки. – Скоро приедешь?

– Нет, Сева, не скоро. Я не знаю, когда я увижу тебя.

Мальчик помолчал, затем блеснул глазами и воскликнул:

– А я вчера видел жабу. В саду. И, знаешь, я ее поймал и поцеловал. А она выскочила из рук, такая противная, скользкая! И ускакала.

– Зачем же ты ее целовал? Ведь, это неприятно, Сева.

– А я хотел, чтобы она обратилась в принцессу. Но она, гадкая, не обратилась. Только квакнула.

– Так, смотри, Сева, не забывай, что я тебе говорю, – продолжал, грустно улыбнувшись, Валуев. – Не доставляй маме огорчения, люби ее и делай так, чтобы ей было хорошо и приятно. Когда будешь большим мальчиком, спрашивай всегда маму, если что-нибудь не поймешь. Мама умная, она всё тебе объяснит, всё расскажет. И ты всё говори маме, никогда ничего не скрывай от нее. Ты слушаешь меня, Сева?

– Да, слушаю, папа. А скажи: мы долго будем ехать в Москву? А по дороге в окно мы будем видеть коров?

– Да, будете. Смотри же, Сева: сделай свою маму счастливой.

– Хорошо, папа, я сделаю. Только я боюсь, не опоздаем ли мы на поезд? Папа, я скажу маме, а то она очень уж возится!

Он торопливо освободился от руки отца, подождал, пока Валуев целовал его долгим, крепким поцелуем и, соскочив, наконец, с колен, побежал в переднюю. Там он столкнулся с шедшей в переднюю матерью.

– Я уже послала нянюшку за извозчиком, – проговорила Ксения Юрьевна, останавливаясь в гостиной у двери. – Сева, – обратилась она к сыну, – не уходи далеко от меня. Мы сейчас едем.

Валуев медленно подошел к двери и остановился около жены.

– Может быть, ты все-таки хочешь, чтобы я тебя проводил, Ксения? – спросил тихо он, – ведь, тебе будет неудобно одной…

Он не докончил, так как эта фраза показалась ему фальшивой. Ксения Юрьевна отрицательно покачала головой.

– Нет, не нужно, – ответила она, – мне будет лучше так. Я вообще не любила никогда проводов на вокзале, а теперь… теперь… тем более, ты сам понимаешь.

Голос ее дрогнул. Валуев сделал какое-то движение, точно желая протянуть руку к жене, но только качнулся и опустил голову.

– Ксения, ты не презирай меня, – глухим голосом проговорил он вдруг, держась рукой за косяк двери. – Я не хочу объясняться, это было бы глупо… Но ты помни, что я тебя сейчас люблю не меньше, чем раньше.

По лицу Ксении Юрьевны скользнула горькая улыбка.

– Этого не может быть, Дмитрий, – ответила она, – я для тебя уже не та. Прежнее не вернется.

– Ты не веришь, Ксения, но это так. Быть может, когда-нибудь потом ты это поймешь. Но теперь я не хочу уверять тебя: это было бы напрасно.

– Да, было бы напрасно, Дмитрий. Но я на тебя не сержусь. И не презираю. То, что случилось, может случиться со всяким. Одного я тебе не могу простить, это того, что ты скрывал от меня всё. Скрывал до тех пор, пока эти сплетницы не привели меня туда… Вот это ужасно, Дмитрий! И этого я от тебя никогда не ждала. Никогда!

Валуев опустил голову.

– Да, я виноват, Ксения, – произнес почти шепотом он. – В этом я виноват. Я сам не знал, как поступить. Ты помнишь: я всегда был честен с тобой. Я никогда не лгал… Но в последнее время не находил исхода. Я думал, что сама жизнь разъяснит и научит, выведет из этого круга. Но она только запутала… Всё окончилось так гадко, так пошло…

Ксения Юрьевна вздрогнула и ничего не ответила. Валуев на мгновение остановился, провел по лбу рукой и продолжал:

– Мы с тобой были так дружны, Ксения, так близки… Мы понимали друг друга, мы ценили… Мы были счастливы. И не знали, избалованные, и изнеженные друг другом, что долгого счастья быть не может. Сейчас ты уезжаешь, и я останусь совсем один. И такого счастья… такого недозволенного людям счастья, какое было у меня до сих пор, с тобою, Ксения, я не возвращу себе никогда…

Валуев остановился. В гостиную торопливо вбежал Сева и радостно закричал, хлопая в ладоши:

– Мама! Извозчик приехал! Едем скорее, а то опоздаем!

– Хорошо, Сева, сейчас, – ответила Ксения Юрьевна, ласково отстраняя от себя сына, – поди, надень шляпу…

Она говорила тихо, не глядя на Севу. Глаза ее были опущены, и из-под длинных ресниц выползали медленно, точно крадучись, редкие слезы. Ксения Юрьевна иногда вздрагивала, и дыхание ее было учащенное, неровное.

Дмитрий Константинович, увидя, что жена плачет, приблизился к ней, взял ее за руку и прошептал:

– Ксения, не уходи от меня… Останься!

Она молчала. Только грудь поднималась высоко и неровно, и слезы, пробив дорогу по щекам вниз, стали выползать из глаз чаще и чаще.

– Ксения, ты согласна, да? Ты прощаешь?..

Она посмотрела на него страдающим взглядом, нервно сжала в руках платок и проговорила с усилием:

– Я тебя сразу простила, Дмитрий. Тогда же. Но я не останусь… Я не могу остаться. Не проси, Дмитрий!

Затем она поднесла платок к глазам и глухим, прерывающимся голосом добавила:

– А тебе я благодарна, Дмитрий, благодарна за счастье, которое ты принес мне собою… Шесть лет… шесть лет продолжалось оно… И обломки от него я сохраню на всю свою жизнь… Всю жизнь я буду жить… этим прошлым. Спасибо… Я ни с кем не была бы так счастлива, как с тобой, я бесконечно люблю тебя…

Валуев почувствовал на своих глазах слезы. Он хотел броситься к жене, стать перед ней на колени, обнять, успокоить ее и себя. Но она быстрым движением руки вдруг отстранила его от себя, подняла голову, и он увидел прежнее строгое лицо, прежние безучастные, спокойные глаза. Ксения Юрьевна порывисто повернулась, быстро прошла в переднюю и приказала вынести оставшиеся ручные вещи к извозчику. Затем, бегло оглянувшись, осмотрев углы передней, она надела мягкую летнюю накидку, взяла на руку пальто Севочки и вышла на улицу. Валуев, бледный, с дрожью в ногах, нерешительно спустился вслед за нею.

– Погоди садиться, – проговорил Дмитрий Константинович, вглядываясь в даль улицы, откуда к ним быстро приближалось несколько экипажей, – пусть они проедут, тогда…

Он не хотел примириться с мыслью, что Ксения Юрьевна сейчас уедет, и старался как-нибудь оттянуть минуту отъезда. Ксения Юрьевна молча остановилась на тротуаре и ждала. Экипажи быстро приближались. Вот уже первый из них проехал мимо. Торжественно откинувшись назад, сидела в нем в подвенечном наряде, вся сияющая, Раиса Поликарповна. Рядом с ней ехала в белом платье какая-то дружка, а напротив, на скамеечке, помещался в форменном сюртуке, с важностью на лице, письмоводитель Лотков. За экипажем Балицкой ехали родственники и знакомые, среди которых Валуев узнал Вислоухова, Пузыркину и Софью Ивановну. Поравнявшись с квартирой Валуева, Вислоухов и Пузыркина стали громко смеяться, оживленно о чем-то переговариваясь и кивая в сторону стоявшего у подъезда извозчика, а Бабецкая презрительно улыбнулась, не поклонившись ни Валуеву, ни его жене. Когда свадебный кортеж проехал мимо, Ксения Юрьевна вздохнула, подала руку мужу, который судорожно сжал ее, долго не выпуская, и затем, обратившись к сыну, спокойно проговорила:

– Сева, попрощайся с папой. Мы сейчас уезжаем.

Валуев поднял с земли сына и, слегка наклонившись, стал его целовать. Сева рассеянно принял долгий поцелуй отца, потер щеку, которая чесалась от прикосновения усов, и, вырвавшись из отцовских объятий, бросился в экипаж.

– Садись, мама, скорее! – крикнул весело он, взобравшись ногами на мягкое сиденье, – Ты увидишь, мы опоздаем. Скорее!

Ксения Юрьевна села рядом с сыном и приказала извозчику ехать. Экипаж тронулся. Обернувшись назад, Валуева грустно кивнула головой мужу, который, побледнев и сгорбившись, неподвижно стоял у крыльца. Сева же, упираясь ногами в сиденье, смотрел на удалявшегося вместе с улицей и домами отца, весело размахивал шляпой и кричал:

– Приезжай, папа, приезжай! Мы будем тебя ждать!

Экипаж повернул за угол и исчез. Валуев долго стоял на крыльце без шляпы, охваченный лучами палящего солнца, и смотрел в сторону исчезнувших за поворотом жены и сына. И только пыль, поднявшаяся там, висела сейчас в воздухе, собираясь в причудливое облако и тщетно стремясь уйти наверх, к небу. Было снова пустынно и тихо на улице, снова лепетали, отвечая на поцелуи солнца, листья молодой липы, и горячий весенний воздух дрожал вокруг зовущей нежной истомой. Валуев остался один.

Это был последний экзамен у Влагина. Предстояло экзаменовать восьмой класс по устному латинскому, и Петр Борисович предупредил жену, что обедать придет поздно, часам к пяти. С женою, после ставшего известным всему городу скандала, он был сух и холоден, но не говорил с ней о происшедшем ни разу. И когда, однажды, Пересыпкина начала объяснять ему, в чем было дело, и почему Ксения Юрьевна лишилась чувств, он прервал ее на середине объяснения и холодно сказал:

– Понимаю. Довольно.

Сегодня, перед уходом своим на экзамен, Петр Борисович молча пил в столовой чай, просматривая какую-то книгу и, по обыкновению, не обращал внимания на присутствие суетившейся около буфетного шкапа жены. Между тем, Алла Владимировна была сегодня как-то особенно нервно настроена. Она пересчитывала серебро, прятала куда-то столовое белье, выходила на кухню и делала продолжительные распоряжения кухарке.

– Алла, налей еще стакан, – произнес спокойно Влагин, смотря на часы и видя, что до экзамена, начинавшегося в десять часов, осталось еще достаточно времени. – Только будь внимательна: ты налила мне первый стакан очень слабый.

– Я достаточно внимательна, – отвечала раздраженно Алла Владимировна, – иногда ты пьешь крепкий, иногда слабый. Тебя не разберешь.

– Я предупредил тебя, когда ты наливала. Но ты, очевидно, занята какими-то своими мыслями.

– Я думаю! Ты, может быть, хочешь, чтобы у меня своих мыслей совсем не было?

Влагин презрительно поморщился.

– Ты, кажется, имеешь их больше, чем нужно, – произнес он, насмешливо скосив на бок свои застывшие глаза. – У тебя так же много своих личных мыслей, как и поступков.

Алла Владимировна вспыхнула.

– Это что значит? – воскликнула она, останавливаясь у стола и поворачиваясь лицом к мужу.

– Ты знаешь, что это значит.

– Нет, я тебя прошу объяснить!

– Объяснять излишне. У тебя есть голова, которой иногда полезно немного поработать.

– Послушай, Петр Борисович, прошу тебя не оскорблять меня! Мне опротивела эта жизнь! Ты дождешься, смотри…

Влагин сидел на стуле, откинувшись на спинку, и пренебрежительно смотрел на стоявшую напротив взволнованную жену.

– Я, кажется, дождался уже, – насмешливо процедил он. – Чего большего ждать?

– Ты не знаешь, чего? – задыхаясь от гнева, ответила она, наклоняясь к нему через стол. – Так ты увидишь! Я сегодня уезжаю! Вот что! Уезжаю навсегда!

Влагин не изменился в лице. Он придвинул к себе горячий стакан только что налитого чая, потрогал его рукой и вяло произнес:

– Навсегда? По-моему, это слишком. Но, впрочем, если тебе это так нравится, то – пожалуйста. Передай только все ключи Авдотье, чтобы она мне заменила тебя.

Влагина вспыхнула и хотела что-то ответить, но задохнулась первыми же словами. Беспомощно вдруг залившись слезами и хрустнув пальцами сжатых рук, она прошептала:

– Негодяй… Ах, как ты мне противен! Как противен!

Влагин больше ничего не говорил. Он медленно допил чай, взял необходимые бумаги, записную книжку, учебники и вышел из дому. Он не заглянул даже в спальню, куда ушла, хлопнув дверью, Алла Владимировна, и не видел, как, шепча что-то сквозь слезы, она торопливо выдвигала ящики комода, раскрывала дверцы шкапа и вытаскивала оттуда белье и платья, сваливая их в общую кучу на неубранную еще постель.

К часу дня половина учеников была уже проэкзаменована. Влагин сидел вместе с директором и ассистентом Рокотовым за длинным зеленым столом и экзаменовал учеников в алфавитном порядке. Директор и Рокотов расположились поодаль от Петра Борисовича, ближе к окну, и тихо беседовали о чем-то мало относившемся к экзамену. Влагин сидел на стуле, выпрямив спину, и, вытянув обе руки вдоль колен, застыл неподвижно в такой позе. Он безучастно смотрел вперед, на стоявших перед столом трех учеников, вызванных по предложению директора сразу для более быстрого окончания экзамена, и слушал, как один из них – Жорж Миронов медленно и уныло отбивал гекзаметр Энеиды. Сидевшие сзади и ожидавшие своей очереди ученики осторожно перелистывали страницы, рылись в партах, бесшумно доставая оттуда подстрочники.

Наконец, Миронов окончил свое чтение. Он, чуть бледный, но с остатком обычной самоуверенности, всматривался в прочитанные строки и как бы с искренним удивлением замечал, что текст для него совершенно непонятен. Одно только было несомненно: речь шла о Дидоне, которая встречалась в отрывке в разных падежах.

– Переводите, – тягуче произнес Влагин, не изменяя позы.

Он смотрел своими замороженными глазами на Жоржа и спокойно ждал ответа. Тот заметно волновался, не зная, как начать. Наконец, он тряхнул головой и решительно произнес:

– Дидона.

Влагин подождал. Видя, что Миронов не говорит больше ничего, он терпеливо сидел, не двигаясь, и молчал. Затем, наконец, спросил:

– Что Дидона?

Жорж вздрогнул. Самоуверенность его исчезла. Он беспомощно раскрыл испуганные глаза, скосил их на сторону и тихо, почти беззвучно, обратился к сидевшему сзади ученику:

– Сашка, что Дидона?

– Села… Села… – послышался со всех сторон шепот учеников.

Жорж повеселел. Лицо его сделалось спокойнее, и он с достоинством, по несколько небрежно произнес:

– Села.

Влагин кивнул головой. Он помолчал опять около минуты, не шевелясь, в ожидании дальнейшего ответа. Наконец, спросил:

– Где села?

Миронов молчал. Ученики тихо шептались сзади, тревожно перелистывая книги. Директор чуть-слышным низким голосом медленно говорил что-то Рокотову, который по случаю женитьбы просил у директора увеличения числа уроков с осени и теперь выслушивал снисходительное обещание Ивана Петровича помочь, если будет какая-нибудь возможность.

Поблагодарив директора, Рокотов посидел некоторое время за столом, делая вид, что следит за экзаменом, и затем, услышав на улице шум от колес экипажа, обернулся к открытому окну. Стук усиливался, и некоторые из учеников, сидевшие у окон, подняли головы. Наконец, экипаж поравнялся с гимназией, и Рокотов увидел Валуева, ехавшего с чемоданами, ремнями и различными мелкими вещами по направлению к вокзалу. Рокотов радостно вздохнул. Но затем, вспомнив кладбище, разговоры про недавний скандал в старом городском саду и наконец свою свадьбу с Раисой, печально опустил голову. Так он сидел в унынии, пока его не вывел из задумчивости директор. Видя беспомощное положение молчавшего до сих пор Миронова и хорошо помня, что накануне отец Жоржа без всякого озлобления проиграл ему в карты около ста рублей, директор вдруг громко обратился к Влагину:

– Ээ… вы знаете, Петр Борисович… Отец Миронова передавал мне, что сын его последний месяц был очень слаб и не мог заниматься. И вообще… Миронов способный и прекрасный молодой человек. Дайте, лучше я сам его спрошу!

Не ожидая ответа, директор бесцеремонно взял из рук Влагина книгу и ласково сказал, обращаясь к Жоржу:

– Ну, молодой человек, скажите, какую фразу вы не совсем хорошо поняли?

Влагин ничего не ответил Ивану Петровичу. Он встал, не изменяясь в лице, и медленно направился к окну. Здесь он остановился, обернувшись лицом к улице, и внимательно стал смотреть на бегавших у окон противоположного дома детей. Один из игравших мальчуганов держал в левой руке длинную веревку, а в правой кнут и с веселым криком подгонял своего товарища, который изображал горячую лошадь, носился по кругу, склонив слегка на бок голову, и время от времени брыкался с веселым ржанием. Влагин уныло смотрел на всё это и, наконец, не выдержав, спросил подошедшего к нему Рокотова:

– Вас не раздражает, Сергей Александрович, эта глупая игра?

Рокотов грустно улыбнулся.

– Отчего? Я люблю наблюдать детей…

Влагин поморщился.

– Не понимаю! – недовольно пробормотал он. – Тратить даром такую массу сил!..

Он замолчал. Они оба с Рокотовым стояли у окна, чтобы не мешать директору спрашивать Миронова, и продолжали смотреть на игравших детей. В это время вдали снова раздался стук колес экипажа, быстро приближавшегося к гимназии.

Влагин, скрестивши руки и не поворачивая головы, равнодушно ждал, пока экипаж проедет мимо. Рокотов слегка подвинулся вперед.

– Послушайте, это Алла Владимировна! – побледнев, произнес Сергей Александрович, порывисто бросаясь к окну и затем отскакивая назад. – Она едет на вокзал!

– Да? – невозмутимо спросил Влагин. – Это возможно.

– Конечно, она! С вещами, коробками… А десять минут назад я видел, что…

Рокотов, спохватившись, не доконч ил своих слов и, дрожа от волнения, взялся за раму окна. Влагин внимательно посмотрел на него и молча перевел взгляд на проезжавшую мимо жену. Он видел, как Алла Владимировна, поравнявшись с гимназией, посмотрела в сторону открытых окон экзаменационного зала, заметила мужа и, густо покраснев, отвернулась.

Экипаж проехал. Густая пыль, поднявшись снизу, грузно висела в воздухе, медленно, точно нехотя, опускаясь обратно на мостовую. Всё глуше и глуше стучали колеса, и, наконец, неясным шумом замерли в отдалении. Влагин стоял, по-прежнему скрестив руки на груди и уставившись холодным взглядом на игравших детей. Только усы чуть шевелились, и около губ незаметными линиями очерчивалась презрительная усмешка. Рокотов молчал, опершись рукой на подоконник и прислонив голову к раме окна. А оттуда, из-за тусклых крыш соседних домов, из-за решетчатого забора, расположенного напротив гимназии сада, со всех сторон звала, манила и пела весна. Разлив вокруг море яркого голубого огня, солнце стояло высоко наверху, торжествующее, одинокое, без соперников на всем дневном небе. Пугливо сжимались и подбирали свои щупальца черные тени, и дрожал знойный воздух далекими очертаниями домов, трепеща неясным, затаенным желаньем. Лениво струился, журча среди ветвей сада, сонный ветер, и, нежась и шепча, обмывали в нем листья свою молодую, бархатистую кожу. Охватила всё вокруг томительным ожиданием тягучая липкая дремота. Забравшись вглубь густой листвы деревьев, нарушая тишину, торопливо, отрывисто трещали о чем-то грачи; растворяясь в небе далеким зовом, где-то дрожал одинокий колокол монастыря.

Но вот стих обессиленный ветер, замерли беспомощно поникшие ветви. Из-за соседнего дома, топорщась и тяжело упираясь широкими белыми локтями в тусклую крышу, беззвучно выползло наверх грузное мохнатое облако. Вдали надтреснуто, изнеможенно прокричал петух. За ним другой.

– Будет гроза, – тихо сказал Рокотов.

СПб., Типография Товарищества А. С. Суворина «Новое Время»,

1914 г.

Юмористические рассказы

Спириты[26]

Я верю в духов.

Когда в моей комнате начинают трещать ссохшиеся половицы, то я знаю, что это трещит дух умершего подрядчика, строившего дом, в котором я живу. Я не сомневаюсь также, что дух хозяина мебельного магазина, в котором я купил себе новый шкаф, отклеил дверцу последнего и выбил боковую стенку страшным ударом, от которого весь шкаф развалился и пришел в полную негодность.

Вообще я не понимаю, как можно не верить в духов? Как можно, например, объяснить тысячи мелких явлений, на которые мы не обращаем обыкновенно внимания, но которые, тем не менее, не поддаются объяснению, если мы не предположим, что среди нас находится другой, невидимый мир, мир существ совершеннее нас во всех отношениях?

Например, скрип старых стульев.

Многие, наверно, замечали, что если сесть на старый стул, то он начинает скрипеть. Этот скрип продолжается до тех пор, пока вы сидите. Но достаточно только вам встать – и скрип прекращается.

Вы, наверно, наблюдали это явление.

Некоторые спириты объясняют его следующим образом: в каждом стуле находится дух того человека, который до своей смерти имел обыкновение сидеть на этом стуле. И вот, когда новое лицо садится на стул умершего человека, то дух последнего приходит в негодование и начинает в гневе трясти стул. Этим же объясняется и тот факт, что старые стулья не только трещат, но также и шатаются, как бы готовые разлезться ножками во все четыре стороны.

Впрочем, не все спириты одинаково объясняют указанное явление. У меня есть почтенный знакомый, прочитавший всего Аллан-Кардека, Дю-Преля, Аксакова, Бутлерова, Вагнера, Битнера, Прибыткова и видевший на своем веку медиумов Юма, Евзапию Палладино, братьев Петти, мисс Клайер. Он хорошо лично знаком с Франклином, Александром Македонским, Ахиллом, Андромахой и стариком Приамом, а с Ньютоном даже пил вместе чай за одним спиритическим столом. И вот этот спирит объясняет скрип стульев уже иначе, а именно излучением особой «одической» жидкости, которая находится в человеческом организме в огромном количестве. Движение стульев, по его мнению, объясняется так же, как и движение столов. Разница лишь та, что во время движения столов «одическая» сила истекает из рук, а во время движения стульев – одическая сила истекает из ног.

Мне известен один почтенный дом, где происходят в присутствии двух гимназистов удивительные явления: стол, за которым сидят гости, танцует, подпрыгивает и ведет себя как жизнерадостный только-что хорошо наевшийся жеребенок; в стороне играет сама на себе гитара; в темноте присутствующие видят силуэты рук, чувствуют прикосновения, начиная от легкого почтительнаго поглаживания бороды у стариков и доходя до сильных щелчков по лбу у лиц с небольшим общественным положением. В столешнице раздаются медиумические стуки, а в лицо сидящим за столом иногда дует сильный ветер, переходящий вкось в виде пассата из четвертого измерения в третье.

Как видите, факты чрезвычайно увлекательны и поразительны. И вот, упомянутый уважаемый дом стали посещать серьезные люди, одни с увлечением, другие с недоверием.

Мне не удалось побывать ни на одном из сеансов. Но зато я познакомился с одним господином, который уже четвертый месяц занимается спиритизмом и исследованием упомянутых странных явлений; и вот от этого-то спирита я часто получаю самые свежие новости из потустороннего мира.

– Представьте себе! – воодушевленно рассказывал мне этот спирит месяц назад, – когда мы сидели за столом, последний – вдруг поднялся на две ножки и затем не хотел опуститься!

– Это замечательно! – удивился я. – А его просили опуститься?

– Ну, конечно. Еще как просили! Я и гимназист, сын той самой вдовы, у которой мы собираемся, даже кричали на него. А он всё стоял!

– Надо было его припугнуть чем-нибудь… – решил посоветовать я.

Мой собеседник вытер взволнованно платком лоб, откинул назад волосы и вдохновенно произнес:

– Все пробовали. Пугали. И представьте себе изумительную вещь: я решил сесть на поднявшуюся сторону, чтобы стол опустился под моей тяжестью, – и что бы вы думали? Он – сломался!

Я поглядел на грузную фигуру спирита, подумал о чем-то и невинно заметил:

– Ну так что-ж? Это бывает.

– Бывает-то бывает, конечно. Но тут безусловно стол сломан духом. Подумайте: обе ножки треснули, а столешница совершенно отклеилась и упала вместе со мною на пол. Разве это не странно? Как вы объясните это явление естественными причинами, которые нам известны из жалких данных физики и механики?

– Это, наверно, Сергей Андреевич, дух столяра посетил вас! – сделал догадку я. – Как вы думаете?

– О, нет. У нас всегда появляются только два определенных духа: один – это царь Менелай, а другой – дух какого-то русского разбойника 16 столетия, Петра, который, по его собственным словам, был колесован, четвертован и, наконец, утоплен. Словом, какой-то ломброзовский тип. Не хотите ли, кстати, как-нибудь пойти на сеанс?

Я отказался. Сослался на нервность, на занятия, на больную бабушку и приезжавшую на-днях тетю…

Недели через две Сергей Андреевич поймал меня где-то на улице и снова заговорил:

– Ну, голубчик, можете меня поздравить: я медиум.

– Поздравляю, Сергей Андреевич. Желаю вам всего лучшего, благополучия и, главное, здоровья!

– Спасибо, дорогой. Представьте себе, какое счастье: третьего дня дух плюнул мне на голову! Как это вам нравится?

Он торжествующе поглядел на меня.

– Это очень любопытно. А другие, как?.. Тоже получили по плевку?

– Эге-ге-ге! В том-то и дело, что ничего не получили. Ни капли. Только я. Один я. Вот уже неделя, как духи сообщаются с нашим миром только через мое посредство. Дня три назад тоже интересный случай был: дух схватил меня под столом за ногу. Да так крепко! Такие сжатия в нашем мире не встречаются, уверяю вас. Я протянул под стол свою руку, и материализованная рука пожала мою. Удивительное ощущение! Такая влажная, скользкая… и кстати, таинственное совпадение: у одного из сыновей хозяйки дома точь-в-точь такие же руки – влажные, скользкие. Я думаю, что это курьезное совпадение подтверждают те наблюдения, которые были сделаны Круксом и Аксаковым относительно любви духов к шуткам и подтруниванью над участниками сеансов. Они всегда готовы запутать нас в разгадках таинственных сил природы. Но мы все-таки их разгадаем!

– Дай уж Бог… – вздохнул я. – Только поскорее бы разгадать… а то вы столько времени занимаетесь!..

На-днях я узнал о Сергее Андреевиче еще кое-что новое. Как оказывается, медиумические явления в таинственном доме вдовы с двумя гимназистами развились до чрезвычайности. Теперь духи, избрав Сергея Андреевича медиумом, проделывают с ним ужасные вещи. Они хватают его за уши, тянут за волосы, сбрасывают на пол, предварительно вытянув из-под него стул; а на некоторых сеансах случалось, как мне передавали, что они хватали его за голову и били последней о стол лбом несколько раз. В этих последних случаях Сергей Андреевич видит особенное расположение к нему таинственных существ. После подобных сеансов лицо его обыкновенно озарено блаженной улыбкой, и он долго в течение вечера не может очнуться от медиумической зачарованности.

Я сам также занимался спиритизмом в ранней молодости. Помню, будучи еще студентом, я исследовал специально область медиумических стуков. В то время я снимал комнату у хозяйки и жил в ней вместе со своим товарищем. Каждую ночь, когда трещал пол, шкаф, комод или дверь, я будил товарища и шепотом спрашивал:

– Слышишь?

Он также верил. Поэтому он охотно просыпался, прислушивался и затем говорил:

– Это, кажется, Наполеон в шкаф ударил!

– Нет, не Наполеон, – отвечал я, сидя в одном белье на кровати и подобрав под себя ноги, – Наполеон бывает по пятницам, а теперь среда. Я думаю, что это папа Григорий VII.

– Папа Григорий VII? Ну, уж это ты врешь! Папа Григорий всегда стучит в дверь, а не в шкаф.

– Это ничего не значит. Он может стучать и в шкаф.

– Ни за что! – горячился товарищ. – Вот, посмотрим, как говорится об этом у Аксакова.

Мы зажигали свечу и в одном белье начинали отыскивать данные о медиумических стуках в толстой книге «Анимизм и спиритизм».

Однажды ночью раздался явственный стук в дверь. Я проснулся и разбудил товарища.

– Кто сегодня должен быть?

– Сегодня никто.

Мы заинтересовались. Это был, очевидно, новый дух.

– Дух! Ты здесь? – громко спросил я.

Мы подождали. Стук повторился, осторожный, но ясный.

– Кто ты? – громко продолжал я, сидя на кровати. – Я буду говорить имена и когда назову твое, то стукни три раза!

В ответ послышалось два удара. Очевидно изъявлялось согласие.

– Аристотель! – начал я. Молчание.

– Платон! Нет? Молчание.

– Сократ! Это ты, Сократ? Молчание.

– Пифагор, ты?

Я начал перебирать ученых, художников, поэтов новых и древних; затем стал называть имена женщин.

– Жорж Зонд! Не вы ли? Молчание.

– Жанна Д’Арк!.. Отвечайте! Екатерина Медичи! Нет? Мария Стюарт!.. Гипатия!.. Ты, Гипатия? Нет? Сафо!

Послышалось три сильных удара.

– Сафо? Это ты, Сафо? Неужели?

Снова три удара.

– Вот хорошо! Какая ты милая, Сафо, что заглянула к нам, бросившись с Левкадской скалы! Дорогая, побудь с нами, мы рады тебе!..

Вдруг мы оба вздрогнули. Дверь начала раскрываться… и в комнату проскользнула человеческая тень.

– Сашка! Материализованная фигура Сафо! – радостно вскричал я. – Это первый случай с нами! Сафо, милая, дорогая, прелестная!

Я обнял ее. Она была в одной рубашке; от нее пахло луком и жареными баклажанами.

– Дорогие мои! – проговорила Сафо, – скучно мне одной, скучно!

– Конечно скучно, – заметил я, гладя ее по волосам. – Ты сейчас откуда – из Тартара?

– Нет, чиво там. Я с кухни.

– Позволь?.. А! Ты, как дух, мистифицируешь нас? Понимаю! Ха, ха! Как говорит Гексли или Фарадей, не помню, «духи не сообщают нам ничего глубже обыкновенной болтовни торговки». Так, Саша?

– А я посмотрю у Аксакова!

Саша зажег спичку. Я поглядел на духа и… обомлел. Он был похож на нашу кухарку Софью, как две капли воды.

– Ты, действительно, дух, или нет? – строго спросил я, охваченный сомнением.

Она улыбнулась.

– Чиво вы, панич! Хи, хи…

– Дух! Я тебя спрашиваю: ты, действительно, Сафо, или кухарка?

– Я? Чиво вы так? Я уйду, ежели вы недовольны! Что, не женщина разве, ежели кухарка? Я уйду! Не нужно! Наплевать!

Она хлопнула дверью и исчезла. Мы оставались некоторое время в молчании, а затем стали подводить происшествие под известные в спиритической практике случаи.

Пришлось в конце концов принять гипотезу Гартмана о нервных силах, обладающих возможностью производить пластические явления, причем медиумом, по нашим соображениям, должна была быть спавшая на кухне и похожая на духа – кухарка Софья.

Однажды, года два тому назад, ко мне пришли два моих товарища, кавказца-студента, с двумя барышнями в гости. Мы начали говорить о спиритизме и, в конце концов, решили устроить сеанс.

Сначала сеанс происходил с блюдечком, на котором был сделан сажей индекс, и листом бумаги с написанной на нем азбукой.

Мы положили блюдечко вверх дном на бумагу, прикрепленную к столу, а на блюдечко пальцы – и ждали. Не прошло двух минут, как блюдечко задвигалось.

Я начал задавать вопросы.

– Дух? Скажи: кто ты?

Блюдечко заходило по бумаге и стало показывать буквы; получился ответ:

– Армынын Маркоз.

– Ну, Маркоз, скажи нам: давно ты умер?

Через несколько минут составился ответ:

– Твоя дэдушка нэ хадыл еще в госты к твоему бабушка, когда я умыр.

– Хорошо, Маркоз. А где ты жил на земле? В Петербурге?

Блюдечко ответило:

– Да.

– А где именно?

– Пойды на Николаевска улыца, поверны на Невский, пойды на Пушкинская и там спроси, где.

Через несколько вопросов перешли на предсказания. Я спросил:

– Скажи, Маркоз, будет завтра погода?

Блюдечко составило:

– Послэзавтра скажу.

Как видно, и здесь дух мистифицировал нас; поэтому мы скоро бросили опыты с блюдечком и перешли к темному сеансу для получения движения стола.

Барышни сели между студентами, а я, пятый, замыкал цепь. Руки наши лежали на столе, причем мизинцы соприкасались. Было совсем темно.

– Что бывает на этих сеансах? – спросила меня одна из барышень.

– Многое… если есть медиум, то стол прыгает, стучит, поднимается на воздух. Кроме того, начинают раздаваться звуки, чувствуется прикосновение рук под столом, видны искры, белесоватый туман…

– Страшно! – испугалась барышня.

– Ничего, Лизочка, не бойтесь! – заметил студент: – мы около вас.

Она промолчала. Мы сидели в ожидании; стол был неподвижен.

– Нужна музыка! – заявил я. – На сеансах необходима тихая музыка. Вы, господа, замкните цепь, а я буду играть.

Я сел за пианино, открыл модератор и начал «Marche funèbre» Шопена.

– Ну, что, движется? – спросил я, дойдя до второй части похоронного марша.

– Начинает! – заметил студент.

– Он наклонился! – крикнула одна из барышень.

– Он поднимается на воздух! – испуганно добавила другая.

– Не бойтесь, не бойтесь, – заволновался я, не переставая играть, – сеанс удается! Посмотрим, как разовьются явления.

– Явления развиваются! – заметил нервно другой студент.

– Да, да! – тоненьким голоском закричала первая барышня. – Я уже чувствую около себя чье-то дыханье. Ах! Дух меня поцеловал! Я боюсь! Господа! Я боюсь! Я уйду!

– Не бойтесь! – приказал я сурово, – вы испортите все! Явления быстро развиваются!

– Очень быстро! – согласился первый студент. Стол начал дикую пляску. Я слышал, как он трещал, топал ножками об пол, прыгал, вертелся. Они же четверо бегали вокруг и едва поспевали за ним.

– Ах! Дух обнял меня рукой! – вскричала Лиза.

– И меня! Господа, и меня! Что это такое? Зажгите свет, я не могу больше!

– Ааай! – взвизгнула другая. – Довольно! Зажгите свет!

Я не протестовал. Явления достаточно хорошо развились, чтобы убедить даже самых заядлых скептиков. Поэтому я зажег свет и поставил столик на место в угол.

– Ну, что? Верите теперь? – снисходительно улыбнулся я. – Понимаете теперь, что спиритизм не мираж, а вполне конкретная область физических явлений?

– Конечно верим! – ответил студент, вытирая платком свой лоб, – как не верить! Я теперь готов хоть каждый вечер заниматься спиритизмом!

– И я! – заметила первая барышня, слегка покраснев.

– И я!

– И я!

Я смотрел на всех них со счастливой улыбкой. Где их прежний скептицизм? Где их насмешки? Один сеанс – и они уже адепты спиритического ученья! Нет, что ни говорите, а наше общество очень легко заинтересовать наукой, если только дать ему возможность глубоко понять красоту целей и задач, к которым стремится научное мышление.

Я до сих пор ярый спирит.

Коля

В Страстной понедельник маленький Коля проснулся рано утром от странного шума; он поднялся на кроватке, оглянулся и не поверил своим глазам.

На большом столе детской стоял маленький стол, на столе – стул, а на стуле вертелась низенькая кухарка Марфуша, которая возилась около гардины и с ворчанием стягивала ее с больших угловатых гвоздей.

Коля наскоро оделся, умылся и стал у окна, задрав голову кверху. Это поразительно! Коле никогда не позволяют не только ставить стульев на стол, но даже стоять на столе, когда он играет в железнодорожный мост. А Марфуша не только стояла на столе, но еще поставила сверху маленький столик и стул!

Ах, сколько дал бы Коля Марфуше за то, чтобы поменяться с нею ролями! Он бы подарил Марфуше даже красивый обруч от барабана, который у него остался от рождественского подарка… Но нет. Детям не позволяют лазить так высоко. Мама нашлепает, а папа крикнет и обдаст противным запахом табака…

Коля вздохнул. Когда он, наконец, вырастет? Вот приятно быть таким большим и свободным, как папа! Можно лазить по столам ногами, можно ставить стулья один на другой до потолка и садиться на верхний.

И никто не делает замечаний, никто не может высечь. Какой, право, папа глупый! На его месте Коля давным-давно устроил бы пожар, чтобы посмотреть, как горят диваны. А папа даже такой игры придумать не может.

– Берегись, Коля… Ступай в сторону! – крикнула Марфуша, сняв гардину и держа ее в воздухе.

– А ты что будешь делать? – спросил Коля.

– Слезать буду… Уходи.

– А ты лучше прыгни.

– Я те прыгну. Уходи.

– Я бы прыгнул, честное слово.

– Прыгнул! Карапуз эдакий!

– Конечно, прыгнул бы. Я ловкий. Я известный клоун из цирка.

– Разве что из цирка… Не цепляйся за занавеску, говорят тебе. Держи лучше конец, вот так…

– А ты что делать с занавесками будешь?

– Мыть.

– Зачем мыть?

– Как зачем? К празднику мыть.

– А зачем к празднику мыть?

– Чтобы чисто было. Святой праздник, не знаешь, что ли: Пасха!

Кухарка презрительно поглядела на Колю и унесла занавеси с гардинами на кухню. А Коля стоял и думал:

– Это интересно. Наверно, Пасха большой праздник, если люди для его встречи даже занавеси моют!

Коля вспомнил, что и ему нужно приготовиться должным образом к празднику. У его солдатика лицо уже два месяца запачкано глиной, с тех пор, как Коля вздумал его покормить из бочки землею, чтобы солдатик вырос такой же большой, как и находящееся в бочке апельсинное дерево. Но солдатик не вырос, а, наоборот: лицо почернело, волосы вылезли, а глаз нельзя никак разобрать, видят они что-нибудь или нет. Итак, солдатика нужно вымыть в кипятке, как занавески. Да и клоун с медными тарелками давно не чищен. Он почему-то не играет, когда его давишь со всей силы в живот. А, между тем, каким отличным и послушным музыкантом был этот клоун раньше! Достаточно было лишь пощекотать его!..

Когда Коля расположился чистить свои вещи, чтобы достойно, как взрослые люди, быть подготовленным ко встрече Великого Праздника, со двора прискакал старший брат Коли, второклассник Миша.

– Ты что делаешь, Джон Гаррисон? – спросил Миша, внимательно глядя на работу брата.

– Чищу клоуна. Он не играет, когда я его давлю в живот.

– Сэр! – сказал торжественно Миша, бросив палку, которую он держал в руке, на пол. – Многоуважаемый сэр! Если позволите мне, опытному доктору, исследовать вашего больного, то я согласен помочь вам.

– Ради Бога, доктор! – покраснел от удовольствия Коля, видя, что старший брат играет с ним. – Я вам буду очень благодарен. Моя жена и мои дети будут вас всегда любить. Он не умрет, доктор?

Миша взял в руки клоуна, повертел его, поглядел в кулак и покачал головой.

– У него тяжелая болезнь. Засорение живота и гнилая печенка. Необходима операция. Но я надеюсь, он останется жив.

– Я буду вам верен до гроба, господин доктор, как говорит маме Иван Петрович, когда остается с нею в зале. Спасите моего ребенка!

– Сейчас произведем операцию. Будьте добры, любезный джентльмен, дайте мне с папина кабинетного стола острый перочинный ножик. А я положу больного на кровать.

Когда ножик был принесен, Миша воткнул лезвие в живот клоуна, повернул нож несколько раз и распорол туловище от шеи до ног.

– Посмотрите сюда, мистер, – заметил с глубоким удовлетворением ученый доктор, вытряхивая из живота клоуна опилки. – Вы видите, какой ужасной гадостью питается ваш сын? Ха-ха-ха!

– Ии!.. ии!.. – начал плакать Коля, почувствовав, какую шутку выкинул с его клоуном вероломный Миша.

А Миша посмотрел небрежно на обратившегося в тряпку клоуна, бросил его на пол и отправился с гиком и свистом опять на двор справлять праздники.

Неизвестно, долго ли плакал бы Коля, если бы не вошла в детскую горничная Глаша. Глаша, конечно, вовсе не такая странная, чтобы заинтересовать Колю и заставить его замолчать, раз он твердо решил плакать. Но Глаша стала проделывать самые невероятные вещи: набрасывала на мебель грязные простыни, оттаскивала от стен диван, кресла, кровати, покрывала их длинной материей и втащила, наконец, в комнату длинную предлинную щетку.

– Что ты будешь делать, Глаша? – встал со своего места Коля, забыв и про клоуна, и про только что произведенную ужасную операцию.

– А вот паутину снимать буду.

– И пауков тоже?

– И пауков. Отойди, а то на голову упадет.

– А зачем тебе пауки?

– Чтобы чисто было. Светлый праздник скоро!

– А пауки не хотят разве встречать Светлого праздника?

– Дурачок ты, Коля. Уходи-ка в столовую, а то зацеплю палкой.

Коля стал в дверях столовой. Он внимательно приглядывался к работе Глаши и соображал. Ему было жалко пауков, но взрослые люди, должно быть, знают, как правильнее встречать Светлый праздник. Коля стоял так, пока его внимание не привлек шум в кабинете.

Там кричали папа на маму и мама на папу. В надежде на то, что папа с мамой подерутся и покажут, как нужно правильно драться по примеру родителей, Коля пробрался мимо перевернутых в столовой вверх ногами стульев к дверям кабинета и тихонько заглянул внутрь.

– А пресс-папье где? – кричал папа.

– Не видишь? Вот где, старый осел! – кричала мама, нагибаясь под диван и доставая оттуда пресс – папье. – У тебя даже ничего тронуть нельзя!

– И не нужно! Зачем здесь на чернильнице стул стоит? Какого черта, я тебя спрашиваю?

– А как убирать, а? А кто пол чистил бы? Ты? Стула нельзя на стол поставить – орет! Да ты что: не соображаешь, что на носу Светлый праздник? В грязи сидеть, черт ты лысый! К Воскресению Христову даже нельзя у него как следует приготовиться, болван!

– И не нужно! Убирайтесь с вашей уборкой в болото. Мне на голову паука сбросили! Нигде сесть нельзя!.. Ни одного порядочного стула в доме, всё вверх ногами стоят! И меня же ругает – киевская ведьма!

За обедом Коля, молча, приглядывался к папе и маме. И почему папа старый осел? Он, правда, старый, у него борода немного седая. Но он не осел. Честное слово, нет. Коля ведь хорошо помнит все картинки, где нарисованы ослы.

А у папы и уши вовсе не такие, да и хвоста у него нет…

Тут Коля смутился. Он вспомнил, что никогда не приглядывался к своему папе и не рассматривал внимательно: есть у него хвост, или нет. Обыкновенно папу он видел за обедом, да иногда за вечерним чаем – и только. Поэтому вполне было возможно, что хвоста папина Коля мог просто не заметить, хотя хвост и был.

Коля встал со стула, подошел к папе и потрогал его за спину. Там всё было гладко.

– Нет, папа не осел. Это безусловно. И не лысый черт. Лысины бывают и у людей, как, например, у Бориса Сергеевича, у которого волосы растут только в ушах и в носу. Но папа не черт. И рогов у него нет, да и он не черный совсем, а, наоборот, белый… а мама?.. Нет, мама тоже не ведьма, – решил Коля. – Это папа так себе сказал. Просто выругался, наверно. Взрослые, хотя и умнее детей, но они тоже ругаются. Только их за это не секут. Счастливые!

На следующий день беспорядок в доме увеличился. Хлопали двери, шлепали ковры, гремели стулья, диваны, столы. Папа выругался, крикнул маме, что он готов скорее жить в Бедламе, чем у себя дома, и ушел. Наверно, он пошел в городскую думу, где он служит, чтобы остаться там жить… Жалко папы!

Гроза, однако, разразилась и над Колей.

Когда Глаша тащила со двора ковер, причем один конец был у нее в руке, а другой волочился по полу, Коля не удержался от соблазна. Он лег на волочившуюся половину ковра и попросил Глашу везти его так из столовой в гостиную. Поездка была превосходная, и путешествие подобного рода значительно освежило бы Колю. Но неожиданно с тряпкой в руке, с засученными рукавами и подобранной высоко юбкой, – в столовой показалась мама.

– Ты что? – испугалась она.

– Еду, мама. Прощай.

– Что? Куда?

– В Америку, мама. Кланяйся папе.

– Ах, ты гадость… Я тебе поеду! Вон отсюда! Ступай на двор, к Мише!.. Поросенок эдакий!

Коля сконфуженно встал с ковра и отправился в детскую одеваться. Он надел пальто, шапку и готов был идти на двор, как вдруг вспомнил слова мамы: «поросенок ты эдакий!» Разве он, в самом деле, поросенок? Совсем не похож. Во-первых, у него не хватает еще ног спереди, как у поросенка, да и голос у него не такой… А, впрочем… Может быть, это не руки, а ноги?

Коля опустился на пол, стал на четвереньки и пополз из детской в коридор. По дороге он пискнул пронзительно несколько раз и так долез до выходных дверей.

– Ты что тут на полу лазишь? – вдруг раздался сверху голос мамы.

– Я поросенок.

– Встань с пола!

– Пиии! – завизжал по-поросячьи Коля. – Пиии! У меня нет рук!

– Я тебе сказала – встань! Ступай к Мише.

Наконец, Коля на дворе. Он нашел Мишу с другим гимназистом, сыном соседки, с которым Миша играл в классы, начертив на асфальте двора мелом восемь классов, рай и ад.

Коля внимательно смотрел на игру. Затем ему стало скучно, и он заметил:

– Миша. Я тоже буду играть.

– Коротышка ты!

– Дай ему подзатыльника, Ник, – сказал товарищ Миши.

Коля отошел слегка в сторону, помолчал и снова спросил:

– Господа, а меня не примете в игру?

Так как партия в классы была окончена, то второклассники ради отдыха соблаговолили поговорить с Колей.

– Хочешь с нами играть, мелочь? – спросил Колю Степа.

– Хочу.

– А ты знаешь, кто я?

– Степа.

– Ха-ха-ха! Ничтожное существо, живущее на материке! Раскрой глаза хорошенько и посмотри: перед тобою граф де Бескервиль.

– Может быть, – согласился Коля. – В таком случае, граф, поиграем в разбойники.

– Пота-мота-рота-чимта? – спросил по-английски граф брата Коли – Ника Картера.

– Ета-гота?

– Дата.

– Хота-рота-шота, – согласился Ник Картер.

– Мы согласны, мальчуган, – обратился к Коле граф де Бескервиль. – Будем играть в такую игру: я буду твоим отцом, а Ник сделается экспроприатором. Экспроприатор прибежит к нам, утащит тебя и пришлет письмо мне, отцу, чтобы я заплатил 10 тысяч фунтов стерлингов за выкуп. Хочешь?

– Очень хочу! – крикнул радостно Коля.

Игра началась. Экспроприатор забежал на парадную лестницу, где квартировал граф де Бескервиль со своим сыном, схватил сына за руку и потащил за собой к сорному ящику. Там, за сорным ящиком, он объявил похищенному, что тот в плену.

– Пусть отец твой заплатит мне! – объявил экспроприатор.

– Мы люди бедные, – отвечал плаксиво сын графа.

– В таком случае ты погибнешь ужасной смертью!

– О, милый разбойник! Пощади мою старую мать… Она будет плакать!

– Я холоден, как скала. Деньги!

– Попроси у отца… Вот у меня… всего миллион рублей. А больше нет.

С этими словами Коля вручил экспроприатору кусок газеты. Но тот был непреклонен.

– Этого мало, – мрачно заметил он. – Я тебя запираю здесь на замок и иду к отцу. Ты будешь свободен, когда я получу выкуп. Слышишь?

И экспроприатор удалился.

– Бедный сын графа! – думал Коля. – Мне нужно сидеть в этом темном страшном доме разбойника. Как здесь мрачно… Серые стены поднимаются высоко к небу; там наверху чернеют страшные окна кухонь и черной лестницы. И какой ужасный воздух! В этом ящике лежат наверно тысячи трупов убитых детей, похищенных страшным разбойником… Собака Джек роется там, наверху, в этих трупах и вытащила какую-то красную тряпку. Эта тряпка была, наверно, когда-то курточкой бедного мальчика… Кто он такой? Звали ли его Васей или Володей? Носил ли он башмачки с пуговицами или на резинках? Ничего неизвестно!.. Страшно здесь… Страшно…

Прошло полчаса. Коля ждал выкупа – но никто не приходил. Прошло еще полчаса. Коля не вытерпел, он пополз на руках мимо сорного ящика к середине двора и осторожно выглянул. О, ужас! Отец забыл его! Отец его, граф де Бескервиль, спокойно играл в классы с экспроприатором и не думал о выкупе!

Коля горько заплакал. Он забыл, что он заперт, выскочил во двор и подбежал к брату.

– Ии… вы не хотите со мной играть… Хороший отец! Я маме скажу!..

– Сын мой, – холодно заметил граф де Бескервиль, бросая в восьмой класс камень, – у меня не хватало пяти фунтов стерлингов для выкупа. Но мне на завтра обещал деньги один богатый багдадский купец, и тебе следовало бы подождать в подземелье. Впрочем – как хочешь, уходи. Проваливай!

На следующий день уборка окончилась.

Папа повеселел, даже шутил за обедом, но мама продолжала хлопотать. У нее в кухне весь день почему-то торчал солдат, который, засучив рукава, месил тесто. Месил он очень любопытно. Коля видел, как с него градом катился пот, причем кухарка вытирала ему лоб платком. Однако, некоторые капли падали в тесто и, наверно, делали тесто очень соленым. Кроме того, солдат пыхтел. У него в носу что-то свистело, когда он погружал руки в тесто, а шея растягивалась и снова обращалась в красные складки, как гармоника, когда он поднимался.

– А недурно быть солдатом! – с завистью думал Коля. – Прежде всего – погоны есть. И фуражка с красным околышем. Можешь маршировать сколько угодно и честь отдавать всем. А на Пасху зовут тесто месить. И свободно так: на улице можно стоять у ворот и семечки щелкать – никто не запрещает!.. А наверно вкусно это сырое тесто, в которое насыпали столько сахара, гоголь-моголя, изюма, яичек! Нужно будет попробовать.

Вечером, когда кухарка ушла, а мама сидела в столовой и считала салфетки с прачкой, Коля залез в кухню. Тесто было такое смешное в черных круглых штуках – такое вспученное, точно живот после обеда. Коля ковырнул в одном месте пальцем. Довольно вкусно. Во всяком случае сладко, а в особенности хорошо, когда попадается изюминка.

Ночью у Коли заболел живот, а на следующий день он стоял в углу на коленях в столовой. А Миша, как на зло, вместе с мамой чистил миндаль и изюм для мазурок, и счастливый Миша, когда мама отворачивалась, сразу по несколько миндалинок и изюминок клал себе в рот.

А потом они красили яйца. Господи! Зачем Коле пришла в голову несчастная мысль есть сырое тесто? Только живот заболел. А между тем он мог бы сегодня красить яйца в красный, синий, желтый цвета! Он мог бы помогать маме и опускать свои пальцы в стакан с краской, чтобы посмотреть, красятся ли пальцы также, как и яйца, или нет.

И всё это было для него недоступно. Яйца покрасили без него, а торжествующий Миша, счастливец, вымазал себе нос, рот, щеки и руки в разноцветные оттенки и ходил так важно, точно он был не мальчик, а уже совсем, совсем взрослый…

В пятницу вечером где-то внизу отчаянно визжал поросенок. Он как будто рвался куда-то, захлебывался… Коля с замиранием сердца слушал ужасный призыв о помощи и ему было бесконечно жаль этого бедняжку. Вдруг поросенок взвизгнул как-то остро, отчаянно, так что заставил Колю вздрогнуть… И звуки ослабли. Слышно было где-то глухое ворчанье, какая-то затихающая жалоба, слабое затухание протеста и страха…

– Это всё к Светлому Празднику, – подумал Коля. – и на кухне барашек лежит с открытыми глазами. Тоже к Светлому празднику. Бедный! Но ведь взрослым нужно встретить праздник как следует, как говорила мама, когда папа сказал, что у него больше денег нет, и что их можно достать только в том случае, если украсть.

Наступил вечер субботы. В столовой раздвинули стол. Появилась красивая новая скатерть… В углу стояли высокие куличи… Сколько яичек! Желтый поросенок лежал боком на блюде и уже не визжал… Барашек продолжал смотреть, как будут убирать стол.

– Коля – спать! – скомандовала мама.

– Я хочу посмотреть… – начал хныкать Коля.

– Спать! – заявила твердо мама. – Идем.

– Мама! – попросил Коля, ложась в кроватку, – мама! А ты меня разбудишь ночью, когда Боженька воскреснет?

– Хорошо, разбужу.

– Непременно разбудишь?

– Спи, спи. Разбужу.

Коля остался один. – Вот и праздник наступает! Большой, большой праздник, когда Боженька спас всех людей. И наверно не взрослых, главным образом, а детей, так как взрослые сильные и могут сами себя спасти. Как интересно встречают этот праздник! Наверно взрослые очень ценят то, что сделал для них Боженька: они и паутину снимают с потолка, и занавески моют, и выбивают ковры. А папа даже ссорится с мамой, хочет жить в Бедламе и делается даже старым ослом, чтобы достойно встретить Пасху. Ах, как интересно быть взрослым! Как у них всё делается умно, серьезно, важно! Как они ценят милого Боженьку за то, что Тот за них умер, как говорила мама…

Перед глазами Коли потянулись белые облака… Прошла мимо золотая паутина, на которой сидел большой, большой черный паук. А там длинная щетка… Она потянулась далеко к небу, скрылась в тучах… А оттуда что-то сверкнуло, и завизжал поросенок. Блеснуло солнышко и яркие звездочки… Они ласково глядят на Колю, мигают глазами и зовут за собой. Зовут к Боженьке… А Боженька стоит наверху, плачет и улыбается… Добрый Боженька!.. Как тебя люди любят!

За окном давно уже дрожали и переливались последние звуки колоколов. Они бились судорожно о стекла, пролезали в оконные щели, попадали на Колину кровать и напрасно щекотали его ухо… Коля спокойно спал, улыбаясь во сне.

Жених

Николай Васильевич – начинающий молодой ученый. По общему мнению своих профессоров, он очень талантливый юноша: написал на золотую медаль исследование о делении ноля на ноль при свете дифференциального исчисления и даже напечатал в одном математическом журнале большую статью под заглавием: «О действительных значениях мнимых величин».

В общем, Николай Васильевич подает большие надежды, любит очень интегрировать дифференциальные уравнения, умеет находить при помощи уровней теодолита горизонтальные плоскости, и одного только не хватает талантливому молодому ученому: это – любимой женщины, с которой он мог бы составить комплексную величину.

Николай Васильевич часто мечтал о женитьбе. Как ни прекрасны сами по себе дифференциальные уравнения, но этого все-таки мало: иногда хочется поделиться с каким-нибудь близким человеком о корнях заданной функции, или попросить очинить карандаш для дальнейших исследований… И вот, в эти минуты ясно чувствуется, что одному жить нельзя, что нужен близкий, родной человек, который ценил бы и принимал близко к сердцу всё интересующее тебя…

Николай Васильевич, как настоящий молодой русский ученый, любил часто в перерывах между занятиями ложиться на кровать и мечтать. И вот во время этих мечтаний перед ним среди квадратных таблиц детерминантов, среди однополых и двуполых гиперболоидов, заполнявших голову, – вдруг вырастал дивный образ женщины… женщины, которая как раз была той самой… его подругой… его другом!..

В эти минуты Николай Васильевич до последних дней вспоминал, как он влюбился в прошлом году в дочь квартирной хозяйки. Она, правда, не была красива, и он был знаком со многими барышнями интереснее ее; но ведь те, другие, жили в разных концах города, далеко; к ним нужно было ездить на конке, проходить пять, шесть кварталов, взбираться на разные этажи, а, возвращаясь, звонить дворнику. А эта… эта была под боком… Так удобно было встречаться!

Он помнил, как она отворяла ему двери, когда прислуги почему-нибудь не оказывалось дома… Он вежливо кланялся, слегка краснел, подавал ей руку, а она весело улыбалась и говорила:

– Вы совсем мало гуляете. Только что вышли – и назад.

– Занят, Елизавета Сергеевна. К магистерскому экзамену готовлюсь! – отвечал с легкой торжественностью Николай Васильевич.

– Ведь вы же кончили университет, чего вам еще? – удивлялась Елизавета Сергеевна. – Разве вы не всю математику выучили?

– Математика бесконечно, Елизавета Сергеевна! – замечал вдохновенно Николай Васильевич. – Ее можно изучать, изучать без конца… Как и всякую науку.

– Вот оно что! – разочарованно протягивала Елизавета Сергеевна. – В таком случае зачем учить? Раз до конца не дойдешь, не всё ли равно, где остановился?

Николай Васильевич саркастически улыбался и разводил руками. – Как она наивна! Как она далеко отстоит от него!

И его сердце заполнялось чувством сладостного самоудовлетворения, чувством удивления перед самим собою за то, что он так мало похож на окружающих…

Да и вообще, какая пропасть, в самом деле, лежит между ним и между всеми остальными людьми!.. Многие ли из них умеют решить даже квадратное уравнение? А кто знает метод решения кубических уравнений по способу Кардана? Человек сто на весь многотысячный город! Да и из тех ста – девяносто позабывали уже; между тем, как он… он может найти приближенно по способу Ньютона корни уравнений высших степеней… Боже, Боже, как приятно чувствовать, что ты выше толпы, что ты один на тысячи, на десятки, на сотни тысяч!

Но Николай Васильевич вскоре прекратил всякое знакомство с Елизаветой Сергеевной. Однажды он разговорился с ней о своем любимом предмете и узнал, что его собеседница вышла из четвертого класса гимназии по болезни и потом уже никак не собралась поступить снова для окончания курса. Николай Васильевич с большим разочарованием услышал от нее эту весть.

– Так вы алгебры, очевидно, совсем не проходили? – печально спросил он.

– Нет.

– Неужели? И вы не можете даже возвести двучлен в квадрат?

– Как же я могу, если я не проходила? Странный вопрос…

– Это удивительно! И ведь вы можете так дожить до старости, умереть и не узнать, какая разница между квадратом разности и разностью квадратов!

После этого Николай Васильевич уехал вскоре домой в уездный соседний город на праздники, а по возвращении взял комнату в другом районе города и даже не зашел на старую квартиру: слишком уж тяжело ему было растравлять свою свежую, не зажившую рану.

Сейчас Николай Васильевич неузнаваем; он забыл совершенно об Елизавете Сергеевне; по вечерам он, всё время волнуясь, ходит по комнате, часто отрывается от книг, еще чаще ложится на кровать и сделался таким жизнерадостным, что даже, увидев один раз в коридоре трехлетнего сына хозяйки, который старался взлезть на окно, потрепал его по головке и рассеянно сказал:

– Куш на место, куш!.. Ах ты, эдакий!..

Сомнения нет: Николай Васильевич серьезно влюблен. Он это чувствует не только потому, что не может долго сосредоточиться над книгами, но и по чисто объективным признакам: когда он думает о Лидии Михайловне, то пульс его ускоряется на восемь, девять ударов в минуту, что Николай Васильевич точно установил путем частых специальных наблюдений при помощи своих карманных часов. Но любит ли она его? Вот ужасный, полный загадочности, вопрос… Обратила ли она на него внимание? Заметила ли она, что он не то, что другие, что он особенный, головой выше других? О, если бы только она…

Он познакомился с ней недавно, на одной публичной лекции, через своего товарища. Они мало беседовали в тот раз, но вчера вечером, после второй лекции он с ней разговорился. Он ей сказал, что пространство, время и движение – единственные объекты, достойные серьезного научного исследования, а она сказала ему, что очень любит астрономию и что уверена в населенности Марса такими же разумными существами, как люди. Разговор был очень интересен, и до сих пор при воспоминании о нем молодого математика бросало в жар.

Он весь вечер ходил по комнате, не желая браться за книги, и наконец, неожиданно сел за стол, полный вдохновенья. В глубине где-то у него пело, ликовало… Что-то хотело в нем кричать, вырваться наружу, обнять мир, всех людей… Он схватил перо, лихорадочно обмакнул его в чернильницу и написал:

«Многоуважаемая Лидия Михайловна! Простите, что я вам пишу. Вы, быть может, обидитесь… Но я не могу: у меня такое настроение, что иначе поступить нельзя. Вы спросите: по какому поводу я вам пишу? У меня нет повода… Что же касается причины, то разве ее объяснение вам нужно? Не спрашивайте об ней, хотя я могу выразить ее в следующей системе линейных уравнений:

2x + 3y = 120

Зx – 8z + 4u + 7t = 232

u – z = 30

7t – 6x – 2z = 8

4 x – 3t = 12

Когда вы решите эту систему и найдете значения неизвестных, то составленное из них в порядке x, y, z, t, u – слово из букв, соответствующих численному значению каждой буквы в алфавите, – объяснит вам причину. Кстати: не согласны ли вы отправиться в воскресенье на прогулку к морю? Если да, то черкните два слова по прилагаемому адресу…»

Николай Васильевич подписался, проверил уравнения и запечатал письмо в конверт. Он испытывал какое-то огромное облегчение. Щеки его покрылись румянцем, он чувствовал, как лицо его горело… Он бросит сегодня же письмо в почтовый ящик и послезавтра может иметь ответ…

Хоть бы скорее прошли эти два дня! Она получит послезавтра письмо, решит уравнения и составит из цифр, соответствующих буквам алфавита, слово «люблю»… О, она не Елизавета Сергеевна, она окончила 8 классов со специальностями по русскому и математике! Она решит без сомнения; но как она отнесется? Не ответит ничего? Или ответит: «Милостивый государь! Прошу вас оставить меня в покое…» Ах, хоть бы скорее шло время!

В этот вечер Николай Васильевич лег спать особенно рано.

Через два дня она ответила согласием на предложение отправиться на прогулку. Но об уравнениях в ответном письме не было ни слова. И когда они встретились, она только весело засмеялась и добродушно сказала:

– И что это вы чепуху пишете? Уравнения какие-то!

– А вы решили? – пытливо поглядел ей в лицо Николай Васильевич.

Лидия Михайловна рассмеялась снова.

– Этого уж я вам могу не говорить… – ответила добродушно она; – но одно только несомненно: вы большой оригинал!

Они сели на конку и поехали за город к морю. Уже наступал вечер, один из ранних теплых апрельских вечеров. Деревья уже зеленели своими чуть распустившимися бледными листьями, из-за заборов выглядывали разодетые по-праздничному белыми и розовыми цветами вишни и абрикосы. Здесь, за городом, яснее чувствовалась весна; запах свежей зелени и свежей травы заставлял глубже дышать.

– Посмотрите, как красиво распускаются листья… – заметила Лидия Михайловна; – что это за деревья, не знаете ли?

– Как же, знаю! – поспешно ответил Николай Васильевич, – это из семейства платановых. Мне известны два вида: Platanus orientalis, который называется чинаром, и который вы в изобилии можете встретить в виде тенистых деревьев на Кавказе, и второй вид – Platanus occidentalis, иначе– сикомор. Он встречается в Северной Америке.

Лидия Михайловна задумчиво поглядела на Николая Васильевича. Тот вынул из кармана платок и вытер лоб.

– Хорошо… но эти платаны какие: американские или кавказские?

– О, этого я вам уж не скажу. Я ведь не специалист, а занимался просто как любитель… Мы ботаники не проходили.

Они приехали. Дорога от конки спускалась извилисто по глинистому высокому берегу, который доходил до самого моря и круто прерывался в виде обрывов и глубоких расселин, подточенных водою. Некоторое время они шли оба молча.

– Какая белая земля, – заметила Лидия Михайловна. – Оригинальный вид здесь имеет берег: белые горы на фоне голубого моря… удивительно резкое сочетание цветов! Неправда ли?

– Да, конечно, – согласился Николай Васильевич; – ведь это – чистейшая глина, которая в подобном виде носит название каолина.

– Как?

– Каолин. Это не что иное, как водный силикат алюминия.

– Как это вы всё помните… Удивительная у вас память!

– Хе-хе… – засмеялся счастливым смехом Николай Васильевич; – я вам могу, если желаете, и формулу сказать: алюминий четыре, силицием о четыре, последнее взятое в трех молекулах, и затем – четыре аш о. Это, как легко видеть, соответствует кремневой кислоте: Аш четыре, силицием о четыре.

– Ах, Господи, вы меня доконаете, Николай Васильевич! – смеясь воскликнула Лидия Михайловна. – Ну, идите быстрее, чего вы так осторожно ступаете?

Они спустились к берегу. Там, на камнях, они уселись поудобнее около самых волн и некоторое время любовались прибоем.

– Странно! Такая чудная погода, а между тем на море волнение… – заметила Лидия Михайловна. – И ведь ветра нет.

– Где – нибудь прошел циклон, – спокойно ответил Николай Васильевич.

– Посмотрите, посмотрите! Какая дивная волна! Вот… ах, как жаль! Она разбилась, не дойдя до берега. Бедная!.. Какая ослепительная пена! И вы замечаете: когда волна поднимается, то верхушка ее становится полупрозрачной, светло-зеленой… Именно вот такую прозрачность я видела на картинах Айвазовского.

Николай Васильевич молчал.

– А вы посмотрите на небо: какие тучи… Прелесть. Как будто кружевной узор на голубом бархате. Неправда ли? Тонкие, тонкие стрелки разбросались вокруг… Дивно! – Она прислонилась спиной к глинистой стене обрыва и восторженно поглядела наверх, слегка прищурив глаза от яркого света. Николай Васильевич с волнением смотрел на ее откинутую назад головку… Как она прекрасна!

– Это перистые облака, cirrus. Хотя туда, к горизонту, они переходят уже в перисто-слоистые: cirro-stratus, – машинально проговорил он.

– А вот там… – продолжала, не обращая внимания на слова своего собеседника, Лидия Михайловна; – там облака идут какими-то стройными гребнями. Точно пенящиеся волны прозрачного голубого моря небес. Они как будто замерли в окружающей тиши, как будто застыли там, наверху… Но я вижу, как они медленно, медленно движутся…

– Это очень интересный случай, – воодушевился Николай Васильевич, поглядывая наверх, – такие облака образуются обыкновенно при встрече двух противоположных воздушных течений: получается явление, называемое волнами Гельмгольца, в вершинах которых собираются пары.

Становилось сыро. Солнце зашло; по восточному небу у горизонта пошли отраженные нежные розоватые тона, переходя выше в изумрудно-голубые. Наверху всё более и более темнело… Где-то на северной стороне сверкнула, поборов солнечный свет, первая звездочка.

– Это Вега, – проговорил Николай Васильевич. Лидия Михайловна встала.

– А уже становится холодно!.. – сказала она, отряхивая платье, – как ни жаль уходить, но нужно… И испарения от моря какие-то липкие, соленые.

Николай Васильевич засмеялся.

– Соль не испаряется, Лидия Михайловна, – заметил он, следуя за нею по дорожке наверх, – наоборот, когда хотят освободить воду от соли, то ее заставляют испаряться.

– Ага… идем скорее. А почему руки липкие?

– А, быть может, это бромистые или йодистые испарения. Если хотите, я могу дома посмотреть.

Они сели как раз в последний вагон конки и уже по дороге говорили мало. Когда он довел Лидию Михайловну до ворот дома, в котором она жила, то на прощание вздохнул и спросил:

– А вы мне все-таки не сказали: решили ли вы систему моих уравнений, или нет?

– Я очень благодарна вам за прогулку… – ответила, загадочно улыбаясь, Лидия Михайловна. – До свидания!

Прошел месяц. Николай Васильевич ни разу за это время не встречался с нею. Как странно: всегда, когда он приходил к ней, прислуга говорила, что барышни дома нет. Где она пропадает? А ходить часто – неудобно, могут догадаться… брр… И письма от нее ответного не было, хотя он ей послал два. Может быть обиделась? Но за что обижаться? Разве он позволил себе что-нибудь такое? Наоборот, ведь он был с нею так мил! Он сообщал ей столько сведений! Отчего же?

Все эти мысли каждый вечер неотвязно преследовали Николая Васильевича в то время, когда он, отдыхая от занятий, ложился в перерывах на кровать. Иногда, изредка, ему в голову приходила мысль и о том, что он ей не нравится и что в этом заключается именно причина всего. Но… но неужели это так? Правда, он некрасив, но ведь он и не урод. А зато как он много знает! Как много он читал! Разве она не могла увидеть этого? Разве она не могла оценить этого по достоинству и увидеть, насколько он выше всех других, пошлых, ограниченных, мелких людишек… О нет, этого не может быть! Всё это странно, удивительно, непонятно!

Они больше никогда не встречались.

Опаздываем

Мы ехали на лошадях из деревни на станцию железной дороги и торопили кучера, так как боялись опоздать к поезду. Дорога была дрянная; лошади тонули в грязи, экипаж плясал из стороны в сторону, а мы старались не разговаривать и соблюдать равновесие.

Словом, дорога была земская. Когда мы подъехали к станции, мой приятель вытащил часы из кармана и выругался.

– Мы опоздали, – сказал он с горечью, – мои часы, которые опаздывают на четверть часа, и те показывают пять часов… А так как поезд приходит без четверти пять, то мы опоздали на полчаса!

После этого коллега еще раз выругал кучера, а кучер в свою очередь злобно ударил кнутом лошадь.

Когда мы вошли в зал первого класса, то узнали от сторожа приятную новость:

– Поезд опоздал на час.

Приятель мой повеселел. Он отпустил возницу, дал ему на чай за то, что тот не заставил нас ждать целый час на станции, а сам заказал две бутылки пива и сел за стол.

– Удивительно! – добродушно проговорил он, небрежно откинувшись на спинку массивного стула и с наслаждением затягиваясь папиросой. – удивительно, как складывается наша русская жизнь!

Я смолчал и уселся поудобнее, так как знал, что мой приятель начнет сейчас рассуждать о принципиальных вопросах и кончит не скоро.

– Удивительно складывается наша русская жизнь! – повторил коллега, глядя задумчиво на табачный дым, поднимавшийся к потолку; – вы посмотрите на эту доску на стене, – указал он рукой на висевшую черную доску, где обыкновенно отмечается время опоздания поезда; – не обидно ли: «поезд опаздывает… на 1 час» – написано там; «поезд опаздывает» даже напечатано! Опоздание такое обычное явление на железных дорогах, что для этого даже заведена доска с печатными буквами, точно расписание поездов!

Я кашлянул и, рассеянно взглянув на доску, уставился страдальческим взором в спину какого-то сидевшего у окна пассажира.

– Да, мой друг, опоздание – обычное явление, – продолжал мой коллега, увлекаясь своими мыслями, – поезда у нас опаздывают, опаздывают, и это внесено в расписание. Но это частный случай! Я докажу вам, что мы во всем опаздываем: не только наш лентяй кучер опоздал на полчаса, не только поезд опоздал на час… вся жизнь, все наши поступки, все наши действия сопряжены с этим роковым опозданием!

Буфетчик принес две бутылки пива, и мы взялись за стаканы.

– Этот рок опоздания висит над Россией уже с самых пеленок ее… – продолжал вдохновенно мой собеседник; – как учит геология, восточная Европа образовалась значительно позже западной части. В то время, как на западе уже появилась флора и фауна, в то время как там, в таинственных долинах и среди девственных лесов, появился человек, здесь у нас – клокотал океан. Наша печальная равнина еще служила дном моря, и над нею среди бушующих волн кишели гигантские ихтиозавры, вместо чаек оглашали воздух своими криками ужасные птеродактили… Только один Уральский хребет выдвигался длинной цепью островов среди этой необъятной водной поверхности. Какие-нибудь бронтозавры бродили там среди дремучего леса и не помышляли о том, что здесь когда-нибудь на их месте появятся горнозаводчики… И когда на западе человек уже поборол беспощадную природу, когда он, убив медведя, защитился от холода, когда он, сделав каменный топор, соорудил себе в конце концов свайные постройки, в то время на востоке Европы появились намеки на человека.

Приятель хлебнул пива, придавил курящийся окурок папиросы к каблуку сапога и, бросив его в сторону, продолжал:

– Из Азии потянулись на северо-запад индоевропейцы. Они пробрались к Средиземному морю, двинулись к Альпам, рассеялись по берегам Рейна, Роны, Гвадалквивира… Они жили уже оседлой жизнью, стали двигаться вперед по этапам культуры.

А у нас было пусто. Мы не находим в сердце русской равнины остатков старо-каменной эпохи; мы опоздали прийти вовремя на свое место, и когда наша славянская ветвь индоевропейцев стала занимать запад нынешней России, запад Европы считал себя уже исконным населением страны.

И, опоздав прийти вовремя, мы опоздали навсегда. Гомер пел свои песни, когда скифы с воем истребляли друг друга; Пифагор открывал гармонию чисел, когда славяне не научились счислению, Гераклит считал первоначалом всего сущего огонь, когда наши предки с трудом зажигали свои лучины, Еврипид и Ксенофан смеялись над религией, когда мы обоготворяли каменных идолов и деревянных болванов…

Великий Рим пресытился яствами, когда мы ели хлеб с молоком и умели варить только мед да пиво. В Македонии войска двигались по шестнадцати человек в стройной фаланге, когда мы врассыпную бросались на бой, в Средиземном море носились грозные триремы, когда мы спускались в Черное море на своих утлых ладьях.

Я заслушался. Незаметно, весь отдавшись нарисованной передо мною картине, я наливал себе бокалы пива один за другим.

– И теперь, – продолжал с горечью в голосе приятель, – теперь мы опаздываем, опаздываем во всем. Мы опаздываем в науке, в искусстве; наши философы пережевывают немецкую «вещь в себе», находят синтезы в тезисах и антитезисах нашей общественной жизни; наши ученые пишут переводы своих трудов с иностранных источников и большей частью оригинальны тем, что умеют в каждом случае применять свою теорию сочетаний и перестановок к чужим трудам; наши поэты находят голубой снег, когда на Западе давно заговорили об этом, наши художники видят на небе не ту луну, когда взгляд на луну изменился на западном небосклоне. Мы опаздываем потому, что сами не доходим до того, что самостоятельно достигается на Западе. Мы получаем готовое, не продумываем, не вынашиваем всего этого в себе и бежим опять за Западом, никогда его не опережая.

Мы опаздываем в летосчислении, мы опаздываем даже формально на тринадцать дней, чтобы дать этим понять себе и другим, что мы позже поняли движение земли вокруг солнца.

Мы опаздываем в общественной и государственной жизни; в 1905 году мы переживали тот момент, который аналогичен 1793 году на Западе; в каждом частном случае вся наша внешняя и внутренняя политика основана на опоздании…

В войне с Японией мы терпели поражения из-за опоздания. Мы опоздали в самом начале приготовиться к отражению японского флота; мы опоздали двинуть на Восток значительные Силы для защиты от неприятеля; под Тюренченом мы опоздали разрушить понтонные мосты, под Мукденом опоздали развернуть свой фронт, чтобы не дать окружить себя со всех сторон…

Куропаткинское знаменитое терпение есть только частный случай того всеобщего опоздания, которое содержит в себе, кроме терпенья, – равнодушие, глупость, неподвижность, лень.

А что касается внутренней политики… да, впрочем, к чему говорить обо всем этом? Всё равно, мои слова пропадают даром, и те усилия горсти людей, которые вместе со мною стремятся вывести народ из неподвижности и этой привычки к опозданию, все усилия остаются почти тщетными. Нужно еще много ждать, чтобы опоздание не служило основной чертой нашей русской общественной жизни!

– Это верно, – согласился я, молча и с живым интересом прослушав пламенную речь своего собеседника, – нас очень мало!

– Мало, – поник головой коллега, – мы острова среди океана; мы, как говорит Горький, далеко ушли вперед, в то время, как масса также далеко отстала от нас…

– И если даже мы не опаздываем, то всё же Россия будет еще долго опаздывать! – проговорил я.

– Будет, – печально углубился приятель в мрачные мысли, склонив свою голову, – еще долго-долго… впрочем, довольно! – отряхнулся он от тяжелых дум. – Послушайте, сторож! – крикнул он, подходя к дверям, – скоро наконец будет ваш поезд?

– Поезд уже был, – отвечал хладнокровно сторож.

– Как был? – воскликнул в изумлении коллега.

– Был. Постоял и ушел.

– Да… да мы ведь должны были ехать! Черт возьми… да вы шутите! – вскричал жалобно коллега, – это, наконец, безобразие… нам придется ночевать на станции!

Мы негодовали.

– А наш кучер? – ухватился я за возможность избежать ночевки на станции, – он здесь?

– Кажется здесь. Я его сейчас видел, – заметил сторож.

Мы вышли на подъезд. Наш возница садился на козла и собирался в путь…

– Степан! – радостно воскликнул мой приятель, – так ты еще не уехал?

– Не уехал, – отвечал виновато улыбаясь Степан, – замешкался в трактире… а что, назад хотите?

– Молодец, Степан! – с чувством произнес коллега, – выручил, брат, нас!

Мы сели и поехали назад. Экипаж опять закачало, лошади опять замесили в грязи… Спускалась ночь, впереди было темно.

– Хорошо, что Степан опоздал выехать назад, – многозначительно проговорил я.

Коллега смолчал. Слышно было, как ноги лошадей скользили по рытвинам, и рессоры жалобно скрипели… Наша дорога была земская.

На берегу моря

Солнце зашло давно. Потемнело небо, только что бывшее на горизонте таким румяным, таким гладким и чистеньким в спектральных тонах, точно на картинах южнорусских художников до эпидемии импрессионизма. Пробежало вверх несколько гигантских темных полос, потерял горизонт чистоту, точно старый клубмэн, укутавшись в серую мглу наступающей ночи, и на небе зажглись в бесконечном числе яркие игривые звезды…

Море затихло, прильнув к берегам. Там, с песком, с разбитыми раковинами чуть шептались и с любовью переговаривались набегавшие волны, позабыв о том зимнем времени, когда они сами искрошили эти раковины и истерли твердые камни в песок… Море пенилось и льнуло к груди глупого берега, уверяя его, что он не глинистый и не ползучий, а твердый, непоколебимый, вечный. И рыхлые обрывы гордо поднимали к нему свои песчаные головы и, дрожа, обсыпаясь от малейшего ветра, говорили небу о вечности.

Вот наверху пробежало несколько легких кучевых тучек… Разбежались они в разные стороны, подобно аэропланам, гонимым ночным бризом, растаяли, затем снова собрались и ушли к горизонту встречать светило городской управы – луну.

Она взошла взъерошенная, красная. Пробиваясь сквозь мглу окружающих слоев, она, наконец, добралась до того места, где ей подобает светить светом, отраженным от солнца, и все склонилось перед нею. Потухли везде фонари, погасли жертвенные огни электрической станции, и вечерний прохожий наверху, над обрывом, падал ниц на тротуар, зацепившись за низенький столб и приветствуя девственный лик восходящей богини громким кликом.

А ветерок, ласковый, нежный, тихо струился вокруг невидимыми ручьями, пробирался по траве, чуть звеня, и чуть слышно проползал сквозь ветви кустов, точно карманный воришка среди дам, шуршащих своими великолепными платьями…

Хорошо на берегу в этот дивный спокойный вечер, когда два дежурных городовых зорко следят за всей публикой!

– Татьяна Ивановна… остановимся здесь, – говорит студент своей спутнице, отойдя в сторону от дороги и садясь на траву. – Вы не боитесь запачкать своего платья?

– А вы расстелите свое пальто!

Они сели рядом.

– Ну, мы будем заниматься астрономией. Хотите? – спросил он.

– Хорошо. Вы, кажется, Борис Петрович, оперлись на мою руку?

– Виноват, Татьяна Ивановна! Я думал…

– Это какая звезда? Голубая, яркая, над горизонтом?

– Это Альтаир.

– В каком созвездии?

– Орла.

– Он мне очень нравится!

– Как вы – мне.

– Что вы сказали? Борис Петрович, сядьте удобнее: ваша рука мне мешает.

– Виноват… Хотите посмотреть на Арктура?

– С удовольствием. Где он?

– А вот, откиньте назад голову… Он почти у зенита. Красноватый, видите?

– Ага! Вижу… Но ужасно неудобно смотреть.

– Может быть, вы обопретесь на мою руку? Так вам будет удобнее. Не стесняйтесь, ради Бога: я не устану. Вот так… так. Отлично.

– Прелесть!

– Кто прелесть?

– Да не вы, конечно… Арктур. Как он красив! В нем, вы знаете, больше жизни, чем в Альтаире.

– Это так и есть на самом деле, – ответил Борис Петрович. – Арктур – звезда более пожившая, чем Альтаир. Это известно астрономам вообще относительно всех красных и голубых звезд.

– Это интересно… Борис Петрович, не держите меня за талию, я ведь уже перестала смотреть на Арктура.

– Уже? Так скоро? Жаль! Вы, право, должны были вглядеться в эту прекрасную звезду. В ней ведь столько жару, огня, столько горячей жизни!

– Отодвиньтесь, отодвиньтесь!

Она ударила его по плечу веером и улыбнулась. Впереди лежало застывшее неподвижное море. Ветер бежал вокруг по траве, взбирался по платью наверх, играл волосами… А он смотрел на ее лицо, лицо, сделавшееся каким-то строгим и бледным, и задумался. Отчего это всё так хорошо?

– Вот мы идем сюда, Семен Яковлевич, и полюбуемся морем, – проговорил тучный господин, останавливаясь над обрывом и приглашая садиться двух своих собеседников – господина и даму. – Садитесь, пожалуйста: за места не платят. Хо-хо!

Компания села на скамейку. Все трое некоторое время молча глядели на море.

– Как хорошо! – заметила дама. – Я так люблю природу.

– Да, – сказал господин в белых панталонах; – я тоже люблю. Вот ежели, например, по морю на пароходе ездить. Прелесть! Только не на Русском обществе, а на Российском: дешевле выходит.

Другой господин, в черных брюках, молчавший до сих пор, вздохнул.

– Ээх! Как много воды! – проговорил он. – Вы знаете, господа: ежели бы люди никогда не видели моря, то они наверно платили бы большие деньги за входной билет на берег, чтобы посмотреть. Ей-Богу!

– Это еще доходнее иллюзиона было бы – заметила дама.

– Конечно, доходнее. Там хоть свет нужно пускать, экран делать и ленты покупать. А здесь – ничего, всё готово. Ежели бы с каждого по 5 копеек брать, то 500 тысяч человек дали бы в один год… 25 тысяч рублей.

– Ого! – воскликнул господин в белых панталонах – Это выгоднее борьбы!

– А вон пароход идет! Как красиво… – заметила дама.

– Погоди, Соня, конца лета: тогда покрасивее будет: не один пароход придет, а десятки. Говорят – в Аргентине неурожай, в Германии – неурожай, везде с хлебом плохо; только у нас, в России, хорошего урожая ожидают. Вот тогда будет работа у нас.

– Дай Бог такого счастья России! – заметил господин в белых панталонах, – по крайней мере дела поправятся… только беда, ежели мужики пронюхают про Аргентину: дороже будут хлеб продавать!

– Ну, ну! Пока мужики про Аргентину узнают, мы у них уже весь хлеб купим вперед и перепродадим. Хе! Не так я говорю?

– Это хорошо было бы. А то Россия давно уже терпит. Дела ужас какие плохие! Ох-хо-хо. Эээ!..

Господин в белых панталонах вздохнул.

Сверху несся мужской голос, старавшийся изобразить баритон. В стороне от него раздавался громкий женский смех, и перекатывался какой-то хриплый бас. Вдали, на холмах, чернели силуэтами группы гуляющих. С моря неслось пение, и изредка в промежутках доносился мягкий всплеск весел. Ветер стих. Голоса стали яснее. Сверху из молодого, недавно разбитого парка, спустилась к морю веселая группа студентов, громко разговаривавших и смеявшихся.

– Сашка! А как ты сегодня на экзамене три раза отвечал профессору одно и то же?

– Расскажи, Сашка!

– Что там рассказывать! Очень всё просто: выучил я из каждого билета только по одному периоду – и пошел отвечать одним из последних. Достался билет 10-й. Я сказал первый период. – Так, дальше! – говорит профессор, кивая головой с закрытыми глазами. – Дальше! – Я начинаю опять говорить то же самое. – Так! – кивает головой профессор – дальше! – Я в третий раз то же самое. – Так! – говорит профессор. – Отлично. Прекрасно. Довольно с вас.

– Весьма получил?

– Весьма.

Громкий дружный хохот несется по берегу.

– Вот молодец! – раздается одобрительный возглас.

– А, вот, я сегодня по неорганической химии здорово отвечал! – заявил, смеясь, один из компании, бросая с обрыва камни в море. – Рассказать?

– Ну?

– Я только вчера успел просмотреть учебник… А сегодня пошел. Вот химик и говорит: напишите мне формулу аммиака.

Я взял мел и соображаю. Если он говорит – напишите формулу, то значит там больше одной буквы должно быть. Но буквы? Я помню, что кислород пишется через О, я и начинаю:

– О, господин профессор!

– Напишите.

Я написал.

– Ну?.. Одно О? Или несколько? Значок около О у вас будет?

– Будет, господин профессор, как же, будет.

– Ну, сколько?

– Я молчал.

– Два, может быть?

– Нет, не два.

– Три?

– Три? Как бы вам сказать. Ну да, три. Совершенно верно. Три!

– Напишите.

Я написал О3. Но что дальше?

– Еще что-нибудь будет у вас? – продолжает допытываться химик.

– Конечно, будет, – обидчиво ответил я. – Сейчас дальше напишу!

Мы оба подождали.

– Может быть, водород есть?

– Водород? О, да! Водород, есть.

– Напишите.

Я написал букву Н.

– Один пай? Или значок есть?

– Значок есть.

– Сколько?

– Один? Нет, один не пишут… – бормотал я, – два? три? четыре? Нет, господин профессор, говорю я, – позвольте прийти в следующий раз!

– Это будет лучше, – сказал химик, – а то вы даже про азот ничего не упомянули.

– Я хотел упомянуть, господин профессор, – ответил я, – но только смешался. У меня нервы плохие, я волнуюсь сильно.

– Что же… пойдешь в следующий раз? – хохоча спросил один из студентов.

– Придется.

– А меня с экзамена прогнали тоже, – заметил молчавший до сих пор студент. – Я пришел отвечать по политической экономии; профессор спрашивает: – что такое деньги? – А я думаю: что такое, в самом деле, деньги? – Ну, – говорю, – это… как бы вам сказать… бумажки, золото и серебро. Есть, говорю, и медные деньги, но они имеют очень низкую ценность, так что могут в расчет не идти.

– Ну?

– Он смотрит на меня и спрашивает: – А вы, молодой человек, на лекциях когда-нибудь бывали? Ваша физиономия, говорит, мне так же знакома, как вам – политическая экономия!

– Здорово! – раздались одобрительные возгласы товарищей. – Прогнал, значит?

– Прогнал. Завтра пойду еще раз. Авось буду больше знать.

Студенты умолкли. Один из них затянул «Не осенний мелкий дождичек». Другие подхватили. Мерно и уныло понеслась вокруг протяжная песнь… Наверху засвистел городовой, где-то раздался легкий топот бежавших ног: уличные мальчишки удирали от блюстителя порядка, спускаясь в овраги и вспрыгивая на уходящие вдаль холмы. Пение смолкло.

– Эх, черт возьми, превосходная вещь – это море! – воскликнул с сердцем один из студентов, бросив с ожесточением в море глыбу земли.

А господин в белых панталонах продолжал беседовать с господином в черных штанах.

– Это свинство, я вам говорю. Я взял на лотерею пять билетов, заплатил рубль – и что? Выиграл коробку спичек. Разве у меня дома нет спичек? Я целые два дня думал, что выиграю пианино, а в одну минуту выиграл спички!

– Это, Михаил Львович, ничего. Ну, коробка спичек, это все-таки вещь. Потрешь спичку – огонь будет. А, вот, я… взял семь билетов, думал Соне серебряный сервиз выиграть – и что я выиграл?.. О, Боже мой, что я выиграл!

– Сема, прошу тебя не говорить неприличностей в порядочном обществе!

– Что же тут неприличного? Ежели на лотерее было – значит прилично. Угадайте, Михаил Львович, что я выиграл?

– Кастрюлю?

– Нет… Похоже немного…

– Сема! Не говори гадости!..

– Какие гадости, Сонечка? Ну, Михаил Львович?

– Самовар?

– Как бы не так! Хуже.

– Ведро?

– Похуже, похуже…

– Сема!

– Слышу… Ну, Михаил Львович?

– Хм… таз?

– Ну, я вам скажу на ухо… Вот… слышали? Это разве не безобразие? Я хотел серебряный сервиз, а получил такую штуку. А? Как вам нравится? Что с ним делать?

– Сема!

А там, у обрыва, на траве, где раньше говорили об Арктуре, слышен тихий разговор.

– Боря… Ведь это так странно! Люди как будто чужие, совсем, совсем чужие… и вдруг делаются близкими… дорогими… так, неизвестно откуда они приходят, появляются друг перед другом неожиданно, случайно, – и вдруг… навсегда! Как это странно… Но не потому ли и море, это чуждое нам море, кажется нам родным, чем-то таинственно близким?.. Не потому ли мы любим природу, что мы родные друг другу, что мы знакомы друг другу и встречаемся не в первый раз?

– Милая… Таня!

– Дай руку… Боря… ближе ко мне, дорогой!..

А гуляющие постепенно расходились. Некоторые спешили на конку, чтобы истратить только 5 копеек. Некоторые боялись морской свежести. Некоторые не считали благоразумным оставаться поздно на берегу с золотыми часами. Пенье стихло повсюду, но зато наверху, возле дач, ясно слышалось, как какой-то кот выражал драматически свои чувства в низком регистре, на что соседняя кошка отвечала ему неопределенно:

– Пфф!.. Пшш!..

А море лежало неподвижное, широкое, необъятное.

На даче

В том дворе, где живут мои знакомые, собственно говоря, четыре отдельных дачи: одна построена на барскую ногу, так как в ней есть сплошная крыша и по бокам в каждой стене по несколько окон. В этой даче живет Марк Николаевич с супругой, инспектор гимназии Антон Пименович с супругой, два учителя с супругами, семь студентов без супруг, четырнадцать детей младшего возраста без различия пола и национальности, и около пяти барышень с лишним…

На другой даче, или вернее в сарае, исправляющем должность дачи, живет мой приятель Степан Степанович. Этот сарай хотела до Степана Степановича снять на лето одна парочка молодых, проводящих первое лето вместе; но когда дачевладелец, желая быть добросовестным, заявил им открыто, что здесь раньше помещались лошади, – то молодая покачала отрицательно головой и печально заметила:

– Ах, нет… мы не возьмем. Мы хотели устроиться поэтично… И вдруг лошади! Вы знаете, даже одно сознание, что на том месте, где сплю я, спала некогда лошадь – будет портить мне всё настроение!

На третьей даче живут незнакомые мне дачники, а на четвертой проживает мой старый коллега по университету Сергей Осипович, молчаливый и угрюмый молодой человек, говорящий вслух только в тех случаях, когда в том представляется неотложная необходимость. Он, собственно говоря, неизвестно почему переехал на дачу. Днем он сидит в комнате и только после сырого молока иногда прогуливается по саду. Правда, ходят слухи, что он по ночам, когда все спят, выходит из комнат и смотрит на звезды; но, как мне передавал Марк Николаевич, слухи эти преждевременны и мало основательны. Он математик и, как говорят, всё время сидит и работает над вычислением значения «пи», которое хочет выразить при помощи двух тысяч десятичных знаков.

Мне пришлось обойти все дачи по очереди.

У Марка Николаевича я обедал.

– Вы суп с костями, или без костей? – спросила меня Анна Вацлавна.

– Я? Я бы с мясом… Может быть, с мясом можно?

– Нельзя с мясом, я бы рада. Маркитанты привозят нам кости, а мясо оставляют в городе. Дайте, пожалуйста, вашу тарелку, у нас запросто.

Я дал тарелку.

– Сегодня ночью на соседней даче у Василия Васильевича украли самовар и юбку кухарки, – заметил тревожно Марк Николаевич.

– Неужели? – взволновалась Анна Вацлавна, – ты знаешь, Марк, я понимаю, почему это: ведь у них четыре сторожа!

– Ну так что-ж? – спросил Антон Пименович, – ведь неприкосновенность чужой собственности прямо пропорциональна количеству сторожей.

– Вовсе нет, – загорячилась Анна Вацлавна, – вы подумайте: один сторож всё время свистит, другой трещит, третий стреляет, четвертый ходит. Ну, как тут при таком шуме вору не украсть? Если бы я была вором, я бы непременно украла! А вы, Антон Пименович?

– Я бы, пожалуй, тоже украл. Только не юбку кухарки.

Когда мы кончали суп, пришел с купанья студент Борис Александрович. Через шею у него было переброшено полотенце, а на голые ноги надеты купальные туфли. Лицо его было красно, он раздраженно грыз зубами какую-то влажную черную массу.

– Что вы грызете? – спросила Бориса Александровича Мария Константиновна.

– Да носки свои грызу. Проклятые мальчишки, понимаете, намочили и завязали узел, пока я купался! До сих пор не могу развязать – всю дорогу грыз, чуть под экипаж не попал.

– А дайте-ка мне, я попробую, – протянул руку Антон Пименович.

Он взял носки и стал грызть. Узел не поддавался.

– Не умеете! – нетерпеливо заметил Марк Николаевич, – дайте их сюда. Я разгрызу!

Носки начали переходить из рук в руки; но никто не мог помочь Борису Александровичу, и тот отправился к себе в комнату переодеваться.

Когда подавали второе, на дворе пошел дождь. Поднялся ветер, и сидевшая рядом со мною барышня вдруг раздулась и скрылась с головой в своей юбке.

– Где вы? – спросил я ее участливо, – Людмила Васильевна?

– Я здесь! – послышался голос из юбки, – не беспокойтесь, Андрей Митрофанович: это снизу ветер поддувает.

Она высвободилась из юбок и продолжала есть.

– Это у нас бывает иногда… – успокоила меня Анна Вацлавна, – вот, посмотрите, например, на ковер!

Я поглядел на ковер. С ним действительно происходили какие-то корчи и судороги. Он то вздувался, то извивался, напоминая какое-то пестрое чешуйчатое животное.

– А ночью во время грозы здесь наверно страшно? – заметил я.

– Нет, не страшно! – храбро заметил Антон Пименович.

– Вы лучше помолчите, Антон Пименович, – усмехнулся Марк Николаевич, – вы вчера боялись даже на чердак взлезть!

– Я? Я боялся испугать мышей.

– Да, мышей… Знаю, чего боялись!

– Конечно. А вот вы… кто третьего дня пришел ночью ко мне в одном «Мюре и Мерилизе», а? Скажите?

– Я имел основание. Там в спальне со стены упал таракан, ну я и подумал, что воры. У меня хотя причина есть.

– Хороша причина. Вы тоже храбрец. В прошлом месяце, – обратился Антон Пименович ко мне, – он каждый вечер запирал ставни, ставил на окна вверх ножками стулья, на стулья блюда, на блюда стоймя тарелки, на тарелки прицеплял проволокой ложки… это, чтобы шум был при падении, понимаете?

Когда второе было съедено, Анна Вацлавна достала банку с «кружовенным» вареньем и виновато проговорила:

– Господа, извините, третьего нет… Будем есть варенье.

Мы стали есть варенье. Так как я люблю варенье, то не хотел сам брать, а попросил хозяйку положить мне, сколько она хочет.

– Вкусно! – сказал я, съев одну ложку. – Я люблю кислое варенье.

Анна Вацлавна строго поглядела на меня.

– Кислое? Это варенье очень сладкое! Даже приторное.

– Разве? А мне показалось, что кислое… Вот эти черненькие косточки очень кислы.

– Черненькие? Да это же не косточки, а муравьи! Муравьи ведь всегда кислы, даже засахаренные. А крыжовник достаточно сладкий, я положила много песку. Вы старайтесь, насколько возможно, не есть муравьев.

– С удовольствием… постараюсь.

После обеда я решил отправиться к Степану Степановичу. Тот жил в сарае в противоположном конце сада, и мне нужно было пройти через все аллеи.

Так как шел сильный дождь, то аллеи ясно выделялись среди бордюра грядок обеих сторон, будучи целиком залиты водою.

– Глубоко здесь? – спросил я Марка Николаевича, осторожно опуская ногу около крыльца.

Тот оглядел меня, взял жердь, стоявшую в углу балкона, измерил мой рост и затем опустил жердь в воду.

– До колен, – сказал он уверенно. – Можете смело идти.

– А если дальше будет глубже?

– Нет, я знаю. У нас ровные аллеи, нивелировка прекрасная. Ну, с Богом.

Он поцеловал меня в лоб, а когда я уже прошел шагов 20, Антон Пименович крикнул мне вслед:

– Пришлите телеграмму из города, когда возвратитесь вечером!

Анна Вацлавна замахала платком, и я скрылся из их глаз.

Когда я подошел к сараю и открыл туда дверь, то увидел следующую картину:

Посреди большого помещения сидел под зонтиком Степан Степанович и обедал. Увидав меня, он достал со стены плащ, надел его на меня и усадил рядом с собой на то возвышение, которое для простоты обозначения называл стулом.

– Хорошо сделали, что пришли, – заметил он, – вы еще не видели, как я живу?

– Нет… – с любопытством оглянулся я. – У вас нет окон?

– Окон нет, только дверь.

– Это, вы знаете, некоторое неудобство!

– Конечно. Если бы еще два окна, то у меня было бы превосходно! Вот смотрите – кровать моя, вот два стула… а вот это что, как вы думаете?

– Это, кажется, трамбовка для аллей… нет?

– Не угадали.

– Ну, так бочонок от пива, что ли… Не понимаю.

– Это стол. Письменный стол. А вот это обеденный. Затем поглядите на кровать: у меня замечательная кровать! Вы, например, на ней не могли бы спать!

– А кто может?

– Специалист только может. Я две недели учился, пока научился. Вот и вам покажу, смотрите…

Степан Степанович лег на кровать и протянул ноги.

– Вот я лежу, – продолжал он. – Лежу и не падаю. Но вот я подвинулся в бок на полтора вершка и смотрите: видите, я уже упал на пол! То же самое, – продолжал он, поднимаясь с пола и снова ложась на кровать, – то же самое происходит, когда я подвинусь вбок уже в другую сторону. Вот смотрите: сейчас лежу, а вот подвинулся и… упал. Здорово, а?

Я с любопытством осмотрел кровать, а затем мы перешли к исследованию других предметов.

– Здесь у меня солнечные часы, – показал Степан Степанович на потолок.

Я поглядел туда. Там видна была длинная широкая щель, откуда текла вода.

– Теперь это скорее водяные часы, чем солнечные, – поправился Степан Степанович, – но когда небо ясно, то в эту щель смотрит солнце. Вот, в том углу, возле башмаков у меня полоса света бывает в 5 часов утра. Затем в 6 час. солнце стоит около серых брюк, которые висят на гвозде. В 7 часов солнце доходит до кровати, которую я в присутственные дни, когда нужно ехать в город, ставлю ровно на семь часов. Свет тогда бьет мне в глаза, и я просыпаюсь. Если же мне нужно встать раньше, то я подвигаю кровать к брюкам, если позже, к тому пиджаку… – словом, я не понимаю, почему мне так дешево отдали это помещение! Просто не понимаю.

Я посидел у Степана Степановича полчаса, но так как дождь не прекращался, то решил не ждать и отправиться в город.

Проходя к воротам мимо дачи угрюмого Сергея Осиповича, я, к своему удивлению, увидел последнего на аллее, стоящим неподвижно и о чем-то думающим.

– Что это вы на дожде? – крикнул я ему.

– Там течет! – коротко ответил тот, указывая на свою дачу, – хочу переждать здесь…

В это время раздался звонок приближавшейся конки, и я побежал.

Философия лентяя

Степан Степанович не вымышленный мною тип, уверяю вас. Мы знакомы с ним с детства, и меня всегда привлекал к себе его удивительно ровный характер, какая-то глубокая невозмутимость души и соединенная со всем этим мягкость и женственность в обращении с окружающими. Он никогда не возмущался, никогда не спешил, никогда не волновался, никогда не старался сделать того, без чего можно хоть как-нибудь обойтись. И вот этого-то Степана Степановича я посетил на днях в его квартире.

Он полулежал на диване в уютном уголке своей гостиной и только слегка пошевелился, когда я вошел.

– Простите, что я не встаю, – сказал он, – но я бы всё равно подвел вас к этому дивану и опять лег бы сам. Следовательно, та жизненная энергия, которая пошла бы на вставание, на совершение удвоенного пути от дивана к двери – туда и обратно, и, наконец, на обратное водружение тела на диван – вся эта жизненная энергия пропала бы у меня даром. Здравствуйте!

Он ласково протянул мне руку и бросил на столик газету, которую только что читал.

– Масса лишнего материала в газетах, – заметил он, когда я уселся в кресло подле него. – Подумайте: каждый город старается сообщить, что он видел одну и ту же комету. А я должен это читать!

– Ну, что вы, Степан Степанович! – укоризненно заметил я; – неужели вам лень прочитать газету? Ведь занятий у вас никаких, получаете доход с завода… Неужели трудно даже читать?

– Не трудно, но зачем лишнее? Это утомляет оптический нерв и, кроме того, попутно требует некоторой совместной работы со стороны связанных с процессом чтения мозговых центров Брока и Дежерина.

– Ну, что вы поделываете? – постарался переменить я тему.

– Я? Что я делаю?

Степан Степанович приподнялся на диване и обидчиво поглядел на меня.

– Ну да… чем вы теперь заняты?

– Я? Чем занят?

Степан Степанович присел даже на диване. Он соображал, серьезно ли говорю я, или нет.

– Я ничем не занят, как вам известно; – ответил, наконец, он, снова ложась, – вот уже четвертый месяц, как, к счастью, у меня нет никакого решительно дела. Почитываю иногда книги из своей библиотеки. По большей части философского характера. И мечтаю. Читать серьезно – конечно, я не читаю. Это скучно. Я только перелистываю. Прочитываю некоторые абзацы. Выхватываю фразу из середины страницы. И затем думаю. Я сразу понимаю, что хотел сказать автор – и мне скучно внимательно следить за ним. Гораздо лучше бывает, когда я его дополняю сам, своими мыслями. Выходит своеобразнее.

– А научным трудом занимаетесь?.. Вы ведь прежде, насколько я помню, даже специализировались в естествознании…

– Эх! – махнул рукой Степан Степанович. – Приелось. Вы знаете, что: когда я знакомился с какой-нибудь новой наукой, или с каким-нибудь неизвестным мне законом природы, то у меня было всегда странное настроение: мне казалось всё только-что узнанное – давным-давно известным. Не испытывали ли это вы? Мне казалось, что всё это я знал раньше, и что нет ничего нового для меня ни в принципах механики, ни в физических законах, ни в положениях других дисциплин. И я потерял вкус к науке.

– Чем же вы решили теперь заниматься? Философией?

Степан Степанович не сразу ответил. Он протянул ногу к ножке стола, около которого лежала свалившаяся коробка спичек, придвинул ногой коробку к себе, придавил ее другой ногой, чтобы не нагибаться, и поднял ноги вместе с коробкой наверх.

– Вы говорите: философией? – спросил он, – если хотите – да. Но не философией, а точнее философствованием. Я уважаю только тех философов среди человечества, которые умерли, не оставив после себя никаких философских трудов.

– Позвольте… – заволновался я, желая сохранить авторитет современной германской философии, которая главным образом характеризуется количеством печатных листов; – позвольте! Но ведь тогда вы найдете в истории только несколько человек… Два-три великих религиозных реформатора, Пифагор, Сократ – и уже обочтетесь… А Платон, который уже в простом издании Teubner’а составляет 16 томов? А Аристотель, академическое издание которого стоит 104 марки на чистокровные немецкие деньги? Что они, не гении? А современные философы, как, например, Вундт и Гартман, собранием сочинений которых можно убить человека? Что вы про них скажете? А как же тогда быть с Кантом, который написал, кроме диссертаций и книг по разным поводам, еще три капитальных «Критики», которые, если и не убить, то ошеломить человека могут легко? Что вы скажете про эти великие памятники человеческого духа?

– Ерунда, – произнес категорически Степан Степанович. – Платон, Аристотель, Декарт, Кант… разве это величайшие философы человечества? Господь с вами!

Степан Степанович так добродушно расхохотался, что у него свалился из-под мягкого воротника галстух. Позвонив поэтому в находившуюся около дивана кнопку и попросив лакея надеть на прежнее место галстух, Степан Степанович продолжал:

– Величайшие философы человечества не они, будьте уверены. Эти Платоны, Аристотели, Канты… это, как бы вам сказать… это – просто что-то вроде компромисса между гениальностью и жизненной пошлостью. Это не чистые гении, о, я в этом уверен!

Меня немного удивило заявление Степана Степановича. Поэтому я осторожно спросил:

– А кто же тогда ваши гении? Будьте добры, назовите их.

– Не могу, – просто ответил Степан Степанович.

– Позвольте… Как же так?

– Очень просто. Я их совсем не знаю.

– Ну, да… может быть не помните… Но ведь в истории культуры их имена наверно красуются, выражаясь громко, на золотой доске гениев? Не правда ли?

– Ничуть не бывало. Именно не красуются. Совсем не красуются. И я вообще вам скажу, что их имен никто и не знает. Они прошли незаметно, тихо, бесшумно. Они носили в себе глубочайшие системы мировоззрения, перед которыми системы известных нам исторических философов меркнут. Они сверкали, как яркое солнце, они хранили в себе свой величайший путь к истине. Но они не писали. Они не издавали. Они не переписывались с принцессами. Они не обучали детей придворных особ. Они не любили всего этого шума, этой возни, этих дрязг, которые окружают не одних только Бэкона, Ньютона или Лейбница… Они были головой выше последних. Яркий свет горел в их душе; они молча проходили над толпой, гордые своим огнем, и только наиболее мелкие из них соглашались отразить этот огонь в холодном стекле культурных остатков, потерять чистоту огня ради других людей – современных и будущих… Да разве это только так с философией? А художники? А музыканты? Разве история сохранила нам имена действительно самых выдающихся людей в этих областях? Здесь еще более, чем в сфере мышления, мы видим в исторических гениях только компромиссы между истинным вдохновением и расчетами пошлой действительности. Я уверяю вас: были гении художники, которые не хотели прикоснуться к полотну, чтобы не оскорблять себя. Были музыканты, которые не хотели делить свое вдохновение с воловьими жилами и с сосновым или кленовым деревом. Все они носили в себе свои яркие, могучие образы, берегли в себе мир вдохновенных звуков и не шли в мир пачкать их цепкими лапами зависти, недоверия, вражды, конкуренции…. Итак, взвесьте всё это, обсудите – и вы должны будете прийти к неизбежному выводу, что история не дает нам истинной картины распределения гениев среди различных эпох и народов. Возьмем верхушки человечества в цепи исторической жизни, как они нам даны в памятниках, и рядом с этим кряжем официальной человеческой гениальности поставим действительную цепь великих людей, оцененных не по культурным остаткам, а по личным внутренним признакам и дарованиям.

И вы думаете – эти две цепи будут иметь что либо общее? Никогда! История – это картина опошления человеческого гения, а не возвышения его. И каков он сам по себе – этого мы учесть не можем. Но он выше, этот гений, невыразимо выше того типа, который мы знаем из истории.

И когда мы учтем это соображение, когда мы примем во внимание необходимость компромисса между талантом и пошлостью для воплощения в форму культурной работы, тогда мы поймем свою Россию, например.

В истории европейской философии мы, русские, не заняли никакого места. Но почему? Потому, что мы именно философы. Мы глубокие философы, мы, славяне, по натуре прежде всего философы. И потому у нас нет своей истории философии. Там же, в Германии, в стране крепких лбов и затверделых мозгов, философия опьянена своим бумажным избытком, своим многотомным содержанием… Она цветет там пышным цветом бумаги, потому что немец философствует так же основательно, как пьет пиво, или точит на своем станке удивительно правильно нарезанный винтик. А у нас… Посмотрите на нашу интеллигенцию, разбросанную по мелким уездным городам, по различным трущобам отечества. Они незаметны, их имен не встретишь в больших журналах и даже вообще в печати, кроме хроники происшествий. Но среди них вы найдете наших Кантов, наших Декартов, наших Локков. Они прямо задают миру вопрос: что ты такое? – и всю жизнь решают этот вопрос; в их движениях, в их еде, в их глазах видна грандиозная философская система… Они внимательнее и глубже относятся к миру, чем немцы, так как они не привыкли делать из своего созерцания мира техники и промышленности. Посмотрите на меня, – закончил, горько улыбаясь, Степан Степанович, – вот перед вами здесь на диване славянский философ. Обломов только родной нам тип, но не более. Я не Обломов, так как я уже не ищу около своего дивана туфель ногами, а хожу по квартире в теплых носках, которых до ночи не снимаю. Я не Обломов потому, что меня не могут остановить два «что» в одной фразе письма: я писем вообще не пишу. Мы, славянские философы, принадлежим к высшему типу философов – к восточному. Нам родственна Индия, нам родственны религиозные реформаторы мира, ничего не писавшие и не оставившие никаких материальных остатков. Мы созерцаем мир, мы решаем его загадку, мы восхищаемся, мы падаем ниц – и нам, а не западу принадлежит истинная философия.

И где-то там, не на земле, а в книге Бытия мира, где счет талантам и гениям ведется не по бухгалтерским книгам исторического credit’а, – там Россия и славяне не стоят на заднем плане, как в европейских руководствах по истории философии. Я в этом убежден!

Степан Степанович замолчал и хлебнул немного холодного чая из стоявшего на столике стакана. Он, очевидно, немного утомился.

– Ваши взгляды оригинальны, – заметил я. – И возможно, что вы правы. Но во что обращается при такой точке зрения вся наша культурная деятельность? Ведь только при передаче мыслей, чувств, настроений, образов, только при передаче всего этого на бумагу, на полотно, на ноты образуются те вечные неизменные ценности, неумирающие с единичным человеком и питающие дальнейшие поколения. И если бы вы были последовательны, то вы бы не говорили мне о своих взглядах, так как в устной передаче они также теряют несколько в своей чистоте по смыслу вашего учения.

– Вы правы, – согласился Степан Степанович. – И, сказать по правде, молчание – мой идеал, к которому я стремлюсь и которого достигну вполне, наверно, только после смерти. По-моему, величайшие мыслители обыкновенно молчали, великие – только говорили, а самые ничтожные из них – писали. Бог даст, я достигну своего идеала.

Степан Степанович задумался. Затем он быстро приподнялся и позвонил.

– Егор! Найдите мне в ящике письменного стола заметку о «секте лентяев», – сказал он лакею.

Последний быстро исполнил поручение. Очевидно, он часто удовлетворял подобные требования своего барина.

– Вот смотрите, меня занимает теперь одна мысль, – заметил с воодушевлением Степан Степанович. – Я вычитал в газетах, что на Кавказе образовалась секта лентяев, которая проповедует всего только три рабочих дня в неделю. Это учение развивается успешно, и я на него возлагаю большие надежды. Вот эта заметка… И, сказать по правде, я подумываю у нас, среди русских, также привить эти взгляды. Вед только при всеобщей лености и могут пышно расцвести философские учения. А мы, русские, в этом смысле очень благодарный материал. В отношении количества праздников мы даже первый народ в Европе. Вот, посмотрите… – Степан Степанович взял со стола какую-то книгу; – вот слушайте: голландцы работают 310 дней, немцы около 305, швейцарцы – 303, французы – 301, итальянцы – 299, англичане – 297, испанцы – 291, а русские 267 дней, причем тут не идут в счет праздники неофициальные. Таким образом, русские работают на 38 дней в году меньше, чем немцы. И это – показатель преимущественного философского склада характера у русских сравнительно с немцами и голландцами. Кавказские же народы еще ленивее русских. И потому, по-моему, их также ожидает огромное философское будущее, тем более, что у них совсем нет никакой научной и философской литературы.

– Итак… – закончил Степан Степанович, – мне очень хотелось бы основать у нас секту лентяев, тем более, что она наверно получила бы быстрое распространение. И я с удовольствием занялся бы ее организацией…

– За чем же остановка? – удивился я. – Набросайте план, отправляйтесь к знакомым, обращайтесь в газеты, устройте чтения лекций. Вот вам и будет занятие.

– Нет, – вздохнул Степан Степанович. – Я всецело стою на стороне идеи «секты лентяев», но, как видно, не в моих силах ее организовать.

– Почему же? Ваши средства, ваше положение…

Степан Степанович положил ноги на диван, вытянулся и со вздохом сказал:

– Лень!

Любовь злодея

Утро на даче. Солнце ласково глядит сквозь листья деревьев на лужи возле лоханок с грязным бельем, переливаясь в мыльной воде тончайшими цветами радуги; чуть заметный зефир, поднявшийся где-то вдали, среди нежного шепота жизнерадостных листьев, безумно целует беспомощно повисшие на веревке мокрые рубахи… Там, вдали, завизжал поросенок, и его острый крик, как игла, прорезал голубую даль дня, поднялся к прозрачному небу и вонзился в скользившие дрожащие тучки…

На балконе дачи доканчивают свой утренний чай Татьяна Андреевна и Федор Лукич. Коля и Миша давно уже напились чаю и, сидя на ступеньках лестницы, ищут чего-то в газете.

– Вот, смотри! – сказал, наконец, взволнованно Коля, – я нашел… слушай:

«Учащиеся – сыщики».

«Попечитель киевского учебного округа производит расследование с целью выяснить, кто именно из учащихся состоял сыщиком. На ролях сыщиков-добровольцев, как сообщают, – до устранения Асланова было несколько молодых людей в форме учеников средне-учебных заведений и один студент. Все они, за исключением последнего, были – по словам газет – членами общества "Двуглавый орел" и др. Начитавшись похождений Шерлока Холмса и Пинкертона, они решили испытать свои силы на этом поприще. Однако, с арестом Асланова, все они заместителем его были немедленно уволены».

– Наше дело разрастается! – самодовольно заметил Миша, – ты знаешь: в будущем году, мы, давай, устроим всероссийский съезд королей сыщиков… хорошо? Нужно будет придумать общую программу. А? Как по-т в о е м у?

– Мы подумаем еще об этом… А вот другая новость:

«Петербург. Арестован 17-летний гимназист, сын чиновника, который, начитавшись Шерлока Холмса, организовал банду воров, ограбивших под его руководством дачу».

– Вот это здорово! – восторженно воскликнул Миша, – это не то, что в нашей гимназии: ни одного порядочного разбойника или преступника! Карандаши, правда, воруют, перья… А чтобы ограбить дачу, или что-нибудь сделать великое, славное для потомства, для этого у нас нет сил. Мелкота!

– Ничего сразу нельзя, – заявил задумчиво Коля, – нашим гимназистам нужно еще много над собой поработать, чтобы сделаться великими разбойниками или сыщиками! Впрочем, этот случай с ограблением дачи – ничего особенного не представляет. Пустяк, сказать по правде. Я бы сам, если бы захотел, мог бы ограбить дачу!

– Нет, но ведь он организовал целую шайку, кроме того! – воскликнул Миша.

– Ну, и это не трудно. Нужен только опытный предводитель. Как я.

– А все-таки…

В это время сидевший за столом Федор Лукич кончил стакан, тяжело вздохнул и растянулся в кресле.

– Завтра Тотошкины обещали в гости приехать, – уныло произнес, наконец, он.

– Как? Все? – встрепенулась Татьяна Андреевна.

– Нет… Кажется седьмой ребенок немного болен, так что останется с нянькой дома. А остальные восемь приедут.

– Это черт знает, что такое! – заволновалась Татьяна Андреевна, – я не желаю принимать эту ораву! Мы скажем, что нас дома нет… Слышишь? Запремся изнутри!

– Не волнуйся, Таня. Ничего не поделаешь. Ведь, ты знаешь, что они всё равно расположатся на балконе, станут сами хозяйничать. Еще хуже будет.

– Тогда уйдем в гости к соседям. К Марии Семеновне.

– Они сами, наверно, ожидают гостей и тоже хотят отправиться в гости!

– Ну, так я не знаю… Это безобразие! И главное – хотя бы для Нади был один подходящий балбес! А то – старшему 15 лет, а постарше все дочки. Очень интересно, нечего сказать! Кстати, – вдруг переменила тон Татьяна Андреевна, – я тебе хочу передать очень таинственную вещь… только будем говорить тише, чтобы дети не слышали.

Коля и Миша вздрогнули от радости. Таинственная вещь! Не преступление ли, которое, быть может, им удастся раскрыть?

Коля сделал глазами знак Мише, чтобы тот не подавал виду. Оба насторожили уши.

– Понимаешь, Федя, – продолжала Татьяна Андреевна, – с нашей Надей творится что-то в высшей степени подозрительное…

– Подозрительное!.. – прошептал Миша, едва сдерживаясь от охватившей его радости.

– Представь себе: ночью, часа в три, я проснулась и повернулась лицом к окну; еще едва стало только светать на востоке. Вдруг я заметила с кровати во дворе какую-то тень, промелькнувшую мимо. Я испугалась, вскочила и боком прокралась к окну. Представь же себе мое изумление, когда я увидела перелезавшую через свое окно… Надю! Очевидно, роман. Нужно непременно узнать фамилию того мужчины…

– Гм! – покачал головой Федор Лукич, – начинается!

– Миша! – сказал небрежно Коля, с трудом сдерживая лихорадочную дрожь в голосе, – идем в беседку, я тебе покажу интересную гусеницу… Беги за мной!

Коля побежал. Миша за ним. Едва они скрылись за первыми кустами сада, как Коля остановился, оглянулся, поднял торжественно голову вверх и произнес:

– Ник Картер! Нам опять предстоит раскрыть одно из наиболее загадочных преступлений, которые только когда-либо совершались в пределах Нью-Йорка. Ты согласен помочь мне в моем предприятии?

– Приказывай мне, Нат Пинкертон, я готов повиноваться тебе, как самому старшему и самому знаменитому в окрестности сыщику!

– Отлично, Ник. Я всегда считал тебя прекрасным товарищем. Однако, не преувеличивай моих заслуг: в твоей деятельности тоже можно найти множество блестящих раскрытий преступлений, как, например, отыскание серебряной ложки, украденной у Рабиновичей их кухаркой, отыскание пропавшей собаки «Букета» у Ивановых, наконец, раскрытие преступления в саду Ивановых относительно поломанного и объеденного куста сирени, около которого ты поймал с поличным корову нашего стражника.

– Благодарю тебя, Нат, за отзыв. Но, я думаю, нам не удастся одним раскрыть историю с Надей и тем таинственным незнакомцем, имя которого хочет знать мама. Необходимо привлечь на помощь моего помощника Патси и японца Тен-Итси. Погоди, я призову их.

Миша вложил в рот два пальца и свистнул. После второго раза вдали послышался ответный свист, который приближался. Через несколько минут совет из четырех знаменитых сыщиков заседал в беседке, причем председателем был единогласно избран Пинкертон.

– Господа! Я должен вам сообщить об одном таинственном происшествии, которое случилось сегодня ночью!..

– Зарезали кого-нибудь? – захлебываясь, воскликнул Степа, прозванный в кругу сыщиков японцем Тен-Итси.

– Погоди… Сегодня ночью, в 3 часа, мама видела мою сестру Надю по прозванию «Инес Наварро, прекрасный демон», пробирающеюся и перелезающей через окошко. Инес Наварро шла откуда-то, но откуда? Тут, господа сыщики, таинственная история. Наш долг, господа, проследить преступницу и найти ее сообщников. Как мне кажется, Инес Наварро действует не сама, но как лунатик, под влиянием так называемого в науке гипнотизирования. Мы должны, поэтому, узнать, кто ее гипнотизирует. И горе тому, кто окажется ее гипнотизером и толкает ее на ужасные преступления: он подвергнется казни через посажение на электрический стул!

– Он погибнет! – хором подхватили сыщики.

– Теперь, друзья мои, оставьте меня одного… – задумчиво произнес Коля. – Нат Пинкертон должен обдумать план сегодняшних действий. Вечером в 8 часов будьте в беседке Красного Дьявола около сарая. Прощайте!

Все разошлись. Коля медленно направился к дому. Он опустился на колени возле окошка комнаты Нади и стал внимательно рассматривать песок. Затем он ощупал стену, подоконник и опять начал ползать по песку.

– Есть! – торжествующе пробормотал он. – Эта шпилька должна принадлежать ей! Тайна начинает раскрываться. Честь и слава тебе, Пинкертон!

Он бережно спрятал найденную шпильку в карман и отправился в аллею, где в гамаке лежала Надя и читала какую-то книгу.

– Ты что читаешь? – спросил Коля, приняв небрежную позу и беспечно насвистывая «китаянку».

– Не мешай.

– Гм. Разве это секрет?

– Да, секрет.

– Гм… хорошо. Вы начинаете сознаваться, Инес Наварро!..

– Что тебе нужно, надоедливый мальчишка?

– Инес Наварро! – зловеще проговорил Коля, вынимая из кармана шпильку, – не можете ли вы сказать мне: чья эта шпилька?

– Что? Дай сюда… Зачем ты берешь мои шпильки с туалета? Дрянь!

– Великий сыщик прощает тебе твою ругань и объявляет тебе, что шпилька найдена им не на туалете, а возле окна на песке. Инес Наварро! Вы могли потерять шпильку только в том случае, если перелезали через окошко!

Надя побледнела.

– Пошел вон, дрянь этакая! Чего пристал?

– Отвечайте мне: почему вы лазили через окно? – продолжал Коля.

– Я тебе надеру уши, слышишь! – приподнялась в гамаке Надя.

– Инес Наварро! – стал отходить спиной всё дальше и дальше от гамака Коля. – Инес Наварро! Нат Пинкертон предостерегает вас: берегитесь этого человека: он гипнотизирует вас и толкает на одно из величайших преступлений, которое только может совершить женщина!

Надя вспыхнула и раскрыла широко глаза.

– Ты что болтаешь, поганец? – закричала нервно она.

– Ваша душа для меня раскрытая книга, – усмехнулся ужасной улыбкой Нат Пинкертон. – В ваших глазах я вижу ужас преступницы. Я знаю каждый ваш шаг, я знаю, что вы делали вчера, что вы делали сегодня. Я знаю все ваши мысли, все ваши желания. Вы от меня не уйдете. Не пройдет двух дней, как тайна ваша будет раскрыта. Прощайте!

Коля побежал в сторону улицы и исчез за углом дачи. Надя долго сидела в тревожной позе в гамаке и что-то обдумывала. Наконец, она презрительно улыбнулась, растянулась в гамаке и снова раскрыла книгу.

Настала ночь. Одна из тех томительных темных ночей, когда денщики стучатся в окна к кухаркам, когда вся природа замирает, погружаясь в таинственный, полный грез, сон, когда весь мир полон волшебных сновидений, и когда только одни жулики бродят в черной темноте дачных переулков и со зловещим скрипом выламывают ставни уснувших дач.

Все было тихо… Даже пыль, целый день в напряжении висевшая в воздухе, прильнула к груди своей матери – шоссейной дороги, и голубой дым от вечерних самоваров уже рассеялся в межпланетном пространстве, открыв над землею черную бездну звездного неба.

Только слабо, чуть слышно шепчет земля в эту ночь про любовь, про негу свою. Шепчут кусты, шепчет трава, шепчут беседки, шепчут сараи, шепчет каждый забор, каждый сказочный уголок за кухней, за прачешной, за конюшней… О, ночь любви! Ты движешь миром, из-за тебя растет население, из-за тебя становятся с каждым годом дороже квартиры! Ты царствуешь над миром, соединяя в себе власть законодательную, исполнительную и судебную!

Было ровно 12 часов, когда Нат Пинкертон, спавший в одной комнате с Ник Картером, стал беззвучно одеваться вместе с братом, стараясь не быть услышанным в соседней комнате мамой. Оба знаменитых сыщика тихо открыли окно, выпрыгнули в сад и чуть слышно поползли по земле между кустами по направлению к беседке.

– Ник!.. – прошептал Нат, – не дыши как автомобиль. Нас могут слышать!

Они медленно подползали к беседке Красного Дьявола.

Нат тихо свистнул. В ответ вблизи крякнула утка – это был Патси. Затем мяукнула кошка.

– Оба товарища в сборе! – прошептал Ник. – Мяу! – нежно протянул он, – мяяу!

– Крр… о! – послышался утиный ответ. Через минуту четыре сыщика лежали в траве головами друг к другу и обсуждали план действия. Необходимо прежде всего отправиться осмотреть Беседку Мертвых. Нат подозревал, что Инес Наварро может быть там, так как это ее любимая беседка. Все четверо выровнялись на траве, и Нат тихо скомандовал:

– Взвод стройся… Ползком марш!

Сыщики поползли. По дороге Тен-Итси задел в траве ногой какое-то тело и пополз быстро в сторону. Чья-то тень поднялась и бросилась в глубь сада.

– Кто здесь? – спросил хриплый женский голос. Сыщики прильнули к земле и молчали. Нат узнал по голосу, что это Авдотья, а не Инес Наварро. Когда всё успокоилось, Нат мяукнул, и сыщики, повинуясь начальнику, чуть передвигаясь, двинулись снова в путь. Вот вблизи уже Беседка Мертвых… Вот ее силуэт на более светлом фоне неба.

– Надя! – послышался странный тягучий голос.

– Милый мой, бесценный!..

– Надя! Я не могу жить без тебя… Я твой, весь, слышишь? Мне жизнь кажется серой, унылой без тебя, без твоих дивных глазок, без твоих милых губок, которые я бы целовал, целовал без конца, забыв всё, всё на свете… Я брошу университет, я не буду держать осенью тех экзаменов, которые заложил с весны, я убегу с тобой на край света, куда ты захочешь, в Америку, в Австралию, в Азию, Африку!..

– А как же твоя нога? Ведь у тебя нога, милый, болит! Как ты убежишь с ногой?

– Забудем о ноге! Что ноги в сравнении с сердцем? Пусть обе ноги болят, пусть кружится голова, пусть будет у меня воспаление почек, тиф, плеврит, – я готов следовать за тобой. Моя милая Надя, Надечка, Надюля, Надюлечка, Пупусичка!..

– Кукунчик мой!

– Тутуся моя… Пуся!

– Тунчик… Пунчик!..

– Мяу! – мяукнул Пат. – Мяу! Мяу! Крр… Ооо… оо!

Троекратное мяуканье и следующее за мяуканьем кряканье обозначали приготовление к открытию действий. Затем Нат громко завыл и вскочил на ноги. За ним с воем поднялись три сыщика и выхватили из своих карманов пистолеты, заряженные еще раньше красными патронами.

– Пах! Трах!

– Смерть злодею!

– Ты умрешь на электрическом стуле!

Из беседки выпрыгнул, блеснув в темноте пуговицами тужурки, студент и, ковыляя, бросился к забору. Надя вскрикнула, завизжала и побежала домой…

Через пять минут в комнате у Нади собрались папа, мама, Нат Пинкертон и Ник Картер. Остальные два сыщика получили распоряжение отправиться домой.

– Надя! – строго сказала мама, – объясни: что случилось?

Надя плакала.

– Нат Пинкертон может рассказать всю историю преступления! – мрачно заметил Коля.

– Какой Нат Пинкертон? – испуганно поглядела на Колю Татьяна Андреевна.

– Я, – просто ответил Коля. – Я – Нат Пинкертон. Я знаю всю историю моей сестры Нади, по прозванию Инес Наварро, прекрасный демон.

– Ты ее видел сейчас? Где?

– В беседке. При этом присутствовал мой брат Ник Картер, помощник Патси и японец Тен-Итси!..

Федор Лукич подошел к Коле и озабоченно приложил свою руку к его лбу.

– Что с тобой? – испугался он. – Ты спишь?

– Король сыщиков, папа, не может дремать, когда происходят ужасные преступления. Моя сестра Инес Наварро попала под власть ужасного гипнотизера доктора Кварца, преступного ученого.

– Ты ее видел с кем-нибудь? – заволновалась Татьяна Андреевна.

– Да, она была в беседке с доктором Кварцем!

– Каким Кварцем?

– Преступным ученым. Его зовут еще Владимир Сергеич. Он гипнотизировал ее и заставлял любить себя.

– Это значит Владимир Сергеич? А! А что он говорил ей? Ну?

– Он говорил ей: Надюся! Тутуся! Пуся!

– А она? Что она? Надя, молчи!

– А она тоже: Кукунчик мой! Тунчик! Пунчик!

– Неправда, мама! Колька врет! – закричала с постели уткнувшаяся в подушку лицом Надя.

– Хорошо!.. – зловеще решила Татьяна Андреевна. – Завтра Владимир Сергеич сделает тебе предложение. Слышишь? Раздевайся! Не разговаривай! Колька, Мишка, ступайте ложиться, дрянные мальчишки! Что за безобразие, не дают спать ночью! Завтра останетесь без сладкого! Поганцы!

– Идем, – сказал мрачно Коля, толкая вперед Мишу, – у нас еще впереди одно загадочное дело: это раскрытие таинственной истории злой кухарки Авдотьи, по прозванию Занони.

Жара

Каждое утро около 8 часов я неожиданно просыпаюсь.

– Раки, раки, раки!.. Раки, раки, раки!! Раки, раки, раки!!!

Я подпрыгиваю, вскакиваю, протираю глаза и, затем, успокоившись, произношу томным голосом:

– Ах, мерзавец!

Моя супруга еще спит. Ее не могут разбудить раки. Она просыпается только в девять часов под цветную капусту, туфли и старые вещи. Однако жена не так мягка и не так хорошо воспитана, как я. Ну, чтобы ей выругаться, подобно мне, и лечь снова? Нет, она непременно устроит какой-нибудь скандал! Сначала, когда торговка протяжным голосом начинает петь:

– Капуста! Цветная капуста – пуста! Цветная!

Жена ворчит. Она называет меня почему-то идиотом и переворачивается на другой бок. Затем, когда во двор приходят «туфли», она объявляет дневное заседание открытым, садится на кровати и начинает меня уверять, что все мои родственники психопаты, что я сам кретин, и что если бы не ее здоровый и даровитый род, то нашего сына Сашу, наверно, показывали бы в одном из местных иллюзионов в качестве редкого дегенерата.

Это всё делают приходящие во двор «туфли». Но если дело кончается туфлями, то день, по-моему, начинается удачно. Однако, такие дни редко бывают….

Обыкновенно не наступает и девяти часов, как внизу раздается зловещий стук палки о камень.

– Старый вещи, старый одеж, что есть продажни!!

– Это он! – выпрямляется на кровати жена, хмуря брови и опуская одну ногу на пол.

– Стари вещи покупаем! – слышится снизу громче.

Жена накидывает кофточку, подходит к окну и грозит вниз кулаком.

– Вещи! Вещи! Барыня, есть вещи?

– Пошел вон со двора, каналья!

– Старый вещи покупаем!

– Я тебе куплю!!

– Что есть продажни… Все! Бруки, пиджаки, башмаки, калош!

Жена берет с умывальника кувшин и стремительно выливает его вниз.

– Дворник! Что это такое на самого деле? Что она чипляется? Я буду жаловаться! Вещи! Вещи! Вещи! И что такого? Что я у нее украл что, чи что? Стари вещи! Стари одеж, что есть продажни! Паскудство…

Часов в 10 мы пьем чай. Я сажусь в кресло, не надевая ни жилета, ни пиджака, и жду, пока жена нальет мне стакан.

– Масло совсем растопилось! – сердито бурчит она. – На!

Она ставит тарелку на стол.

– Оно течет, – уныло произношу я.

– Я тоже вижу, что течет! Что-ж из этого?

– А как его мазать на хлеб? Его нужно брать ложкой, а не ножом…

– Бери ложкой!

– И не мазать на хлеб, а наливать!

– И не мазать, а наливать. Саша, возьми свой кусок. Как будто я виновата, что летом жарко! Вот хлеб!

– Гм… – произношу я, вынимая кусок хлеба изо рта и вытягивая из него тряпку. – Смотри, Наденька, тряпка! Хе, хе! Вот так штука!

– Как глупо! Чего ты смеешься? Нужно сделать выговор лавочнику, а не смеяться. Поганая кавказская морда! Откуда он достает хлеб? Анюта!

Жена дает кухарке кусок хлеба, тряпку и посылает вниз. Через несколько минут Анюта является.

– Ну?

– Ничего, смеется!

– Смеется? А тряпка?

– Он говорит: что тряпка? вы за четыре копейки фунт берете и хотите, чтобы там бархат был?

Жена после обеда решает идти в бакалейную лавку сама.

Часов в 11 звонок. Анюта докладывает, что пришел знакомый господин по делу.

Я надеваю другие брюки, жилет, воротник, манжеты, пиджак и выхожу в кабинет. Там сидит мой знакомый, такой же делец, как и я, Яков Семенович.

– Я к вам по интересному делу, – начинает Яков Семенович.

У него, как я убедился, каждый день два, три новых интересных дела. Однако, он человек полезный, и я люблю с ним беседовать.

– Знаете, что: мне пришла в голову гениальная мысль! – продолжает он.

Я смотрю на него недоверчиво, качаю головой и спрашиваю:

– И это как с вами… давно?

– Нет, недавно… вчера только. Сидел я, знаете, на бульваре, обдумывал дела, смотрел на порт и вот изобрел такую комбинацию: не согласится ли Русское Общество Пароходства и Торговли, а также Российское, на… вы что?

– Простите, Яков Семенович, – заерзал я, обливаясь потом, – вы мне разрешите снять пиджак?

– Сделайте одолжение. Я тоже сниму… Так лучше будет. Ну, вот. Так, я сказал, мне пришла в голову мысль: давай-ка, учредим мы с Михаилом Ивановичем, это с вами-то, Черноморское пароходное общество реклам. Здорово, а?

– То есть это как? Погодите, я плохо соображаю… Вы мне разрешите снять жилет, Яков Семенович?

– Пожалуйста, пожалуйста… Я тоже сниму. Да-с. Так я сейчас вам объясню: возьмем мы у Русского Общества в аренду обшивку пароходов для объявлений. Вед это будет превосходно! Всё равно бока не нужны, а так красивее будет… Вы, что? снимаете брюки? Пожалуйста, не стесняйтесь, сегодня жара феноменальная!

Яков Семенович последовал моему примеру, снял брюки, и мы оба в белье продолжали обсуждать способ эксплуатации бортов пароходов. Мы решили устроить по побережью Черного моря маяки со светящимися объявлениями, решили распространить прием объявлений и на паруса шхун и одномачтовых судов… В конце беседы мы оба сидели в одних рубашках и манжетах, а наше платье было разложено по всему кабинету.

Около часу пополудни, когда жара достигает наибольшего своего значения, и мозги начинают кипеть в голове, глаза наливаются кровью, а вытекавшие раньше из различных частей тела небольшие ручейки превращаются в бурные стремительные потоки, я решаю идти купаться.

Пройдя через лесопильный склад, подождав, пока маневрирующий поезд уйдет с переезда, обойдя все лужи и кучи песку, – я вхожу в купальни первого класса. Ах, молодежь, молодежь! Как ты свежа, хороша, симпатична! Милые юноши, я вспоминаю, глядя на вас, то самое время, когда я был таким же, как вы, когда, после получения волчьего билета, отец ежедневно порол меня розгами. Ах, где ты, золотое время, когда я глядел сквозь щели купален на нимф и наяд в купальных чепцах, когда, при виде этого дивного зрелища, у меня быстро появлялось эстетическое чувство?

Я влезаю в воду, мочу голову и подпрыгиваю. Затем распластываюсь на дне с таким расчетом, чтобы спина была покрыта водой, а потом, привыкнув к воде, делаю физиономию испытанного пловца, кидаюсь вперед и плыву в открытое море, держась то одной, то другой рукой за дно.

– Ги-ги… го-го! – раздается возле меня. Трое каких-то взрослых парней плывут по направлению к женщинам, рискнувшим неосторожно удалиться от своих огороженных мест.

– Ии! – поднимается визг.

– Ги-ги-го! – ревут молодые люди.

– Сюда нельзя! Здесь женское! – пищит какая-то.

– Знаем, хо-хо! Потому и плывем, что женское, а не мужское!

– Нахалы!

– Степка, а эта, смотри, вчера была тоже! Вот здоровенная-то. Смотри, смотри… Го-го!

Недалеко, на виду у дамского отделения, несколько подростков занимаются гимнастикой, кувыркаются, лазят друг другу на плечи. А около прогнившего дощатого забора, отделяющего купальни, какой-то старик прильнул к широкой щели и лечит морскими ваннами свою нервную систему.

Ах, Наденька, как бы мне досталось, если бы ты знала, почему я так люблю морские купанья!

В 3 часа мы обедаем.

После обеда я иду поспать на часок, а жена лечит Сашу, которому делается не совсем хорошо от абрикосов. Те из читателей, которые спят летом после обеда, поймут, что я испытываю. Я, конечно, всё верхнее снимаю и ложусь в белье. Однако, мокрый затылок липнет к подушке, а постель жжет… Я перевертываю подушку и кладу голову на кончик. Как будто бы легче. Но проклятые ноги… куда их девать?

Я одну из них оставляю лежать на кровати, а другой упираюсь в стенку; сначала это помогает, но затем лежавшая на постели нога начинает самостоятельно лезть на стену. Я сначала борюсь, но наконец не выдерживаю и поднимаю их обе в воздух. Это меня освежает, но живот, грудь задыхаются. Как быть?

Нужно купить кожаный диван непременно!.. так, в самом деле, нельзя… Я приподнимаю голову и несколько раз дую на живот. Как горячо дыхание! Я достаю со столика веер и обвеваю грудь, затем живот, потом поворачиваюсь спиной вверх и то же самое проделываю со спиною.

Наконец, сонливость от скверного желудка берет верх. Я закрываю глаза и постепенно впадаю в забытие. Но эти мухи!

Вот одна села на лоб. Я тряхнул слегка головой, она слетела, но села на нос. Я двинул правой ноздрей, чтобы дать знать о своем настроении. Она сидит. Я перевернулся – она забралась на шею. Я человек мирный – но не дай Бог меня разозлить! Я понимаю – пусть одна муха сядет на лоб, другая на нос, третья на затылок. Это естественно для животных. Но одна и та же муха везде – это досадно, обидно для человеческого достоинства!

Поэтому я твердо решил: она должна быть убита. Чего бы это мне ни стоило, но она умрет! Я сделался неподвижным – она продолжала сидеть на затылке. Она медленно прогуливалась по той аллее, которая вела от шеи к моей главной лысине, и ползла с расстановкой, не спеша, с чувством собственного достоинства.

Я медленно высвободил из-под бока левую руку, постепенно стал поднимать ее и приблизил к затылку… Рука замерла…

Муха! Ты сейчас живешь. Ты смотришь вокруг себя с сытым самодовольством, ты любуешься стройным лесом моих волос, где всесильный дровосек – время образовало многочисленные большие просеки; ты глядишь на мою, расстилающуюся у твоих ног, голову и думаешь: всё, что лежит предо мною – всё мое! Как прекрасен, разумен мир! Я сажусь, куда хочу; это существо дано нам, мухам, для удовлетворения голода, чтобы мы наши высшие функции могли отправлять уже на картинах и стеклах… – Ты думаешь так? Но пройдет только миг – и тебя уже не станет! Ты исчезнешь из мира так же незаметно, как пришла, и вечность снова раскроет для тебя свои объятья!..

– Трах!!

Я был жесток. Я бил изо всей силы, как мог. Затылок дрогнул, муха исчезла. Я приподнялся и с презрительной улыбкой поглядел на подушку: где она? Неужели жива?

Через минуту какая-то муха села мне на грудь. Я скосил глаза и поглядел на нее, не двигаясь. Она повернулась лицом ко мне. Не знаю, глядела ли она на меня или рассматривала свои ножки, которые поочередно поднимала и подносила к глазам, – но я лично ее хорошо видел. Она не смущалась моим пристальным взглядом. Только раз почесала как-то нервно под крылышком и снова продолжала разглядывать ноги.

Я стукнул себя в грудь. Она пересела на подбородок. Судя по наглости, это та самая. Тогда я вспылил. Так дольше жить нельзя!

Не упуская ее из виду, я сел на кровати.

Вот она на покрывале что-то обдумывает… Бац! Она на столике… За нею, вперед!

Я слез с кровати, согнул руку ладонью и махнул, чтобы поймать ее живою. Но со стола упал подсвечник, а она, смеясь крыльями, пересела на спинку кровати и затем полетела по комнате.

Схватив башмак, я двинулся за нею. Мы оба молча носились по комнате. Наконец, там, в противоположном углу спальни, я настиг и убил ее на стене. Она беззвучно упала на пол, неподвижная, охладевшая, а я сидел над нею на корточках и злобно смеялся… Давно ли? Давно ли ты была мухой, а теперь? Что теперь осталось от тебя?

Вечером мы выходим на балкон пить чай. Кругом на всех балконах соседи, хорошо нам известные, хотя официально и незнакомые; в особенности хорошо их знает Надежда Прокофьевна. Кто женат, а кто просто так, кто какого поведения, кто у кого бывает, кто во что одевается… У нее удивительная память, хотя в частной гимназии, которую она окончила, ее и выпустили из 7-го класса с двумя двойками по таким предметам, как история и закон Божий.

В воздухе душно; однако, моя жена в полном выходном костюме, согласно своим строгим нравственным принципам. Я расстегиваю несколько пуговиц жилета, стараясь быть незамеченным супругой, но она пытливым взглядом окидывает меня – и я снова застегиваюсь.

– Уфф, жарко!

На соседнем балконе, к которому я сижу лицом, появляется хорошенькая соседка в полупрозрачном капоте.

На фоне ярко освещенного запада картина делается особенно привлекательной. Но жена, очевидно, замечает мое блаженство и тревожно оглядывается.

– Ты куда смотришь? А! Опять она в капоте! Кокотка… Не смотри туда!

– Да я, пампуся, не смотрю туда… Я на облако смотрел!

– Врешь, совсем не на облако. Почему у тебя была такая слащавая физиономия?

– Никакой слащавой физиономии, киська, честное слово! Я просто любовался природой. Я очень люблю природу.

Соседка расстегнула на груди несколько пуговиц и начала обмахиваться веером.

Тогда жена встала и громко, чтобы было слышно всем балконам по бокам, наверху и внизу, – произнесла:

– Муж мой! Сядь спиной к этой неприличной особе. Когда у людей нет стыда, им нужно дать это понять!

Она прогнала меня на свое место, сама села на мой стул и высунула язык.

Соседка нервно сложила веер, поднялась и вошла в комнату.

Через минуту, две, вместо нее показался ее муж, молодой человек лет 30. Он был в ночной рубашке с отстегнутыми впереди подтяжками.

– Ты куда смотришь? – спросил в свою очередь я жену.

– Я… на этого господина. Понимаешь: он ухмыляется!

– А ты не смотри! Пусти меня на мое место!

– Что? – подняла брови Наденька. – Ты меня обвиняешь? Ты как смеешь, несчастный! Чтобы мне был интересен этот болван?

– Наденька, дорогая… что ты кричишь…

– Ведьма! – раздался баритон с соседнего балкона.

– Миша! – поднялась жена. – Миша, заступись!

Я краснею, оборачиваюсь лицом к соседу и говорю:

– Милостивый государь! Вы мою жену имели честь назвать ведьмой, или нет?

– Именно вашу жену, мсье.

– Так это, вы знаете… Это я не позволю!.. Вы, пожалуйста, не того… Не позволяйте себе дерзости! То есть… да послушайте, – крикнул я в отчаянии, увидев, что жена зашла в комнату, – не задевайте вы этой проклятой женщины, чтобы ей лопнуть!.. Виноват, милостивый государь, еще одно оскорбительное слово, и я, как джентльмен, позову дворника!

– Пожалуйста!

Инцидент постепенно исчерпывается. Жена сидит против меня и говорит:

– У них в семье все такие нахалы. У этого идиота три сестры и два брата. Одна сестра замужем за земским начальником в Черниговской губернии, имеет двух любовников, и один из ее шести детей мальчиков, Коля, не от настоящего отца, а от одного из этих. Другая сестра не замужем, но сбежала с каким-то офицером на Дальний Восток и имеет двух детей – Мишу и Петю… говорят, Петя очень способен к музыке, но отчаянный лентяй. Третья сестра жила раньше в Петербурге, затем переехала с братом в Варшаву, а когда брата перевели на Кавказ, она переехала к младшему – Степану, который служил бухгалтером государственного банка в Омске…

– Наденька, посмотри, какой красивый закат!

– Да… наверно завтра ветер будет. А вот второй брат такой же негодяй и нахал, как этот. Проворовался в Киеве, когда был казначеем, и поэтому выгнан со службы. Мошенник ужасный, два раза женат, обеих жен прогнал, взял себе третью, а живет с горничной, когда жена уезжает…

– Ах, как душно! Хоть бы дождь пошел. Ты как думаешь, будет гроза, или нет?

– Ты не перебивай меня, а то я брошу рассказывать!

– Да успеешь, погоди немного… Слышишь: граммофон!

– Это в той квартире, у полковника. Знаешь, у которого дочь замужем за судебным приставом нашего участка. Они всегда эту вещь заводят. И еще вальс «Над волнами»…

С другой стороны, запел гнусавым голосом другой инструмент. Сумерки сгущались. Из открытых окон неслись звуки скрипки, рояля, мандолины; где-то кто-то пел; три, четыре граммофона с разных сторон сопели, выли, визжали…

Скоро ночь. Небо зажглось звездами… Там, в гуще пыльного горизонта показалась урезанная луна… Наденька становится мягче: она два раза покровительственно треплет меня по щеке. Я целую руку, прижимаю к себе и говорю:

– Люблю тебя!.. А? Хе, хе…

После думских каникул

Николай Петрович сидел один в купе первого класса, смотрел в окно на уходящие вдаль покрытые снегом поля и мечтал. Он опять едет в Петербург. Через двое суток, даже раньше – он будет там, где родина требует его присутствия, и где без него Россия не сделает ни одного шагу ни вперед, ни назад; его зовет к себе отечество, находящееся в опасности, и он едет… Едет курьерским поездом.

Он помнит тот знаменательный день, когда к нему прискакал на тройке исправник и сообщил радостную новость. Он помнит ясно, что в это время он стоял в кладовой и упаковывал жестяные коробки с маринованным перцем. – Николай Петрович! – воскликнул исправник, пролезая в узкие двери кладовой, – позвольте вас поздравить… Вы избраны! Дайте пожать вашу честнейшую руку! – А Николай Петрович, как он ясно вспоминает теперь, поискал вокруг полотенце и, не найдя его, торжественно ответил:

– Вы застаете меня, добрейший Порфирий Игнатьевич, как римляне – Цинцината. Он стоял за плугом, когда его известили об избрании в диктаторы, я же мариную сладкий перец. Простите, дорогой, но мои руки в томате, и я их не могу вам подать!

– Пустяки, – ответил Порфирий Игнатьевич, – какие счеты могут быть между администрацией и представителями народа? Мы можем не подать друг другу руки, но ведь этому препятствует только сладкий соус из томатов. Не стесняйтесь, голубчик!

Затем в голове Николая Петровича пронеслось несколько картин далекого прошлого… Первая поездка в Петербург… Товарищи депутаты… Да! Граф Бобринский просил, кстати, привезти ему несколько коробок маринованных баклажан. Не пропали ли они?

Николай Петрович встал и тревожно поглядел на соседнюю сетку: ящичек был на месте. А вот, рядом с ящиком, и корзина с вином собственных виноградников: Николай Петрович хочет преподнести несколько бутылок Пантелеймону Викторовичу Синадино, чтобы убедить его в большей крепости херсонских вин в сравнении с бессарабскими. Далее шла коробка с сушеным виноградом для Гучкова. Гучков будет доволен, так как косточек в этом сорте почти нет, а он из-за косточек на последнем банкете у премьер-министра не хотел даже есть малаги: боялся, чтобы выплевывание косточек не было кем-либо истолковано в политическом смысле. А из этого винограда Николай Петрович сам выковыривал в течение целого вечера шпилькой внутреннюю часть виноградинок… Как он хорошо провел эти праздники!

Хотелось спать. В окне мелькали решетчатые заборы, идущие рядом с полотном, при помощи которых юго-западные железные дороги успешно борются против заносов, вьюг, циклонов, антициклонов, землетрясений, наводнений, комет и затмений как солнца, так и луны. А за этими заборами находилась Россия.

Россия ровная, гладкая, глубокая, над поверхностью которой бросались в глаза ветряные мельницы и увенчанные соломой и снегом крыши… – О, Россия! – думал Николай Петрович, стараясь уснуть, чтобы время прошло незаметнее; – о, родная, великая страна! Я еду туда, далеко, на север, чтобы постепенно расшевелить твои спящие силы, чтобы снять с тебя пушистый снежный покров, чтобы привести в движение крылья твоих ветряных мельниц! Спи, дорогая Русь, спи своим глубоким сном, пока мы не приведем тебя в цветущее состояние. Мы произведем операцию, срежем грязные ногти с твоих грубых пальцев, расчешем бороду, подстрижем под гребенку волосы на голове, – и ты поднимешься обновленный, прекрасный, могучий русский богатырь!.. Спи… ээ… а! Ххрр… Николай Петрович уснул.

Ему снилось, будто он еще у себя в имении. Вот он сидит за столом в столовой и вырезывает из разноцветной бумаги полосы, чтобы сделать для елки бумажные цепи. У него семьи нет, но он позовет деревенских детей… Единение с народом – его мечта. С противоположной стороны стола почтительно стоят дворовые мальчуганы Митька и Степка и внимательно следят за систематической работой депутата.

– Степка! Посмотри, как барин ловко из бумаги цепи составляет! Совсем министр!

Николай Петрович самодовольно улыбается.

– Погодите, ребята… – говорит он, – вот я вам флаги сделаю, так вы будете довольны. Каких угодно цветов: и красные, и белые, и синие, и черные с чересполосицей понавешаю. Вот вы посмотрите!

Николай Петрович снова улыбается и работает. Он желает блага этим темным детям, этим полудиким существам, всё мировоззрение которых ограничивается горизонтом деревенской колокольни. И Николай Петрович, которого уже клонит ко сну, берет себя в руки и бодро продолжает склеивать полоски с полосками, чтобы перейти затем к флагам и золочению орехов…

– Мусье, а мусье! Вы спите, или вы не спите?

Николай Петрович приоткрыл глаза и быстро поднялся. Перед ним стоял какой-то господин с саквояжем в руке и давал указания носильщику.

– Вы меня извините, мусью, что я вас побеспокоил, – начал быстро говорить пассажир. – Но что, г-н, делать, ежели мне нужно место для моих вещей? Здесь обе сетки вашими вещами битком набиты. А ежели в купе есть два пассажира, то пускай одна сетка будет для одного, а другая для другого. Не так я говорю? А? Хе-хе?

– Пожалуйста… – виновато улыбнулся Николай Петрович. – Я немного вздремнул и не заметил, вы вошли. Мою корзину и эту коробку я возьму на свою сетку. Я сейчас…

Николай Петрович засуетился и начал помогать. Через несколько минут всё уже было разложено по местам, и оба пассажира сидели молча некоторое время друг против друга.

– Вы в Петербург едете? – спросил Николая Петровича новый пассажир.

– Да… в Петербург. А вы как догадались? – улыбнулся приветливо-шутливо Николай Петрович.

– Очень просто. Я по галстуху. Мы эти самые галстухи в Варшаве делаем и посылаем в Петербург. Наверно в Гостином дворе купили, не правда, хе-хе?

– Да… Совершенно верно. Вы угадали.

– А как же мне не угадать, ежели я представитель этих самых галстухов? Правда, меня в Петербург не пускают, но я знаю лучше вас, где там что продается. Ээх! И что это там делает ваша Дума? А? Когда это они нас, евреев, пустят в Петербург?

Николай Петрович побледнел.

– Они пустят… пустят! – скороговоркой заговорил он. – Только это нужно постепенно. Сразу они не согласятся. Да и крайние правые не позволят.

– Не понимаю! И что значит: постепенно? Это значит – сначала можно жить в Двинске, потом, через десять лет, можно будет в Пскове, а потом через десять лет можно в Луге, а потом через десять лет – в Гатчине, а потом через десять лет – в Петербурге? А ежели у меня нет сыновей, то так мой род и не увидит Петербурга? А?

– Так вы женитесь, что ли… чтобы дети на всякий случай были. Впрочем, вы меня не поняли. Я ведь сам за равноправие евреев. Это, ведь, очень способный и талантливый народ, честное слово. Только, что же делать, если у нас есть крайние правые? Ничего не поделаешь!

– Нет, мусье, я этого не понимаю. Когда что-нибудь вам нужно, вы сейчас к нам: дай денег под залог! Или товар нужен в распродажу. Или скидку нужно. Или одолжение. Все мы. А когда для нас нужно, тогда ничего нет. Тогда мы и поганый народ. И мошенники. И ростовщики. И ежели бы, я вам говорю, как честный человек, ежели бы в вашей Думе не было этих дурацких октябристов, то мы, евреи, по крайней мере знали бы наверно: или нас куда-нибудь пустят, или нас, да, никуда не пустят. И мы тогда себе знали бы, что делать!

– Вы, пожалуй, правы. Необходимо более решительно и более определенно показать свою физиономию. В этом, быть может, заключается тактическая ошибка партии 17 октября.

Николай Петрович достал записную книжку и что-то торопливо туда записал.

– Говорится, – продолжал новый пассажир, – говорится, что евреи любят торговлю, деньги, маклерство. Но что мы будем делать, ежели больше нас никуда не пускают, а?

– Конечно ничего. Вы правы.

– То-то. Вы возьмите такой случай – человеку говорят: ты не имеешь права быть: ни чиновником, ни офицером, ни профессором, ни учителем, ни студентом. Одно из двух: будь купцом. А потом, когда он сделался купцом, ему говорят: ой-ой! Не подходите к нему близко: он мошенник! – А? Разве это по справедливости, ну?

Николай Петрович вздохнул.

– Да, ваше положение тяжелое, – задумчиво произнес он. – Вы вполне правы, что долгие ненормальные социальные условия могут значительно исковеркать всякую общественную единицу. И, конечно, возможно, что всякий народ может духовно искалечиться и потерять свою физиономию, если его поставить в уродливыя формы жизни.

– Вот то-то, – вздохнул пассажир, поглядев в окно. – И всё октябристы виноваты, что морочат голову и не хотят прямо сказать ни да, ни нет… Эх… Одолжите, пожалуйста, папиросу!

Николай Петрович поспешно вытащил свой портсигар и предложил его собеседнику. Разговор больше не клеился, и Николай Петрович стал дремать.

– Здесь есть место? – раздался у дверей громкий мужской голос.

Вслед за этим в купе вошел чиновник в фуражке с черным околышем и приказал положить свои вещи на свободное место. Он подозрительно поглядел на соседа Николая Петровича, втянул в себя воздух и сел в угол.

– Я на следующей станции схожу, так что вы можете положить удобнее свои вещи, – заметил сосед Николая Петровича.

– Благодарю! – сухо, не поворачиваясь, ответил чиновник.

Затем, когда не нравившийся ему пассажир собрал свои вещи и вышел на следующей станции, он обратился к Николаю Петровичу, мотнул головой вслед ушедшему и, поморщившись, спросил:

– Жид?

– Жид… Да, конечно!

Николай Петрович беззвучно засмеялся, выпрямил свой стан и наклонился слегка вперед.

– Я по воздуху узнал, – заметил чиновник. – У меня на этот счет обоняние поразительное. За сто саженей жида чувствую.

– Да, удивительно грязный народ, – проговорил Николай Петрович.

– Терпеть не могу их. И чего только Дума смотрит? Издала бы постановление, чтобы в 24 часа ни одного из них в стране не было. И готово. А то размазней занимаются. Только один и есть Пуришкевич, который себя искренно ведет, да и у того в голове что-то неладно. А эти октябристы, черт их побрал бы, занимаются сухарничеством с революционерами вместо порядочной работы. Дурачье!

– Вы отчасти правы… даже совершенно правы. В думе должно быть абсолютное большинство, которое могло бы ярко выказать свою физиономию. А так получается какое-то шатание…

Он вытащил из бокового кармана записную книжку и быстро начал что-то в нее вписывать. Когда он уже прятал книжку назад, в купе вошел новый пассажир, который беззвучно положил свои вещи в сетку и скромно сел на край сиденья у входа.

– И везде эти жиды садятся на шею того народа, среди которого живут, – продолжал чиновник. – Ведь если проследить их историю, то нет ни одного народа, который бы их не громил и не выгонял из своих пределов. Только одни мы дураки: молчим – как октябристы. Ээх!

Новый, сидевший у входа, пассажир вздрогнул и покосился на чиновника. А Николай Петрович вздохнул и проговорил:

– С этим ничего не поделаешь. Кровь. Ведь каждый народ имеет врожденные качества, свою душу, свой индивидуальный характер, который не изменят никакие условия окружающей жизни. Точно также и у семитов.

– Конечно, – согласился чиновник. Сидевший у входа господин тоже одобрительно кивнул головой.

– Вы, кажется, хотите лечь? – спросил последний чиновника. – Так я пересяду к вашему соседу… не стесняйтесь, пожалуйста!

Чиновник разлегся и захрапел. Между тем, Николай Петрович осторожно начал беседу с новым пассажиром.

– Вы в Петербург?

– Да. И вы?

– И я. В этом году зима в Петербурге скверная. Сырая.

– Да… А здесь, на юге, снег.

– Я уже целый день еду. И два раза снег то исчезал, то появлялся.

– Вы по делам в Петербург?

– Да… А вы?

– Я также по делам. А этот господин, который спит?

– Кажется тоже. Вот еще потешный! Просто ужас.

– А что?

– Да так… Вы кажется еврей? У вас такое симпатичное лицо.

– Нет. Но я люблю их. А вы еврей?

– Я – нет. Так он, этот господин, страшный юдофоб… Хе-хе!

– Хи-хи… Я часто встречал таких. В особенности у нас на юге. А, сказать по правде, они, эти евреи, чуть-чуть сами виноваты… Неправда ли?

– Даже больше, чем чуть-чуть. Честное слово.

– Говоря откровенно, даже очень. Потому по заслугам и терпят. А вы надолго в Петербург?

– До лета.

– И я до лета…

– Позвольте. Да вы не депутат ли?

– Депутат. Неужели… и вы? Ваше лицо я встречал!.. Вы наш? Октябрист?

– Ну, да. Теперь… я вспоминаю… Как же! Мы с вами в буфете один раз встретились… Да, да!.. Вспоминаю. Отлично, я очень рад!

Они радостно начали беседовать шепотом. А поезд мчался по снежной равнине, уходящей беспредельно во все стороны, и вдоль полотна мелькали по-прежнему решетчатые заборы, сквозь которые чернели ветряные мельницы и покрытые соломой крыши изб.

Экзамены

Коля переходит из седьмого класса в восьмой.

Он юноша довольно прилежный, но не талантливее своего дядюшки, Козьмы Андреевича, который избран депутатом в Государственную Думу третьего созыва. Говорят, что Коля способен только к математике и, хотя не дошел самостоятельно, подобно Паскалю, до доказательства первых теорем геометрии Эвклида, но зато может решить шесть уравнений с шестью неизвестными, что умеют делать не в каждой гимназии. Впрочем, сам Коля не считает себя знаменитым математиком, так как не решил еще вопроса о квадратуре круга, подобно восьмикласснику Малашкину, умеющему делить угол на три части при помощи циркуля и линейки, а также недавно изобретшему настоящее perpetuum mobile.

Коля – юноша очень сентиментальный, причем, нужно отдать ему справедливость, сделался он сентиментальным еще до знакомства с Карамзиным. Правда, ему понравилось быть романтиком после того, как он прошел Жуковского и узнал, что «в страданиях душа поэта зреет». Но романтизм его все-таки не увлек, в особенности после того, как Коля получил у Константина Петровича два с плюсом за «Теона и Эсхина», проходимаго от начала до конца наизусть… У Коли характер мягкий, он очень любит дамское общество, как Жуковский, но он застенчив и не стал бы ни за что драться на дуэли, как Пушкин или Лермонтов. В детстве он даже писал стихи под сильным влиянием Ломоносова и Бальмонта, а теперь под секретом составляет свой дневник в духе афоризмов Ницше, втайне надеясь на то, что этот дневник будет прочитан когда-нибудь Любой. О, Люба!.. Как…

Однако, завтра устный экзамен по-латыни. Экзамен этот очень серьезный: Иван Васильевич строго экзаменует, требует перевода, близкого к тексту, и всегда спрашивает грамматику, что даже не требуется программой. А как труден, будь он проклят, гекзаметр Вергилия!

Коля ходит по комнате, размахивая книжкой, и патетически восклицает:

– «Arma virumque cano Trojae qui primus ab oris…»[27]

– Коля! ты дома?

В дверь просовывается голова Миши Пташкина. Затем Миша входит в комнату и развязно бросает на кровать фуражку.

– Ты что делаешь? – подозрительно спрашивает Мишка, разваливаясь на стуле.

– А ты не слышишь? «Arma virumque cano…» Ты знаешь наизусть, наверно?

– Arma verumque?.. Что за чушь? В жизни не слыхал! Это, случайно, не исключения? Иван Васильевич ведь до смерти любит на экзамене исключения!

– Не может быть? – бледнеет Коля. – А ты это знаешь наверно?

– Я?

Мишка рассмеялся самым беззаботным смехом, какой только может быть у семиклассника, пьющего пиво, ухаживающего за барышнями и курящего папиросы «Цыганка».

– Я знаю ли? Да я вообще ничего по-латыни не знаю! Знаю только, что Эней был присяжным поверенным у Дидоны, и больше ничего.

Коля пытливо поглядел на Мишу.

– Присяжным поверенным? Я этого не проходил что-то!

– Понятно. А не помнишь строчку, кажется, из второй книги, что ли… Вот как там сказано: «advocat Aeneas…»[56], дальше не помню. Отсюда следует, что Эней – адвокат или присяжный поверенный. Понял?

Миша рассмеялся снова. Коля слегка улыбнулся, а затем тревожно заметил:

– Если Иван Васильевич действительно любит исключения, то нужно их повторить!..

Коля подошел к этажерке, порылся там и вытащил оттуда грамматику.

«Collis, fascis, lapis, ensis

Orbis, piscis, pulvis, mensis…»[57]

– Оставь, Коля! – взял из рук товарища грамматику Миша. – Глупости!

– Послушай: я же учу!

– Глупости! Идем гулять.

– Ого, гулять! Кстати: ambulo, ambulavi, ambulatum, ambulare – гулять.

– Вот видишь: ты уже перезубрился. Идем!

– Идем? Еашиз… Это conjunctivus adbortativus[58]. Я, брат, не пойду. Мне еще осталось повторить перевод второй книги да просмотреть падежи в связи с предлогами.

Однако Миша уговорил. Он дал слово не задерживать Колю, если ему будет нужно, – и они отправились. Когда Коля надевал в передней фуражку, мама спросила:

– А ты всё уже повторил, Коля?

– Всё, – ответил за Колю Миша; – вы знаете, Наталья Ивановна, – он даже выучил наизусть все гекзаметры, пентаметры и периметры Вергилия. Вот как!

– Учи, учи, Коля… И погуляй. Погулять не мешает. Только к чаю приходи, – вздохнула мамаша.

На бульваре, куда отправились оба друга, играла музыка, было много народу. Среди другой, обыкновенной публики, выделялись своими белыми передниками гимназистки. Миша был знаком со многими, а с кем не был знаком, с теми знакомился без труда. Он наступал обыкновенно сзади на платье или на зонтик и затем говорил:

– Ах, простите, ради Бога!.. Я нечаянно… Вы не сердитесь на меня, mademoiselle?

Если барышни (они ведь всегда ходят по две) молчали, то Миша продолжал, идя сзади:

– Я бы очень был огорчен, если бы из-за каких-то ног вы пренебрегли всеми лучшими чувствами моей души. Ведь что такое нога? Pes-pedis, больше ничего. Простите меня!

Барышни фыркали и в конце концов знакомились с Мишей.

Сегодня они сразу встретились со знакомыми. Коля, правда, удерживал своего товарища, не желая подходить, краснел, пытался даже улизнуть, но Миша взял его крепко под руку и насильно познакомил с барышнями.

– Позвольте вам представить великого физика Бойль-Мариотта! – говорил Миша, подмигивая Коле. – Вы знаете: он открыл косинус прямого угла и получил в этом году на акте от директора в виде награды похвальный лист и сушеный логарифм в придачу. Он у нас молодец!

– Фи! Какие глупости!.. – со смехом говорила одна из барышень, здороваясь с Колей. – Он всегда такие глупости говорит?

– Он? Да… Нет. Никогда. То есть случается. Хо-хо!

Коля краснел и шел рядом с дамой. Миша вертелся около ее подруги с другой стороны.

– Завтра у нас экзамен, – заговорил, наконец, Коля, поправляя пояс.

– У нас тоже, – отвечала дама. Они немного помолчали.

– У нас экзамен по-латыни.

– А у нас по русской литературе. Скажите, кстати: как вы смотрите на Фамусова?

– Негодяй он, – мрачно заметил Коля – Я его обыкновенно рассматриваю так: а) Фамусов – как отец; b) Фамусов – как общественный деятель; с) Фамусов – как человек.

Коля перевел дух и поправил вылезавший наверх воротничок.

– Мы писали о нем сочинение, – заметила дама, – я написала много… девять страниц.

– А какая ваша основная идея? – спросил Коля.

– Я смотрю на Фамусова с точки зрения неправильного воспитания. По моему мнению, во всем виноваты его родители. Если бы они хорошо его воспитали, то он не был бы таким нравственным уродом. К сожалению, у нас нет сведений относительно родителей Фамусова!..

Гимназистка вздохнула. Коля тоже. Затем оба собеседника помолчали. А Миша уже занимал свою даму интересными рассказами про свои похождения в гимназии.

– Вы не поверите, как мне трудно держать экзамены! – говорил он, – я ведь целый год ничего не делал, так как считаю весь гимназический курс – остатками бюрократической комбинации доконсти… до-конституционного периода! И потому я поставил основным своим принципом – не учить уроков.

– И что же?

– И вот, как вы можете легко заметить, живу. Правда, моего отца вызывали за этот год восемнадцать раз к директору. И отец страшно злится на меня. Но, к счастью, нужно вам заметить, я не признаю родителей.

– То есть… как не признаете?

– В принципе, конечно. Что такое родители? Условие появления на свет человека, которое сейчас же после рождения становится излишним. Не так ли?

– Позвольте… А воспитание? Ведь…

– Я не признаю воспитания. Впрочем… зачем мы говорим о таких проблемах? Я лучше вам расскажу, как я держал русский письменный. Не помню, говорил ли я вам, но дело в том, что я не признаю классическую русскую литературу. Пушкин – это арапчонок, который не знал даже хорошо русского языка и писал «музыка боевая» или «коней ржанье»… форменный идиот. Лермонтов – худосочная обезьяна. Он совершенно необразованный офицеришка, который мог сказать про бедуина: «поет, считая звезды», произнося здесь «е» не как ё, а как е, и забывая про то, что существуют исключения: «гнезда, звезды, седла, цвел, приобрел и надеван», в которых «ять» произносится как ё. Впрочем… он умер, а de mortuis nil nisi bene[28]. Что сказать про Жуковского? Ведь это какой-то павиан, плаксивый слюнтяй, я бы сказал точнее, если бы не был в восхитительном дамском обществе. Ну, а про разных там Гоголей-Моголей, Тургеневых, Гончаровых я не упоминаю, само собой понятно почему: это все крепостнические писатели. Одного Достоевского я признаю, да и у того есть крупный недостаток: он неглубок, в нем мало рефлексии. Так-с. Так я говорил, кажется, об экзамене русского письменного?.. Представьте себе, такая история. Приготовил я дома шпаргалки для десяти сочинений, так как учитель Василий Кузьмич, нам намекнул, что из этих десяти будет какое-нибудь одно – на экзамене. Конечно, кроме меня около полкласса также точно готовилось к сочинению. И мы даже устроили такую вещь:

достали из канцелярии гимназии через письмоводителя печать и проставили ее на всех своих листках, на которых были написаны готовые сочинения. Я сложил свои десять экземпляров и положил в разные карманы: внутри, справа, был Гоголь; слева – Грибоедов; в брюках – Жуковский и Тургенев. Крылова хотел вложить в башмак, но он туда не влез, так что пришлось заложить его в другое место, о котором я не буду подробно говорить вам. Вот я пришел на экзамен. Принесли тему; оказалось, что Василий Кузьмич сказал правду: тема была знакомая: «Сравнительная характеристика Собакевича и Рудина». Все успокоились, роздали нам листы, директор занялся своей бородавкой на руке, Василий Кузьмич начал рассматривать свою записную книжку, как будто никогда ее не видал, а ассистент стал гулять по классу. Я взял чистый лист и сделал вид, что пишу. Чего я только там ни написал! И директора выругал, и Василия Кузьмича, наплел чепухи… И сейчас даже при воспоминании страшно становится! А ассистент всё ходит. Через полчаса, приблизительно, подходит и смотрит через спину на то, что я пишу. А я встаю и говорю: – простите меня, но я не могу сосредоточиться, когда смотрят!

А он, каналья, смеется.

– Что, разве много философствовать приходится? – спрашивает.

– Очень много, – отвечаю я.

– В таком случае, интересно посмотреть. Дайте-ка на одну минутку, я погляжу…

Я чуть не присел. Пропал! Сейчас прочтет!

Он взял лист и стал читать в полголоса: «Сравнительная характеристика Рудина и Собакевича – тема идиотская. Ее мог выдумать только болван, да и то не простой, а рыжий, каковым и является Василий Кузьмич. Впрочем, директор тоже хорош. Он делает вид, что понимает что-нибудь. Старый хрен всё давно забыл, в особенности то, чего никогда не знал».

Ассистент перестал читать, поднял брови и шепотом спросил:

– А меня выругали тоже?

– Нет, честное слово, не выругал, – отвечаю я тихо. – Я вас еще не знаю совсем!

– Так спрячьте поскорее и скажите спасибо… Слышите? Вы знаете, что за это вам было бы?

Я кивнул головой и сделал определенный выталкивательный жест рукой и ногой.

– То-то же! – добавил ассистент. – Смотрите!

– Спасибо. Вы хороший человек, – сказал я. – Сразу видно, что вы умеете ценить людей не с бюрократической точки зрения!

Он уже не слышал и отошел в сторону. Я же вытащил из кармана готовое сочинение, сделал вид, что исправляю его, посидел еще немного и подал.

– Сколько же получили? – заинтересовалась гимназистка.

– Три. А в конце, под отметкой, было приписано: «Не важно. Видно, что автор сочинения никогда не заглядывал в книгу». Это про меня, когда я всё почти списывал с книги! Где, спрашивается, после этого в гимназиях справедливость?

Вся компания гуляла еще около часа на бульваре. Миша рассказал дамам еще про несколько случаев, в которых героями были или его ближайшие товарищи, или он сам. Он упомянул о том, что на письменном экзамене по математике, на котором дана была очень трудная задача на составление уравнений, – первый ученик их класса – Петров, лучший товарищ Миши, сходящийся с ним в основных своих принципах и взглядах (кстати: он убежденный атеист), этот самый Петров быстро решил задачу и вышел во двор; там он написал несколько шпаргалок, попросил свободных гимназистов других классов расположиться у дверей, чтобы подбросить эти шпаргалки в класс, а сам стал в саду против окон и запустил в стекло своего класса камнем. Раздался сильный звон, камень влетел в комнату, экзаменаторы переполошились, бросились к окнам, а тем временем дверь из коридора открылась, и шпаргалки были подброшены кому нужно…

Миша рассказывал еще много из своей трудной гимназической деятельности: как он играет на перьях в классе и изводит француза, как он крадет журнал у латиниста и исправляет отметки… Он был вообще очень весел, мил, словоохотлив и совсем не заметил, как Коля влюбился в свою собеседницу и говорил ей в приподнятом тоне:

– Вы знаете, я последователь Ницше. Я люблю не ближних, а дальних.

– Каким же это образом? – с любопытством спрашивала гимназистка.

– Очень просто. Ведь любить ближних – это не заслуга. Да и сострадание тоже. Разве есть что-нибудь хуже сострадания?

Гимназистка не на шутку перепугалась.

– Что вы? – спросила она. – Сострадание – очень хорошая вещь!

– Да, это с точки зрения пошлой морали, – презрительно отвечал Коля; – но если произвести переоценку всех ценностей, то окажется, что добро есть зло, а зло есть добро.

– А вы много за последнее время занимались? – тревожно поглядела на Колю собеседница.

– Да, я занимаюсь… Но я презираю занятия. И Миша тоже презирает. Мы считаем это неизбежным злом и миримся с ним. Мы рождены с ним летать, а между тем пошлая действительность заставляет нас ползать!

Коля тяжело вздохнул. Он поглядел на раскинувшееся внизу голубое море и подумал: «mare»… Волны… как волны? Как по-латыни волны?

Перед Колей выросли вопросы один ужаснее другого. Он с удовлетворением перевел взгляд на небо, так как воздух он знает: это aër, aëris. Но как «синий»? А как «прозрачный»? Не lucidus ли?

И Коля вспомнил с тяжелым чувством:

«Collis, fascis, lapis, ensis…»

А затем вихрем промелькнуло: «Arma virumque cano Trojae qui primus ab oris…»

– Ну, пора домой, – с горькой улыбкой заметил Коля. – уже сумерки, а мне нужно повторить еще предлоги в связи с падежами.

– Колька, куда? Вот еще глупости! Мы еще пойдем есть мороженое! – запротестовал Миша.

– Нет, нет… Нужно. Я не могу.

– Колька, ты не товарищ, Колька!

– Послушай, но я дома обещал…

– Ха-ха-ха! Господа, смотрите: боится родителей! Это – русский гражданин!

Миша начал хохотать. Барышни улыбались.

– Вовсе не боюсь, – строго заметил, сильно покраснев, Коля. – Но ведь предлоги… Их нужно знать, раз Иван Васильевич требует!

– Трус ты! Докажи, что не боишься.

– Докажите, – подзадоривала бывшая собеседница Коли.

– Вы этого хотите? – многозначительно спросил Коля.

– Да, хочу.

– Я иду с вами, господа!

– Вот молодец, Колька. Я всегда знал, что из тебя, при хорошем влиянии, можно сделать порядочного человека. Господа, идем направо, в сад… Да здравствует мороженое, и да погибнет Вергилий!

Они сидели в саду часов до десяти. Вечер был душный, томительный. Как-то особенно сильно пахла акация, в воздухе было тихо, собиралась гроза. Коля пришел домой почему-то сильно усталый, разбитый…

Перед сном он начал, было, просматривать перевод второй песни «Энеиды», но голова не работала. – «Я хочу, чтобы вы шли с нами», – вспоминал он слова Нади. Интересно, какое впечатление произвел он на нее?

Он заснул поздно и долго ворочался. На дворе уже шел дождь, изредка вспыхивала молния. Коля спал тревожно и видел во сне, что Надя сидит возле храма, где Эней встретил Дидону, а он, Коля, стал около нее на колени, целует ее руку и говорит:

– Arma virumque cano, дорогая моя!..

Последний дачный день

Жара пока еще нестерпимая, но август кончается. Уже можно заметить на дачных дорогах нагруженные мебелью подводы, идущие в город. У всех на носу усиленная работа: Наденька собирается выходить замуж за того студента, которого ее мама застала летом в беседке; папенька, Тит Никитич, должен быть в городе к сентябрю, так как скоро начнутся заседания городской думы, а он там один из первых ораторов и в прошлую сессию произнес около тридцати раз «эге», без которого решенные вопросы городского хозяйства могли бы до сих пор быть не решены. У маменьки, Марьи Степановны, отсырели ноги от частых ночных выслеживаний женихов, а что касается маленьких Коли и Саши, то у них уже на-днях начинается ученье, открываемое молебном, после которого директор, по свидетельству старших учеников, уже пятый год говорит одну и ту же речь: «Господа! Будьте прилежны, занимайтесь, любите родителей, учителей, наставников и не курите в тех местах гимназии, которые вовсе не предназначены для курения!»

Старшего брата – Пети, нет на даче. Он несколько дней уже живет в городе, так как у него переэкзаменовка по немецкому языку, который преподает сам директор. О! Немецкий язык – самый трудный предмет в гимназии, и не один ученик сидел в том же классе второй год из-за немецких глаголов! А Петя тоже согрешил довольно изрядно. Однажды в классе директор дал ученикам пример на употребление местоимений ihr и sein:

– Когда местоимение «свой» – говорил он, – относится к мужскому роду, то нужно говорить sein, а когда к женскому, то – ihr. Во множественном – всегда ihr. Вот, слушайте пример:

«Она любит своего мужа»: «Sie liebt ihren Mann».

«Он любит своего мужа»: «Er liebt seinen Mann».

«Они любят своего мужа»: «Sie lieben ihren Mann».

«Они любят своего мужа»: «Sie lieben ihren Mann».

Этого блестящего примера директор потребовал от Пети и на экзамене. Однако Петя примера не запомнил, так как считал невозможным применение в данном случае множественного числа. За такой недочет он счастливо отделался, получив только переэкзаменовку, и всё лето глядел на мир сквозь сеть времен глаголов сильного спряжения.

Последний день на даче. Завтра приедут подводы, на них сложат вещи и повезут. Коля и Саша как-то торжественно настроены. Им хотелось бы, чтобы этот день тянулся долго, долго, чтобы никогда не наступала ночь, после которой должно начаться роковое завтрашнее утро. И им хочется сегодня попрощаться со всем тем, с чем они сроднились за лето, к чему привыкли, что полюбили…

– Пойдем к морю, – заметил Саша. – Нужно попрощаться с камнями, рыбками и той травой, которая лежит на камнях и так воняет… знаешь? А то из города уже не приедем в этом году!

– Идем, – согласился охотно Коля.

Они отправились к берегу. Там Саша взял в руку большой камень и бросил его изо всех сил в воду.

– Прощайте, рыбки! – сказал он. – Мы уезжаем в город!

– Теперь вас некому будет ловить! – со вздохом добавил Коля.

– Но вы не плачьте… – продолжал Саша с дрожью в голосе, в котором слышались нотки беспредельной любви и сожаления, – мы в будущем году приедем опять и снова будем вас ловить! Не бойтесь!

Море не отвечало. Оно лежало, распластавшись своей синей чешуей, точно огромная камбала, которую вчера принес маркитант к обеду, – и молчало. Только волны плескались у берега и лепетали от имени рыб что-то такое, чего Коля и Саша никак не могли разобрать. Ветер поднимал легкую зыбь и куда-то убегал в сторону. Очевидно, он не хотел прощаться с Колей и Сашей, которые в это время обратили свое внимание исключительно на водоросли.

– Как ты воняешь рыбой!.. – с восторгом воскликнул Саша, прикладываясь к пучку лежавших на берегу водорослей носом. – Теперь тебя целый год никто не будет нюхать!

– Даже собаки, – добавил с горькой нотой в голосе Коля.

– Дорогая скала! – обратился вдруг Саша к большому камню, стоявшему возле берега и окруженному водой. – Прощай, дорогая скала! Сколько раз мы на тебя лазили, несмотря на то, что у тебя скользкие бока! Сколько раз мы падали с тебя в воду вниз головой! Сколько раз нас пороли из-за тебя за то, что мы возвращались домой промокшие, в зеленых штанах от твоей плесени! Сколько раз нас дули!

– Но мы тебя все-таки любим, дорогая скала! – заметил поспешно Коля, боясь, как бы скала не истолковала слова Саши в виде упрека. – Мы не обращали внимания на порку и шли снова сюда, чтобы взлезть на тебя. Сколько времени провели мы здесь, сидя на тебе верхом! Здесь мы опускали в воду свои башмаки, ожидая, пока они намокнут и пропустят воду внутрь… Здесь мы сидели с рогатками и стреляли дробью в птиц и в купающихся на берегу! Теперь – до-свиданья, до будущего года!

– Я ее поцелую, – решил Саша.

Он перескочил на ближайший подводный камень, обнял заплесневелый бок своей скалы и поцеловал ее.

– Она пахнет клопами, – радостно заметил он, обернувшись к брату. – А ну, я попробую съесть немного ее мху на прощание!

Он отобрал два куска плесени, попробовал один и дал другой брату.

– Приятно?

– Очень. Ты знаешь: мне это напоминает вкусом глину.

– Не думаю. Скорее у этого куска – вкус веревки, на которой долго держали собаку. Я пробовал. Или беседки. Наша беседка около земли, в нижней части, имеет вкус, совсем похожий на этот.

Братья постояли на берегу, вздохнули несколько раз и сели на камни.

– Следовало бы взять в город несколько этих камней на память… – заметил задумчиво Коля. – Ты думаешь?

– Это было бы прекрасно. У нас ведь во дворе, помнишь, ни одного камня нет: весь двор асфальтовый! А между тем камни иногда прямо необходимы: бежит ли кошка или фонарь стоит… как тут обойдешься без камня?

– Конечно, нельзя обойтись. Вот что: ты снимай свою курточку и клади ее на землю. Мы будем в нее складывать.

Саша снял курточку и разостлал ее.

– Вот хороший камень! – заметил Коля, поднимая изрядной величины булыжник. – Этот будет очень удобен для кошек.

– А вот тебе три штуки для фонарей… прямо как будто для них приготовлены. Вот несколько и для дворника на всякий случай. Здесь я выбрал побольше и потяжелее, потому что дворник не любит, когда его по голове ударяют тяжелым камнем: мне Мишка говорил. Пусть теперь только дворник прогонит нас из сарая, где мы прячем наши награбленные драгоценности! Получит!

К обеду Саша и Коля немного опоздали. Они пришли ко второму блюду и ничего не хотели есть: слишком уж много было у них серьезных забот и приготовлений к отъезду. В комнатах царил беспорядок и, как видно, Тит Никитич был в плохом настроении духа.

– А где моя рюмка? – спросил папа маму.

– А я уже убрала. Ты же пил уже водку?

– А что, я не имею права выпить еще, если хочу, а? Что это такое? Глаша!

– Глаша уже уложила рюмку в корзину.

– Опять уложили! Галстух уложили, подтяжки уложили! Что вы меня в гроб вогнать думаете? Что я вам – пешка какая-нибудь? А? Кто вас кормит? Денежный мешок я? Посторонние люди ко мне с большим уважением относятся, чем вы! Хороши, нечего сказать! Рюмку уложили, подтяжки уложили… Не бойтесь, скоро умру, пойдете тогда по миру!

– Титик!..

– Знаю, что Титик. Изведете меня! Погодите!

– Папа!..

– Что папа? Слышу, что папа. Скажи лучше, твой жених где? Почему он в город уехал? Разве можно его в город отпускать? А если сбежит? Я ему уже сто рублей взаймы дал!

– Папа!..

– То-то же. Папа! А когда свадьба?

– Ты очень скоро хочешь, папа. Сергей Иванович мне сказал так: я, Наденька, только третий год в университете и выдержал пока всего два экзамена. Осталось мне еще 32. Вот, когда я выдержу эти тридцать два, то я открыто попрошу у твоих родителей согласия на наш брак.

– А беседка как же? – нахмурилась Марья Степановна. – Он забыл про беседку?

– Я ему тоже говорила. Но он смеется. То, говорит, я декламировал Фауста, то Фауст говорил Маргарите, а не я тебе, то есть, вам.

– Я ему покажу Фауста! Он осенью же женится на тебе! Слышишь?

– Да я, мамочка, готова, но он… у него 32 экзамена!

– Знать ничего не хочу. Экзамены можно отложить; теперь, говорят, есть какая-то предметная система, так можно к старости экзамены сдавать. А жениться нужно спешить, пока силы еще есть. Потом поздно будет.

– Я ему говорила…

– Говорила… Что ты там говорила! Вот я поговорю – тогда он будет знать! Как он вернется из города, тащи его ко мне!

– Он стесняется…

– Тогда я его приволоку… За шиворот. Слышишь, Титик?

– Слышу… рюмку уложили, подтяжки уложили и еще скандал устраивают. Бабы!

– Мама… хочешь, мы его поймаем в лассо? – предложил Коля. – У нас есть отличное лассо!

– Молчи, дурак!

Обед кончился. Тит Никитич пил на террасе чай, развалившись в кресле, и, видимо, успокоился. Марья Степановна тоже решила посидеть пол-часика, прежде чем взяться за продолжение укладки.

– Вот и прошло лето, – заметил супруг. – Как-то незаметно, а все-таки прошло!

– В последние годы время что-то очень быстро идти стало! – со своей стороны прибавила Марья Степановна, – прежде не так. Я думаю – не к землетрясению ли это?

– Ну, вот, дуреха: к землетрясению! Какое же отношение время к землетрясению имеет? То особ-статья, а то особ-статья. Время – это от меридиана зависит, вот оно что.

– Так, стало быть, меридианы теперь большие пошли.

– Вот это может случиться. От жары, что ли… А лето было хорошее, нужно сказать правду.

– Вот ноги только мои напухли!

– Это хорошо. К зиме полезно, потому что теперь ноги уже распухли, насколько могут, и зимой в себя сырости не допустят. А лето было жаркое, ежели сравнивать с прошлым, например…

– Вот зимой-то будет куда холоднее!

– Это уже известное дело, что лето не зима. А вот в городе такого воздуха у нас не будет. Здесь прямо прелесть: один кислород, да и только!

Тит Никитич глубоко вздохнул.

– Самовар только с угаром… – заметил он, поморщившись. – Да и от соседей дым идет. И что-это они, скоты, жгут каждый день? Навоз, что ли? Последний день и тот испортить хотят. А ты довольна летом-то?

– Как сказать… вот Коля и Саша: по три пары башмаков стоптали. Просто ужас! Да плиту пришлось починять два раза. А плотник еще говорит: за крышу нужно доплатить 4 рубля. Я говорю – это хозяин обязан, а хозяин говорит, что мы, потому что у нас дети по комнатам прыгали и растрясли дом… потому, говорит, и щели в крыше образовались.

– Свинья! – с чувством произнес Тит Никитич.

Вечером Коля и Саша прощались с товарищами. К ним в сад пришли Володя, Боря и Сева. Саша, как старший, выстроил их всех в ряд, дал им по палке и произвел прощальный смотр.

– Господа испанские солдаты! – обратился он к ним с речью. – Сегодня последний день, как у нас собралась вся испанская армия. Благодарю вас, господа, за то, что вы усмирили диких кабиллов в виде тех бродячих собак, которые попадались нам летом на испанской территории дачной дороги. Да здравствует испанская армия! Вы смело лазили через заборы при разведках о местоположении неприятеля, и многие из вас получали по шее или по морде, когда попадали на неприятельскую территорию. Не мало следов от собачьих зубов осталось у всех нас на штанах и на теле; не раз нам приходилось удирать от сторожей и дворников, этих ужасных представителей человеческого рода. Но всё это уже прошло – и испанская армия продолжает держать свое знамя по-прежнему высоко и ровно! Севка, отодвинься назад… Прощайте, солдаты!

– Урра!

– Дураки!.. кто же на прощанье кричит «ура»? Вы должны сказать: «здравья желаем!» Болваны!

– Здравья желаем!

Парад и смотр окончились. Войска были распущены, наступил вечер. Часов в одиннадцать Коля и Саша вылезли потихоньку через окно в сад, чтобы мама и папа в спальне не услыхали. Обоим мальчикам спать не хотелось, да кроме того они вспомнили, что не простились с собакой Негром, который, пожалуй, мог бы обидеться, если бы они попрощались с ним не сегодня, а только перед самым отъездом на следующий день.

Они тихо ступали по дорожке. Около беседки остановились.

– Тсс… – шепнул Коля. – Это разбойники!

– Какие разбойники!.. Это – Надя говорит.

Из беседки неслись тихие голоса:

– Сережа!..

– Надя!..

– Так ты меня не забудешь?

– О, никогда, мой ангел! Вот, дай только выдержу остальные 32 экзамена – и я твой навсегда!

– О, милый… А маме что сказать?

– Скажи, что меня не видела. Я в городе сам зайду к ней. У меня масса занятий, нужно готовиться, экзамены не шутка… Но я зайду!

– Золотой мой!.. Зайди поскорее!

Коля и Саша тихо прошмыгнули возле беседки и направились к кухне, около которой спал Негр.

– Милый Негр, до свиданья! – произнес тихо Саша.

– Тяв? – спросил Негр.

– Может быть мы с тобой никогда больше не увидимся!

– Гррр…оох! – заметил Негр, тяжело вздохнув.

– Но ты не горюй: мы, может быть, уговорим папу и маму опять взять эту дачу! Слышишь?

– Хррр… оу, оу!

Около забора мелькнула чья-то фигура. Коля и Саша насторожились.

– Анисья, ты?

– Павлушка!

– Завтра уезжаете?

– Да… родной мой!

– Ну, не хнычь. Увидимся как-нибудь.

– А ты будешь приходить? Павлушка… Ведь ты помни…

– Помню, помню… Чего, говорю, хнычешь? Не весь год лето… Слава Богу… как буду свободен, так и приду на несколько минут.

– Милый ты мой! Не забудь… ведь ты…

Тень перелезла через забор. Стало тихо. Только слышен был чей-то подавленный, глухой плач и буркающие звуки удалявшегося мужского голоса. А деревья, стоявшие неподвижно, вдруг зашумели, задрожали, заломили наверх свои ветви – и несколько сухих листьев упало Коле под ноги…

– Холодно, – сказал Саша, – идем!

История одной провинциальной газетки

I

К вечернему чаю Георгий Алексеевич Сонин явился веселым и добрым. В глазах его светился какой-то новый огонек, движения были порывисты.

– Ну, Липа, поздравь! – загадочно произнес Сонин, садясь за стол против жены и придвигая к себе стакан с чаем.

Олимпиада Семеновна удивленно поглядела на мужа. Со времени подряда на постройку мужской гимназии она не видела Георгия Алексеевича в таком веселом и жизнерадостном настроении.

– Поздравь! – повторил Сонин. – Я на-днях буду редактором-издателем новой газеты!

Олимпиада Семеновна ожидала всего, но не этого. Ей не верилось, что Сонин говорит с ней серьезно. И поэтому, – когда супруг рассказал ей подробно, что он хочет издавать газету для того, чтобы благодаря ей пройти в депутаты, когда он указал жене на то, что в своей газете он может подорвать кандидатуры как редактора «Приятеля» – Брашевана, так и либерального земца Зигварта, а после этого указать на себя, как на самого достойного представителя от города, – Олимпиада Семеновна немного подумала и наконец сказала:

– Дурак!

Сонин заволновался.

– Ты пойми, – продолжала после некоторой паузы Олимпиада Семеновна, – кто тебе поверит? А? Ведь все знают, что ты жулик!

– Ну так что-ж? Я мог быть жуликом, а затем сделаться уважаемым человеком.

– А кроме того: куда тебе лезть в редакторы, когда ты едва пишешь, и даже не пишешь, а печатаешь на Ремингтоне? Ведь ты пойми – какой ты литератор? Каменщик ты, вот что!

Сонин почесал нос, разгладил бороду и задумчиво произнес:

– Это не беда. Ежели-б я прямо из каменщиков в редакторы, так это было бы неловко. А я всё же подрядчиком пятнадцать лет был; гимназию строил, так сказать, некоторое отношение к среднему образованию имею… тут в редакторы прямая, так сказать, дорога!

После долгих споров о прямой дороге Олимпиада Семеновна наконец уступила, но с условием: чтобы газета издавалась только до времени избрания депутата, т. е. приблизительно около двух месяцев. Придя к соглашению в этом пункте, супруги стали обсуждать, какое название дать газете. Георгий Алексеевич был изобретателен на самые редкие названия. Сначала он предложил «Контрабас»; это название должно было символизировать тот серьезный академический тон, в котором будет вестись газета; но Олимпиада Семеновна нашла, что указанное название устарело, так как у Чехова есть уже рассказ под этим заглавием. Тогда Сонин предложил поочередно «Пушку», «Браунинг», «Картечь» и «Бомбу»; однако эти названия, по мнению Олимпиады Семеновны, хотя и символизировали громкие звуки, будящие спящих обывателей, но были неудобны в том отношении, что могли отогнать от себя мирно настроенных читателей.

Пробило уже двенадцать часов ночи, когда заглавие, наконец, было найдено. Заглавие это было: «Колокол». «Колокол» действительно удовлетворял требуемым условиям: если в него бить слабо, едва прикасаясь, то он убаюкивает; если же ударять в него со всего размаха, то он загремит и разбудит всех, кто даже глубоко спит; поэтому без колебаний и Георгием Алексеевичем и Олимпиадой Семеновной название «Колокол» было принято единогласно.

Оставалось теперь только определить программу и хлопотать о разрешении. Это Георгий Алексеевич решил сделать уже на следующий день.

II

Объявление о выходе в свет новой газеты произвело в городе сенсацию. Фельетонисты ухватились за Сонина и стали производить догадки о том, в каком виде начнет выходить «Колокол».

Весть о Сонине дошла и до соседнего большого города, где в одном фельетоне, подписанном псевдонимом «Булавка», было около колонны уделено места объявлению Сонина. Сонин чутко прислушивался ко всем мнениям, высказанным вокруг; все же фельетоны, в которых его основательно выругали, он вырезал из газет и наклеил в особый, предназначенный для подобных вырезок, альбом.

Фельетон Булавки из большой газеты соседнего города произвел на Сонина особенно сильное впечатление, почему он на всякий случай купил пять номеров этой газеты. Прежде всего Булавка охарактеризовал Сонина, как удивительного подрядчика, он рассказал вкратце о совпадении постройки здания банка, порученной Сонину, с постройкой собственного дома этого подрядчика, постройкой, которую последнему никто уже не поручал, и которую тот предпринял самостоятельно; затем описал, как Сонин взял подряд на городские мостовые, и что из этого вышло; наконец, указал на желание попасть в Думу, как на причину издания новой газеты.

Сонин прочел фельетон Булавки Олимпиаде Семеновне два раза. После второго раза он положил газету в сторону и сказал:

– Знаешь, Липа! Он здорово меня обругал.

– Ничего себе… – согласилась жена. – Недурно.

– Ей-Богу, молодец! – помолчав немного, продолжал Сонин. – Так отщелкал, что прямо прелесть. Знаешь, Липа… Приглашу-ка я его к себе заведующим редакцией? А?

Олимпиада Семеновна пожала плечами.

– А ей-Богу приглашу! – продолжал оживленно Сонин. – Ты только подумай: ежели он меня так ловко выругал, то как он сможет ругать Брашевана? Он его в порошок сотрет, каналью!

Сонину понравилась его мысль. Он обсудил все доводы за и против, высчитал, сколько может ассигновать на ведение дела денег, и решил не скупиться. За хорошие деньги он думал переманить Булавку. На следующий день он выехал.

III

Булавка сидел за своим столиком в редакции и смотрел в окно на деревья. Лицо его было сосредоточено, глаза медленно блуждали с одной ветки на другую; он искал темы, которая была бы, с одной стороны, исполнена чувством гражданского долга, а с другой стороны – удовлетворяла бы всем требованиям цензурных условий. Задача эта была трудная, и потому работа не ладилась. На длинном листе бумаги за последние полчаса было только написано наверху название фельетона, а внизу подпись «Булавка», причем расстояние от заглавия до подписи, согласно редакционному соглашению, равнялось 85 сантиметрам.

Когда в голове Булавки блеснула новая мысль написать о том, что бюрократия показала свою полную несостоятельность вообще, а в силу этого доживает свои последние дни, Булавку потребовали к телефону.

Он записал на столе возникшую только что идею и подошел к аппарату.

– Кто говорит? – спросил он.

– Я говорю. Здравствуйте, – послышался незнакомый мужской голос.

– А кто вы? Откуда говорят?

– Из П-ской гостиницы… Сонин.

– Что вам угодно?

– Видите ли, г. Булавка… Я хотел с вами поговорить относительно моей газеты. Вы, ведь, знаете, что я хочу издавать газету?

– Да, знаю.

– Я знаю, что вы знаете, – продолжал Сонин, – я читал ваш фельетон. Вы меня ловко отделали! Хе, хе! Два раза читал.

– Очень приятно… – пробормотал Булавка.

– Да, два раза читал. Вижу, человек пишет, как плетью бьет. И в хвост, и в гриву. Я это люблю, ей-Богу. Так вот я бы хотел вам предложить, г. Булавка: не согласитесь ли вы заведовать редакцией моей газеты? Будьте добры, зайдите ко мне вечерком. А?

Булавка предугадывал это предложение. Сначала он отказывался, ссылался на работу, и только затем, когда Сонин, наконец, стал намекать на приличный гонорар, – согласился.

Вечером он сидел в номере у Сонина и небрежно говорил:

– Видите ли… Я не согласен с вашей программой, г. Сонин!

Сонин ерзал на кресле.

– А чем она вам не нравится? – порывисто спросил он.

– Да вообще… Общий дух, так сказать, не нравится… Чувствуется реакционность в базисе вашей политико-социальной концепции.

Сонин подумал, почесал нос и спросил:

– Чего?

– Я говорю, я не согласен с базисом, то есть с основанием вашего политико-социального мировоззрения… У вас, насколько я помню, в программе даже упоминается слово «крамольник». Это реакционно.

Сонин стал шарить в карманах и достал какой – то грязный клочок бумаги.

– Вот программа! – мрачно проговорил он. – Прочитайте!

Булавка взял бумажку, пробежал ее глазами и положил на стол.

– Нет, это ко мне не подходит. Мы с вами не сойдемся во взглядах. Суть дела в том, что вы не сможете, как видно, стать на точку зрения эволюционного взгляда на социальную жизнь коллективных организмов, каковыми являются государства.

Сонин опять помолчал, поглядел себе на ноги и спросил:

– Чего?

– Я скажу проще: вы, очевидно, против прогресса. Вот в этом мы и не сойдемся.

Сонин вскочил с кресла.

– Я против? – вскипятился он. – Ни за что! Я сам, черт возьми, революционер, ежели хотите знать! Я только против того разрушения, которое везде идет! Я против того, чтобы всё ломать и ломать; нужно, молодой человек, не только ломать, но и строить! Я сам, как вы знаете, подрядчик, так мне известно, что люди не только ломают старое, а и строят новое! Вы, вот, в ваших газетах всё ломаете, уничтожаете… а строите вы что? Ничего! Ничего не строите! Вы, я вам скажу, и не умеете строить! Вы хоть люди и образованные, но вы всё по верхам ходите. А я сам каменщик, я сам мужик необразованный, и я знаю, что мужику нужно! Не по книжкам знаю, на ваши книжки мне наплевать, а из самой сущности жизни, так сказать, знаю! И вот я хочу, значит, издавать такую газету, которая защищала бы мужиков от крепостников-помещиков и от бюрократов. Мне наплевать и на все ваши направления, сколько их есть, мне не нужно никакого направления, а нужна только правда! Понимаете, молодой человек? Кто бы там подлость ни учинил, – всех одинаково бей. Сделал подлость революционер – жарь его, каналью; сделал мерзость бюрократ – и его разделай под орех. Ваши партии и направления – всё это разговоры, а в жизни одна есть только партия – правда; всё же остальное только для того существует, чтобы было побольше материала для газет, и чтобы дать газетным писакам работу! Вот, здесь… четыре или пять газет издаются и все разные… Для чего? Ежели ваша партия хотела бы писать только правду, то довольно было бы и одной газеты. Я вас спрашиваю: для чего вам, молодой человек, пять газет, ежели правда одна? А? Только болтовня одна и коммерция – больше ничего! Вот что!

Сонин сплюнул в угол и сел в кресло.

– В основании я с вами согласен, но в освещении нет, – хладнокровно и с достоинством проговорил в ответ на тираду Сонина Булавка. – Разве кто-нибудь хочет неправды? Мы все хотим истины, все ее ищем. Впрочем… – холодно добавил Булавка, – мы уклонились в сторону. Я, во избежание дальнейших прений, предлагаю вам следующее: если вы отдадите дело всецело в мои руки, то я возьму его. В противном случае нам не о чем говорить.

Сонин встал и заходил по комнате.

– Чего же вы хотите? – наконец спросил он.

– Я хочу вести газету согласно своим взглядам. Я буду требовать равенства всех пред законом, свободы совести, слова, собраний, союзов, петиций, личности, неприкосновенности жилищ…

– Отлично. И я тоже, – согласился Сонин.

– Далее, – перебил Булавка, – мне нужна децентрализация, однако без полного сепаратизма…

– А этого уж я не понимаю! – заметил Сонин.

– Вот видите! – патетически заявил Булавка, – видите, мы уже и не сходимся! А что вы скажете, когда мы подойдем к аграрному вопросу? Вот вы мне ответьте: за что вы стоите: за национализацию или за социализацию земли?

Сонин нахмурился, так как почувствовал, что Булавка издевается над ним. Затем он вдруг саркастически улыбнулся и неожиданно спросил:

– А скажите мне, пожалуйста: вы можете отличить рожь от пшеницы? А?

– Отчего же. Да я не агроном… Причем, я не понимаю, по отношению к партийной программе – рожь и пшеница?

– Причем? Вот и причем. А вы-то знаете, как спасти мужика? Знаете как?

– Странно…

– Вот вам странно, а мне не странно. Я, вот, не литератор, а у меня целый проект есть. Я, вот, в прошлом месяце в Петербурге был, возил свой проект. Я у всех министров перебывал. Я ведь Витте хорошо знаю… Я в Петербурге даром не сидел. Написал статью к народу и напечатал. Вы вот не поверите, а 10 тысяч экземпляров в пять дней разошлось. Всем роздал!

– А о чем была статья? – поинтересовался Булавка.

– Статья, в которой я предлагаю свой проект. Я, ведь, в Петербурге даром не сидел. 18 дней пробыл, а дел сделал массу. У всех министров был… ездил к самому Витте. Докладываю: «скажите премьеру, что подрядчик Сонин желает видеть. Их сиятельство знают». Подождал я, этак, минут десять; наконец подходит ко мне дежурный и говорит: «пожалуйте в приемную»…

Вхожу я, это, в кабинет. А кабинет у него такой длинный; в конце как раз, вот как здесь, окна, а возле окна, примерно, как этот умывальник, письменный стол. Вошел я, а Сергей Юльевич поглядел на меня и улыбнулся. Узнал, видно. Встал он, этак, быстро со своего места, подошел так вот ко мне, пожал руку и говорит:

– Понимаете, Сонин! Что жиды с моей докладной запиской сделали, а? Я думал, что все будут радоваться, веселиться; думал, что, когда они всё получат, успокоятся и не будут уже собираться и галдеть. А посмотрите, что вышло! У меня прямо голова кругом идет! Ей-Богу!

– Это верно, ваше сиятельство! – говорю я, – Россия гибнет.

– Верно, совершенно верно, друг мой! – ответил Сергей Юльевич, – вы не думайте, – заметил другим тоном Сонин, – вы не думайте, что я сам всё выдумываю. Так и сказал: «друг мой». – Совершенно верно, друг мой, – сказал он: – Россия гибнет. У меня опускаются руки. Я прямо не знаю, что делать!

Тогда я, знаете, с улыбкой залезаю, этак, в свой карман, достаю свою напечатанную статью и говорю:

– А вот, ваше сиятельство, прочтите. Вот, ежели всё, что я советую, исполнить для мужика, то Россия спасется.

– В самом деле? – спрашивает он. Видно заинтересовался. – Хорошо, – говорит, – оставьте мне экземпляр, я приму к сведению. До свиданья! – Вот как!

– Ну, мне пора, – встал с кресла Булавка. – Очень жаль, что приходится не согласиться на ваши условия, но, право, не могу. Я уже решил.

– Я хорошо заплачу, – вдруг сказал Сонин.

– Меня деньги не прельщают… – твердо отвечал Булавка, прекрасно знавший, что газета Сонина не продержится больше двух месяцев, – до свиданья! Мне моих двухсот рублей в месяц достаточно.

– Я дам триста!

– Ну, всего хорошего…

– Четыреста хотите?

– Боже мой… Я же вам сказал…

– Пятьсот! Черт с вами. Пятьсот! По рукам?

Булавка молча повернулся, вышел в коридор и скрылся на лестнице.

На следующий день утром не успел Булавка еще выпить чаю, как в дверь его кабинета постучали.

– Войдите, – крикнул он.

Дверь отворилась. Булавка повернулся лицом назад и усмехнулся. В дверях стоял Сонин.

– Ну, что же? – спросил тот, входя в комнату и кладя шапку на кресло. – Пятьсот не желаете?

– Я больше ничего вам не скажу, – ответил Булавка. – Мы вчера достаточно выяснили вопрос…

– Ничего мы не выяснили. Вы бросьте свои теории и соглашайтесь. Будем вместе работать. Я тоже ведь люблю писать; будем вместе писать. Вы мне, ей-Богу, понравились!

– Я очень польщен, – улыбнулся Булавка. – Но категорически вам заявляю: ни на какие условия я не согласен.

Сонин нахмурился. Он погладил свою бороду и, наконец, проговорил:

– Так знаете, что? Составьте мне редакцию!

Булавка снова улыбнулся и ответил не сразу. В его голове вихрем пронеслись различные планы; составить редакцию? Это значит – пристроить к делу, кого он хочет… Кого бы? Кто нуждается в деньгах из его родственников и знакомых? Студент Жучков? Но он не согласится из принципа! Кто может поступить к Сонину? Булавку озарила блестящая мысль: ведь можно пристроить двух своих двоюродных братьев-студентов: Мишу и Колю! Во-первых, они оба беспартийны, а во-вторых, всё равно бьют баклуши благодаря закрытию университета. Правда, ни тот, ни другой, о газетном деле не имеют никакого понятия; но разве это необходимо? Мишка будет прекрасно вести отдел вырезок, «Прессу» и «Внутренние известия», а Коля будет писать фельетоны. Правда, Коля никогда ничего не писал, но разве это в конце концов важно?

– Составить вам редакцию? – холодно переспросил Булавка, откинувшись на спинку кресла и задумчиво глядя на крючок в потолке; – отчего же, я могу вам помочь. Вот, например, я бы вам советовал взять студента Хвостцова… Замечательно способный малый; кстати, он приходится мне двоюродным братом со стороны матери. Он очень начитанный и развитой, а кроме того прекрасно пишет. Очень хорошо пишет.

– А он был сотрудником каких-нибудь газет?

– Он? Да… был. Видите ли, я не помню хорошо, в каких именно газетах он писал, но вы об этом с ним самим переговорите. Потом, – продолжал официально Булавка, – я советовал бы вам взять Крестцова. Этот тоже студент… Был у нас временно опереточным рецензентом… Прекрасный юноша. Сосредоточенный такой, серьезный; из него наверно выйдет со временем выдающийся ученый.

– Ишь ты! – заметил Сонин.

– Да… Я думаю, что они так разделят редакционный труд: Крестцов будет вести «Прессу» и вырезки для «Хроники России». А Хвостцов возьмет на себя фельетоны. Он очень остроумен, и я думаю, что сможет писать едко и зло.

– А… Вы мне дадите их адреса? – спросил оживленно Сонин.

– Адреса? Пожалуйста… Хотя, знаете, что? Я им сообщу лучше сам. К шести часам вечера они зайдут к вам в гостиницу. Вам это будет удобно?

– Отчего же, отлично… А вот, – вспомнил Сонин, – как же на счет редактора? Кто будет редактором?

– Редактором? Ну, редактором нужно вам взять какого-нибудь пожилого человека и притом опытного в газетном деле. Кстати, обратитесь в местную газету «Дичь». Там есть, кажется, один старый газетный работник «Баян».

Сонин расспросил Булавку о том, как попасть в редакцию «Дичи», напомнил ему о том, чтобы тот непременно прислал к нему Хвостцова и Крестцова, и ушел. Как только тот вышел, Булавка поспешно сел за стол и написал:

«Мишка и Коля! Приходите живее ко мне, если хотите хорошо заработать. Нашел для вас превосходную работу. Бегом марш. Саша».

Через полчаса дверь в кабинет распахнулась, и в комнату ворвались, точно преследуемые кем-то, Миша и Коля. Оба были взволнованы и озабочены.

– В чем дело? – спросил Миша, – какую ты работу нашел?

Булавка подождал, пока оба студента усядутся, затем подошел к ним и торжественно, театральным тоном, проговорил:

– Господа! Сегодня вы оба вступаете на тяжелый путь литературного труда. Вы вступаете в ряды тех работников, которые сеют разумное, доброе, вечное. Вы вступаете на путь, который теперь, в переходное время, так богат терниями и препятствиями. Вам придется испытывать многое; вам придется испытывать тяжелую ужасную борьбу… Но вы смело идите вперед с поднятой головой; смело идите вперед и гордо держите свое знамя!

– Слушай, Сашка! – обиженно заметил Коля, – у меня дома было серьезное занятие!

Тогда Булавка рассмеялся и, изменив тон, рассказал молодым людям, в чем дело.

На обоих студентов напал дикий восторг; Коля вспрыгнул на спину Миши и заставил его прокатить на себе верхом вдоль по всей комнате; Миша же взял стоявшую в углу палку, накинул небрежно на голову фуражку и протанцевал кекуок.

После первого порыва радости все трое приступили к серьезному обсуждению дела.

– Как ты думаешь, Саша, – спросил практичный Миша, – сколько Сонин может дать?

– Я меньше полутораста не беру! – заметил Коля, развалившись на диване.

– Сколько может дать? – повторил Булавка, – а я думаю, что рублей по сто!

– Нет, правда? – блеснул глазами Миша. – Хи, хи, хи! – закатился он. – Сто рублей! О-от здорово!

– Я меньше полутораста не беру! – снова заметил с дивана Коля. – Ведь у меня отдел не то, что у тебя. У тебя механическая работа, а мне нужно творить!

Миша с раздражительной, негодующей улыбкой поглядел на Колю.

– Творить? Ах ты, кретин!

– Прошу вас, милостивый государь, не забываться и помнить, что вы имеете дело с фельетонистом «Колокола!»

– Саша! А что, если он не даст сто? – спросил Миша Булавку. – Согласиться на меньше?

– Конечно согласиться!

– А если он даст по 20 рублей?

– Ну, двадцать мало… А на 60, на 75 соглашайтесь!

Миша и Коля сосредоточенно заходили по комнате.

– А на 50? – спросил Коля.

– И на пятьдесят соглашайтесь!

– Нет, пятьдесят мало! – серьезно возразил Коля, – ведь это нужно жить в К***!.. Я здесь живу просто как студент. А там, ведь, я буду занимать некоторое общественное положение. Мне нужно будет одеваться, следить за жизнью, ходить в рестораны… Нет, пятьдесят не хватит. По крайней мере сто рублей!

– Ты посмотри на него! – с изумлением вскричал Миша, – ты посмотри, какой он нахал!

Он снова закатился.

– Ты, Мишка, смотри, не сделай какого-нибудь мальчишества, когда мы с ним будем разговаривать! – строго заявил Коля, – а то ты по своей глупости еще подведешь меня и себя!

IV

Ровно в шесть часов вечера Крестцов и Хвостцов постучались в номер Сонина.

– Кто там? – раздался грубый голос.

– Можно войти? – Заходите!

Студенты вошли. Коля Хвостцов был в сюртуке, в чистом воротничке и, против обыкновения, в манжетах. Миша был тщательно выбрит и в наглухо застегнутой черной тужурке.

– Вы от Булавки? – спросил Сонин, подавая им руку.

– Да. Николай Хвостцов… – энергично пожал руку Сонина Коля, стараясь говорить басом и с расстановкой.

– Михаил… Крестцов… – слабо отрекомендовался Миша, сдерживая себя, чтобы сохранить серьезное выражение лица.

– Садитесь, что ли, господа, – предложил Сонин.

– Очень благодарны, хо… – ответил Коля, солидно опускаясь в предложенное кресло. – Нам г. Булавка передал всё относительно новой газеты. Мы симпатизируем…

– Погодите, – остановил Колю за рукав Сонин, – вы мне лучше прямо скажите: кто из вас будет писать фельетоны, а кто будет составлять вырезки?

– Я буду писать фельетоны! – заявил Коля.

– Ага… А вы вырезки? – обратился Сонин к Мише.

– А я вырезки, да. Хи, хи… – прыснул Миша. Сонин искоса поглядел строго на Мишу и обратился к Коле:

– А вы уже писали фельетоны где-нибудь?

– О, да. Я писал. Во многих газетах…

– Например, где? Здесь?

– И здесь изредка. Но большей частью на Кавказе, в Озургетах… Я там обыкновенно живу. Там писал много.

– У вас, значит, есть, того, так называемый литературный опыт?

– Хи, хи… – снова прыснул в сторону Миша, поглядев на важно развалившегося Колю.

– Опыт, вы говорите? – переспросил Коля, толкая под креслом ногою Мишу, – вы говорите, литературный опыт? Я, конечно, не могу хвастать, но, насколько я могу сам судить, есть.

– Хм… А нельзя было бы посмотреть образчики ваших фельетонов? Вырезки, что ли?

Коля добродушно рассмеялся.

– Помилуйте, г. Сонин… Вы со мной как с мальчиком разговариваете! Я, слава Богу, не новичок… не новичок… – повторил Коля, во второй раз толкая ногою Мишу, который повернулся в сторону, чтобы не фыркнуть опять, – не новичок я, чтобы сохранять свои фельетоны и наклеивать их в альбом. Я вам предлагаю следующее: я буду писать ежедневно по фельетону. За это гонорару я прошу 150 рублей.

– Ого! – не сдержался Сонин. – Я думаю так, пятьдесят хватит с вас.

– Помилуйте! Пятьдесят? Что вы? Да я получал… Миша, сколько я получал в «Кавказском Слове»? А? Ну, хорошо, давайте девяносто!

– Чего спорить… Ну, 75 желаете? Больше не дам.

Коля покраснел от удовольствия, но сдержался. Он немного помолчал и затем заметил:

– Это маловато… Но для начала я, пожалуй, согласен.

– А вам сколько? – обратился недоверчиво к Мише Сонин. – Пятьдесят довольно?

– Мне тоже семьдесят пять, – ответил Миша.

– Он ведь двоюродный брат Булавки! – вмешался Коля, – уже признавая, так сказать, теорию наследственности и основываясь на фактах атавизма, вы можете довериться его интеллектуальным данным…

Сонин смолчал, затем махнул рукой и проговорил:

– Ну, что говорить, ладно. Только предупреждаю: завтра нам нужно ехать курьерским поездом. Во вторник мы выпускаем первый номер. А вот вам деньги на дорогу, – добавил Сонин, вытаскивая из бокового кармана пиджака бумажник, – сколько вам? По двадцати пяти на брата хватит?

Коля и Миша растерялись.

– О да, хватит… – невнятно прошептал Миша. Они неловко как-то спрятали в портмоне бумажки, попрощались с Сониным, и, обещав завтра быть на вокзале к семи часам вечера, вышли в коридор. Сонин провожал их.

– А, кстати: кто будет у нас редактором? – спросил Коля Сонина в коридоре.

– Баян будет. Я уже с ним сговорился. Он симпатичный и, видно, практичный человек. Когда я ему представился, он так стал любезничать; «я», говорит, «всегда был против прогресса»… А я ему говорю: «почему это вы против? Это жаль, потому я вовсе не против». А он мне: «да мне, господин Сонин, в высшей степени наплевать на всё. Я сам стою за реформы и за конституцию!» Потешный такой, видно, человек не дурак. До свиданья, господа. Значит, завтра на вокзале.

Коля и Миша не шли, а мчались. Вломившись в квартиру Булавки, они, не снимая пальто, вытащили из карманов свои портмоне, и вытянули оба по бумажке.

– Двадцать пять! – сказал Миша.

– Двадцать пять! – сказал Коля.

На следующий день Хвостцов и Крестцов, взяв с собою самые необходимые вещи, выехали в К***.

V

«Колокол» вышел не во вторник, а в субботу. Перед выпуском первого номера Сонин сильно волновался; он бегал из редакции в типографию, из типографии в редакцию, кричал, топал ногами, ругался. Всех трех сотрудников: Баяна, Крестцова и Хвостцова он несколько раз просил сдать к первому номеру наиболее интересный и сенсационный материал; он указывал на то, что по первому номеру будут судить вообще о газете, и умолял всех постараться.

Баян вел себя очень хладнокровно; зная взгляды Сонина и будучи совершенно равнодушным к высказыванию своих собственных убеждений, он написал передовую статью в реакционном духе; Хвостцов, со своей стороны, дал большой фельетон, в котором так же ясно и убедительно, как Баян, указывал, что фундамент, на котором покоился старый строй, подгнил; что же касается Крестцова, заведовавшего вырезками, то последний для «Прессы» дал разнообразный материал; не обладая детальным знакомством с разделением прессы на партийные органы, он, приводя вырезку из «Киевлянина», подкреплял ее аргументами из «Руси», смешал Плеханова с Шараповым и вместо «Русского Знамени», назвал черно-сотенной газетой «Русское Слово».

По случаю выхода первого номера, Сонин пригласил к себе на обед Баяна, Крестцова и Хвостцова. Он представил Олимпиаде Семеновне всех трех сотрудников, а Баяна, как самого почетного гостя, даже повел по всем комнатам, показывая свои апартаменты.

За обедом все были в духе. Миша и Коля слегка подвыпили, а Баян предупредительно любезничал с хозяйкой.

– Жоржик! – заявила Олимпиада Семеновна, – знаешь, что: давай вставим первый номер «Колокола» в рамку и повесим на стенку!

– Это мысль, – подтвердил Баян, наливая себе красного, – это мысль. Отличная мысль!

– Это как аттестаты, – пояснила Олимпиада Семеновна, – вот, например, аттестат из кулинарной школы. А то из управы выдают.

– Мысль. Отличная мысль! – повторил Баян, выпивая медленно содержимое стакана.

– Это ты пустое придумала, – заметил Сонин, – я не о том думаю. Я думаю о том, чтобы наша газета успех имела. Я хочу, чтобы ее нарасхват покупали! Вот, господа, – обратился он к сотрудникам. – У меня есть один отличный план… Не знаю, как насчет этого самого выполнения, но план-то хороший… Я думаю помещать внизу, в виде большого фельетона, каждый день по главе одного большого романа. Из современной жизни. Там будет всё описано по правде: и погромы, и жидовские проделки, и забастовки… всё, словом. Я хочу, чтобы это был большой роман, какие теперь уже, после покойного Тургенева, больше никто не пишет.

– А кто будет писать этот роман? – встревоженно спросил Баян, прекратив на время резать утку и опасаясь, как бы Сонин не заставил его писать предполагаемую вещь.

– Я сам, – ответил Сонин. – Эта, так сказать, идея давно уже у меня в голове сидит; вот теперь я и начну писать. Я, господа, хотя и не образованный, но я много читал и знаю приемы, чтобы писать интересные вещи. Вот, например, когда я буду описывать взрывы и всякие подлости революционеров… Вот, я, предположим, заканчиваю главу. Я и пишу так: «он положил бомбу и зажег фитиль…» И потом будет написано: «продолжение следует». Тут, господа, уже всякий заинтересуется. А что было дальше? И купит другой номер… Вот оно что!

– Вы знаете, это замечательно остроумно! – пришел в восторг Баян. – Замечательно остроумно. Вы знаете, Георгий Алексеевич, сегодня, например, ваше обращение прекрасно написано… Вы, ведь, не специалист-литератор, а перо у вас сильное. Очень сильное!

– А что, правда, хорошо написано? – самодовольно улыбнулся Сонин.

– Удивительно хорошо. Горячо, смело так!

– Да, я не стесняюсь. Я просто говорю, но без дела не люблю рассуждать!

– Удивительная натура! – заметил любовно Баян, слегка напустив на себя благоговейное удивление перед талантом Сонина, – вы, Георгий Алексеевич, знаете, скажу вам серьезно, напоминаете мне Толстого!

– Жоржик-то? – тревожно спросила Олимпиада Семеновна.

– Вот именно, Георгий Алексеевич. Удивительно напоминает! Такой же оклад бороды, такой же сосредоточенный, ясный взгляд из-под густых бровей…

– Хм! – выпрямился на стуле Сонин. Редакционная жизнь потекла со следующего дня равномерно. Хвостцов писал фельетоны дома, отделывал их, переделывал и переписывал начисто; Крестцов являлся аккуратно в 11 часов утра и уходил в два; Баян же вечером вместе с Сониным составлял номер, а днем исправлял статьи, переписывал начисто для набора напечатанные на Ремингтоне произведения Сонина и исправлял репортерские заметки.

Посторонних случайных сотрудников Сонин принимал сам у себя в кабинете. На второй и третий день в редакцию уже стали наведываться студенты, курсистки, семинаристы с рассказами, снами, аллегориями, балладами, сказками и комедиями. Сонин со всеми ими не стеснялся; он прочитывал вещи в присутствии самого автора и, если вещь ему не нравилась, он отдавал ее автору и коротко говорил:

– Ерунда.

– Позвольте… как ерунда? – краснел автор. – Какая ерунда? Здесь, ведь, всё изложение ведется символически!

– Может быть и символически, а все-таки чушь, – спокойно замечал Сонин. – До-свидания.

Сам Сонин писал много. Он начал обещанный сенсационный роман под заглавием «Кровавое пламя», и кроме того, через день, через два, помещал собственные фельетоны под общим заглавием «Колотушки», где во всеоружии своей едкой сатиры обрушивался на городских общественных деятелей, могущих быть конкурентами ему по избранию в Думу.

Под подобными статьями Сонин подписывался обыкновенно псевдонимом «Скульптура», что заведующий редакцией Баян каждый раз предупредительно исправлял на слово «Скульптор».

С репортерами Сонин обыкновенно воевал; первый месяц он при расплате стал торговаться и просил репортеров уступить ему и брать вместо 2 копейки со строчки полторы. Когда же репортеры отвечали на это непреклонным желанием получать по 2 копейки, то Сонин заплатил им по 2 копейки, но сейчас же выгнал из редакции и раздобыл себе других по желаемой цене. Однако и новые репортеры сильно досаждали ему. Поэтому за день до расплаты обыкновенно во дворе, в котором помещалась его «контора», он спускал с цепи двух своих самых свирепых собак и при помощи подобного средства мог задерживать выдачу жалованья хоть на несколько дней, что все-таки приносило ему значительное моральное удовлетворение.

В редакции с сотрудниками Сонин был только первое время вежлив. Через неделю, полторы, обращение его сделалось уже значительно грубее.

– Что вы глупости пишете? – спросил он Хвостцова, когда тот написал седьмой по счету фельетон. – Вы думаете, что ваша чепуха кого-нибудь интересует?

– Это мы можем предоставить судить публике! – краснея ответил Хвостцов.

– Публике! А у нас глаз нет? Что вы сегодня написали о том, как вы живете у квартирной хозяйки? Какому черту интересно, что вы живете у квартирной хозяйки?

– Я написал бытовую картинку… в легком жанре.

– Очень нужны эти картинки! Вы, молодой человек, если хотите у меня работать, так пишите дело. А вздор всякий мне не надо. Понимаете?

С Крестцовым происходили конфликты по другому поводу. Сонин сильно удивлялся, что ни одна столичная газета никогда не цитирует его статей; некоторым из этих статей он придавал громадное значение; лучшие из них он обыкновенно обводил сначала красным карандашом и затем отправлял в редакции; но и подобные средства не помогали. Столичные газеты, точно по уговору, не обращали никакого внимания на «Колокол».

Однажды, однако, читая «Новое Время» в редакции, Сонин пришел в неописуемое волнение.

– Смотрите, господа! – воскликнул он. – Моя мысль!

Он ткнул пальцем в газету и показал ее Баяну.

– Смотрите, что здесь написано: «Коренное русское население не нуждается ни в каких свободах собраний, союзов, печати, слова и в прочих измышлениях беспокойных интеллигентов. Дайте ему земли и хлеба – а на всё остальное ему наплевать». Вот видите? А я разве это не писал? То же самое я писал! Те же выражения! Послушайте, вы! – обратился Сонин к Крестцову, – ну-ка вырежьте это место! Вот так. Сдайте его в отдел «Русской печати» и напишите сверху, что «Новое Время» перепечатывает то самое, о чем мы писали уже недолго тому назад у себя. Поняли? Не забудьте, смотрите!

Поговорив затем немного о бестактности «Нового Времени», позаимствовавшего мысль из его статьи и не сославшегося на первоисточник, Сонин стал жаловаться, что в газете у него мало собственного оригинального материала.

– А мы, знаете, вот что сделаем… – потирая руки, проговорил Баян: – мы будем делать вырезки из других газет и будем подписывать название газеты не в скобках и не полностью, как это обыкновенно принято, а будем ставить только первые буквы и притом жирным шрифтом. Вот поглядите-ка, – показал Сонину Баян, выводя пером на чистом листке бумаги, – видите… Например, фельетон из «Маленькой Газеты». Мы перепечатываем фельетон и подписываем: М. Г. Публика и будет думать, что это не название газеты, а какой-нибудь Михаил Груздев, что ли. То же самое вместо «Нового Времени» поставим Н. В. Это значит – Николай Васильев. Как вам нравится, Георгий Алексеевич?

– Хо, хо, хо! – загоготал Сонин. – Ну уж и канальи вы, господа газетчики, черт вас побрал бы! Хо, хо, хо!..

– Хе, хе, хе…

Однако кризис близился. Выборы наступили; Сонин разослал по городу всех своих сторожей и горничных, чтобы те агитировали за него; несколько дней продолжалась предвыборная горячка; целую неделю Сонин жирным шрифтом призывал граждан к тому, чтобы те посмотрели здраво на вещи и выбрали бы достойнейшего, а не тех, которых они думают выбрать. Но чувствовалось, что Сонин не пройдет…

Через два дня после избрания депутата, который оказался не только не Сониным, но даже с последним не был знаком, Сонин стал зловеще угрюм. В час дня он позвал к себе в кабинет по обыкновению Хвостцова, который должен был ему прочесть очередной фельетон для следующего номера.

– Написали уже? – пренебрежительно спросил Сонин.

– Написал.

Хвостцов начал читать. Фельетон был написан в виде аллегорического стихотворения в прозе. Стоял могучий высокий дуб среди обширной равнины. Гордо стоял он, уходя головой в голубое небо, и ничто не могло его свалить на землю. Но вот корни стали подгнивать; точили черви эти корни, точили и, наконец, проточили. Вместо корней получилась одна чистая гниль. И вот налетела буря. Налетела, ударила в дуб и повалила его. Дуб в бессилии упал; упал, так как не мог он твердо стоять в земле с прогнившими корнями. Упал дуб и высох…

Таково было содержание фельетона. Сонин молча слушал, пока Хвостцов читал, и когда тот кончил, он мрачно заявил:

– Конец не годится. Напишите, что дуб еще стоит.

– Стоит? – изумился Хвостцов. – По-моему, лежит.

– А, по-моему, стоит. Пишите, что дуб стоит.

– Право… это… я с этим не согласен, Георгий Алексеевич! Я не могу идти против своих убеждений! Дуб безусловно лежит!

– Ну, по-вашему, пусть себе лежит, а я в своей газете хочу, чтобы он стоял. Вот и всё. Или измените, или я фельетон не пущу!

Хвостцов вышел от Сонина красный. Он чувствовал, что Сонин придирается к нему для того, чтобы выжить его из редакции… Скверно! Какой бы найти исход?

Он целый день ходил задумчивым и наконец часов в семь вечера отправился к Сонину на дом.

– Я хочу с вами переговорить, Георгий Алексеевич! – холодно официально заявил он.

– Что вам? – спросил Сонин, не предлагая Хвостцову сесть.

– Я вот что хочу сказать… Видите ли, в последнее время в вашей газете очень трудно писать. Масса неприятностей, масса работы. Я вот что решил: за 75 рублей я работать у вас не могу. Я хочу, чтобы вы платили мне 120 рублей!

Сонин немного отступил.

– Сто двадцать? – переспросил он.

– Да, сто двадцать. И ни копейки меньше.

– Чтобы я вам платил сто двадцать? Где у вас голова?

– Прошу без оскорблений… Вы не согласны?

– Да я еще с ума не сошел! – воскликнул с изумлением Сонин.

– В таком случае я заявляю, что выхожу из состава редакции.

– Да выходите себе с Богом!

Хвостцов повернулся и, не попрощавшись, вышел на улицу. Итак, кончена литературная деятельность!

Он зашел к Крестцову и рассказал ему подробно об инциденте.

– Знаешь, что? – живо проговорил Крестцов, – ты получил за этот месяц вперед?

– Получил.

– И я получил. Знаешь, что? Удерем вместе! Хвостцов поглядел задумчиво на Крестцова, и лицо его озарилось радостной улыбкой.

– Голубчик, Мишка… Ты это серьезно? Ты тоже удираешь?

– Конечно серьезно. Удираем! Всё равно с концом месяца газета закроется!

Оба друга от радости поцеловались, затем обсудили общий план действий, сообразили, когда они могут выехать, сколько нужно на дорогу, принесла ли прачка белье, сколько осталось заплатить за номер гостиницы…

На следующий день рано утром Крестцов и Хвостцов сидели на вокзале в ожидании поезда и пугливо глядели на входную дверь зала 1-го класса. Им чудилось, что вот-вот внезапно войдет Сонин, увидит их с чемоданами и поднимет скандал на весь город.

Через несколько времени вернулся из К*** и Баян. Как он рассказывал, Сонин не закрыл газеты, но отказал ему от места, так как не хотел платить двухсот рублей одному человеку. По словам Баяна, Сонин нашел в редакции местной газеты одного литератора, который условился за 75 рублей быть редактором и обозревателем «Прессы», делать вырезки из газет, писать передовые, руководящие статьи, давать фельетоны наверху, внизу и изредка продолжать роман «Кровавое пламя», которое сам Сонин уже никак не мог докончить.

Веселая масленица

Иван Титович Кукушкин хотя и простой делопроизводитель в канцелярии, но и он не чужд выполнения перед родиной своего долга и своих гражданских обязанностей. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что в четверг вечером он сказал за чаем своей жене:

– А что, Настенька… Ведь завтра следовало бы устроить блины? Как ты полагаешь?

Анастасия Васильевна приняла это заявление довольно хладнокровно, несмотря на его сенсационность и неожиданность. Она вообще была женщиной интеллигентной, кончила частную гимназию и даже участвовала однажды в живых картинах на одном благотворительном вечере.

– Ты обалдел, что ли? – спросила Анастасия Васильевна, проводя под своим носом рукавом капота; – нам с нашими ста рублями в месяц – и блины?

– А что? – храбро и весело заметил Иван Титович, придавая своему лицу лукавое выражение; – чем мы хуже других? Ведь теперь, в некотором роде, вся Россия на праздничном положении! Теперь даже сами министры на время прекращают думать о благе родины и помышляют только о блинах с икрой и с семгой!..

– Так ты, может быть, думаешь, что мы тоже имеем возможность есть блины с икрой? – иронически спросила Анастасия Васильевна.

– Отчего же? Можно и с икрой.

Анастасия Васильевна привстала.

– И с семгой, быть может? – дрожащим голосом добавила она.

– И с семгой.

Анастасия Васильевна выпрямилась. Лицо приняло вид мраморного изваяния, глаза наполнились негодованием. Она хотела было сказать что-то по-французски, но гимназию она кончила 11 лет тому назад, да и кроме того, учитель французского языка у них в гимназии был тогда не грек, как теперь, а молдаванин со скверным произношением; поэтому Анастасия Васильевна просто сказала:

– Болван! Только идиоты могут быть подобными тупоголовыми психопатами! Где у нас деньги для таких блинов?

Тогда Иван Титович объяснил жене свое веселое настроение. Он сообщил ей о том, что получил маленькую работу от правителя канцелярии: наклеить его семилетнему сыну 1850 иностранных марок в альбом, за что обещано пять рублей. Анастасия Васильевна сразу изменилась в лице, услышав это, и даже повеселела.

– Ну, теперь есть, о чем говорить! – заметила она, садясь. – А то ни с того, ни с сего: блины. Дурачина ты… Глупыш!

После этих предварительных соображений оба супруга приступили к детальному обсуждению своего предприятия. Была призвана кухарка, а Иван Титович запасся кусочком бумажки и карандашом.

– 2 фунта муки простой, 1 фунт гречневой, – записывал Иван Титович. – Затем: сметаны – 1 фунт, сыру…

Вдруг Иван Титович остановился.

– Настенька, – нерешительно заметил он, – а не пригласить ли на блины Птичкиных?

– Птичкиных? Боже сохрани! И что это тебе пришла фантазия?

– Да веселее будет, Настенька… А, ведь, если нас с Сашенькой трое, то два человека мало будут стоить…

– Ого, мало! Ведь я Птичкина знаю: он жрет, как дьявол.

– Настенька, как же дьявол может жрать, если он падший ангел?

– Поэтому и падший, что был обжорой. А я знаю, как Птичкин ест: на юбилее Петра Степановича видела. Я думаю, ему блинов 20 одному нужно!

– А мы ему дадим десять. А Анисья пусть больше не подает.

– Хорошо: а семга? А если он всю семгу съест? Или икру?

– Ну, ну, я ему покажу! – побледнел Иван Титович; – если так, то плевать на Птичкиных. Можно кого-нибудь другого…

– А вот Зябликова пригласи. Он несчастный такой… худой и с катаром желудка. Он сам говорил, что доктор держит его на диете и не позволяет есть много тяжелой пищи. А блинов он побоится: сейчас же изжога начнется.

– Ну, что же, можно и Зябликова. Только знаешь, мамуся, он не особенно веселый собеседник: нудный, молчаливый. Его никто у нас не любит…

– А зато икра? А семга? Как хочешь, выбирай: или Птичкины – и ты без икры; или Зябликов, – но ты с икрой. Что лучше?

– Ну, пусть Зябликов! – вздохнул Иван Титович. – Хотя и обидно, что так выходит… И почему этот негодяй Птичкин такой обжора? Ну, что ему стоит меньше есть в гостях? А? Каналья!

Ночью Иван Титович долго не мог заснуть. Если бы блины должны были быть только со сметаной и сыром, то он, пожалуй, заснул бы; но икра волновала его; он не знал, сколько будет стоить она, так как обыкновенно не ел ее, кроме юбилеев и чужих именин; конечно, было бы лучше купить свежей, чем паюсной, но ведь свежая может влететь, ой-ой, как дорого! Придется истратить все пять рублей на блины, да еще прибавить, а потом Саше прикажут какой-нибудь учебник в приготовительном классе купить, а денег не будет… Директор вызовет… Скажет, что неудобно… И так Кукушкин всегда с правоучением задерживает… А без учебника Саша получит кол… Оставят… Лишний год… Отец старый… Сын гимназии не кончил… Сделался актером… Фокусником… В цирке ест огонь и глотает олово, как тот, который в прошлом году был… Или на турнике будет вертеться… Сорвется… Упадет. Убьется… Ох!

Иван Титович вставал несколько раз с постели, наливал в стакан воды, пил и снова ложился.

Но вот, наконец, пятница. На службу идти не нужно, и Иван Титович отправляется в гастрономический магазин покупать к блинам икры и семги, после чего намерен зайти к Зябликову.

В магазине сутолока. Иван Титович стоял полчаса возле прилавка, пока приказчик обратил на него внимание.

– Вам чего прикажете?

– Мне… икры.

– Свежей?

– Дайте свежей…

– Фунтик, два?

– Да, фунтик… А… почем у вас свежая?..

– Восемь рублей фунт.

Иван Титович кашлянул; что-то засверлило в горле, под ложечкой засосало. Он машинально достал платок из кармана и усиленно вытер лоб.

– А паюсная есть? – спросил он, растерянно оглянувшись вокруг.

– Есть, как же. Вот, будьте добры: от четырех рублей фунт. Вот 4 р. 80 к… Вот 6 рублей.

– Ага. Можно попробовать?

– Извольте…

Приказчик дал ему на лопаточке несколько зернышек.

– Гм! – сделал сосредоточенное лицо Иван Титович; – вы знаете: она, кажется, очень соленая!

Другой нет. Она должна быть соленой, мсье.

– Как должна быть? Я вот недавно… в прошлом году… то есть, на-днях… ел. Так она не была такой! Ей-Богу.

– Простите, мсье. Но мне некогда. Вы возьмете?

Приказчик говорил это уже зловещим тоном.

Иван Титович нахмурился.

– Я не могу сразу так! – резко заметил Иван Титович. – Дадите какую-нибудь дрянь, а потом ешь!

– Мы дряни не продаем!

– Скажите, пожалуйста: не продаем! А на чем тогда торговля держится? Вы уж думаете, что если я без жены, так ничего купить не могу?

– До-свиданья, мсье, я занят, – откланялся приказчик, переходя к другому покупателю.

Иван Титович покраснел, резко повернулся и направился к двери. По дороге он наткнулся на входившего покупателя, ударил его локтем в живот и отдавил попутно какой-то сидевшей на стуле даме ногу. Когда он выходил, дама произнесла:

– Какой мужик… Даже не извинился!

Иван Титович быстро направился в другой магазин. Там он вел себя увереннее, зная заранее цены, и купил всё, что требовалось, очень быстро.

По дороге на обратном пути он встретил сослуживца Котикова. Тот пристально посмотрел на сверток с покупками и спросил:

– Домой спешите?

– Домой.

Иван Титович покраснел. – Догадывается, каналья, что блины, – думал он; – наверно хочет, чтобы пригласил!

– Празднуете масляную? – загадочно улыбнулся Котиков.

– Где там! – вздохнул Иван Титович, поглядывая в сторону; – где нам праздновать! На сто рублей не раскутишься…

Они как-то неловко попрощались, причем Котиков, видя смущение Ивана Титовича, снова бросил пытливый взгляд на сверток. А Иван Титович быстрыми шагами направился к Зябликову.

– Вы дома? – весело спросил Иван Титович, заглядывая в комнату Зябликова, после того, как хозяйка постучала к нему в дверь.

– А какой черт там спрашивает? – раздался знакомый грубый голос.

– Это я, Андрей Андреевич!.. Я, Кукушкин.

– Вы? Ага. Что вам надо?

– Какой вы бурбон, Андрей Андреевич! – засмеялся робко Иван Титович, пролезая в комнату. – Я к вам с приглашением, а вы так резко!

Зябликов задумался и подошел к гостю.

– Здравствуйте. А что?

Иван Титович сделал загадочный жест, лукаво улыбнулся, протянул вверх руку и торжественно произнес:

– Я и моя супруга приглашаем вас сегодня на блины! В три часа.

Зябликов повеселел. Он даже улыбнулся, потрепал коллегу по плечу и дружески заметил:

– Это хорошо. Только, черт подери, с водочкой. А то я не приду.

– Будет, будет!.. Как же! Я сам не признаю без отечественной.

Они поговорили немного, и Иван Титович помчался домой. До обеда оставался один час, и Анастасия Васильевна, должно быть, уже волновалась.

За полчаса до обеда раздался звонок.

– Это Зябликов! – уверенно сказал Иван Титович.

Однако, вслед за звонком в столовую, где хлопотала Анастасия Васильевна, вбежала встревоженная кухарка и прошептала:

– Птичкина пришла…

– Черт ее побрал бы! – прошипела Анастасия Васильевна. – Это ты ее пригласил? И Анисья дура… впустила!

– Честное слово, Настенька, я не виноват!..

– Проклятая!.. Может совсем испортить блины… Ах, ты, Боже мой!

Она вышла в гостиную.

– Марья Степановна!

– Анастасия Васильевна!

– Сколько лет, сколько зим!

– Да, вот, насилу собралась! Всё ждала праздника. Как поживаете?

– Спасибо. Всё хлопочу по хозяйству. Масса работы. И потом с сынишкой занимаюсь, репетирую его.

– А вы не особенно хорошо выглядите, Анастасия Васильевна!

– Похудела, наверно. А вы, наоборот – поправились. Пополнели, румянец такой!

– Господи, куда уже мне полнеть! Совсем не годится.

– Барыня! – раздался из дверей столовой голос Анисьи.

– Что тебе? Простите, Марья Степановна!

Анастасия Васильевна входит в столовую и затворяет за собой дверь.

– Барыня, уже пора. Вы заказали на три часа, а теперь пять минут четвертого.

– Погоди немного… Эта чертовка сейчас уйдет.

Анастасия Васильевна возвращается. В это время является и Зябликов, в чистом воротничке и манжетах, что с ним бывает довольно редко.

– Ого! – замечает он громко, здороваясь со всеми, – целая компания! А я думал, что я один.

– Как это так: вы один? – кокетливо улыбается г-жа Птичкина.

Иван Титович схватывает Зябликова за рукав, щиплет его и поспешно говорит:

– Простите, Марья Степановна, я хочу переговорить с коллегой по поводу одной бумаги… Андрей Андреевич, будьте добры!

Он увлекает Зябликова в столовую и шепчет ему:

– Голубчик! Не выдавайте, ради Бога. Ведь мы ее не приглашаем… Она сейчас уйдет.

– Ага. Понимаю, – отвечает Зябликов, внимательно оглядывая накрытый уже стол. – Можете дальше не говорить.

Они возвращаются назад, и Иван Титович, бы продолжая разговор, замечает:

– Так вы, Андрей Андреевич, перепишете исходящую?

– Перепишу непременно. Отчего не переписать? Это плевое дело!

– Барыня, пожалуйте на минутку! – кричит из столовой Анисья.

– Ах, Господи! – прикладывает ко лбу руку Анастасия Васильевна, виновато улыбаясь, – у меня голова слегка разболелась, а тут еще прислуга такая… Ничего сама не может сделать!

Она выбегает в столовую.

– Уходит?

– Нет, не уходит. Проклятая… Не знаю, что делать!

– Я, барыня, уже не отвечаю за блины. Будут передержаны.

– Ах, Господи! И какой черт ее принес сегодня? Ах, негодная!.. – Она бежит в гостиную.

– Простите, дорогая Марья Степановна, но прислуга ужасная. Бестолковая – прямо хоть умирай!

– А не хотите ли, я вам пришлю другую? У меня есть на примете Дуня. Прекрасная девушка. И честная.

– Нет, нет, спасибо. Я и так как-нибудь попробую. Всё же жалко, знаете… А вы бы, Марья Степановна, зашли с супругом как-нибудь вечерком. К чаю. И я тогда свободнее бываю.

– Спасибо. И вы бы наведались. А то забываете своих знакомых, нехорошо, право.

– Да вот, вы видите сами, как я занята. Хоть сейчас: всё время вызывают. Минуты нет свободной, а не доглядишь, всё пойдет вверх дном.

– Барыня, а барыня!

– Господи, эта Анисья!..

Наконец Птичкина ушла. Анисья бежит на кухню греть сковородки, Иван Титович зовет из спальни сына, и все садятся за стол.

– Люблю масленицу! – замечает Зябликов, наливая себе водки, – всегда чувствуешь что-то праздничное.

– Да, – добавляет Иван Титович, наливая водки в свою рюмку, – я тоже люблю. Вы знаете, в наших обычаях есть вообще что-то удивительно теплое и радостное. Вот возьмите хотя бы блины: ведь, сам по себе блин что такое? – Тесто, больше ничего! А, между тем, в нем скрывается символ. И когда его ешь, чувствуешь, что ты ешь не просто какое-то там тесто, а, именно, символ. А? Как вы думаете, Андрей Андреевич?

– По-моему это верно. Вообще обычай хорошая вещь. Вот у нас в Черниговской губернии делают на масляную ватрушки с луком и еще с чем-то, трудно разобрать. Хорошая штучка, я ее очень любил.

– Да… – потирая руки, замечает Иван Титович, – масленица хорошее время. Чувствуешь, именно, что живешь. И в тебе что-то поет, так сказать, радуется. Андрей Андреевич, приготовляйте себе сметанки, сыру, семги! Икорки, пожалуйста!.. Н-да-с… Поет. А всё почему? Потому, что в это время вся Россия объединяется. Все друг другу братья. Настенька, ну, почему это она, каналья, не несет? А?

– Сейчас, сейчас. Нельзя же не пропечь как следует!

– Ага. Подождем-с. Подождем-с. А вы, Андрей Андреевич, любите праздники, а? Хе-хе!

– Отчего, люблю. Куришь себе, наслаждаешься. Если бы не катар желудка, я бы себя почитал счастливейшим человеком в мире.

– А я, слава Богу, здоров. Счастлив. И женат, и сына имею. Слава Богу, не могу пожаловаться. Ну, принесла? Ура! Давайте сюда, скорее! Андрей Андреевич…

Анисья бегала взад и вперед с тарелкой и салфеткой раз восемь. Сначала Иван Титович вел счет съеденным блинам, но потом махнул рукой и сказал:

– В книге живота всё равно будет записано, сколько.

Когда обед приходил к концу, Иван Титович вздохнул и заметил:

– А все-таки блины – тяжелая вещь!

– В особенности при катаре желудка, – добавил мрачно Зябликов.

После обеда они все молча сидели в гостиной. Зябликов не решался сразу уходить из вежливости, а Иван Титович усиленно моргал глазами, смотрел на гостя и думал:

– И какого черта он сидит?

– Служба у нас поганая, – сердито говорил, между тем, Зябликов. – Каторжная.

– Это верно. Скоты! – добавлял мрачно Иван Титович. – И днем работаешь и вечером… Нечего сказать: порядки в России! Жалованье грошовое, работы масса. Изволь сам прокормиться, да жену содержать, да еще сына обучать. Не легко!

– Ваня… – заговорила Анастасия Васильевна, обращаясь к мужу. – Ты бы мог съесть сейчас один блин?

– Что ты, одурела? Фу!

– Ха-ха… А за пять рублей съел бы десять блинов?

– Нет. Тоже не съел бы.

– И я. Ээх… Жизнь! Одно свинство. Вот и квартиры теперь так вздорожали… А прибавки нет! Яйца прежде стоили 15 копеек десяток, а теперь– 30 копеек. Как это вам нравится?

Вечером, после сна, Иван Титович пил разбавленную соду, запивал чаем с лимоном и говорил жене:

– А что, Настенька… Немного икры осталось… В воскресенье, может быть, устроим только для себя еще раз блины? Ведь эти праздники только через год возвратятся! А? Как ты думаешь?

Из записок студента

Вещи были сложены, ремни связаны, а в руках у меня уже находились лампа и сломанная чернильница, крышка которой отпала еще в то время, когда я был первый год на втором курсе.

Хозяйка стояла около меня и говорила:

– Жила у меня всякая дрянь, но такие свиньи, как вы, извините за выражение, еще не жили!

Я сделал изумленный жест лампой.

– Послушайте, m-me Зильберман! – строго заметил я, – прошу вас выражаться поделикатнее! Здесь вам не базар!

– Я сама знаю, что не базар, ну, так что-ж? Хорошо, я буду говорить деликатнее. И я скажу, что ни на какой квартире я никогда не видала, чтобы люди жили так, как свиньи!

Я потряс в воздухе чернильницей, а колпак лампы задребезжал в моей правой руке.

– Как вы смеете?..

– Как я смею? Я очень смею! Скажите, пожалуйста, разве порядочные люди так пачкают обои? Где вы видели таких людей, которые плевали бы на обои, а? Порядочный человек, когда хочет плевать, так он идет в другую квартиру к своему соседу и там плюет. И зачем нужно плевать непременно на обои, когда можно плевать на пол, на сундук, на всякие вещи, которые чистить можно? А зачем плевать на обои? Что я скажу хозяину?

– Я не плевал. Это от умывальника вода брызгала. У вас неудобный умывальник.

– Что? Неудобный умывальник? Вы мне говорите, что у меня неудобный умывальник? Хе! Дай Бог вам, когда вы кончите университет, иметь половину такого умывальника, как мой! Потом, вы смотрите на мою кровать: почему сетка порвалась на кровати, я вас спрашиваю? Что вы делали такого на кровати, что сетка порвалась?

– Ничего я не делал. Лежал и спал. Я даже удивляюсь, как эта дрянная сетка в один прекрасный день совсем не разорвалась пополам.

– Вы говорите: в один прекрасный день? В один прекрасный день она не порвется, будьте покойны! А вот ежели в одну прекрасную ночь, тогда она может порваться… Это всё мне деньги стоит, господин студент! Для чего я покупаю сетки, для того, чтобы вы в одну прекрасную ночь эту сетку порвали? Нет, ежели вы хотите, вы можете вовсе покупать себе свою сетку и рвать ее в одну прекрасную ночь, а мою сетку оставьте в покое! Вы потом посмотрите на кресло: вы как сидели на этом кресле – можете мне сказать, а? Вы с ногами на кресле сидели? Правда? Ага, я знаю, как вы имеете привычку всё вместе садить на кресло – и ноги, и всё другое сразу! Такое безобразие! Чтоб я так жила, ежели я еще раз отдам комнату студенту… Дайте, пожалуйста, ключ, от парадной двери!

– Он там, на столе…

Дворник взял мои вещи, взвалил корзину на спину, а ремни захватил в руку. Я двинулся за ним. В одной руке я торжественно нес лампу, в другой – чернильницу.

– До свиданья, m-me Зильберман! – сказал я около дверей, – очень рад, что нам больше не придется встречаться!

– Ступайте, ступайте из моей квартиры! Слава Богу, что, наконец, вы не будете здесь жить!

– Счастливо оставаться! – прибавил я, спускаясь осторожно по лестнице и любезно прикладываясь чернильницей к козырьку своей фуражки. – Желаю вам квартиранта, который заплюет вам всю квартиру!

– Хуже вас не будет, не беспокойтесь! Когда в следующий раз будете искать квартиру и увидите на воротах билетик на мою квартиру, не приходите, пожалуйста.

– С удовольствием!

Я вышел на улицу, разместил вещи на извозчике и поехал.

Минут через двадцать мои вещи лежали уже разбросанными по комнате нового моего помещения, а я стоял около дверей и давил кнопку звонка.

В коридоре не было никого. Только в конце его из двух открытых дверей слышен был разговор:

– Брюнет?

– Нет, блондин.

– Скверно! А нос? Греческий?

– Французский.

Раздался смех, а затем голоса замолкли. Я позвонил снова. Минуты через полторы послышались легкие шаги.

Я выглянул беспомощно в дверь. Девушка лет восемнадцати приблизилась ко мне; благодаря сумеречному свету, падавшему через открытую дверь на ее лицо, я заметил, что она была очень недурна собою.

– Можно войти? – спросила она спокойным и ровным голосом.

– Пожалуйста… очень приятно…

Она вошла и непринужденно села на стул. Откинув назад свои вьющиеся волосы, она пристально поглядела на меня и спросила:

– Это вы звонили?

– Да, я… Мне нужно было помочь развязать корзину…

– Прислуги сейчас нет. А как вас зовут?

– Владимир Игоревич.

– Гм… Странно. Нельзя ли вас называть прямо по имени?

– Конечно можно. Говорите мне просто Володя.

– Прекрасно. А меня зовут Зинаидой Львовной; но вы можете звать меня тоже просто Зиной. Идет?

– Идет! Вы… мне нравитесь, черт возьми!

– Неужели? Ха, ха, ха! Вот откровенно! Я это люблю.

– И я люблю. Очень люблю!

В дверях показалась фигура хозяйки. Она как-то боком пробралась в комнату и засмеялась надтреснутым, заискивающим смехом.

– Уже? Кто это кого любит? Господин студент, вы уже объясняетесь моей дочери, а? Хи, хи, хи… Нехорошо! Только что переехали… Хи, хи, хи… А может быть я вам мешаю, господа? А? Я уйду! Ах, Господи, Господи! Молодежь, ничего не поделаешь! Я сама была молодой, хи, хи…

– Ради Бога, оставайтесь! – испуганно заявил я. – Между нами ничего нет!

– Нет, я уйду. Зачем мешать!

– Вы нам не мешаете, напрасно думаете. Будьте добры, оставайтесь!

– Ах, мама! Уходи, не надоедай, пожалуйста, своими глупостями. Володя, вы какие духи больше любите: веру-виолетт или гелиотроп?

– Я вера-виолетт.

– А я гелиотроп. Прелестный запах. Когда я через две недели буду именинницей, вы мне купите флакон гелиотропа. Слышите?

– Слышу.

– И непременно с бантиком. Без бантика я не приму. Что же касается цвета, то это будет символизировать наши отношения… вы выберите цвет. Хорошо?

– Хорошо.

Я продолжал распаковывать вещи. Она сидела на подоконнике и болтала в воздухе ногами.

– Вы на каком факультете?

– На физико-математическом, на математическом отделении.

– Что у вас там учат?

– Многое. Физику, химию, метеорологию, астрономию, механику… чистую математику.

– А грязную математику тоже?

– Нет, только чистую. Аналитическую геометрию, дифференциальное и интегральное исчисление, вариационное…

Она расхохоталась.

– Что? Вот еще ерунда! А чем можно быть потом, если всё это выучишь? Прокурором можно быть?

– Нет.

– А судьей?

– Тоже нет. Можно быть учителем.

– Фи! Терпеть ненавижу учителей. Сухари какие-то. У нас жил один, так в роде египетской мумии, которую показывали в позапрошлом году на нашей улице. Какая гадость! А я, знаете, в соседней комнате сплю.

– Да?

– Да. Рядом. Вот за этой дверью шкаф стоит. А ключ от двери потерян.

– Неужели? Вот жалость!

– Почему это?

Она насмешливо прищурилась.

– Да так. Жаль, когда вещи пропадают! Ведь ключ стоит 40–50 копеек, а то и больше. И возня со слесарем.

– Да, возня… это правда. А я пойду. Меня подруга ждет.

Она поговорила еще немного, затем соскочила с подоконника и исчезла в коридоре.

Я почти распаковал и разложил по местам всё свое имущество. После того, как последняя вещь была водворена куда следует, а корзина и ремни сложены в углу, я вздохнул, потянулся и поглядел во двор через открытое окно.

Наступал вечер, один из тех чудных сентябрьских вечеров, когда детишки играют на дворе в горелки, а горничные сидят у ворот и щелкают семечки. Двор был большой, светлый; там, справа, из дворницкой в окно выглядывала женская головка, которая весело улыбалась и кланялась мне. Я любезно ответил. Слева, на открытом балконе две ученицы в цветных платьях с полосами сидели за столиком и учили урок. Заметив меня, они положили книги на стол, захохотали, и одна из них, вскочив с места, с визгом скрылась за дверью. Я следил. Через минуту, две, она снова появилась, держа что-то в руке. Это был бинокль.

Бинокль уставился на меня. Я высунул язык и поклонился. В ответ раздался громкий раскатистый смех; затем одна из учениц стала вырывать из рук другой бинокль, и между ними чуть не произошла ссора.

Я следил бы и далее за всей этой сценой. Но неожиданно в плечо меня толкнул какой-то крупный предмет и заставил с испугом отскочить в сторону. Что бы это могло быть? Я нагнулся и достал покатившуюся по полу вещь. Это была прекрасная сырая картофелина значительных размеров. Откуда она?

Я выглянул в окно, разглядывая ближайшие соседние окна. Никого не было видно. Однако, мне бросилось в глаза то, что под углом к моему окну почти рядом находились во всех этажах кухни. Я стал догадываться.

– Трах!

В окно влетела морковь. Ударившись о подоконник, она отскочила в сторону и упала на письменный стол. Вслед за морковью в непродолжительном времени последовал и лук, который расположился уже в чашке от умывальника.

Я высунулся в окно и закричал:

– Послушайте вы! Кто это там бросает морковь?

В ответ посыпались кусочки угля, чеснок и скорлупа от орехов. Я заметил, что проделки совершаются в окне этажом выше моего – и стал следить.

Немного погодя там показалась какая-то красная смеющаяся рожа, которая сейчас же скрылась.

– Эй, вы! – крикнул я. – Я дворника позову!

В окне появилась фигура кухарки.

– Чево?

– Перестаньте бросать всякую дрянь!

– Какая дрянь? Нешто картошка дрянь?

– Дрянь. И морковь дрянь, и вы дрянь!

– Прошу вас, господин студент, без оскорбления личности!

– Тоже личности… Рожи, а не личности.

– Как для кого. Тоже красавец выискался! Морда. Плюнуть жалко… Барыня! Этот студент меня задевает!

Последние слова были произнесены жалобным голосом. Очевидно, в кухню вошла хозяйка.

– Послушайте, madame! – заговорил я, увидев голову хорошенькой дамы, выглянувшей в окно. – Ваша кухарка бросает сюда картофель, морковь и прочие кухонные принадлежности.

– Неужели? Это ужасно!

– Невыносимо. Будьте добры, сделайте ей замечание!

– Хорошо, будьте покойны… Вы только что сюда переехали?

– Только что.

– Вы живете один?

– Да, один.

– Здесь раньше жил учитель. Ужасно смешной. Его наша Авдотья всегда изводила.

Мы поговорили об учителе, которого изводила Авдотья, и затем помолчали.

– Хороший у вас двор, – заметил я, – просторный такой.

– Да. И светлый. В нашем районе мало светлых дворов… А скажите, пожалуйста: сегодня нет ветра?

– Нет, очень спокойно.

– Я сегодня еще не выходила. А теперь хочу погулять. Как вы думаете: не будет холодно пойти в парк?

– О, нет, очень тепло. А разве вы не боитесь ходить одна?

– Конечно немного неудобно. Но мне не с кем пойти.

– А ведь так могут обидеть… Мало ли нахалов на улице! Если вы хотите, я могу проводить вас.

– Я была бы вам очень благодарна… Так знаете, что? Я пока оденусь, а вы выйдите и войдите вот в ту дверь, которая налево… Позвоните в № 5.

– Я сейчас… Через две минуты!

Мы еще немного поговорили, а затем она пошла одеваться. Я закрыл окно, надел другую тужурку и стал облачаться в свое пальто.

– Володька дурак! – раздался голос в соседней комнате.

Это была Зина.

– Зина, не ругайтесь, – мягко проговорил я.

– Вы идиот! Дурак! Пожалуйста, не называйте меня Зиной, я вам не Зина!

– С удовольствием.

– С удовольствием! С удовольствием! Идите скорее в пятый номер!

– Иду. Закройте за мною дверь, пожалуйста.

Я вышел. Дверь со страшным стуком захлопнулась за мною.

Мне пришлось возвратиться домой в два часа ночи. Я очень устал и потому лег сейчас же спать. Говорят, что в первую ночь на новом месте тревожно спишь; это правда. Я несколько раз просыпался и помню, что сквозь сон в соседней комнате мне как будто чудились голоса:

– Зина!

– Саша!

Наверно это мне только чудилось.

Глаша

– Барыня, к вам новая прислуга пришла. Договорите ее, а меня скорей отпустите!

Мадам Штукельман поморщилась.

– И что вы ко мне пристаете, Саша? Уже неделя, как вы меня мучаете с новой прислугой, а приходит всё такая дрянь, что не хочет даже наниматься. И где вы их таких находите?

– Я не виновата, барыня, что у вас никто не хочет служить.

– Что? Вы опять с грубиянством? Ой, Боже мой! Какая теперь пошла прислуга! Думает, что умнее господ. И всё подай: и на обед хлеб требует, и сахар к чаю требует, и чай требует, и даже деньги на завтрак для колбасы требует! А? И что они, взбесились, что ли? Ежели прислуга будет есть колбасу, то что нам, господам, есть? Антрекот или бифштекс? Ой, поганое время какое! Раньше ничего такого не было, чтоб я так жила!

Мадам Штукельман, наконец, отправилась на кухню посмотреть на новую горничную. В столовую она не решалась позвать последнюю, так как боялась за серебряный подстаканник своего мужа.

– Вы хотите служить у меня за все?

– Я чего? Могу.

– Так вы имейте в виду: я хозяйка очень строгая. Я не люблю, как другие хозяйки, чтобы прислуга разговаривала; днем вы должны работать, а ночью хотите спите, хотите – разговаривайте, это ваше дело. Понимаете?

– Очень даже понимаю. Дело ясное.

– Вот и хорошо, что ясное. А вы знаете уже, что нужно у нас делать?

– Нет, барыня.

– Так у нас, я вам скажу, работы немного, только зато я люблю, чтобы была аккуратность. Вот я вам скажу: вы должны утром ходить со мной на базар. Потом в девять часов убирать нашу спальню, столовую и подать чай. В половине десятого встает квартирант Кошкин; нужно убрать его комнату, принести воды, подмести, вытереть пыль, дать ему второй самовар, почистить башмаки, платье, пальто, галоши. В десять встает другой квартирант – рыжий студент. Ему тоже самовар, тоже подмести и всё то, что Кошкину. А в той комнате, что налево, тоже квартирантка в десять часов встает. Она богатая барышня, так чтобы вы ей все: и чай, и побежать купить что, и почистить, и помогать одеваться. А в одиннадцать часов поставите обед. Когда готов обед, нужно подать квартирантам каждому в его комнату и нам с барином тоже. А в три часа нужно еще отнести судки одни – в соседний дом, что направо, а другие – за три квартала отсюда; вам Саша расскажет. После обеда вы можете себе отдыхать: помойте только посуду, сходите за судками, вымойте мелкое белье, чтобы сразу много не собиралось. Когда вы немножко отдохнете, уже будет вечер; так вечером вы знаете, что нужно делать: поставить самовары, сбегать в лавочку, затопить печки, кончить белье, сдать счет, помыть стаканы… И можете себе спать. Спите себе, ежели хотите, до самого утра, только крепко спать нельзя: или панычи поздно приходят, или барин, или барышня… нужно дверь отворять, так чтобы меня не будили, понимаете? А больше с вас ничего не требуется.

– А сколько за это все?

– Что значит за это все? Я вам скажу: только за это я в месяц плачу 7 рублей, один фунт сахарного песка и на 10 коп. чая.

– Хи, что вы, барыня!

– Вы говорите: хи? А сколько вы хотите?

– Да ежели со стиркой, да с обедами, да судками, так за 12 рублей, не меньше.

– Что она говорит? – обратилась г-жа Штукельман к Саше, не веря своим ушам.

– 12 рублей просит.

– Двенадцать? Вы что – здоровая? У вас голова здоровая?

– Да что уж, как обыкновенно: голова.

– А я думаю – у вас немножко не хватает. 12 рублей? Разве можно такие страшные вещи говорить квартирной хозяйке? Чи вы сдурели? Ну, восемь рублей, больше ни копейки. Вам барышня будет давать два рубля, Кошкин – два рубля, студент – рубль и мы три. А когда будут давать на чай – так половина наша. Поняли?

– Что тут не понять… А где у вас спать? Антресоли есть?

– Что? Антресоли? Разве можно прислугу держать на антресолях? С ума сошли! На антресолях у меня тоже квартирант есть. Для прислуги у меня кладовка наверху. Вот эта.

– Да туда и взлезть-то нельзя, барыня!

– Хе! Нельзя. Разве вы ребенок, что не можете приставлять вот эту самую лестницу? Поставите лестницу и лезьте себе на здоровье. Хорошая кладовка, верьте мне, теплая: окошек нет, так что ни откуда не дует, все удобства. А как вас звать?

– Глаша.

– Вот и имя хорошее – Глаша. Так вы согласны?

Глаша колебалась, советовалась с Сашей, попросила один день на обдумывание. Наконец, решила попробовать.

На следующий день студент нервно позвонил несколько раз.

– Я вас попрошу приходить после первого звонка! – строго сказал он, пренебрежительно глядя на изрытое оспой лицо Глаши. – Сбегайте за булкой!

– Глаша!.. Глаша! Идите ко мне: я же просила вас застегнуть сзади платье!

– Сейчас, барышня! Иду.

– Куда? – кричал студент. – А булка?

– Одну секунду… Сию минуту!

Раздалось три звонка.

– Послушайте, Глаша, – заметила в коридоре г-жа Штукельман; – не слышите, что Кошкин в четвертый раз звонит? Где у вас уши?

– Башмаки! – раздался из-за полуотворенной двери бас Кошкина. – Живо! Что я вам, в чулках на службу пойду?

– Сейчас!..

– Булку! – крикнул снова студент.

– Башмаки! – рявкнул Кошкин.

– Глаша… скорее! Меня ждут! Мадам Штукельман, прошу вас сделать замечание вашей прислуге!

– Я не могу же разорваться, барышня.

– Мадам Штукельман! Прикажите вашей прислуге не говорить дерзостей… Сумасшедшая психопатка!

– Башмаки! – кричал Кошкин.

– Булку! – вторил студент.

– Что здесь за шум? – вышел из спальни г-н Штукельман. – Что за крики? Кто кого зарезал? Господин студент, это вам не университет, чтобы кричать. Глаша, тебе говорят – иди скорее! – Ой, какая мокрая курица, – будто ей семь рублей платят, а не восемь!

В одиннадцать часов вечера Глаша отправилась спать. Г-жа Штукельман показывала ей, как лазить наверх в кладовку.

– Вот вам лестница. Вы ее ставьте сюдой, потом одну ногу тудой, другую сюдой, и рукой цепляйтесь за гвоздь, чтобы не упасть. А теперь ногу наверх… выше… ну! Ну! Вот… вот и хорошо.

У г-жи Штукельман Глаша прослужила неделю. Через десять дней она стояла уже в кухне новой барыни – Сатанинской, одинокой богатой старухи, и договаривалась.

– Я одна живу в квартире, понимаешь? – говорила барыня. – У меня кроме кухарки и тебя только Джек и Джо из больших, а кошек шесть: Мурка, Киська, Пуська, Гуська, Нюрка и Рыжка. Так вот, смотри: я тебе дам семь рублей, чтобы ты смотрела за ними.

– Джек и Жо – ваши дети, чи нет?

– Дороже детей: собаки. Поняла? Так ты должна смотреть, чтобы они были довольны. Захотят ли чего собаки или кошки – чтобы всё было готово. Джека можно водить во двор; а Джо – не смей. Он у меня нежный, не любит свежего воздуха; у него бронхит. Потом каждый вечер все восемь постелей выбивай, прежде чем они лягут спать. И одевать их утром должна будешь.

– Я не понимаю, барыня: кого это еще одевать?

– А Джо, затем Мурку и Рыжку.

– Хи! Да я ни разу на своем веку не видала, чтобы скотину – и вдруг одевали.

– Что? Что? Ты про Мурку и Рыжку как говоришь? Скотину? Ты, смотри, у меня… полегче! Я этого не люблю, выгоню вон!

Со следующего дня Глаша приступила к исполнению своих обязанностей.

– Вот это Мурка, – знакомила г-жа Сатанинская свою новую служанку с кошками и собаками. – Ты с ней осторожно обращайся: она фамильярности не любит. А вот рыжая – это Рыжка. Рыжка у нас очень нервная: ты ее, не дай Бог, не дразни; а то она, наверно, тебя будет царапать и пищать, между тем как доктор ей запретил волноваться. Смотри же! А вот тебе Нюрка… Хорошая кошечка. Ты запомни ее привычки; у нее очень нежный характер, так что к ней сразу не привыкнешь: она любит, чтобы ей давали молочко еще в постели, и терпеть не может фарфоровых блюдец; ты ей подавай на стеклянном. Затем она любит, чтобы перед сном на ночь ее чесали у подбородка с правой стороны шейки… Джо! Пойди сюда, Джо! Вот смотри, у тебя новая прислуга есть теперь. Что, нравится? Дай ему свою руку, Глаша: он ее полижет. Это он очень любит.

За обедом Глаша начала распоряжаться. Налила похлебки во все тарелки, накрошила хлеба и стала кормить своих воспитанников.

– Поди сюда, ты… как тебя? Ну? Чего стал?

– Гррр…

– Я тебе загрыкаю! Ступай сюда, говорят. Хромой черт!

– Глаша! – крикнула из другой комнаты г-жа Сатанинская, – поди-ка сюда.

– Иду, барыня. Чего изволите?

– Кого это ты там хромым чертом назвала? А?

– Я так, барыня… я не называла.

– Врешь. Я сама слышала. Своими ушами слышала, что ты сказала хромой черт. Ты это на Джека? Ты посмела сказать ему это? Ты смеешься над тем, что бедная собачка хромает? И у тебя повернулся язык попрекнуть его этим? Неужели тебе не стыдно? Неужели твоя совесть не подсказывает, что попрекать физическим недостатком – грех и грех большой? Разве мой бедный, милый Джек виноват в том, что ему подлец-извозчик переехал лапу, когда он был еще глупым, невинным щенком и не понимал, что такое колесо? Чем он виноват? Стыдно, Глаша! Иди… Ступай кормить. Рябое чучело! Фи!

– Послушай, Мурка… – говорила Глаша, подставляя под морду кошки тарелку с похлебкой, – ты чего не жрешь? Стой, говорю… не уйдешь, сказано накормить, так я тебя накормлю, хоть ты тресни.

– Фррр… мяу!

– Нечего, нечего разговаривать. Другим людям есть нечего, а ты от похлебки морду воротишь. Бесстыжая.

– Глаша! – позвала из соседней комнаты Сатанинская. – Ты опять попрекаешь? Куском хлеба попрекаешь? А? Опять?

– Да я, барыня, ей-Богу, так… Иди сюда, Мурка… Мурочка! Славная ты моя… маленькая моя… хорошая! Ну, кушай, родная… Ну!

– Ооуу… ффф!..

– Ах ты, мерзавка! Царапаться? Барыня, у меня кровь идет!

– Что? Оцарапала? Кто? Рыжка? – испуганно вбежала в комнату Сатанинская.

– Не Рыжка, а та… как ее… Мурка, что ли, окаянная.

– А!.. Ну, у меня от сердца отлегло. И чего ты меня, старую женщину, пугаешь? А то Рыжке доктор запретил волноваться; я так испугалась: дай мне воды из столовой. Ах, беда, с вами, прислугой: вы всегда волнуете собак и портите кошкам характер. Уходи, я сама накормлю остальных! Мужичка необразованная… Дерево!

Через две недели Глаша служила на новом месте. Здесь уже не было ни собак, ни кошек, ни старухи. Но зато хозяйка – Кукушкина, – дама пожилая, любила чистоту и приучала Глашу к своим привычкам.

– Глаша… Передвинь-ка шкаф на середину комнаты: нужно его сзади обтереть!

Барыня смотрела, как Глаша передвигала шкаф, подтыкала свою юбку у пояса, вооружалась тряпкой и начинала вертеться вокруг.

– Вот, отлично. Теперь двигай комод.

– Да мы, барыня, вчера сдвигали комод!

– Не разговаривай, не разговаривай… что ты понимаешь? Говорят – двигай, ты и двигай. Не твоего ума дело. Вот так. Теперь я буду обтирать, а ты сними картины. Господи! Да там с третьего дня уже опять паутина завелась!

– Это не паутина, барыня. Это тень от занавески.

– Ну, ну… Не разговаривай. Я тебе говорю: паутина. Чего стоишь? Дай лорнет, я погляжу. Ага, конечно, паутина. А если и тень, то и то не беда: всё же чище будет.

К вечеру уборка кончается до утра следующего дня. Вечером, после чая, когда Глаша моет посуду, раздается крик:

– Глаша! Глаша! Скорее!

– Что случилось, барыня?

– Таракан… прусак! Убей!

– Где таракан?

– Там… около шкафа… Бррр… полз… Он за шкафом сейчас. Поймай!

– Да где его искать-то? Он, поди, уже в норе у себя.

– Я тебе говорю? Без рассуждений… Что? Нет там? Наверно к этажерке пополз. Подлезь под этажерку… Экая неповоротливая… погляди!

Поздно ночью, часа в два, возвращается барин. Он весело настроен.

– Глаша! Вы уже спали?

– А как же, все спят…

– Хе-хе. А я не сплю! Знаете, что, Глаша: поставьте-ка мне самоварчик, а? Хе-хе! Недурно на ночь чайку после выпивки в компании.

Горячего чайку. А то на дворе сыро. Шел это я и отсырел. Ей-Богу, отсырел. Хе-хе… Так вы живо поворачивайтесь… В кабинет принесите мне стаканчик, а я пока там почитаю газету. А?

Глаша идет на кухню. Руки едва двигаются, глаза полуоткрыты. Она еще хорошо не разбирает после сна: где она сейчас служит: у г-жи Штукельман, Сатанинской или Кукушкиной? Однако, это не мешает ей отыскать спички, зажечь лампу и энергично произнести:

– Ах вы, черти вы полосатые!

Рождественская песнь

На краю города, где сердито шумит охладевшее море, борясь с назойливыми объятьями старика Мороза, где черная полоса земли бесстрашно ворвалась в белое кольцо пенящихся волн, – прилепившись к холму, приютилась одинокая дачка. Там сейчас ярко светится огонь, и чем гуще собираются сумерки, тем светлее становятся его четырехугольные пятна. А кругом пустынно и мрачно. Море воет от боли и гнева; нет ему выхода из этих крутых неподвижных берегов, и с холодным спокойствием слышит земля его бесконечные жалобы; вот ударило оно со свирепою яростью в тихо вздрогнувшую скалу; потекли назад ручейками разбитые волны, и легкомысленный ветер, который прыгал в это время со ствола на ствол, вблизи стоявших деревьев и сгибал без сожаления их тонкие ветви, услышал, как прошипело море, собирая снова свои ослабевшие силы:

– Ненавижу тебя! Вот миллионы уж лет, как ты сдерживаешь меня, проклятье тебе!

– Проклятье!.. – закричал, хохоча во весь рот, легкомысленный ветер. – Бей ее, эту землю, неподвижную, безответную, молчаливую! Ги-ги-го! Неситесь, братья, сюда! Промчимся над морем, будем бить и терзать, – и от бешенства встанет оно горою, хлынет на землю, не устоять скале под напором воды. И в хаосе разрушения – мы устроим наш праздник!

– Ги-ги-го! – завыл где-то вдали примчавшийся на призыв новый вихрь.

– Ау – и! – откликнулся первый, бросив ветви деревьев и побежав по кустарникам к морскому обрыву. – Ату-его!

Море дрогнуло. В недоумении застыли на мгновение его сердитые седые гребни, вскинувшись к небесам; покачнулись верхушки плавно шедших валов, и расстроились бесконечные, шедшие медленно, одни за другими ряды, разбежавшись в смятении.

– О-ох! – заныло где-то вдали, в глубине.

– Берегись! – завопили вдруг волны, ударяясь о берег. – Прочь с дороги! – зашипели они прибрежным камням. – Мы будем вас бить, забавляясь, бросать без сожаленья наверх, ловить снова, и снова бросать. А ты, берег, уйдешь прочь, уступив нам дорогу! Кроме неба, – ты повсюду давишь на нас, и прикованы всегда мы к твоему каменистому дну. Расступись же, или – горе тебе!

– Нн… те, – прогудел глухо берег.

И он дрогнул своим черным телом, уперся сбоку в равнину и, грохоча и звеня, бросил в море камнями.

– Я отбила скалу! – прокричала волна, унося и глотая своей пастью черную массу. – Ко мне на помощь – эй, вы, – и победа за нами!

Наверху быстро бежали одна за другой серые тучи. Как будто оборванные и истерзанные ветром, убегали они, скрываясь вдали в густой черной толпе, и помятыми мокрыми краями своими наклонялись к водной поверхности и беззвучно шептались у горизонта с собиравшимися бежать к берегу далекими волнами.

А на берегу, из-за распростерших свои голые сучья деревьев, ярче и ярче светились четырехугольные окна, переливаясь огнями. И стаи беспокойных снежинок бежали туда, бились о стекла, лепились к стене, а любопытный ветер пролезал в узкие щели, проходил внутрь через трубу с притворным воем, точно прося защиты и помощи, и прислушивался к звукам внутри.

– Как светло! – говорила одна снежинка другой, – ведь теперь нет на небе яркого солнца. Откуда же свет?

– Не знаю, – отвечала другая, тихо садясь на пушистый слой своих старших сестриц; – разве может быть свет там, где нет ни солнца, ни луны, ни ярких звездочек?

– Иногда, – снова прошептала первая снежинка, – мы и сами сверкаем так, как сверкают огни там, внутри, среди игл поставленной в комнате елки. Иногда морозным днем, когда солнце взойдет, а небо опрокидывает над землей свой голубой стеклянный купол, – мы лежим на земле белой огромной пеленой и переливаемся разными огнями. Мы сверкаем, искримся, и свет солнца тогда весь проходит сквозь нас.

– Я это знаю. Но, пропуская этот свет, мы всё же остаемся холодными. Почему же оттуда веет теплом, когда дед Мороз разрешил нам падать из туч, и когда льдом покрылись деревья, звенит скованная земля, леденеют от прикосновения волн морские скалы?

– Не понимаю… – отвечала первая снежинка. – Разве может быть тепло там, где нет солнца, луны и ярких звездочек?

– Прочь отсюда, негодные! – кричал, свистя и крича налетавший на окно неожиданно ветер. – Не лепитесь к окну, крутитесь, носитесь, танцуйте в холодном воздухе, занося всё вокруг, ломая тяжестью своею деревья! Но вам нечего делать здесь, смотря на людей!

Завертелись снежинки. Понеслись белым роем по равнине, то сбиваясь в сугробы, то разлетаясь в стороны, чтобы сойтись снова с другими. А из окна продолжал литься таинственный свет среди ночи, расходилось вокруг тепло – без лучей горячего солнца.

– Что слышу я? – спросила одна волна другую, – ты прислушайся: вот идут сюда какие – то странные непонятные звуки.

– Да, я слышу, – остановилась другая волна, преждевременно разбившись, не дошедши до берега. – Я не знала таких звуков в природе.

– То не ветер ли утихающий после буйного бега?

– Нет, не ветер. Я хорошо знаю его вой: в звуках вихря слышен треск ломающихся деревьев, плач ветвей, шепот травы. В нем есть шуршанье земли, колыханье воды. Нет, то не ветер. Таких звуков не бывает в природе.

– Где раздалось это странное пенье? – спросил себя неугомонный ветер, остановившись вдруг в поле и бросив играть со стаей снежинок, упавших на землю. – То не море ли? Нет, то не море! Или земля? Но земля всегда молчит… Откуда же это?

И, подпрыгнув высоко над землею, ветер с гиком понесся назад по равнине. Пенье неслось оттуда веселое, радостное – из-за этого яркого странного четырехугольного пятна.

Там, спустившись в трубу, ветер затих в печке, прислушавшись.

Седой старик сидел посреди комнаты и размахивал руками. Глядя на тихо мерцавшие свечи, отражавшиеся в чистых молодых глазенках, дети стояли вокруг старика; они пели среди воя ветра, грохота моря, свиста метели. И ничто в природе не могло понять их.

Наконец звуки замерли. Старик поцеловал детей одного за другим, обнял и громко проговорил:

– Не тяни, Миша, Колю за волосы! Помните, дети, что я вам сказал: любите друг друга, не ссорьтесь, так как сегодня великий день: в этот вечер родился Тот, Кто принес с собой в этот ужасный мир борьбы вечную Любовь. Умирают люди, умирают народы, но любовь остается. Она растет среди ужасов, ненависти, вражды, пускает всё глубже и глубже свои корни, распространяет вокруг свет и тепло, – и как остров среди великого океана, стоит непоколебимая и уверенная в своем великом будущем. Будем же верить, дети, в любовь!

– Любовь? – заворчал в трубе ветер. – Что это такое – любовь?

Он с шумом вырвался через трубу наверх, пролетел над седыми гребнями морских волн, крича и беснуясь:

– Кто из вас, волны, скажет мне, что такое любовь?

Но волны гудели злобно и грозно. Покинув море, ветер помчался над беспредельной равниной.

– Камни и скалы! Горы, долины! Кто из вас скажет мне, что такое любовь?

Но земля молча лежала, распростершись, холодная.

Он возвратился назад, к ярко освещенному четырехугольному пятну окна. Возле него по-прежнему бились, заглядывая внутрь, любопытные снежинки.

– Нет любви! – крикнул ветер, ударяя в окно, – нет нигде! Море борется с берегом, мне подвластна земля и вода – и нигде я сейчас не мог встретить любви!

Он в злобе бросил в яркое окно горсть пушистых и мягких снежинок.

– Как тепло!.. – прошептали они, скользя вниз по стеклу – Ах, мы таем, мы чувствуем: здесь есть свет, есть тепло, есть любовь!

Они скатились вниз и упали на землю прозрачными чистыми слезинками.

– Ложь! – завыл дико ветер, ударив по сугробу, лежавшему у окна, – нет любви!

– Нет любви! – подхватили бушевавшие у берега волны.

– Нет… – нерешительно застонала земля.

Но внутри, за светлым пятном окна, продолжали сверкать огни; лился, прорезывая мрак ночи, яркий мерцающий свет; этот свет шел далеко, в глубь равнины, шел наверх – к черным тучам, отражался слабым отблеском на гребнях непримиримых валов. И глядели, опускаясь к земле, хмурые тучи; заглядывали, поднимаясь к небесам, холодные волны; слушал снова ветер в трубе – и никто из них не понимал: что это такое любовь, о которой говорят там за странным окном, где зимою – тепло и где ночью – светло…

По дороге в Швейцарию

I

Как бы там ни было, а мы с Левой решили ехать в Швейцарию.

Леве необходимо лечиться. Один известный одесский врач констатировал у него отсутствие правого легкого и трех четвертей печени; другой, еще более известный врач, не нашел левого легкого и ужаснулся сильно опущенным почкам, и если бы не третий доктор, который признал оба легких целыми и невредимыми, то наверно с Левой случился бы от волнения разрыв сердца. Этот третий успокоил Леву, ощупав и выстукав его, и заметил только, что у него, к сожалению, почему-то нет селезенки.

Я живо помню лицо моего друга, когда он выслушал эту неожиданную новость; хотя он и не знал хорошо, для чего ему собственно нужен этот орган, но все-таки ему было крайне обидно и досадно жить без селезенки, зная, что у всех она есть, а у него– нет.

А потому он решил во что бы то ни стало ехать; но только куда? Когда пришлось по поводу поездки снова обращаться к докторам, то первый из упомянутых врачей подумал и ответил:

– По-моему, вам следовало бы поехать в теплые края… Например, в Корсику, Алжир или Каир.

– А там достаточно тепло, г. доктор? – дрожащим голосом спросил Лева. – Может быть, лучше в Месопотамию? А то в степь Гоби или Шамо?

– Нет, я думаю, достаточно. В Месопотамии, знаете, нет благоустроенных санаторий, а степь Гоби еще пока мало исследована. Поезжайте в Каир, и я ручаюсь, что у вас температура с 37,2 сразу спадет до 37,1.

Другой доктор двусмысленно улыбнулся:

– Конечно, авторитет доктора X* не позволяет мне противоречить… заявил он, – но, по моему мнению, вы погибнете, если не поедете наверх, в горы. Вам нужен сильный мороз, градусов в 35, 40. Вот в Америке, говорят, замечательно хорошо действуют санатории, расположенные на горе Попокатепетль. Правда, я сам не знаю, где она находится, в Северной или Южной Америке, но вы там уже сами ее найдете. Только выезжайте немедленно, так как вам нельзя запускать своей болезни!

Третий врач, как легко можно было догадаться, посоветовал Италию, и потому Лева стал уже отчаиваться.

Но так как мы слышали, что от всяких болезней и даже от отсутствия селезенки ездят лечиться в Швейцарию, то мы и решили:

Лева едет в Швейцарию, а я вместе с ним, так как, если сейчас у меня и нет ничего, то это еще не значит, что никогда ничего не будет; тем более, что моя бабушка умерла от подагры, дедушка утонул, а до него все мои предки поголовно перемерли один за другим.

Итак, решено. Мы едем лечиться.

Через неделю мы получили паспорта, – сделали визит консулу, уложили вещи и, так как оба знаем немецкий язык только «теоретически», то купили себе два экземпляра «Русского в Германии».

Нас провожали на вокзал двое товарищей, которые взяли для себя в кассе билеты и плац-карты для того, чтобы выйти на перрон. Плацкартами они, к сожалению, не воспользовались, так как на перроне не только лежать, но и сидеть негде; но для добрых друзей можно заплатить не только за билет, которым не воспользуешься, но и за плацкарту, которой тоже не воспользуешься; поэтому мы не расставались до самого отхода поезда и оживленно беседовали; я посоветовал Ивану Ивановичу не забывать кормить свою кошку; Лева заметил, что сегодня небо вполне ясно, вследствие чего хорошо видны звезды, и мы, наконец, поехали.

Поезд этот курьерский. Народу было мало; в купе, кроме нас, никого. Поэтому мы сняли пальто, расположились поудобнее, и так как спать было еще рано, то завели дружескую беседу.

– Ты знаешь, – сказал Лева, – нам следовало бы подумать относительно воров на эту ночь; как, по твоему, лучше: чтобы деньги были у одного из нас, или поровну у обоих? По-моему, лучше, если у обоих. Ты понимаешь: если у тебя и у меня будет поровну, то в случае кражи половина все-таки останется!

– Зато, если деньги будут у меня, а вор будет красть у тебя, то у нас останутся все деньги!

– Хорошо, если так… Впрочем, погоди. Я изучал в университете теорию вероятностей, и с тех пор, как прошел теорему Бернулли, представляю всё ясно в таких случаях, как на ладони. Вот, слушай. У нас с тобой сейчас 200 рублей.

Так? Вероятность того, что вор полезет в твой карман, обозначим через 1/х, где х есть число целое и больше единицы. Далее. Вероятность того, что вор полезет в мой карман, та же самая, как и в твой – так как вору всё равно у кого украсть – у меня или у тебя. Поэтому вероятность того, что вор стянет кошелек у кого-нибудь из нас безразлично – будет равна 1/х + 1/х = 2/х. Итак, первая часть задачи решена. Теперь рассмотрим вопрос о деньгах. Если деньги находятся только у тебя, или только у меня, то в случае пропажи мы теряем вдвое больше, чем если деньги находятся поровну у обоих. А отсюда мы получаем вывод: если деньги находятся у одного – вероятность потери вдвое меньше, но зато опасность потери в количестве денег – вдвое больше. Таким образом, я доказал, что всё равно – будут ли деньги у обоих нас поровну, или все у одного.

– Я это хотел тебе сказать с самого начала без всякой теории вероятности. А где твое пальто? У тебя там спички.

– Пальто висит около прохода.

Я встал и направился к дверям.

– Здесь ничего нет, – заметил я, ощупывая при свете похоронной вагонной свечи вешалку; – куда ты его повесил?

Лева подошел ко мне, тоже ощупал стенку, но пальто не нашел.

– Где же оно? – спросил он меня с удивлением.

Мы стали исследовать сидение, лазили наверх глядеть на чемоданы, смотрели в сетках, зажигали под скамейками спички – пальто исчезло бесследно, исчезло, точно его повесили на вешалку в университете.

– Очевидно украли, – пояснил мне Лева, когда мы безрезультатно окончили свои поиски, – я теперь вспоминаю, что, когда я говорил о сложении вероятностей – мимо проходил какой-то господин и заглянул в купе. Не он ли стянул? А?

– А ты вычисли!

Лева сел, печально облокотился на стенку и задумчиво проговорил:

– Черт бы его взял! Здесь задача неразрешима, так как число равновозможных случаев, долженствующих представлять знаменатель, бесконечно. В особенности в России, где жуликов бесконечное множество. А, ведь, каков каналья! Еще году не было, почти новое. Хорошо, что у меня есть другое запасное в ремнях…

Он долго ворчал, пока, наконец, мы не решили, что горю ничем пособить нельзя. Тогда мы растянулись на сиденьях, ощупали карманы, и, повернувшись на тот бок, на котором находились в карманах кошельки, стали дремать. Что видел во сне Лева – я забыл его спросить; но мне снилось, будто я разговаривал с Пуришкевичем об английском парламенте и о переписке его, Пуришкевича, с английским королем; Пуришкевич в беседе со мною делал очень дельные замечания, был остроумен, красноречив, так что даже удивил меня своим глубоким умом и огромной начитанностью. К сожалению, когда кондуктор схватил меня за башмак и закричал «Волочиск», я раскрыл глаза и ясно понял, что то был сон.

– Приготовьте паспорта и представьте на станции, – продолжал кондуктор, – а назад вам принесут сюда в вагон!

– А пересадка есть? – спросил Лева.

– Пересадка дальше, в Подволочиске.

Мы не успели умыться, надели пальто и выскочили на перрон. Куда идти предъявлять паспорта?

Лева, еще не успевший хорошо протереть глаза, подошел к какому-то господину и вежливо спросил:

– Wo?[29]

Он при этом выразительно постучал левой рукой по паспорту и наивно улыбнулся, давая этим понять, что он иностранец.

– Ась? – спросил в свою очередь незнакомец.

– Ass? – удивился Лева, растерянно поглядев на меня. – Was ist das ass? Ich verstehe nicht![59]

– Я по-немецки не понимаю, – ответил незнакомец, – найн, найн, мусье.

Мы обрадовались. Здесь еще, оказывается, русская граница. Незнакомец нам растолковал, что пока предъявляют паспорта только русским властям, и что таможенный осмотр будет в Подволочиске.

Выполнив все формальности, мы вернулись в вагон и по отходе поезда попросили кондуктора указать, где находится граница. Так как мы с Левой оба никогда не были заграницей, а Лева, кроме того, дальше Аккермана никуда не ездил, то нам было очень интересно поглядеть, как отгораживаются друг от друга такие могущественные и богатые государства, как Австро-Венгрия и Россия. Леве почему-то представлялось, будто на границе должны быть вкопаны столбики с прибитыми к ним дощечками, на которых написано: «Покорнейше просят цветов не рвать, травы не топтать, собак не водить». Я же, как историк, знал прекрасно, что таких надписей ни одно корректное государство себе не позволит, даже такое, как Австро-Венгрия. Мне казалось, что наша граница с Австро-Венгрией должна быть огорожена проволочными заграждениями, снабжена волчьими ямами, над которыми развеваются белые флаги и ленты с надписями: «Будем союзниками, пока вы нам нужны, и пока мы вас не надуем!»

И что же оказалось? Ни столбиков, ни проволоки, ничего! Только какое-то серенькое узенькое болотце в роде канавки или речонки, а по обеим сторонам одинаковые избы, та же серая земля, та же унылая равнина.

– Мы заграницей! – сказал я Леве, – поздравляю.

– Теперь можно безопасно снять пальто, – ответил Лева, облегченно вздыхая. – А мне все-таки как-то странно… всё здесь от нашего ничем не отличается, всё, как и раньше, но… Ты знаешь, мне немного грустно. Я теперь, пожалуй, с удовольствием встретился бы и со своим вором!

Поезд скоро пришел в Подволочиск, и мы пошли раскрывать свои вещи.

– Was haben sie hier?[60] – спросил меня чиновник, указывая на багажный чемодан.

– Nicht – sein[61], – поспешно ответил я, помня немецкий философский термин, обозначающий небытие, а в данном случае отсутствие контрабанды.

– So… und was ist hier?[62]

– Hier? Hier… Dinge… Dinge an und für mich[63].

В данном случае я воспользовался терминологией Канта. Не знаю, читал ли австрийский чиновник Канта, но он почему-то встревожился и начал рыться к корзине. Затем, вытащив будильник, завернутый в бумагу, он потряс его в воздухе и начал бормотать что-то так быстро, что я понял из всей его речи только слово was, а Лева – слово das.

– Ich verstehe nicht[64]! – заявил я твердо. Чиновник повернулся к Леве и продолжал лепетать.

– Ich verstehe nicht! – ответил ему Лева, также не растерявшись, но в это время чиновник повернул в руках будильник, зацепил за задвижку, и тот затрещал. Чиновник вздрогнул и побледнел.

– Лева! Он, ей-Богу, думает, что это адская машина, – рассмеялся я. – Das ist Russische Budilnik[65], —обратился я к чиновнику.

– Bombe[66]?

– Nicht bombe… aber… aber…[67] Левка! как по-немецки часы, я забыл? Время – Zeit[68], а часы… а! Das ist eine Zeitung! Verstehen Sie?[69]

– Что ты! – схватил меня за рукав Лева. – Das ist die Uhr! Uhr![70]

Корзину подозрительно продолжали рассматривать, осмотрели и отпустили нас к самому отходу поезда. Поезд был уже австрийский, Schnellzug[71] на Вену. Много поляков, везде польский говор, так что даже не чувствовалось, что мы заграницей.

Тем не менее мы решили с самого начала приучаться говорить по-немецки. Мы воспользовались одним своим соседом немцем, достали из корзины «Русский в Германии» и завели разговор, начиная с первой страницы руководства.

– Guten Tag, mein Herr![72] – сказал я.

– Guten Tag… – ответил несколько озадаченный немец.

– Guten Abend, gnädige Frau[73]!.. Виноват… Ай, ай… ай… я не то. Левка, ты меня не сбивай! Wie geht est Ihnen[74]? – обратился я снова к соседу.

– Danke, gut[75]… – пробормотал немец, очевидно, не на шутку встревоженный.

– Es geht mir schlecht[76], – продолжал я.

– So[77]!..

– Ich habe Sie schon lange nicht gesehen[78], – отчетливо произнес я, держа перед собою путеводитель.

– Ich auch[79]…

Немец оглядел меня с ног до головы, подозрительно взглянул на Леву.

– Adieu![80] – проговорил вдруг он, забрав с сетки в одну руку чемодан, а в другую пальто и переходя в соседнее купе.

– Leben Sie wohl![81]

Первая попытка, как видно, была неудачна, так как немец оказался неразговорчивым. Но у нас ведь еще впереди столько немцев!

Мы молча стали глядеть в огромные стекла на расстилавшуюся вокруг равнину. Те же самые ветряные мельницы, та же солома на крышах… Какая разница с Россией? И снег, покрывающий всё вокруг огромной белою пеленой, чем он разнится от нашего национального снега? Да и ведь это, строго говоря, наши земли; с какой же стати попали они в руки Австрии? Хотя и изгоям досталась эта область, но все-таки не мешало бы и ее давно присоединить к нам.

Я сейчас не придумал полного плана завоевания, но план не так важен. Гораздо важнее завоевать. А что мы должны продвинуться на запад – ведь это сейчас наша историческая задача, такая же, как и движение на восток, на юг и на север. Только о своем плане я не хочу открыто говорить, так как государственные тайны умею сохранять не хуже Гучкова.

II

Наступил вечер, всё чаще и чаще садятся немцы. Славянский язык затухает. Завтра рано утром мы в Вене.

В Вене мы сначала думали остановиться на несколько дней. Однако, после некоторых колебаний, Лева заявил, что Вена может скверно отозваться на его селезенке, и потому мы решили осмотреть город на обратном пути.

Так как наш маршрут в Швейцарию лежал через Тироль, то мы должны были переехать на извозчике на Западный вокзал. На этот вокзал нанятый нами Einspänner[82] привез нас с таким расчетом, чтобы первый утренний поезд на Инсбрук уже ушел.

В указанном факте Лева почему-то увидел чрезвычайную немецкую аккуратность, так как, по его мнению, от Nordbahnhof’а[83] до Westbahnhof’а[84] наш возница вместе с лошадью привык всегда ехать не более и не менее 32 минут, хотя бы на них наскочил вагон трамвая, или упал с неба метеорит.

Правда, мы не знали, что у нас впереди два часа. Впопыхах расплатились, позвали носильщика – Träger’а и, показав ему на наши вещи, а затем, ударив себя в грудь, протянули вперед руки и сказали: «nach Innsbruck[85]!»

Носильщик поволок вещи, а мы бросились покупать билеты.

Удивительно глупеешь, когда попадаешь в чужую страну и не умеешь связно сказать то, что хочется. Весь как-то опускаешься, горбишься; глаза становятся тусклыми, губы отвисают; по лицу проходят складки уныния и тревоги; всё лицо принимает гармонично во всех-своих частях глупый вид. Все способности притупляются; начинает казаться, будто вы глупее самого последнего носильщика-немца, а что касается швейцара, который важно стоит в вестибюле вокзала и кричит, когда какой поезд отходит, то перед ним вы прямо чувствуете робость и благоговение, точно в России перед начальником целой сети железных дорог.

Мы начали метаться. Завидев вблизи в вестибюле небольшое открытое окошечко, за которым виднелась какая-то мужская голова, я почему-то решил, что там касса.

– Bitte… – просунул я туда деньги, – zwei Bilette… nach Innsbruck![86]

Но в это время сзади меня схватил за рукав носильщик, показал на вывешенное сверху окошечка объявление «Tabak-Zigaretten»[87] и повел в противоположный конец вестибюля.

Мы купили билеты, умылись, выпили кофе и стали ждать.

Публики было много, носильщик наш исчез, и за пять минут до отхода мы испуганно бегали с Левой по перрону, отыскивая наши вещи.

Осталось три минуты… Лева, растерявшись, схватил было уже какого-то господина за сюртук и жалобно спросил:

– Wo ist mein Träger?[88]

Но как-раз в это время я заметил около одного из вагонов наши чемоданы и носильщика, который стоял спокойно возле них и курил.

Мы налетели с двух сторон, схватили оба по чемодану и стали толкать носильщика в вагон.

– Скорее!.. Schnell! – начал подталкивать я трегера сзади. – Bitte, schnell[89].

Тот выпустил из рук чемодан, посмотрел спокойно на нас, полез в карман и, достав оттуда часы, невозмутимо ответил:

– Zeit genug! Sie haben noch zwei Minuten[90].

Едва мы успели расплатиться с трегером, как поезд тронулся. Вагоны бросало из стороны в сторону, так что приходилось крепко держаться за крючки вешалок, чтобы не удариться головой в стекла. Сначала это забавляло, но впоследствии начало надоедать. Мне кажется, что даже на старых пароходах Русского общества в ясную погоду, когда они стоят в бухте, так не качает, как в Австрии в поездах на железных дорогах.

Дорога вначале неинтересная; по обеим сторонам в открытом поле мелькают огромные дощатые заборы с гигантскими объявлениями – на много верст за Веной. Везде всё заселено, нигде нет пустого свободного места, например, болота какого-нибудь, на котором наш привычный русский взор мог бы свободно отдохнуть.

Только к вечеру вблизи Зальцбурга картина начала изменяться. Показались тирольские Альпы, сначала предгорья, покрытые хвойным лесом холмы; затем выросли огромные утесы, скалы, и вскоре мы пробирались уже в живописном ущелье Инна, и наш крохотный локомотив, пыхтя и сопя, кряхтел на поворотах, бежал между скал, терялся внизу, то прильнув к склону огромного уходящего в небо гиганта, то перелезая по мостам и аркадам с одной стороны на другую. А внизу, отражая в себе темное небо, бежал синий Инн, окаймленный снежными берегами. Солнце зашло, и вершины гор заалели. Поползли синие тени, почернели ели, выглядывая из-под нависших над ними белых шапок пушистого снега; внизу погружалось всё во мрак, но вершины еще сверкали, и красный их отблеск извивался внизу, в синих водах потемневшей реки.

– Ты о чем думаешь? – мечтательно спросил я глядевшего в окно Леву.

– Я думаю о том – не надул ли меня ресторатор, когда давал сдачи после обеда? Он мне, кажется, всунул не серебро, а никель. Дурацкий обычай делать монеты из никеля! У нас гораздо лучше видно, по крайней мере, без всякого мошенничества, что медь, а не серебро.

Наконец, в 10 часов вечера мы в Инсбруке. Так как Инсбрук окружен горами, воздух в нем чист, и потому на здоровье Левы наше пребывание здесь плохо отразиться не может, – мы решили на два дня остановиться и передохнуть. В одиннадцать часов мы уже сидели в гостинице и давали распоряжение горничной:

– Bitte noch… ein Bett[91], – сказал я.

– Und Küssen![92] – прибавил Лева.

– Was?[93]

Горничная хихикнула и выскочила из комнаты с такой легкостью, будто ей было не сорок, а семнадцать лет. Мы поглядели ей вслед и молча начали смотреть друг на друга.

– Что с ней? – наконец проговорил я.

– Она, кажется, подвыпила! – начал строить догадки Лева.

– Или просто глупа.

Через пять минут появился уже лакей.

– Bitte… noch ein Bett… – начал я.

– Und ein Küssen, – прибавил опять Лева.

– So! Kissen? Ich verstehe… Gleich, mein Herr[94].

Когда кровать была внесена, и мы умылись, Лева посоветовал лечь спать, чтобы завтра раньше проснуться.

Мы подошли к кроватям и осторожно пощупали перины.

– Ты умеешь спать на них?

– Конечно. Это очень просто. Нужно прямо лечь сверху и заснуть, больше ничего.

– А одеяло почему тогда снизу?

– Это ничего не значит. Это, наверно, обычай такой тирольский. Когда захочешь лечь, то перевернешь постель, достанешь одеяло и укроешься.

– Ты думаешь? А не проще было бы тогда одеяло сверху постлать? Ну-ка, попробуй первый!

Лева стал на стул, протянул на перину одну ногу, и, обернувшись ко мне, тревожно спросил:

– А ты меня вытащишь, если я сам не смогу вылезть?

– Вытащу.

– Даешь честное слово?

– Даю, лезь! Ставь другую ногу.

Лева протянул другую ногу, но не сдержал равновесия и упал в перину.

Я начал хохотать. Лева тоже, и я слышал, как из глубины перины Лева с загробным дьявольским смехом восклицал:

– Господи! Какие идиоты немцы! Ты знаешь: я сейчас, когда падал, придумал теорию относительно немцев. По-моему, они в своей массе – самый ограниченный и тупой народ в мире. А потому их нация имеет возможность выставить величайших мыслителей и культуртрегеров. Понимаешь? Все силы нации, так сказать, уходят на великих людей, а на массу – ничего не остается. Поэтому они все такие дураки. А у нас наоборот: гениев мало, а зато дураков нет. Все умные. И я, и ты – и вся наша интеллигенция умна. Понял?

– Не говори глупостей. А теперь я тебя не вытащу!

– Сашка!

– Ей-Богу, не вытащу!

– Послушай, Сашка!..

Я начал снова хохотать, но в это время в соседнем номере раздался неистовый грохот и вслед затем крик:

– Умру! Э!

– Что там такое? – воскликнул Лева, высовывая голову из перин, – кто-то, кажется, злится?

– Погоди… – встревожился я. – Там в номере русские.

– Что? С ума сошел? Какие русские?

Лева беспричинно продолжал хохотать, сам не отдавая отчета в том, чему он собственно смеется.

– Умру! Э! – раздался снова потрясающий вопль.

Сомненья не было: там какой-то русский взывает о помощи! Теперь не только я, но и Лева расслышал возглас, и мы сразу притихли. Мы начали шептаться.

– Что делать? Дать знать номерному? Или пойти самим? Лучше самим… Может быть, он уже умирает… Нужно спешить!

Лева не успел надеть башмаков, а я пиджака, и мы выскочили в коридор. К счастью, у русского дверь не была заперта, и мы оба – один без пиджака, другой без башмаков – неожиданно ворвались в его комнату.

– Что такое? – воскликнул я, вглядываясь в темноту.

– Что с вами? Здесь что-нибудь случилось?

– Zu Hülfe![95] – заорал из угла кто-то, и комната вдруг осветилась. На кровати перед нами очутился немец, который лежал в колпаке под периной и отчаянно дрыгал ногами.

Когда на продолжительный звонок немца прибежал номерной, и мы вступили с ним в оживленные пререкания – тогда только выяснилось, что «умру, эй» означало не «умру», а «um Ruhe»[96]; этим восклицанием сердитый немец призывал нас к спокойствию.

На следующий день мы бродили по улицам Инсбрука и под впечатлением вчерашних событий ругали немцев. На главной улице Maria-Teresia-Strasse мы прогуливались взад и вперед несколько раз по узенькому, кривому тротуару и наблюдали за тирольцами. Так вот эти тирольцы, которых мы видели до сих пор только в оперетке! Те самые тирольцы, о которых Гейне в своих «Reisebilder» писал: «они красивы, веселы, благородны, храбры и неизмеримы духовной ограниченностью… Они – здоровый народ, потому что они слишком глупы для того, чтобы быть больными… О политике они ничего не знают, кроме того, что они имеют короля, который носит белый кафтан и красные штаны, о чем им рассказывал старый дядюшка… Когда же к ним на уединенные горы взлезают патриоты и красноречиво рисуют им, что они теперь приобретают князя, который носит голубой кафтан и белые штаны, тогда хватают тирольцы свои ружья, целуют жен и детей и спускаются с гор, чтобы умереть за белый сюртук и любимые старые красные штаны…»

Когда я напомнил это место Леве, он рассмеялся и, показав на шедшую впереди нас даму, сказал:

– Ты знаешь, если у тирольцев все женщины – такие рожи, как эта, то я понимаю, почему они так охотно спускаются со своих гор, чтобы умереть за красные штаны. Ты погляди, какая у нее талия!

– Ты знаешь, она напоминает мне древнегреческие вазы микенской культуры.

– Что вазы! Гриб – перевернутый вверх ногами и изгрызанный с одного бока, – вот на что она похожа, по-моему.

– А рожа-то, действительно, глупая.

– Прямо плюнуть хочется!

– Плюнуть не плюнуть, а если ночью увидишь, то наверно не на шутку перепугаешься.

Дама, которая до сих пор шла спокойно и иногда только поглядывала по сторонам, вдруг повернулась к нам лицом и резко воскликнула:

– Нахалы! Довольно! Чего пристали?

Она подобрала платье и перешла на другую сторону.

После обеда мы осматривали гробницу Максимилиана и статуи его приближенных в Hofkirche, а затем решили подняться по подъемной железной дороге на находящуюся возле Инсбрука гору Hungerburg.

Мы с Левой, кроме одесского фуникулера на бульваре, никакой подъемной дорогой больше никуда не поднимались. Поэтому, когда мы увидели снизу, на какую высоту идет дорога и притом – под каким уклоном, то я поглядел на заходящее солнце и небрежно сказал:

– Ты знаешь, а мне кажется, уже поздно сегодня. Поедем-ка завтра.

– Почему завтра? – пытливо поглядел на меня Лева.

– Лучше будет видно, – серьезно заметил я. – Ты что? Думаешь, что я боюсь? Хочешь – едем сегодня! Мне всё равно.

Мы подошли к кассе на станции, купили билеты туда и обратно и направились к вагону. Вагоновожатый открыл дверцу, впустил нас в последнее купе и захлопнул дверь. Всё было кончено. Нужно сознаться, у меня что-то засосало под ложечкой, но так как в купе, кроме нас, сидели еще две барышни и одна старая дама, то я сделал непринужденный вид и стал смотреть назад.

Раздался сигнал электрического звонка, и вагон тихо снялся с места. Мы выползли из-под навеса и стали подниматься по наклонному мосту через Инн.

Когда я увидел, как станция начала уходить куда-то вниз назад, а под нами далеко внизу протянулась река – я, очевидно, побледнел, так как Лева, посмотрев на меня, сам слегка взволновался.

– А, ты знаешь, мы уже довольно высоко, – заметил он, осторожно глядя в окно вниз, где из-под стенки вагона не было даже видно моста.

– Да… – твердым голосом ответил я, – тут не низко.

– А они удивительно прочно строят мосты, – продолжал Лева, – это не то, что у нас! Очень прочно.

– Не думаю, – заметил я, засмеявшись каким-то надтреснутым смехом, – вагон, по-моему, очень легко может наклониться на бок и полететь вниз.

– Чепуха! – побледнел в свою очередь Лева. – Ты ужасный трус, как я вижу. Чего бояться? Сколько людей ездит взад и вперед – и не боятся.

А ты трусишь. Ты думаешь, что европейцы не дорожат своей жизнью так, как мы? По-моему, они даже больше дорожат! И ездят спокойно. Ты не бойся, я тебя уверяю, что опасения излишни. Будем лучше любоваться видами… Погляди назад – видишь, внизу остался весь Инсбрук… А вот наша станция далеко, далеко внизу… Вот Инн извивается лентой, а за ним новая цепь снежных гор. Как красиво! У меня чудное настроение… а у тебя?

– У меня тоже. А слушай, Левка, если, например, этот железный канат лопнет, то мы, ведь, полетим вниз?

– Это, конечно, если бы канат лопнул. Но канат не лопнет!

– Отчего не лопнет? Ведь всякая вещь не вечна… Вот и канат от времени проржавеет и лопнет.

– Дурак ты, он не может проржаветь: его мажут маслом.

– Ну, а если там что-нибудь наверху соскочит, что ли. Мы тогда пробьем стену в станции внизу, если скатимся? Как по – твоему?

– Конечно, пробьем. От нас наверно мокро останется, я думаю.

У меня снова засосало под ложечкой, и в желудке почувствовалась какая-то пустота.

– Да… это курьезно будет! тра-та-та… – запел я, постукивая пальцами по стеклу и стараясь быть равнодушным. – А чего только не может сделать техника! И поднять на чудовищную высоту, и скатить вниз так, что и следа не останется… Трам-тарам, ти-ла-ла!.. – продолжал я, мило улыбаясь и глядя в потолок.

А нам уже навстречу спускался вагон. Мы как бы повисли между скал, среди хвойного леса и на легком повороте уже потеряли сзади вид на Инсбрук.

Наверху было прелестно. Весь город потонул внизу в легком вечернем сумраке; светлые тучки, освещенные заходящим солнцем, ползли наравне с нами у противоположного края долины; Инн темнел, уходя между гор в темную даль и пропадая во мгле. Мы еще были в лучах заходящего солнца, а внизу только острые иглы церквей выбивались наверх из-под мглистого навеса.

Спускаться было еще страшнее, чем подниматься. Мы с Левой усиленно пели, внимательно читали объявления на стенках, старались говорить о посторонних предметах – и только, когда вагон спустился по мосту и стал приближаться к станции, мы оба повеселели, а Лева даже сказал:

– Ты знаешь, я… никогда не испытывал такой интересной поездки, как сейчас!

Последние слова он произнес уже тогда, когда дверца купе открылась, и одна его нога была на площадке.

III

Дорога из Тироля в Швейцарию великолепна.

По обеим сторонам сверкающие на солнце снежные склоны Альп, сначала прерываемые черными полосами хвойного леса, из-за которого выглядывают разбросанные повсюду высокие и узкие тирольские домики; выше – редкие сосны, отважно поднявшиеся в область строгого и чистого эдельвейса; наконец у самого неба – суровые, морщинистые вершины, по которым свободный горный ветер несет облака снежной пыли, разрывает сугробы, перепрыгивает со скалы на скалу, точно беспокойный горный дух, весь окутанный серебристым облаком снега, распустивший сзади длинные пряди своих седых всклокоченных волос.

Там, у самого неба, где снег и камень глядят открыто в глаза солнцу, где тонкая нога альпийской козы не решается внести диссонанс своей кровью в мрачный аккорд мертвых стихий, там, высоко наверху, не было слышно, как внизу в извивающемся по берегу реки поезде Лева храпел и выводил носом заунывную мелодию, положив под голову старое пальто, а ноги расположивши около колен своего молчаливого визави немца. Немец иногда внимательно поглядывал на Левины ноги, выпускал из своей трубки нервные клубы дыма и осторожно отодвигался. А поезд шел по крутым укрепленным склонам, около которых внизу пробегали целые деревушки и села, переваливал через цепь одних отрогов и входил неожиданно в новые живописные ущелья и долины. Было жутко-глядеть туда вниз, где торчали из скал повисшие ели, и где из-за сосен и елей виднелись крохотные дома и остроконечные церкви. А Лева уже загнал немца в самый угол около выхода, переложил ногу на ногу и отрезал немцу отступление.

Такое поведение Левы, наверно, вызвало бы русско-немецкий конфликт, и потому я начал поспешно будить своего друга. В это время вошел в купе кондуктор и зажег фонарь.

Очевидно, ожидался крупный туннель. Я раскрыл карту путеводителя и нашел нашу дорогу. От станции St. Anton до Stuben›а нам предстоял туннель сквозь гору Arlberg более 13 верст длины!

Поезд протяжно свистнул, и мы очутились в полумраке при свете газового рожка. Мы шли полным ходом. Колеса жалобно скрипели, вагон кидало из стороны в сторону. Локомотив ускорял ход и тревожно время от времени свистел.

У нас обоих лица сделались серьезными. Наверху – целая гора с соснами, снегом, скалами; миллионы пудов земли, из которых одной горсточки достаточно, чтобы засорить глаза, одного маленького камня довольно для того, чтобы выбить из головы все научные и житейские мысли, а самой миниатюрной скалы игрушечной величины, пудов в сто, хватить вполне, чтобы расплющить всё тело. А эти резкие частые свистки, этот гул, звон и скрип колес, это учащенное пыхтение локомотива – всё это сильно действовало на нервы и наводило на глубокие философские размышления о ничтожестве человека в сравнении с огромными снежными каменистыми горами.

К этим философским мыслям общечеловеческого значения присоединялись, однако, и мысли национальные, русские. Я вспомнил, как повлияло бы существование подобного туннеля у нас, в России, на развитие нашего социально-экономического благополучия: на протяжении этих 13 верст наверно ежедневно производилось бы по два нападения, туда непременно стягивали бы свои лучшие силы все вымогатели, жулики, воришки; и в самом поезде каждый раз денежная публика наверно изменяла бы против желания свой имущественный ценз, а многие девушки даже и свое социальное положение. Между тем, мы проехали благополучно, так как туннель находился не в России, и вскоре были уже на границе Швейцарии.

На следующий день утром мы сидели в своей меблированной комнате в Давосе и распаковывали вещи.

– Некуда вешать пальто, – заметил я, оглядываясь кругом и ища на стенах вешалки. – Лева, дай-ка гвоздь, – у тебя, кажется, был в ящике от книг.

Лева достал мне требуемое, я взял со стола подсвечник и начал вбивать гвоздь в стену.

После третьего удара в дверь заглянула хозяйка. Когда гвоздь слегка погрузился в стену и уже не падал, хозяйкину голову сменило удивленное лицо хозяина. Но когда острие гвоздя добралось до камня, и я начал бить его подсвечником в темпе allegro sostenuto[97], то щель между дверью и косяком быстро расширилась, и в комнату ввалилось двое женщин, один мужчина и какое-то лицо неопределенного пола и звания, как мы потом узнали, – невеста сына хозяина нашего дома.

Я, не слезая со стула, повернулся к ним, вежливо махнул подсвечником и, улыбнувшись, проговорил:

– Guten Tag, meine Leute![98]

Они затараторили. Что за диалект! Буквально напоминает Балту или в крайнем случае Голту. Мы с Левой знаем немецкий все-таки настолько хорошо, что если и не понимаем ничего, то все-таки большей частью догадываемся. Но здесь мы даже и не догадались. Я видел только, что хозяйка сердилась, толкала пальцем в стену и помахивала головой. Хозяин нервно теребил усы, косо и зло улыбался, а невеста сына хозяина дома шипела и свистела на своем швабском наречии, готовясь ежеминутно упасть в обморок.

Наконец, хозяин стащил меня со стула и сказал:

– Nix! Verstehe Sie? Gesetz![99]

– Gesetz? Was? Лева, что он про закон говорит? – сконфузился я.

– Gesetz! – запищала хозяйка. – Wissen Sie? Zahlen Geld![100]

Она хлопнула по карману рукой, снова качнула порицательно головой и сделала другой рукой жест, точно хватает за шиворот свою подругу.

Только после долгих объяснений нам удалось понять их. Оказывается, что для вбивания хотя бы одного гвоздя в стену квартирант обязан спросить квартирохозяина, а квартирохозяин – домохозяина. Если домохозяин окажется либералом, то он должен сам прийти в комнату, отыскать подходящее место для гвоздя и тогда только дать разрешение. И если гвоздь вбит, ему возврата нет, и всё уже кончено. Швейцарские законы строго гласят, что каждый вбитый в стену гвоздь не может быть уже извлечен обратно даже при оставлении квартиры и должен оставаться на своем месте всегда под страхом денежного штрафа.

Благодаря гвоздю мы сделались героями дня во всем доме. Вечером к нашим хозяевам пришли гости, услышавшие о сенсационной новости, а когда мы с Левой перебирались через двор на улицу, то два каких-то швейцарца переглянулись, и один шепнул другому:

– Sehen-Sie… Diese![101]

Как мне кажется, со времен Вильгельма Телля в этих кантонах не бывало таких дерзких смельчаков, как мы.

В несколько дней мы ознакомились с Давосом вполне; Лева знал, где можно купить колбасы, фиников, где продаются русские газеты, как называются главные отели, а я, кроме всего этого, побывал даже у Davoser See[102], где летом, по мнению очевидцев, открывается на окрестности чудная картина, но где теперь, кроме пушистого снега, ничего интересного нельзя увидеть.

На следующий день по приезде Лева побывал у доктора. Последний удивился тому, что мой друг покинул Россию, и сказал ему, что не хочет его подробно выслушивать, так как у него есть на очереди достаточно настоящих больных. Лева обиделся. Он сначала настаивал, ссылался на наших докторов, и, наконец, пришел домой крайне раздосадованный и сообщил мне, что, очевидно, придется в скором времени возвращаться домой.

Я запротестовал.

– Как так? У тебя ничего? А селезенка?

– Он говорит, что есть.

– А легкие?

– И легкие хорошие. Представь теперь наше положение: черт знает сколько ехали и оказывается – ничего. А наши доктора-то… Ведь я патриот, мне стыдно теперь сказать, что они меня послали! Немцы засмеют…

Поговорив еще немного, мы отправились на прогулку на гору, изрезанную тропинками для гуляющих больных, за пользование которыми Кurverein взимает с каждого приезжего 7 ½ франков в месяц, если даже у этого приезжего ампутированы обе ноги.

Мы быстро поднялись по тропинкам на такую высоту, откуда весь Davos был виден, как на ладони. Вблизи нет высоких гор, так как само местечко расположено в высокой котловине. Но вдали, к итальянской границе, виднелись огромные вечно снеговые вершины, и в противоположной стороне к Klosterstal’ю громоздились суровой стеной скалистые гиганты.

На тропинках мы встречали много гуляющих больных, которым доктора прописали ежедневные прогулки. Встретили один раз парочку русских, которые громко кричали и гоготали, пользуясь вполне швейцарской свободой, а на возвратном пути с одной русской дамой завязали даже знакомство.

Мы расспросили ее, какова здесь жизнь, какие развлечения, и узнали от нее, что здесь был недавно электрический театр, но что дураков оказалось мало, и потому ему пришлось поспешно ликвидировать дела и уехать.

– Это вы приехали лечиться? – спросила дама меня после некоторого молчания.

– Нет, он, – указал я на Леву.

– Вы? Серьезно?

– Да, я.

– У вас что: легкие или почки?

– У меня? У меня легкие. Наверно легкие!

– Правое или левое?

– Оба, кажется, но может быть, и ничего нет. У меня, знаете, всякие диагнозы бывали. Вот и селезенки тоже нет.

– Селезенка? Это обидно! – с сожалением покачала головой дама.

– Очень обидно. Хотя здесь доктор Iessen и говорит, что у меня селезенка вся цела, но не могла же она за дорогу вырасти сразу! Как вы думаете?

– Ну, конечно не могла. Да этим докторам вообще нельзя верить. Вот хоть, например, возьмите моего покойного мужа: жил он в Москве, чувствовал себя великолепно, но какой-то негодный доктор уверил его, что у него туберкулез почек. Он, конечно, испугался и поехал сейчас же в Тироль лечиться. Там в санатории ему начали делать вспрыскивания и делали до того, что он, наконец, слег. Дальше уже тирольские врачи сделать ничего не могли и отправили его в Швейцарию. Здесь болезнь быстро определилась: после третьего вспрыскивания муж мой уже умер. Впрочем, это было давно – лет пять тому назад… – проговорила дама, оживленно взглянув на Леву и улыбнувшись.

Лева самодовольно кашлянул и, покрутив правый ус, спросил у нее адрес. Поговорив с нею еще немного, мы попрощались и стали подниматься выше.

– Ты, кажется, устал, – заметил я, сдерживая одышку и останавливаясь.

– Я? Нисколько. А ты?

– Меня нечего спрашивать. Я не болен.

– А я себя чувствую великолепно. Идем выше.

– Погоди… Тебе, брат, вредно. Сразу, да на такую высоту! Нужно делать передышки, чтобы не переутомляться. Впрочем, – проговорил я, отдохнув, – если тебе хочется, пойдем, пожалуй.

Мы продолжали подниматься. Тропинка пошла над крутым обрывом, и Лева начал предостерегать меня:

– Смотри, не свались… Ты пройдешь здесь?

– Отчего не пройду?

– Да ты слишком толст для этой тропинки.

– Вот еще! Ты лучше сам, смотри, не упади от слабости.

На одном из следующих поворотов мы остановились около огромной ели, заваленной снегом, но под которой была видна обнаженная земля.

– Смотри, – сказал Лева, – благословенная швейцарская земля!

Я взял горсточку на ладонь, встряхнул ее и начал рассуждать.

– Как странно, – проговорил я. – Те же камни, как у нас, тот же песок, который пачкается, когда его разотрешь… И это, очевидно, при всяком государственном устройстве страны.

– Это ты тонко подметил, – заметил Лева.

– Да… – продолжал я мечтать. – А если камни такие же, и песок такой и небо такое же – то какая разница? Никакой… Только виды другие. А виды, действительно, чудные! Погляди туда, вниз, между елей на расстилающийся перед нами городок… и туда дальше… Ты знаешь, мне так и вспоминаются слова нашего гениального патриота, широкое творчество которого не считалось даже с необходимостью ссылаться на те источники, из которых он компилировал свое бессмертное произведение. Я вспоминаю Карамзина, который говорил: «Счастливые швейцарцы! Каждый ли день, каждый ли час, каждую ли минуту, каждую ли секунду…»

– Врешь, врешь! Про минуту и секунду он не упоминал.

– Все равно, не мешай… «Каждый ли день, каждый ли час благодарите вы Бога, благословляете свою судьбу и так далее, и так далее!..» И мне хочется броситься вот туда, под елку, и поцеловать эту землю, да, мне хочется целовать ее, целовать без конца!..

Я подобрал полы пальто и стал лезть под елку, где была видна земля. Но Лева схватил меня сзади и воскликнул:

– Не глупи! Туда плюнул какой-то проходивший сейчас больной! Ты что, с ума спятил?

Я стоял разочарованный, грустный. Как падают порывы. Как изменяются времена!

Скоро мы начали спускаться и для разнообразия решили идти по большой дороге, обложенной по обеим сторонам снегом. Только потом мы поняли, какую сделали оплошность, предположив, что в Швейцарии по всяким дорогам можно ходить, не опасаясь за свое существование со стороны местных жителей.

Не прошли мы и ста шагов, как сзади раздался пронзительный крик:

– Achtung![30]

И мимо нас со страшной быстротой промчалась вниз на салазках какая-то дама, вытянув вперед ноги и откинувшись всем корпусом назад. Мы онемели от неожиданности.

– Нас она могла задавить! – рассердился я.

– Я даже не знаю, как она меня не задела, – пробормотал Лева. – Погоди… – встревожился он, глядя назад и всматриваясь вдаль; – там, кажется, еще кто-то несется на салазках… Беги туда, к разъезду!

Лева подобрал пальто и бросился бежать. Я кинулся за ним и несся вперед, часто оглядываясь назад.

А из-за стен снега уже близко мелькала чья-то ужасная голова, быстро несущаяся к нам. Вот она достигла поворота, и через секунду мимо нас уже пронесся какой-то двенадцатилетний швейцарец.

– Проклятый! – послал ему вдогонку Лева, – из-за такого поганого мальчишки изволь бежать!

– Хорошо еще, что здесь иногда расчищают сбоку дороги площадки, – слегка успокоившись, добавил я. – Теперь нам придется перебегать от одной площадки к другой и ждать.

Мы так и сделали. Мы вприпрыжку бежали, оглядываясь время от времени назад, и при виде мелькавшей вдали головы ускоряли бег и неслись уже оба галопом. Затем мы останавливались на площадке в небрежных позах, делали независимое выражение лица и давали понять швейцарцам, что они нас вовсе не удивляют, и что у нас в России тоже есть много своих собственных идиотских обычаев. Но нас возмущали женщины. Таких отвратительных поз у женщин, как на салазках, даже Лева, по его словам, никогда не видел. Тут не только не приходит на ум мысль об изящном, о грации, или о какой-нибудь разновидности женственности, – тут прямо вызываются какая-то брезгливость и отвращение. И вообще, о вы, швейцарские женщины! Как бы вы хороши и на месте были бы в войсках Фридриха-Вильгельма прусского, где в роли гвардейцев вы могли бы выдвинуть все свои лучшие природные качества! Ваша походка животом вперед, ваше грациозное размахивание по сторонам руками, ваш пепельный цвет лица, ваши божественные миниатюрные глазки, из которых, как из замочной скважины освещенной керосиновой лампой комнаты, исходит божественный свет – всё это может заставить не глядеть на весь мир, может заставить броситься к вашим ногам, чтобы, лежа там, на земле, не видеть ваших лиц, ваших глаз, ваших фигур, ваших манер… О, божественные… когда я уеду?

После обеда мы отправились бродить по городу. Почти все дома желтого цвета, весь город напоминает какой-то гигантский лазарет. На юг обращены все балконы, и в каждом доме в несколько этажей устроены для больных Liegehalle[31], в которых те лечатся и дышат свежим горным воздухом. Тяжелую картину представляет этот город больных… На выходящих на улицу балконах видны с тротуаров лежащие и закутанные одеялами больные, видны эти бледные лица с воспаленным румянцем, с лихорадочно блуждающими глазами; со всех сторон доносится кашель, этот легкий предательский кашель, в котором нет ничего громкого, вызывающего, но который медленно и настойчиво ведет к разрушению и уверен в своей победоносной могучей силе.

Три тысячи больных отовсюду, со всех концов Европы, бежали сюда, на горы, из душных своих городов дать последнюю битву стойким и смертоносным микроскопическим врагам. И чувствуешь, что всё здесь – и земля, и дома, и все предметы, которые окружают, что всё это заражено и захвачено ужасными врагами человечества; здесь образуется какая-то болезненная тяжелая брезгливость; ко всему прикасаешься нерешительно, осторожно; каждый предмет начинает казаться сам каким-то полуживым, зараженным, больным и странно боишься этих вещей в меблированных комнатах, в отелях, точно видишь, как на них копошатся и выползают со всех сторон миллиарды бацилл…

Тяжело дышится в этом городе, где непрестанно ведется война, где жизнь выдвигает против смерти все свои последние возможные резервы. И здесь, наверху, на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря, солнце светит особенно горячо и ярко, и это солнце, это вечно темно-синее глубокое небо, эти могучие горы, гордо вздымающиеся кверху, всё это без колебания бросает свое согласие на чашку жизни; и оживляется постепенно изможденная грудь, просветляется взор, – и вокруг на склонах гор слышно, как шумит мрачно черный лес своими острыми иглами, и по вершинам его сосен, точно с ворчливым рокотом отдаленного моря, уходит назад побежденная смерть.

* * *[32]

Лунная дорога

Мне было тогда десять лет, а Ниночке восемь. Мы страстно любили друг друга. Для нее я готов был на все: мог облить из водопроводной кишки соседа генерала, влезть на самую высокую сосну около дачи, бросить в море пятачок, который раз в неделю получал от дяди Коти… И она это чувствовала. Сколько нежности, сколько покорной преданности светилось в ее глазах, когда она протянула однажды мне новую любимую куклу с завитыми волосами и проговорила:

– Хочешь, возьми… и будь ей папой!

Был теплый весенний вечер. Мы сидели на скамейке у самого берега. Наша дача спускалась к морю отлогим пляжем; перед нами на фоне догоравшего неба синели крылья купален, чернели привязанные к мосткам лодки. Морщинистая поверхность моря уже разгладилась от ряби дневного бриза. Точно осенние листья, шуршали набегавшие волны, красными змейками скользил по ним отблеск заката. А наверху, еще пока тусклая, половинчатая луна висела в прозрачной синеве неба и загадочно улыбалась своими зазубринами; нам было ясно, что улыбка эта относилась к зашедшему солнцу, при котором не смеют являться на небо мелкие звезды, а сама луна обращается в плоский высохший блин. И теперь все они повеселели. Как дрожат от удовольствия, слушая луну, эти шаловливые дети! Как быстро выползают они со всех сторон, обступая луну, с каким задором, щуря глаза, хохочут при ее беззвучном рассказе…

– Коля, – сказала Ниночка, взяв меня за руку. – Ты хотел бы быть звездочкой?

Я искоса поглядел на небо. Перспектива висеть там всю ночь и мерцать мне не понравилась. Я отрицательно мотнул головой и твердо произнес:

– Нет.

– Чем же ты хочешь быть, Коля?

– Когда выросту?

– Да.

– Матросом.

Мы помолчали. Она болтала ногами и продолжала глядеть вверх. Я внимательно смотрел на море.

– Сколько удочек нужно для всей той рыбы, которая водится в море? – думал я.

А она опять потянула меня за рукав и снова спросила:

– Ты видишь, Коля, дорогу?

Я взглянул туда, куда был направлен ее крохотный пальчик. В самом деле: широкой, дрожащей лентой бежал от берега лунный отблеск к далекому горизонту. Искривлялся, отходя то вправо то влево отдельными блестками, сверкал серебром, расщепляясь в темных зигзагах волн черною тенью, и снова обращался в яркую полосу. А далеко, уже у самого горизонта, полоса переходила вдруг в большое серебряное озеро и обрывалась. Там, за озером, было тускло и серо, небо потухло, отцвел закат, и мутно глядели оттуда красноватые звезды.

– Если хочешь, я повезу тебя туда, – сказал вдруг я, обратившись к Нине. – Это интересно – доехать до серебряного озера. Ты как думаешь?

Ее глаза вспыхнули любопытством.

– На лодке?

– Да. Я ведь хорошо умею грести!

Я попробовал на руках у себя мускулы. Они, безусловно, крепнут с каждым днем. А Нина возбужденная, восторженная, оглянулась по направлению к даче и тихо спросила:

– А твоя мама? Она не позволяет! Меня еще отошлют домой… Что я буду без тебя делать?

В глазах ее сверкнули слезы. Я хотел ее поцеловать, обнять, успокоить. Но вместо этого почему-то сказал:

– Не будь дурой. Поедем!

Мы взялись за руки. Бесшумно прошли по мосткам к лодкам. Я ловко отцепил веревку, сел у весел, а Нину посадил на корму.

– Ты умеешь править рулем?

– Нет.

Я неодобрительно покачал головой. Как неумелы вообще эти девчонки! На что они способны? Ну, понятно, не их дело грести, но управлять? Я молча взял в обе руки по веслу, откинулся назад, как это делают заправские моряки, и начал грести. Лодка была легкая. Шлепнув веслами по воде, подняв сверкающие брызги по обеим сторонам, я отчалил. Выплыв на открытое место, мы остановились.

– Ну, ты видишь дорогу? – спросил я. Она приподнялась.

– Вот впереди! Ты верно гребешь!

Мы поплыли. Я старался делать поменьше брызг, но это мне не удавалось. Весла ужасно велики, а вода так странно к ним липнет! Время от времени я прекращал работу, вытирал вспотевший лоб рукавом пальто и спрашивал:

– Ну? Близко озеро?

Где-то вдали прошел пароход, светясь огнями иллюминаторов. Он развел широкую волну и испугал Нину. Она тревожно схватилась за борт рукою, вся как-то съежилась, побледнела, и мне нужно было много усилий, чтобы рассеять ее напрасные опасения.

Мы плыли долго, час, быть может. Нина забрасывала меня вопросами. Почему на луне пятна? Правда ли оттого, что когда-то черт схватил за рога месяц? Почему морская вода соленая? Куда уходит на ночь солнце? В Америку, или Австралию?

А я, пыхтя, надуваясь, вытирая со лба пот, весь мокрый, отрывисто отвечал ей на вопросы и убеждал, что никаких чертей на свете нет, что на луне пятна от сырости, что морская вода солона с той целью, чтобы не испортилась рыба. И в промежутках между беседою, я бросал весла, приподнимался, оглядывался и с удивлением спрашивал:

– Где же, Нина, конец?

Вот луна, покраснев чуть – чуть, стала падать к горизонту. Темный купол мутно-зеленого неба насупился, звезды меркли в неясной мгле наверху. С востока потянуло холодным ветром. Белесоватые тучи с седыми взлохмаченными головами, заломив руки, изогнув широкие плечи, падая то на спину, то вверх ногами, – бесшумно поплыли навстречу побледневшей луне.

– Коля… Смотри…

Голос Нины дрогнул. Она стояла, упираясь коленом о скамейку лодки, и растерянно глядела вокруг. Ветер разбросал по лбу ее волосы.

– Что? – перестал я грести. – Что с тобой?

– Ее нет! Дороги… Мы потеряли дорогу! Коля!

Мы стояли в лодке, молчаливые, задумчивые. Я внимательно всматривался в воду, стараясь увидеть прежние блестки, – но всё исчезло. Ветер гнал новые и новые тучи, вокруг луны, смотревшей на нас изображением святого, образовался огромный венец. Я прикладывал руку ко лбу, делал из кулака трубку, чтобы отыскать прежнее озеро; а Нина села у кормы, печально опустила голову и шептала:

– Нет, не найдешь, нет…

Прошло двадцать лет. За это время мы виделись раза два – три, не больше, и то мимолетно. В последний раз я встретил Ниночку на одной узловой железнодорожной станции. Она выскочила из вагона, чтобы купить пирожков. Я ждал встречного поезда и со скучающим видом ходил по перрону.

– Нина… Нина Сергеевна? Неужели?

Она по-мужски, наотмашь, пожала мне руку, и на ее лице заиграла улыбка, которая напомнила мне далекое детство. Как она интересна! Но к чему эти сильно подведенные глаза, которые и так хороши? Для чего слишком яркие губы? Я хотел спросить ее – что, как, где, куда, откуда?.. Но поезд стоял три минуты. Она так торопилась! И не знаю почему, я только спросил:

– Помните, Нина Сергеевна… Как мы искали лунную дорогу? И как нас чуть не потопил шквал?

Она расхохоталась, презрительно махнув рукой.

– Какая чепуха! Ведь были же мы такими идиотами! А кстати: не приедете ли случайно весной в Киев? Я этот сезон пою в оперетке. Какой успех, черт возьми! Вам ничего не говорили? Вот, может быть, с будущего года удастся устроиться в Петербурге. Для этого закрутила даже роман с режиссером оперы… Боюсь только, чтобы не сорвался: ведь наша подлая Кис – Кис…

Она не докончила, услышав второй звонок. Торопливо протянула руку, попрощалась и вскочила в вагон. У окна я увидел ее улыбавшееся лицо, рядом с какой-то толстой, бритой физиономией. Нина дружески закивала мне головой, когда поезд тронулся.

Я стоял на перроне и смотрел вслед уходившим вагонам. На последней площадке стоял в строгой позе кондуктор. Он быстро уменьшался в размерах, обратился в небольшое пятнышко и исчез за поворотом. Только курчавый дым висел еще вдали белым пятном, но и он быстро расползся, зацепившись за соседние деревья и в изнеможении упав на землю. Стальные холодные рельсы равнодушно уходили к горизонту.

Барометрическая дама

I

Она иногда так мила, так простодушна, эта провинциальная печать! Присмотритесь к «Срочным Телеграммам», к утренним или вечерним «Почтам». Разве не прелесть все эти строки, то поднимающиеся до высокого лиризма в описаниях пожара на Александровской улице, то бросающие мощный упрек городской управе за неудовлетворительное освещение, то с негодованием обращающиеся к правительству с грозным напоминанием о том, что газета уже больше не может терпеть дореформенного строя жизни, и в последний раз напоминает совету министров о неотложности проведения в жизнь обещанных реформ. Люблю я эту печать, и в ее прекрасных лирических стихотворениях, в которых влюбленный товарищ прокурора окружного суда посвящает свои вдохновенные строфы голубым глазам таинственной незнакомки, или юный поэт Златолиров объясняет свое душевное томление в сонете, загадочно озаглавленном: «М-ии Ал-дровне Сидор-ой». А когда где-нибудь в Мексике или в Венесуэле вспыхивает восстание, меня трогают до слез эти искренние дружеские передовицы, в которых редакция советует инсургентам стойко держаться на первоначальных своих требованиях и не уступать насильникам ни одной пяди свободной земли.

Вот живо вспоминается мне маленькая газетка «Земной Шар», издававшаяся в уездном городе на юге. Сейчас она уже не существует, безжалостная смерть похитила ее у мира. Истлели ее тоненькие листки, развеянные сейчас по неведомым местам; и трудно сказать, что сталось с ними: скрыты ли они, эти листы, под дорогими обоями барского дома, безжалостно распятые рабочими на голой стене при ремонте; или до сих пор в далеком селе побывавшие в городе и примкнувшие к цивилизации парни крутят из них свои цигарки и, обращая их в пепел, окончательно уничтожают в мире память о былом большом культурном деле?

Нас было мало в этой редакции: издатель, редактор, два репортера, и мы, трое студентов-сотрудников. Один был даже не студент, а просто гимназист, но его называли студентом, чтобы придать нашей редакционной корпорации необходимую солидность и серьезность в решениях вопросов общегосударственного значения. Работали мы горячо и дружно и решили за четыре года существования газеты не мало социальных и политических задач. Не было дня, чтобы мы не указали, со свойственной нам железной логикой, промахи объединенного правительства и не преподали двух, трех добрых советов каждому министру в отдельности.

Принимали ли во внимание наши статьи премьер, министры и главноуправляющие или нет, конечно, этого с уверенностью мы не могли сказать. Очень часто случалось, наоборот, что действия правительства шли как будто вразрез с нашими недвусмысленными указаниями; но кто знает, не раздражали ли мы своими статьями и без того раздраженную нападками власть?

II

Прошли бурные 1904 и 1906 годы, когда мы развивали особенно ярко свои зрелые студенческие мысли. Наступило время реакции, и газета наша стала быстро приходить в упадок. Постепенно уменьшался тираж, затем стали ускользать объявители: сначала исчезли покойники, потом улетучились куда-то прачки, кухарки и молодые люди, ищущие занятий: остались только застарелые средства, восстанавливающие силы или уничтожающие в самое непродолжительное время мозоли и бородавки. Но и они уже были на подозрении, несмотря на большую льготную скидку. В общем, симптомы были очень и очень тяжелые. Издатель ходил задумчивый и серьезный с морщинами у бровей, хотя по натуре был большой весельчак, а из серьезных вещей любил одни только скачки. Старичок редактор часто запирался в своем кабинете, развертывал столичные газеты и внимательно изучал их, отыскивая тот секрет, который приводит газету к успеху. А мы, члены редакции, напрягали всю свою опытность и эрудицию, чтобы победить равнодушие публики и заставить ее читать наш «Земной Шар».

Между тем, как на зло, в городе открылась новая газета: «Вестник Мира», которая бессовестным образом переманила у нас сотрудника гимназиста и обоих репортеров, прибавив им на 10 рублей больше в месяц, чем платил «Земной Шар». И, что обиднее всего, издавался «Вестник Мира» в том же радикально-социалистическом духе, которого придерживались мы. С тяжким чувством наш издатель просматривал номера этой ненавистной газеты каждое утро, и глаза его увлажнялись слезами, когда он видел, что и бакалейная лавка Зусштейна и галантерейный магазин Рывкина изменнически печатают теперь там объявления о своих лучших в мире американских товарах.

Нужно было что-нибудь предпринять. И вот издатель решил собрать нас всех на редакционное совещание.

– Господа, – сказал он, – время не терпит. Если вы не придумаете что-нибудь оживляющее, то я продержусь недели две-три и затем закрою газету. Мне нечем платить за бумагу.

Старичок редактор молча сел в своем кресле, облокотившись на стол, и печально смотрел на всех нас поочередно.

– По-моему, Николай Степанович, – начал студент передовик, отличавшийся из нас всех особой прямолинейностью в вопросах о немедленном учреждении демократической республики, – по-моему, вся беда нашей газеты заключается в том, что она слишком глухо говорит о тех нуждах России, о которых следует прямо вопить и кричать. Мы слишком академичны, Николай Степанович, и это нам вредит.

Издатель нервно пожал плечами. Тогда заговорил я.

– Борис Семенович ошибается, – произнес я, указывая кивком головы на передовика. – По моему мнению, газета наша не академична, а наоборот, слишком легковесна, чересчур, если позволите сказать, бульварна. Мы печатаем всякие статьи об операциях носорогу в парижском зоологическом саду и о том, как живут американские миллиардеры. Мы пишем фельетоны о мостовых, об управе, о конке… А что мы даем читателю серьезного? Из вечных вопросов? Ничего! Если вы хотите знать мое мнение, то нам не хватает солидных нижних фельетонов. Ведь, сколько есть интересных мировых загадок: например, как понимать вещь в себе, или на чем остановиться: самопроизвольно ли зародилась на земле жизнь или же…

– Оставьте пожалуйста, – строго произнес издатель, поворачиваясь ко мне спиною.

Тогда заговорил редактор Владимир Дмитриевич.

– По-моему, – откашлявшись, произнес он, – нужно оживить газету какими-нибудь особыми отделами, которых у «Вестника Мира» нет. Например, шарадами или ребусами. Шахматы тоже хороши. Затем заведем меню на каждый день, это многие любят. Или, например, предсказания погоды… Ээ!.. Вот идея!

Владимир Дмитриевич всегда такой сосредоточенный, вдруг вскочил и нервно заходил по комнате.

– Это идея! – повторил он. – Будем выпускать каждый день… барометрическую даму!

Мы все насторожились, не понимая, что собственно хочет сказать почтенный редактор. Но он быстро разъяснил нам в чем дело.

– Вы, господа, видели, наверное, в столичных газетах клише, которое изображает барометр за каждый день? Там бывает показано, поднялся барометр или опустился, и какую погоду можно от этого ожидать. Ну, вот подобную штуку устроим и мы. Но каждый день вставлять в клише стрелки мы не можем, конечно. Поэтому закажем только три клише, которые будут изображать хорошенькую даму в разных туалетах. Если барометр к ночи упал, – пусть завтра в номере появится дама, например, с раскрытым зонтиком; если барометр стал на «переменно» – дама выйдет с зонтиком, но закрытым; если же барометр показал хорошую погоду, то дама будет без зонтика, но с веером. Я думаю, что мы обратим этим на себя всеобщее внимание!

– Что ж, это очень недурно, – радостно потер руки издатель. – Это остроумная идея. Я уверен, что ваш план понравится публике. А вот господа ученые сотрудники, – добавил издатель, кивнув головой в нашу сторону, – помогут нам обращаться с барометром.

– Я юрист, я не могу, – уклончиво произнес передовик.

– А я филолог, – добавил я.

– Ну, и не нужно, мы с Владимиром Дмитриевичем управимся сами. Так я покупаю барометр, не так ли, Владимир Дмитриевич? И заказываю клише. Нужно только дать кому-нибудь нарисовать эту даму! Ну, да я найду. У меня есть на примете художник: знаете – тот, который в Европейской гостинице виньетки для карты кушаний делает. Способный парень.

Редакционный совет окончился.

III

Через неделю «Земной Шар» вышел с «Барометрической дамой». До сих пор еще ни разу наша газета не давала в тексте рисунков, если не считать объявлений с текстом «я был лысым», или где сравнивались два женских лица до употребления крема от веснушек и после употребления. И вдруг в середине текста барометрическая дама, работы местного художника.

Она была прекрасна, эта дама. Тонкая талия, перехваченная восточным поясом ажурной работы, украшенным большими кистями, шляпа с большим страусовым пером, которое красиво переплеталось с огромным торчащим вверх бантом, – всё это приковывало взгляд, манило, волновало. Номер «Земного Шара» был весь раскуплен до двух часов пополудни. Обыватели, которым не удалось приобрести номера вовремя, вечером ходили по знакомым, прося показать им удивительную картину. Итак, всё обстояло чудесно. В одном только не повезло нашей газете: дама вышла, согласно показанию барометра, в легком летнем платье, с большим веером в руках, указывая этим на безоблачную погоду, а на самом же деле на дворе весь день лил проливной дождь, и ветер выл голодным волком в оконных щелях. Такая несогласованность дамы с погодой смутила как издателя, Николая Степановича, так и редактора, Владимира Дмитриевича. Вечером мы все, по обыкновению, собрались в редакции, и Николай Степанович грустно заметил:

– Все это прекрасно, господа. Наша дама произвела фурор. Но почему это так случилось? Почему барометр вчера показывал ясно, а сегодня весь день дождь?

– Возможно, что он еще не совсем привык предсказывать, – высказал догадку один из репортеров. – Ведь он еще совсем новый.

Все задумчиво молчали. Наконец Николай Степанович вздохнул и подошел к камину, на котором красовался барометр. Осторожно подняв его, он осмотрел прибор со всех сторон и снова вздохнул. Потом повернулся к нам:

– Может быть, мы просто не умеем смотреть, господа?

Редактор пожал плечами.

– Здесь не нужно уметь, – произнес он. – Ведь на нем есть деления. Ясно, что когда он стоит на хорошей погоде – то будет хорошая погода, когда стоит на дожде – будет дождь.

– Это то так, – опять вздохнул издатель. – Но все-таки… Что вы скажете по этому поводу, господа студенты? Вы же ученые, черт вас возьми!

– Я юрист, – уклончиво сказал передовик.

– А я могу сказать только то, что помню из гимназического курса, – нерешительно произнес я.

– Ну? – пытливо впился в меня глазами издатель. – Ну, и что же вы проходили?

– Я помню, что барометры бывают двух родов: чашечный или ртутный и металлический – анероид.

– Так, – кивнул головой издатель. – Ну, а это какой? Чашечный?

– Нет, анероид.

– Анероид? Дурацкое какое название, Господи! Ну, ладно, а погода? Как же определять погоду?

– Нужно, по-моему, смотреть на движение стрелки, куда она движется – и определять.

Редактор снял с камина барометр и поставил его на стол.

– Мы так вчера и определяли, – вздохнул он. – Я думаю, все-таки, что здесь есть какой-нибудь секрет. Ей-Богу.

Он стал задумчиво барабанить по столу. Увидев это, издатель быстро вскочил, осторожно поднял барометр со стола и понес его к этажерке.

– Вы барабаните пальцами и трясете его, – сказал он. – Это может быть вредно. Да и на камин я не советовал бы его ставить: как никак, хотя теперь мы и не топим, а все-таки место скверное: печка.

Затем издатель заговорил с нами, студентами, о том, что такое давление воздуха. Мы рассказывали патрону то, что помнили: о торричеллиевой пустоте, о магдебурских полушариях, о насосах. Николай Степанович внимательно выслушал нас, удивился разнообразию сил природы, покачал головой и вперил задумчивый взгляд в барометр. Заложив обе руки в карманы, он попыхивал папиросой и глядел на прибор, который должен был спасти газету. А барометр был таинственно загадочен, как всегда. Он не тикал, не двигал стрелками… Николаю Степановичу всё это внушало страх. Ведь он же чувствует это самое давление воздуха, про которое говорится в физике. Почему же не проявляет эту чувствительность какими-нибудь звуками? Почему часы и звонят, и стучат, и машут маятником, а барометр – ничего подобного?

В два часа ночи пришел из типографии метранпаж.

– Даму будете ставить? – сердито спросил он редактора.

– Конечно, конечно… Непременно.

– А какую? С зонтиком?

– Вы думаете? – задумчиво произнес Владимир Дмитриевич, – барометр то идет на хорошую.

– А вы посмотрите, что на дворе делается! Отчаянный дождь.

– Да, я слышу. Но, ведь… Посмотрите на барометр, голубчик. Барометр, слава Богу, лучше нас знает.

Метранпаж почесал нос.

– Вы вчера, ведь, по нем ставили, а что вышло? – проговорил он, недоброжелательно поглядывая в сторону прибора. – Чувствую я, что не к добру всё это. Мало ли в чем наука ошибается. Вот до сих пор думали, что человеческое тело непрозрачно, а теперь вдруг Рентген насквозь человека видеть позволил. Я советую, Владимир Дмитриевич, осторожность, е й-Б ог у.

В защиту науки выступили мы с передовиком. Мы указывали, что современная наука, опираясь на буржуазию, конечно, имеет крупные недостатки. Но из-за одного этого невозможно ее отрицать. Барометр есть прибор вполне определенный и подозревать его в произвольности нет никаких оснований. На нашу сторону стал и Николай Степанович.

– Ставьте даму без зонтика! – твердо сказал он метранпажу. – Раз барометр показывает ясно, значит и будет ясно. О чем, действительно, разговаривать!

– Ладно. Мне всё равно. Метранпаж сосчитал количество строк, узнал, что можно оставить в запасе, и ушел. Владимир Дмитриевич посидел еще полчаса, прочел последнюю хронику и, дав кое-какие распоряжения ревизионному корректору, отправился домой. Шел он быстро, весь съежившись, наклонив вперед зонтик, чтобы дождь не бил в лицо. Дома он выпил стакан молока, закусил колбасой и уже собирался ложиться. Но когда снял первый башмак, его взяло раздумье.

– А что, если дождь так и не прекратится? – подумал он. – Неудобно, если дама появится без зонтика!

Он подошел к окну, открыл его и уныло поглядел в темноту ночи.

Буря ревела. Дождь с остервенением бил по земле крупными тяжелыми каплями, и в стороне жалобно журчала вода, стекавшая со двора на улицу быстрыми ручьями. Ветер не унимался. Он то хватал деревья за ветви и начинал трясти их без сожаления, то кидался к старым деревянным воротам и стучал в них кулаком, заставляя скрипеть умоляющие о пощаде старые петли. Небо было черно, точно сплошь залитое типографской краской. И чем больше вглядывался Владимир Дмитриевич в него, тем большая тревога росла в его смятенной душе.

– Пойми, после этого, природу, – думал он, машинально садясь на кровать и натягивая на ноги башмаки, – хороша, черт возьми, наука, если даже барометру верить нельзя!

Он с ворчанием надел пальто, взял зонтик и отправился в типографию. Она была недалеко от его квартиры – и через десять минут Владимир Дмитриевич уже был там.

– Вы что? – изумился метранпаж, – еще не дома?

– Слушайте, – мрачно произнес Владимир Дмитриевич, – перемените пожалуйста даму. Пусть выйдет с раскрытым зонтиком. Черт с ней!

– С раскрытым? Ладно. Хорошо, что не опоздали: а то через десять минут начнем уже печатать.

Метранпаж распорядился вынуть прежнее клише и вставил в набор другое. Владимир Дмитриевич задал еще несколько незначительных вопросов и ушел. Дома он уже лег в постель с твердым решением заснуть. Стучавший за окном дождь баюкал его.

На душе было спокойно. И Владимир Дмитриевич быстро заснул.

Утром он проснулся по обыкновению в 11 часов. Не поднимаясь с кровати, он сначала высунул из-под одеяла одно ухо и стал прислушиваться: не стучит ли дождь. Но стука не было слышно.

– Наверное, моросит! – подумал Владимир Дмитриевич. Стянув одеяло с головы на грудь, он полуоткрыл правый глаз и косо поглядел в сторону окна. Но что это? В комнате так ослепительно светло! Так ярко! Он вскочил. Веселые лучи солнца играли на стене, бежали от зеркала к графину с водой, от графина к потолку, рассыпались снопами, сверкали по полу веселыми пятнами. А за окном насмешливо глядело ясное небо, точно умывшись от пачкавших его вчера туч, и улыбалось теперь сквозь деревья большими голубыми глазами.

– Проклятье! – вскричал Владимир Дмитриевич, стукнув о пол босою ногой. – Хорошая погода! Бедная дама!

Он закашлялся, побежал к двери, вынул из-под нее номер «Земного Шара», который ему каждый день подсовывала под дверь горничная, и стал лихорадочно развертывать газету. Ну, конечно, метранпаж был аккуратен: там, посреди текста стояла она, барометрическая дама, вся закутанная в черное пальто! В правой руке, судорожно высовывавшейся вперед, она держала широко раскрытый гигантский зонтик, а левой поддерживала юбку, чтобы не замочить ее в грязной луже…

IV

Наша затея с барометром прошумела на весь город. В дни неудач, когда барометрическая дама и погода не совпадали, к нам в редакцию являлись подписчицы и угрожали, что они бросят читать газету, которая вводит их в невыгодную сделку и советует выходить без зонтика в явно подозрительную погоду. Но в дни удач нас посещали поклонники. Они удивлялись гениальности замысла редакции и осведомлялись, держим ли мы при даме специального метеоролога, или же обходимся собственными скромными силами. С одним из таких поклонников, бумажным фабрикантом, Николай Степанович однажды разговорился по душе.

– Я вам скажу откровенно, – жаловался он, держа перед собой барометр и задумчиво рассматривая стрелки, – у нас в редакции, собственно говоря, никто не знает хорошо, как с ним обращаться. Я, как вам известно, подрядчик, редактор только три класса гимназии прошел, секретарь и того меньше, а что касается наших студентов, то они отказываются: один говорит, что он филолог, а другой юрист. Вот мы с редактором сами и управляемся.

– А вы где его держите? – спросил фабрикант. – В будке или просто так?

– Я? На этажерке. Какую будку вы имеете в виду, Фрол Степанович?

– А как же, я видел, как у нас в Киеве барометры держат в будке за решеткой. Они там гораздо лучше ходят. По всем, так сказать, правилам науки.

Николай Степанович ничего не ответил. Он прошелся в задумчивости по кабинету, посвистал что-то и остановился.

– Может быть, действительно, я его держу не так, как следует? – спросил он упавшим голосом.

– Вполне возможно, Николай Степанович. Вот, в самом деле: вы его ставите на этажерке. А кто знает: может быть на открытом воздухе ему вредно? Вы разве можете ручаться?

Тут фабрикант посмотрел в открытое окно и продолжал:

– А затем, извольте посмотреть: разве это порядок? На площади газон из кишки поливают, а у вас тут барометр. Он как никак бездушный, всего понять не может: чувствует, что вода льется, сырость идет, вот на плохую погоду и поворачивает. Разве я не так говорю?

Когда фабрикант ушел, Николай Степанович долго ходил из угла в угол. Затем приказал Матвею перетащить барометр из редакторского кабинета к себе в издательский, поставил в стеклянный шкап и запер на ключ. Теперь, может быть, барометрическая дама не будет так часто ошибаться в выборе зонтика.

V

Через два месяца наша газета прекратила существование. Не буду перечислять все причины этого грустного события. Виною краха было многое: и наш конкурент «Вестник Мира», и инертные обыватели, которые не могут вполне понять марксистской идеологии.

Осенью я и передовик решили окончательно переехать в соседний университетский город, куда мы раньше ездили только сдавать экзамены. На прощанье мы зашли к бывшему нашему редактору Владимиру Дмитриевичу.

– Уезжаете? – грустно спросил тот, сидя за столом и наливая нам чай. – Ну, что же, в добрый час. Занимайтесь, гуляйте… Хорошо там должно быть: публика всё интеллигентная, понимающая… Не то, что наша.

Он презрительно поморщился. Затем закашлялся продолжительно, тяжело. Я посмотрел на него внимательно: лицо было серое, пепельное, на щеках нездоровый румянец.

Откашлявшись, он взялся рукою за грудь, погладил ее, точно желая уменьшить боль, и продолжал:

– А я не знаю, что буду делать… Поступлю, наверно, опять в канцелярию. Жаль мне нашего дела, страшно жаль, но что прикажете делать? Всё погибло. А как мы с Николаем Степановичем рассчитывали на барометрическую даму! Думали, что выручит… Спасет. В результате же я только из-за нее простудился, бегая ночью в редакцию. Нет, прав был Толстой, когда говорил, что вся ваша наука выеденного яйца не…

Новый тяжелый приступ кашля прервал его речь.

Детский спектакль

Я был тогда во втором классе гимназии, а мой брат, Миша, в третьем. Мы оба учились неважно, благодаря массе ответственных дел, отвлекавших нас от приготовления уроков. То приходилось делать самострелы для охоты за воробьями, то необходимо было влезать на чердак и оттуда из слухового окна обливать из шприца прохожих водою. Когда же наступала зима, и выпадал первый основательный снег, мы прямо изнемогали от непосильной работы. Нам приходилось сгребать снег в один угол двора, чтобы устроить горку для салазок, приходилось биться в снежки с мальчишками из соседнего двора, нужно было спешно слепить приличную снежную бабу около ворот, нужно было, наконец, время от времени аккуратно поливать водой крыльцо перед парадным ходом, чтобы гости, входящие на лестницу, могли быстро скатываться обратно и падать вниз головой на мягкий пушистый снег.

Все эти неотложные многочисленные работы очень утомляли нас с Мишей, и мы всегда с нетерпением ожидали рождественских праздников, когда к нам из пансиона соседнего города приезжали на две недели двоюродные братья, Сеня и Коля. Сеня был кадет, и это, конечно, окружало его среди нас, гимназистов, мистическим ореолом. Кроме того, никто у нас не мог похвастаться таким славным прошлым, как Сеня. Будучи всего в четвертом классе, он уже два раза тонул во время летнего купанья в реке, один раз был искусан в деревне бешеной собакой, а что касается проектов, то все крупные предприятия, за которые нас били или пороли, всегда принадлежали исключительно ему.

Всю нашу компанию из четырех человек, компанию безусловно жизнерадостную и веселую, домашние, а также и соседи, называли для простоты обозначения «Запорожской Сечью». Что они хотели этим сказать, мы не совсем понимали. Но зато мы ясно чувствовали, что в названии «Запорожская Сечь» кроется не мало лестного, почему и удваивали свою удаль и энергию. И благодаря этому, обыкновенно на второй или третий день Рождества наша «Сечь» уже распадалась, теряя одного или двух своих верных членов, которые сидели под замком в комнате для приезжающих гостей и вздыхали там по утерянной так неосторожно свободе.

В то Рождество, о котором я хочу рассказать, случилось нечто невероятное. Сеня, этот герой, привыкший к суровым лишениям и всегда готовый решиться на самый смелый, отважный план, – вдруг почему-то стал вялым и апатичным. Наша «Сечь» не знала, чем объяснить это. Коля высказал предположение, что Сеня влюбился в дочь молочницы и горит сейчас любовью; Миша же утверждал, что Сеня просто объелся сушеными фруктами, которые он стянул из шкапа накануне сочельника. Кто был прав, я не знаю; но вот, на второй день Рождества Сеня собрал нас на совет и вдруг заявил:

– Господа! Давайте устроим детский спектакль. Довольно уже безобразничать!

Мы раскрыли от изумления рты. Спектакль! До сих пор все наши игры и предприятия были такого рода, что для них не нужно было не только ничего учить наизусть, но даже не было необходимости уметь читать и писать. И вдруг спектакль!

Я обиделся первый. Саркастически улыбнувшись, я заметил:

– Сенька, ты кажется, нас принимаешь за каких-то девчонок!

– Да, я от тебя этого не ожидал, – грустно пробормотал в свою очередь Коля. – Разве такие вещи годятся для мальчиков? Позавчера, например, Миша предлагал нам поджечь сарай. Вот возьмемся лучше за это дело!

Сеня стал возражать. Возгорелся ожесточенный спор. Наконец, когда Коле было предложено в дивертисменте выступить в заманчивой роли клоуна, а Мише Сеня посоветовал показать публике свои гимнастические фокусы, – план устройства спектакля восторжествовал.

Среди домашних и знакомых наше решение произвело сенсацию. Мамаша, со слезами умиления на глазах, говорила отцу:

– Вася, представь: наша «Запорожская Сечь» наконец-то остепенилась и устраивает на днях спектакль.

– Ох, не верю я этому, – вздохнул отец. – Опять, наверно, придется их пороть!

– Да нет же, Васенька, честное слово. Уже материю для занавеса купили; в спальне, где устраивают зал, гвозди в стену вбивают, пишут программы. По всему видно, что серьезно взялись.

Отец снова вздохнул и молча покачал головой. Что же касается знакомых, то те от удивления едва приходили в себя, узнав от кого-нибудь неожиданную новость.

– Спектакль? – говорила, например, Марья Николаевна, у которой Коля как – то в порыве вдохновения срезал у пальто ножницами все пуговицы. – Разве способны на спектакль эти разбойники? Я давно советую отдать в исправительный дом этих каторжников. А они вдруг спектакль! Воображаю!

Но факт оставался фактом. Все видели наши приготовления и наконец поверили. На спектакль уже заранее были приглашены почетные гости: городской голова с женой, батюшка, доктор, много папашиных и мамашиных знакомых, лиц весьма пожилых и почтенных. Конечно, родители после долгих упрашиваний разрешили пустить в задние ряды и наших уличных товарищей: различных Сашек, Митек и Ванек, которые для этой цели надели чистые костюмы и, солидно пыхтя и отдуваясь, держали себя в непривычной обстановке до тревожности мрачно и серьезно.

Спектакль назначен был на восемь часов. Первым пришел батюшка. Он отнесся к нашему предприятию очень внимательно и молча сидел в первом ряду, покорно сложив руки на коленях и тревожно прислушиваясь к возне, которая происходила там, за таинственной занавеской, на сцене. Рядом с батюшкой уселся мрачный городской голова, который с тяжким сопением курил трубку и какими-то односложными непонятными звуками отвечал всё время тихо шептавшей ему что-то на ухо жене. Общий враг «Запорожской Сечи» – Мария Николаевна сидела во втором ряду недалеко от мамаши, и по ее лицу каждый раз, как за занавеской раздавался подавленный визг или вопль, проскальзывала демоническая улыбка. Что же касается нашей мамаши, то она с самого начала вечера была в умиленном настроении. Она ласково гладила по голове то меня, то Мишу, обещала нам купить летом настоящую лошадь для верховой езды, а Колю и Сеню несколько раз благодарила за то хорошее влияние, которое они, как старшие, оказывают на нас. И приятно было смотреть на мамашу, когда она, окончив все свои хлопоты, села рядом с папашей во втором ряду. Лицо ее светилось удовлетворением и безмятежным покоем; чуть заметная гордость, смягченная благодарностью судьбе за ниспосланное в детях счастье, светилась в ее глазах, одухотворяя лицо. И рядом с ней мрачный, тревожно насупившийся отец представлял полную противоположность жене.

Наконец, после оглушительного третьего звонка занавес отдернулся. На авансцену вышел Коля, нарядившийся в цветную мамину кофточку и вымазавший себе мелом физиономию. Он подошел к первому ряду, развязно поклонился публике и сказал:

– Милостивые господа! Сейчас вы увидите знаменитого фокусника. Позвольте представиться: известный клоун и жонглер Николай Ножкин.

– Молодец Ножкин! – восторженно крикнул из задних рядов один из уличных приятелей Коли. Коля солидно поклонился, отошел к стоявшему посреди сцены столу, засучил рукава, взял в руки две мелкие фарфоровые тарелки и повернулся лицом к публике.

– Господа, – проговорил он, – вы видите, у меня в руках простые тарелки. Смотрите хорошенько, что я с ними буду делать. Алле пас!

Он торжественно вытянул обе руки вперед, и как опытный жонглер, подбросил тарелки высоко в воздух. В зале воцарилось зловещее молчание. Сидевшая близко к жонглеру жена доктора затаила дыхание и, на всякий случай, подняла руку вверх, чтобы защитить свою голову. А тарелки, бодро поднявшись к потолку одна вслед за другой, вдруг как-то подозрительно наклонились на бок, на мгновение застыли там, точно в раздумье, и затем быстро понеслись вниз в разные стороны. Коля побледнел.

Он хотел, было, броситься вперед, протянуть руки, но почему-то остановился. И со спокойным любопытством стал следить за тем, как, ударяясь о пол, тарелки одна за другой раскалывались и разлетались затем на мелкие части.

– Это ужас! – воскликнула в третьем ряду старушка гостья, торопливо прикладывая платок к лицу, – осколок попал мне в щеку.

Мамаша густо покраснела и покачала головой. Отец нахмурился еще больше, подозрительно крякнул и мрачно зашевелил усами.

Коля, однако, не смутился. Сделав публике общий небрежный поклон, он подошел к своему столу с приготовленными для спектакля предметами и снял оттуда небольшое ведро. Опустив это ведро на пол и взявшись за привязанную к нему веревку, Коля громко проговорил:

– Сейчас вы будете иметь честь, господа, убедиться в существовании на земном шаре центробежной силы. Прошу внимания!

– Не нужно! – крикнул чей-то тревожный голос из публики.

– Вы видите здесь в ведре довольно много воды, прошу убедиться, – продолжал между тем официальным тоном Коля, – и вот, когда я начну крутить ведро через голову за веревку…

– Коля, оставь ведро, – встала с места мамаша. – Довольно того, что ты уже разбил две тарелки.

– Прошу публику не прерывать меня, – ответил Коля. – Я начинаю, господа.

Тут поднялся отец.

– Убрать ведро! – грозно воскликнул он. – Знаю я вашу центробежную силу. Живо!

Номер с ведром не состоялся. Коля поставил центробежный прибор на место и решил приступить к самому выигрышному своему номеру – «фокусу-шутке» со сжиганием трехрублевой бумажки. На этот номер Коля возлагал особенные надежды.

– Прошу у публики три рубля, – произнес Коля, подходя к первым рядам. – Не дадите ли мне? – обратился он к городскому голове.

– У меня нет денег, – осторожно отвечал голова, застегивая наглухо свой сюртук.

– Я вообще никому не советую давать ему деньги, – громко сказала Марья Николаевна.

Коля долго блуждал среди публики, ища денежного человека, пока, наконец, не нашел: это был батюшка.

– Вы никогда не видали такой картины, – говорил Коля, возвратившись на сцену и держа над свечой медленно горевшую трехрублевку, – простые фокусники делают так, что бумажка остается всегда целой. Я же фокусник особенный, и у меня бумажка горит. Прошу убедиться!

Батюшка, почувствовав беду, побледнел, и встал с места. Затем, вытянув вперед шею, он начал с тревогой смотреть на сцену.

– Ты что? Сжег на самом деле? – надтреснутым голосом спросил, наконец, он.

– Да, – с веселым смехом отвечал Коля. – Она сгорела. Вот пепел!

Коля закатился продолжительным хохотом, затем подпрыгнул, нагнулся, кувырнулся два раза через голову и, встав, сказал:

– Антракт десять минут!

Но антракта отец не допустил. При общем негодовании публики против фокусника, он быстро поднялся с места, решительными шагами направился к сцене и, спокойно сняв ремень с Коли, привычным движением пропустил у себя между ногами голову талантливого клоуна.

Воспоминание

Сижу у окна и смотрю уныло на мутное небо. Мороз манит на юг, насмешливо бросив на стекло прозрачную пальмовую ветвь. Ты сидишь тут, рядом, полузакрыв глаза. И молчишь. Как я тебя люблю за твое молчание!

На стекле дыханье превратилось в прихотливые очертания кактуса. И мои мысли, точно тонущие в море неба счастливые птицы, вьются где-то в глубине прошлого, покрытые серой корой чванного мозга. Помнишь ты юг, и кипарисы, и море, и блестки звезд?

Утром рано солнце будило меня белой рукою, протянутой сквозь щель между портьерами. На балконе мы встречались с тобой: у тебя такая страсть греться на солнце! И чувствовал я, как торжествующий воздух, с висящим в нем ароматом, обнимал меня с нежной любовью и передавал ароматный привет от магнолий, гордившихся своей наготой среди блестящих упругих листьев, и от мимоз, отцветающих розовым пухом, залитых румянцем от нескромных солнечных взглядов. С балкона мы видели море. Оно всегда было различным. Каждый час кто-то большой снимал с палитры новые краски и бросал их туда, не жалея, опьяневшей рукой расточителя, около скал, идущих к Медведь горе, кончался зеленый водный ковер и белыми нитками в бахроме пены старался покрыть подножия скал, призывая серые камни изведать глубину дна и красоту своих водорослей. А туда, дальше уходила синяя полоса, дрожавшая искрами, обвивавшая небо праздничной лентой. То бледной мечтой, мертвенно-голубое, то кричащей жизнью, покрытое толпой вспыхивающих солнечных отражений, – оно, море, каждый раз встречало с улыбкой царя мое коленопреклонение… И было стыдно за себя, отдельного, и было радостно за себя – целого миром.

А когда проходил раскаленный день, и цикады в утомлении досказывали друг другу сказки о жизни, с отрогов Яйлы снимались вдруг тучи и, сцепившись телами, безобразно красивыми, грозно мстительными за безмятежность знойного дня, – ползли к небу, обещая запачкать его серыми лапами. Спускались сверху звенящие струны дождя, точно тысячи арф вырастали вокруг. И постепенно уходили к востоку, собираясь в аккорд, и, соединенные солнцем, превращались в цветное обручальное кольцо земли и неба, примиренных грозою.

Ночью воздух дрожал испарениями, цветы громко рассылали вокруг свой последний привет перед сном. Наверху, высоко над морем, над летним небом, бедным яркими звездами, царствовал весь одетый золотом бог планетного мира Юпитер. Ты не помнишь, но помню я, как мерцали тогда от боязни перед его величием мелкие звезды, как сама красавица Вега и горячий Арктур молчали вверху, медленно совершая путь в законном порядке. Небо дышало, горело, перенеся в себя замолкшую жизнь дня на земле. И ночи просиживали мы на том же балконе, и забывал я, смотря вверх неподвижно, без слов, где земля, на которую мы ступаем ногами, и где небо, в которое упирается моя голова.

Да, Трезор, мой верный пес: хорошо мне было тогда!

Ранней весною

Это был прекрасный весенний день. Солнце светило вовсе не так, как оно имеет обыкновение светить в простые будние дни – чинно и серьезно. Оно сегодня как будто брызгало вокруг сверкающими каплями света, бросало пригоршни ярких лучей во все стороны и, проходя сквозь щели зеленых деревянных заборов, дрожа веселым смехом, кокетничало возле тротуаров с молодой нежной травкой, безмятежно раскинувшейся на мостовой пустынной провинциальной улицы.

Верочка спешила к своей подруге Соне. Там должны были собраться кое-кто из ее подруг седьмого класса и несколько гимназистов, чтобы отправиться вместе за город к морю. Конечно, не вся компания была интересна Верочке: например, Олю Орлову она терпеть не могла за то, что та считает себя первой красавицей в гимназии. Но не в Оле, конечно, дело.

Самое главное, – это то, что в компании согласился принять участие брат Сони Юра. Ах, Юра – замечательный гимназист! Насколько он интереснее всех своих товарищей восьмиклассников! Он, правда, не очень красив: слишком худой, немного сутуловатый… И у него какие-то глубокие складки под глазами. Но зато как он начитан! Когда его ни увидишь, он всегда занят чем-нибудь страшно серьезным: то читает по философии книги, одно заглавие которых самая умная гимназистка будет разбирать целых два дня, то проделывает в своей комнате научные опыты по химии, от которых на всю квартиру поднимается ужасный удушливый запах. Юра ни за кем никогда не ухаживает – он слишком серьезен для этого; гимназисток же он просто презирает. Никогда его нельзя увидеть на бульваре, по которому Верочка так любит гулять после обеда с подругами. И только к ней, Верочке, Юра относится, кажется, не так, как ко всем; она даже заметила у него несколько таких взглядов, что… Ну, словом, опытные женщины, как она, знают хорошо, как их понимать.

Верочка радостно улыбнулась при этой мысли и подняла вверх голову. Какое чудное небо! Цвет, как у форменного платья во второй женской гимназии. Несколько облачков тает вверху, точно кто-то положил в рот огромные куски белого сахара и сосет их. А солнце действительно удивительно весело светит. Если посмотреть внимательно на его диск, то оно точно дрожит и заливается от смеха. Впрочем, у Верочки внутри тоже что-то смеется: не то на сердце, не то на душе – трудно сказать, так как у них все главы психологии в учебнике педагогики по случаю болезни учителя вычеркнули.

У Сони почти все были в сборе: пришла Оля Орлова и Катя Андрейчук, явились товарищи Юры – Володя Николаев и Сеня Маршин. Николаев по возрасту был самый старший ученик в классе, считался предпоследним учеником по успехам, но зато обладал вне гимназии огромными достоинствами: умел вести компанию со взрослыми, ухаживал за настоящими дамами, а гимназисток покорял как мух. Стоило ему только на бульваре закурить на виду у всех папиросу, надеть пенсне и заложить ногу за ногу, как гимназистки начинали усиленно шнырять мимо по две и по три, бросая восхищенные взгляды в его сторону.

Сеня Маршин сильно отличался от Николаева. По своим взглядам на мир он больше походил на Юру; он так же, как Юра, считал человеческую жизнь несовершенной; так же, как Юра полагал, что в людях заключается много грубых предрассудков, в роде требований не есть рыбу ножом, или ношения модных галстухов. Но он сильно расходился с ним относительно тех мер, которыми необходимо преобразовать мир. Маршин считал, что в реформировании жизни нужно начать с увольнения всех учителей, инспекторов и директоров Европы, а затем сразу перейти к социалистическому строю жизни. Юра же предполагал идти другой дорогой. По его мнению, каждый интеллигентный человек должен заниматься исключительно наукой и совершать как можно больше научных открытий. Что же касается общественной деятельности, то она, конечно, не имеет никакого значения, так как земля в миллион слишком раз меньше солнца, а солнце, в свою очередь, представляет собою всего одну только песчинку в общей бесконечности вселенной.

– Кажется, больше никто не придет, – сказала Соня, когда явилась Верочка. – Давайте, господа, двигаться. Юра, переоденься скорей!

– Да я не буду переодеваться, – ответил Юра, – я так.

– А воротничок?

– Я не признаю воротничков.

– Гого, он ведь философ! – громко засмеялся Николаев, дружески ударяя Юру по спине и пригибая его голову к земле. – Эх ты, псих!

– Оставь свои глупые шутки, Володька! – сердито ответил Юра, освобождаясь от рук Николаева. – Ты лучше отвыкни от пережитков поведения твоих предков.

– Каких предков? – отступил удивленный Николаев. – Что еще за новая ерунда?

– А ты прочитай Спенсера, тогда узнаешь.

– Стану я тратить время на всяких Спенсеров! Нашел дурака.

Все засмеялись. Верочка лукаво посмотрела на Юру. Тот покраснел и нахмурился.

– Николаев, я прошу тебя не оскорблять ученых, – хмуро проговорил он. – Ты не стоишь мизинца не только Спенсера, но даже Кювье или Ламарка.

– По-моему, в истории было только два гения, – вдруг солидно произнес Маршин, молча слушавший до сих пор своих товарищей, – это Карл Маркс и Энгельс. А всё остальное чепуха на постном масле.

Юра, оставив Николаева, удивленно повернулся лицом к Маршину.

– А Ньютон? – с изумлением спросил он. – А Ньютон, тоже чепуха по-твоему? Великий ученый, родившийся в 1643 году в местечке Вульсторп, близ города Грантан, и умерший в 1727 году? Открывший закон всемирного тяготения, дифференциальное исчисление и три закона механики?

Но тут подбежавшая к Юре Верочка закрыла ему рукой рот и весело проговорила:

– Довольно спорить, Юра, довольно! Они всё равно вас не поймут. Идемте, господа, а то будет поздно!

Она потащила Юру в переднюю, заставила его надеть пальто, и они вдвоем, опередив других, вышли на улицу. Через полчаса вся компания была уже на берегу моря. Верочка, оживленно рассказывая какую-то длиннейшую историю про свою тетку, привела Юру к своей любимой скале, на которую обыкновенно влезала во время прежних прогулок. Эта скала выступала в воду обрывистым утесом и нравилась Верочке тем, что, сидя наверху, можно было воображать себя на корме парохода.

– Лезьте сюда, Юра, – кричала Верочка, стоя уже на скале и смотря вниз на своего медлительного спутника. – Что вы стоите?

Юра смущенно оглянулся вокруг.

– А где остальные? – спросил нерешительно он. – Я никого не вижу.

– И прекрасно, – рассмеялась она, – вам что: Оля Орлова нужна?

– Вот еще… Оля Орлова – пренебрежительно проговорил Юра, – просто думаю, что они будут искать. Неудобно…

– Вот еще неудобно! Лезьте.

– А вы как прошли наверх? – спросил Юра, пробуя рукой прочность ближайших выступов скалы. – Здесь трудно взобраться.

– Фи, нечего сказать, кавалер, – засмеялась Верочка. – Сразу видно, что будущий профессор.

– Профессор не профессор, а тут не на что поставить ноги. И потом эти выступы могут не выдержать тяжести.

– А вы вычислите по пифагоровой теореме!

Юра улыбнулся и стал осторожно лезть на скалу.

– Тут пифагорова теорема ни причем, – судорожно хватаясь за выступы, бормотал он. – Тут нужно применять механику, всякие модули, силы сопротивления. А геометрией не поможешь… Ой! Камень сорвался из-под ноги.

Наконец Юра на скале. Смущенно улыбаясь, он садится на камень, подобрав под себя ноги. Верочка стоит рядом и, повернувшись лицом к морю, глубоко вдыхает в себя влажный воздух. Некоторое время они оба молчат. Море нежно лепечет что-то по сторонам. Бесконечной гладью протянулось оно до слияния с небом и там, на горизонте, дрожа испарениями, радостно встречает купол ясного неба. Прихотливым узором расшивают бархат моря бледные полосы незаметных течений; и порывы теплого ветра, невидимо рождающегося где-то в пространстве, бегущего свободно вперед и внезапно вдруг обессиленного, – гонят вместе с собою игривую рябь, туманят поверхность и, накинув на нее серебристую чешую, вместе с солнцем зажигают море несчетными огнями.

Здесь у берега, то врывающегося в море угрюмыми скалами, то отступающего назад уютным плоским пляжем, сбегают к морю веселыми группами чуть зазеленевшие акации прибрежных садов и, точно обвитые зелеными нитями, тянутся к небу прозрачными пятнами. Пустынно пока на берегу в начале весны. Не слышно вокруг голосов; точно нежась на солнце, беззвучно дышат зимней влагой уединенные дачи. И только лепет прибоя говорит что-то берегу, и резкий крик чаек пронзает неожиданно воздух.

– Парус! – кричит вдруг Верочка, хватая в восторге Юру за плечо. – Вы видите?

– Где?

– А вот, там, на горизонте. Яркая белая точка! Видите? Вот же прямо! Ну? Не туда… Приблизительно на два вершка от левого выступа.

Юра усмехается.

– Два вершка? – с удивлением спрашивает он. – Разве можно угловое расстояние по небу мерить вершками? И вообще линейными единицами?

Верочка капризно вздыхает, затем вдруг, присев на камень около Юры, берет энергично руку своего собеседника и размахивает ею впереди себя.

– Вот в том направлении, – говорит она. – Теперь видите? Ну, слава Богу!

Она вскакивает и снова стоит сбоку, любуясь морем. Юра сидит тут же, рядом, и старается не обнаружить охватившего его волнения. Какое, однако, черт возьми, странное чувство появляется, когда она берет его руку в свою! А Верочка вдруг поднимается на цыпочки, грациозно изгибает свою худенькую фигурку и, напевая мелодию вальса, начинает плавно вертеться на месте. Юра с тревогой смотрит на нее и несколько раз порывается даже встать, чтобы прекратить эти опасные шалости.

– Вы еще упадете вниз, – говорит он возмущенно. – Тут так легко… Споткнетесь и готово.

– Вот пустяки! – беспечно отвечает она. – Ну, в крайнем случае, упаду, вымокну. Вот беда!

Она порывисто падает на скалу лицом вниз и начинает ползти на руках к самому краю. Выдвинув вперед голову над краем, она радостно восклицает:

– Посмотрите, Юра, какая прелесть: прозрачная, прозрачная вода! И пена, точно кружево, наброшена сверху… Ах, а вот внизу трава! Какая смешная, красная. И точно дыбом поднявшиеся волосы, торчит и качается, вся растрепанная… Юра, посмотрите же!

– Нет, я здесь посижу. Мне не хочется.

– Вот лентяй! А какие курьезные волны! Точно рыщут возле камней. Всё стараются найти какую-нибудь добычу… Юра! А почему существуют волны?

Юра торжественно поднимает голову и задумчиво говорит:

– Волны вообще образуются от нарушенного равновесия. А на берегу от трения воды об дно. Нижний слой воды, благодаря трению, отстает от верхнего и поэтому… погодите… нижний слой… верхний слой…

Юра краснеет, шепча что-то про себя. Но Верочка уже не слушает. Она ползет от края скалы назад, поднимается, и затем, отряхнув платье от песка, садится рядом с Юрой.

– Верхний слой доходит до берега раньше, понимаете… – продолжает между тем Юра.

Но Верочка морщится, мотает нетерпеливо головой и замечает:

– Да Бог с ним, с верхним слоем! Говорите о чем-нибудь другом. Интересном.

– Отчего о другом? Волны тоже явление интересное… Если нижний слой отстает…

– Юра, я прошу вас! – умоляюще восклицает Верочка, – я не хочу ваших глупых научных объяснений. Понимаете?

– Что же, как хотите… – обиженно усмехается Юра. – Не нужно. О чем же говорить тогда?

– О чем-нибудь приятном. Ну, о любви, например. Любовь так интересна!

Она лукаво смотрит на него. Он сильно краснеет и хмурится.

– Я не признаю любви, – мрачно говорит он. – Это чисто физиологическое явление, унижающее достоинство человека.

– Какие глупости! – возмущенно восклицает Верочка. – Наоборот, это святое чувство. Вот и Жуковский говорит то же…

– Я не признаю Жуковского. Поэты вообще отвлекают человечество от серьезных занятий.

– Что вы говорите, Юра? Поэты отвлекают? Так, по-вашему, Лермонтов, например…

– Лермонтов слюнтяй и больше ничего. А Жуковский рос среди женщин, потому, понятно, и сделался плаксой.

– Жуковский основатель романтизма в России, – строго произносит Верочка, – это у Смирновского даже написано.

– Ну, и очень плохо, что основатель. Лучше бы занялся наукой, чем разводить романтизм. Мог бы открыть новую планету, например.

– Нет, я с вами не согласна, – качает головой Верочка. – Без поэтов и без любви жизнь была бы такой серой и скучной. Вы видно никогда не любили, Юра.

– А вы? – презрительно спрашивает Юра, неловко взглянув ей в глаза.

Она мечтательно вздыхает, смотрит на небо и грустно опускает голову.

– Да… – говорит она со вздохом. – Я любила… Любила один раз в жизни, когда мне было пятнадцать лет. И больше никогда уже не буду любить. Мое сердце разбито навсегда.

Она продолжает сидеть с опущенной головой. Юра нервно ерзает на месте.

– Ну, вот и прекрасно, – зло говорит он. – И прекрасно, что сердце разбито. Скажите, в пятнадцать лет – уже роман! Нечего сказать, любвеобильное сердце!

Она чувствует в его тоне ревность. Торжествующая улыбка пробегает по ее лицу. А он, вздохнув, говорит вдруг с воодушевлением:

– Вы не читали Шопенгауэра, тогда рассуждали бы о любви совершенно иначе. Мне даже противно произносить это слово: любовь. Молодец Шопенгауэр! Он так прекрасно разделал это чувство! Действительно, ведь, когда вы любили, вам наверно казалось, что ваше чувство святое, что оно небесного происхождения. А на самом деле, что это такое? Просто лишь одна слепая воля рода! Воля, которая заставляет нас страдать и требует продолжения человеческого рода. Она всё делает за нас, а мы пишем стихи и думаем, что любим. Люди только слепые орудия в руках мировой воли. Порядочный, сознательный человек должен понимать, что любовь – сплошная иллюзия, и что он, разумный философ, не должен поддаваться на этот обман!

– И вы не будете любить никогда? – упавшим голосом спрашивает Верочка.

– Никогда.

– Никого?

– Никого.

Она берет его за руку. Юра вздрагивает и смущенно смотрит вдаль.

– Будет дождь наверно, – печально говорит он. – Видите?

Она грустно глядит вперед и молча кивает головой в ответ. Оттуда, из-за горизонта, действительно ползли вверх, пачкая небо, грязные тучи. Безобразными телами наваливались они на небо и, беззвучно давя друг друга, тянулись всё выше и выше, поедая и нежную воздушную синеву, и контуры высоких перистых облаков. Грустной тенью ответило море небу, и исчезла под тучами прежняя синяя даль. Видно было, как там, далеко, сбросил вниз огромную серую сеть густой дождь, и за этой сетью погибла бесконечность и исчезла в тумане прежняя нежная встреча воды и воздуха.

Верочка вздохнула. Но затем вдруг хитрая улыбка пробежала по ее лицу.

– Мне вас жаль, – проговорила она, обернувшись к своему собеседнику. – Мне жаль, что вы до сих пор не могли встретить гимназистки, которую полюбили бы. Я, значит, счастливее вас.

– Почему? – побледнел он.

– Потому, что я, сознаюсь вам откровенно, несмотря на разбитое сердце, уже снова люблю: я влюблена в Николаева.

Юра вскочил. Лицо его передернулось. Глаза возмущенно смотрели на Веру.

– В Володьку? В этого идиота? В этого дурака? Поздравляю! Это к вам подходит!

– Юра, сядьте…

– Нет, спасибо, я устал сидеть. Хорошо, нечего сказать: в такого болтуна… Недаром я презираю всех гимназисток! Ах нет, ничего не может быть лучше науки. Вот кто из вас всех знает, например, из каких веществ состоит морская вода? Может быть Николаев знает? А я знаю: хлористый натрий, бром, йод, кислород, водород… Вы попросите Николаева перечислить по порядку все планеты от солнца: черта с два, он перечислит! Он, идиот, даже не знает, какая разница между планетой и звездой.

Верочка с восторгом глядела на него. Затем слегка приподнялась, схватила его за руку и потянула вниз. Юра покорно сел, стараясь, однако поместиться подальше. Но Верочка сама пересела ближе к нему. Не выпуская его руки из своей, она ласково заглянула ему в лицо и лукаво проговорила:

– А это неправда: я не влюблена в Николаева.

– Я уже не верю, – пробурчал Юра.

– Даю вам честное слово. Я пошутила.

– Ну и пусть. Мне ведь всё равно, – презрительно заявил он. – Любите кого хотите. Вы ведь уже с пятнадцати лет имеете всякие романы.

– И в пятнадцать лет я не имела романа, – продолжала загадочно она, не отрывая смеющихся глаз от лица Юры. – Я никого никогда не любила и не люблю. Кроме одного, впрочем…

Она замолкла. Он сидел совсем рядом, бледный, взволнованный, точно предчувствуя что-то серьезное. Затем поднял нерешительный взгляд на Верочку и вздрогнул. Ее лицо было так близко, такое ласковое, такое прелестное… Она крепко держала его за руку, и он почувствовал, как эта рука тянет, зовет к себе… Напрягая последние силы рассудка, он начал было:

– Шопенгауэр…

Но затем, вдруг, безнадежно уронил голову вперед к ней на плечо и тихо, покорно, прошептал:

– Моя милая! Верочка!..

А небо уже заволокло совсем. Кое-где только выглядывали еще голубые просветы, борясь с окружавшими тучами, но и они постепенно суживались и уменьшались и, послав земле свой последний ласкающий взгляд; гибли под натиском серых чудовищ. Надвигалась всё ближе и ближе темная сеть дождевых слез и старалась соединить со всех сторон мутным туманом небо и землю.

Друг детства

Это случилось, как будто нарочно, как раз накануне Нового года. Борис Николаевич Верхин, чиновник особых поручений министерства внутренних дел, вышел из гастрономического магазина на Невском с большой корзиной покупок в руке и направился, пересекая тротуар, к стоявшему вблизи извозчику. Откашлявшись и придав лицу строгое выражение, он уже начал:

– Извозчик! на Гороховую, угол…

Но после слова «угол» рот его внезапно закрылся. К Верхину сбоку по тротуару быстро подошел какой-то полный господин в мягкой плюшевой шляпе, заглянул ему в лицо, растянул свою физиономию в широкую радостную улыбку и, схватив Бориса Николаевича за плечо, воскликнул:

– Борька, ты? Узнал, а? Черт возьми!

Он радостно тряс Верхина за плечи, точно стараясь пробудить в нем нужные воспоминания. Тот, однако, стоял, ничего не отвечая, пораженный неожиданностью. Наконец, он всмотрелся в лицо незнакомца, нахмурил лоб и затем радостно улыбнулся.

– Неужели Ложкин? – проговорил он вопросительно. – Миша? Какими судьбами?

– Приехал на несколько дней… – весело ответил Ложкин, протягивая губы вперед и громко чмокая своего гимназического товарища. – Ну, и рад же я тебя видеть, черт побери! Сколько лет не видались, а? Пятнадцать что ли?

– Да, пятнадцать. Как кончили… Ну, ты знаешь: я тебя ни за что на свете не узнал бы, так ты поправился и пополнел, – добродушно улыбнулся Верхин, оглядывая грузную фигуру товарища.

– А я тебя узнал сразу, – захохотал Ложкин. – Такой же поджарый, настоящий сухарь, как и раньше, когда был мальчишкой! И голос тот же! Когда ты крикнул: «извозчик, на Гороховую» – у меня сердце так и екнуло. – Он! – сказал я себе. – Он! – И оказался прав. А ты что, торопишься? Может быть, пройдемся, поговорим? Черт возьми, сколько воспоминаний! Помнишь, Борька, француза? А латиниста, а? Господи, как мы его изводили! Так что же мы стоим? Идем же!

Верхин нерешительно взглянул на покупки, затем достал из кармана золотые часы и замялся.

– Видишь ли, Миша… – проговорил он. – Меня жена к двум часам ждет… Я обещал… Ведь сегодня такой бестолковый день!

– А ты уже женат? – вскричал Ложкин, от удивления откидывая назад свой корпус. – Вот так штука! Никогда не поверил бы! Ты же в гимназии проповедовал, что жениться – это пошло. Я, по крайней мере, держусь пока. Ну, а что? Потомство имеется?

По лицу Верхина пробежала счастливая улыбка.

– Две девочки и мальчик, – с чуть заметной гордостью произнес он. – И еще ждем в этом году… Девочки-то, так себе, обыкновенные. Но зато мальчик… удивительный! Четыре года, а на рояле «Чижика» играет и мелодекламацией занимается: «тянутся по небу тучи тяжелые» прекрасно передает!

Тут Верхин на мгновенье замолчал, точно что-то обдумывая, и затем оживленно произнес:

– Слушай, я так рад нашей встрече… Так рад!.. Знаешь, что: приходи-ка сегодня встречать Новый год к нам. Правда, мы это время проводим запросто, своим кругом: я, жена, старая тетка жены и дядя. Больше никого. Но ты, ведь, свой человек, друг детства. Мы вспомним гимназию, учителей… пансион. А? Как это тебе улыбается?

Верхин, ожидая ответа, ласково смотрел на Ложкина. Тот растрогался. Он энергично потряс руку Бориса Николаевича, поблагодарил за приглашение и, узнав подробно адрес, обещал к одиннадцати часам непременно быть.

Жена Верхина – Ирина Андреевна была очень недовольна тем, что муж пригласил товарища. Воспитанная в одном из лучших петроградских институтов, прекрасно образованная, говорившая свободно не только по-французски и по-немецки, но также и по-английски, она понимала, что между явлениями природы существуют несомненные таинственные связи, для уяснения которых иногда недостаточно бывает даже институтского курса физики и истории. Ей давно стало ясно, что встреча Нового года в тесном домашнем кругу приносит обыкновенно счастье. Сын, которого она давно хотела иметь, родился именно в том году, когда в ночь на первое января они с мужем сидели дома только вдвоем. Дочери, наоборот, явились, когда на встрече Нового года присутствовал, кроме дяди с теткой, чужой человек: подруга Ирины Андреевны по институту. А два года назад, когда у Бориса Николаевича было воспаление легких, а мальчик опасно заболел корью, – Новый год они, ничего не подозревая, встречали шумно и бестолково в одном из аристократических столичных клубов. И жестоко поплатились. Поэтому, услышав от мужа, что тот пригласил к себе сегодня какого-то Ложкина, Ирина Андреевна грустно опустила голову, вздохнула и безнадежно прошептала:

– Ну, что же, сам виноват. Теперь, конечно, опять будет девочка.

Ложкин не пришел вовремя. Он опоздал на целых двадцать минут и поэтому был встречен укорами со стороны вышедшего в переднюю Бориса Николаевича.

– Не мог, не мог раньше, – торопливо оправдывался Ложкин, пыхтя и отдуваясь после быстрого восхождения по лестнице. – Я, видишь, даже без сюртука, – сказал он, снимая пальто и отстраняя горничную, которая подошла, чтобы помочь ему раздеться, – забыл взять с собой в Петроград… А здесь у меня кое-какие принадлежности, – деловито добавил он, кладя большой сверток на подзеркальник, – я прямо из бани, так что не успел домой отнести. Тут белье, простыня, полотенце и терка… Пусть полежит. Ну? А где жена?

Ложкин провел ладонью по длинным, еще мокрым волосам и вопросительно поглядел на Верхина. Тот, сдержанно улыбаясь, повел товарища в богатую, со вкусом обставленную гостиную.

– Ирочка, позволь тебе представить моего гимназического друга, – сказал он. – Тот самый Ложкин, о котором я тебе говорил, – Михаил Петрович.

– Или попросту Мишка, – засмеялся Ложкин, подходя к Ирине Андреевне и сильно, до боли, сжимая ей руку. – Очень приятно познакомиться. Хотя Борька, знаете, и говорил, что никогда не женится, но я ему, жулику, никогда не верил: он уже и в гимназии любил приударять за барышнями.

Рассмеявшись на это свое дружеское замечание, Ложкин непринужденно подошел к тетке Ирины Андреевны, молча наблюдавшей за ним в лорнет, и к дяде, солидно сидевшему на диване, в темно-синем вицмундире, с вытянутыми на коленях руками и с неподвижными, замороженными глазами. Когда гость поздоровался с дядей, Ирина Андреевна, слегка покраснев, встала и проговорила:

– Господа! Пожалуйте в столовую, а то мы пропустим двенадцать часов. Пожалуйте!

– Я сяду около вас, – весело сказал Ложкин, становясь возле стула хозяйки. – Вы ничего не будете иметь против?

– Пожалуйста… Хотя, это место Натальи Ивановны… но я думаю…

– Ничего, я сяду здесь, – сухо заметила тетка, с любопытством взглянув на красное улыбающееся лицо Ложкина. – Ты, Ирочка, не беспокойся.

Все расселись. Дядя молча развернул салфетку и заложил конец ее за воротник. Наталья Ивановна откинулась на спинку стула и закусила нижнюю губу, а Борис Николаевич виновато хватался за бутылки, торопливо наливал всем вино и, окончательно растерявшись, по ошибке предложил водки Наталье Ивановне, ответившей ему на это молчаливым презрительным взглядом.

– Дядя, а вам? – спросил Верхин, держа наготове рябиновую. – Разрешите?

– Нет.

Дядя молча прикрыл рюмку рукой.

– Да ведь это слабая совсем. Одну рюмку!

– Ни одной.

– Борис Николаевич, вы же знаете, что ему доктора запретили? – строго произнесла Наталья Ивановна. – Зачем же уговаривать?

– Ты бы и сам, Боря, не пил больше одной рюмки, тебе тоже вредно, – укоризненно обратилась Ирина Андреевна к мужу.

– Ему? – спросил Ложкин, уже положивший себе на тарелку икры и делая бутерброд, – вот так так! А в гимназии пил, ведь, отлично; мы у батюшки из алтаря не раз вино крали, как сейчас помню.

Ложкин усмехнулся, наливая себе вина, и продолжал:

– Вообще, я вам доложу, дохлый народ у вас в Петрограде, ей-Богу. Даже выпить хорошо не могут. Кого я ни встречаю – всем нельзя пить. Слушай, Боря, а как же наша встреча? Неужели мы с тобой так ее и не вспрыснем?

– Нет, нет, вы его и не уговаривайте, – торопливо прервала Михаила Петровича Ирина Андреевна.

– А еще одну рюмочку? – хитро улыбнулся Ложкин, подмигнув Верхи-ной. – Одну разве нельзя?

– Одну, я думаю, можно, – отозвался Борис Николаевич. – Это правда: мы с Михаилом Петровичем должны выпить за нашу встречу.

Он, не глядя на жену, налил водки себе, Ложкину и чокнулся.

– За ваше здоровье! – проговорил Ложкин, поднимая рюмку в сторону Ирины Андреевны и затем быстро опрокидывая ее содержимое в рот. – Отлично. Теперь закусим! А как время быстро летит! Давно ли мы с Борисом были карапузами, с кокардами на голове, в форменных курточках? А теперь? Теперь он уже и оплешиветь успел, а меня вот как в ширь раздвинуло! Недаром француз уже с шестого класса называл меня корнишоном.

– Слушай, Миша, а ты помнишь, как ему один раз чучело устроили? – встрепенулся Борис Николаевич, – расскажи, Миша!

– Да что чучело, – весело отмахнулся Ложкин, придвигая бутылку и наливая вина в свой стакан. – Чучело не интересно. А вот я помню, как мы ему раз на голову кружку воды вылили. Это великолепно! Понимаете, – обратился Ложкин к Наталье Ивановне, – один раз в шестом классе Боря говорит мне: слушай, Мишка, сегодня письменная работа, а класс не приготовился… Не придумаешь ли какой-нибудь пакости? А я, откровенно скажу, на всякие мерзости был очень находчив. И выдумал: прибил над дверями класса гвоздь и привесил на веревку кружку с водой. Пока дверь была закрыта, кружка висела спокойно, но было достаточно только толкнуть дверь, как кружка переворачивалась, и вода выливалась. Вот француз весь и оказался мокрым, когда вошел в класс.

– Ха-ха, это курьезно! – воскликнул Верхин, довольным взглядом окидывая сидевших за столом. Но никто не смеялся. Дядя сосредоточенно резал ветчину и морщился, Ирина Андреевна шепотом отдавала распоряжения горничной, а Наталья Ивановна, к которой обращался Ложкин, только пожала в ответ плечами и сухо заметила:

– Вообще я не понимаю, откуда у детей берется такая жестокость. Наверно от плохого воспитания.

Ложкин помолчал, затем хлебнул, закусил и снова заговорил:

– Ну, это что, с французом, пустяки. Невинные шутки. А вот что мы с немцем выделывали, Господи! Он, бедняга, до восьмого класса так нас и не довел: умер. Помнишь, Боря, как ты один раз его головой в живот со всей силы ударил? Это был номер!

– Как головой? – нахмурилась Ирина Андреевна, удивленно взглянув на мужа. – Неужели?

Дядя, покончивший с ветчиной и уже бравший с блюда, которое держала горничная, кусок куропатки, вдруг опустил руки и строго посмотрел на Верхина. Борис Николаевич смущенно рассмеялся.

– Да, это было, – сказал он. – Не помню только, в каком классе…

– В четвертом, – уверенным тоном заявил Ложкин. – Мы с Борькой тогда поспорили, кто из нас причинит немцу больше боли – я, или он. И вот стали придумывать способы. Я прибегнул к старому, но испытанному средству: вставил в стул иголку перед тем, как немец садился. Ну, а Борька выдумал нечто новое. Он стал около класса, поджидая немца, и когда тот показался в противоположном конце коридора, бросился бежать, опустив голову, и со всего размаха, как будто нечаянно, ударил немца головой в живот…

– Сечь вас надо было, вот что, – мрачно произнес, вдруг, не выдержав, дядя, с досадой вытирая губы салфеткой. А Наталья Ивановна покачала головой, с ужасом поглядела на Верхина, на Ирину Андреевну и воскликнула:

– Какой ужас! Ради Бога, господа, довольно воспоминаний! У меня нервы не выдержат.

Часы в это время показывали без пяти двенадцать. Чувствуя возникшую неловкость, Верхин воспользовался приближением торжественной минуты, взял из рук горничной раскупоренную бутылку шампанского и стал поспешно разливать его в стаканы. А дядюшка, которому шампанское было вредно, и который поэтому налил себе в стакан Ессентуки № 20, решил тем временем сказать приветственную речь.

– Господа, – размеренно начал он, строго взглянув в сторону Ложкина, который достал из жилета сигару, закурил ее и пустил вверх огромный клуб синего удушливого дыма, – наступает торжественный момент перехода из старого года в новый… Да-с. В новый. И вот я говорю: все мы, которые, так сказать, жили в старом году, и которые, Бог даст, через несколько минут будем жить в новом году…

Дядя остановился. Он страдальчески поморщился, почувствовав дошедший до него убийственный запах дешевой сигары, чихнул, вытер навернувшиеся на глаза слезы и упавшим голосом продолжал:

– Так вот, все мы, которые, так сказать, жили… И, которые в старом году теперь, так сказать… В новом году… В старом году… В новом году… Нет, я не могу, это невозможно, наконец!

Он сел, бросив негодующий взгляд на развалившегося против него Ложкина, который с удовольствием слушал и пускал время от времени новые клубы дыма. Верхин, однако, ловко затушевал возникшее недоразумение. При последних словах дяди он крикнул «ура» и отправился целоваться с присутствовавшими. Когда все поздравили друг друга с новым годом и сели на свои места, Ложкин торжественно встал.

– Позвольте мне, господа, сказать также несколько слов, – начал он громко и уверенно. – В наш век электричества, пара, беспроволочных телеграфов и кинематографа, мы, русские, можем считать себя счастливыми, что живем в просвещеннейшей стране, называемой Европой. Но, господа, заимствуя из Европы фонограф, кинематограф и прочий свет современной культуры, мы не должны забывать и о том, что на западе есть социализм, это величайшее открытие Карла Маркса, обещающее всем обездоленным победу над сытыми буржуями. В этот праздник обновления года, мы не можем не вспомнить о всех нас, бедняках, томящихся под игом буржуазии, мы не можем не вспомнить о борцах за социальную республику, за обобществление капиталов и конфискацию всех частновладельческих имуществ! Выпьем же, господа, за всех них и за память Карла Маркса. Ура!

Ложкин восторженно посмотрел на окружающих и залпом осушил бокал. Однако, ему показалось странным то обстоятельство, что никто не ответил на речь одобрительным возгласом. Мало того. Посмотрев на Бориса Николаевича, он даже заметил, что тот сильно нахмурился и угрюмо давил ложкой пломбир.

– Не одобряешь? – засмеялся Ложкин пьяным смехом, наливая себе новый бокал, – очень жаль, что ты такой… А я, брат, уже пятнадцать лет, как у эсдеков в партии состою. Меньшевиком. Из-за этого и университета не окончил. Два раза отсиживал за принадлежность к партии, а последний раз просто бежал. Ты думаешь, я теперь по паспорту Ложкин? Как бы не так! Никифоров я теперь, – вот кто. По секрету тебе, как другу детства, сознаюсь. В запрошлом году мне даже ответственное дело дали: по поручению партии вез из Одессы в Москву бомбы. Понимаешь? Настоящие македонки, которые не только от удара, но от одной перемены температуры разрываются. И ничего, довез… А ты, Борька, сам-то кто? Октябрист, наверно, а?

– Нет, правее…

– Что же… националист, черт тебя бери?

– Я член союза Михаила Архангела.

Ложкин покраснел, затем, шатаясь, встал и, протянув вперед руку, воскликнул с негодованием:

– Черносотенец! Мракобес! Человеконенавистник! Ах ты, негодяй! А кто в гимназии говорил, что будет отстаивать народ? Поддерживать рабочих? Протестовать? Пропагандировать? Просвещать? На карьеру всё променял? На жалованье? На тепленькое местечко? Брысь! – гаркнул Ложкин на дядюшку, который встал с места и торжественно показал гостю на выходившую в переднюю дверь, – кто тебя спрашивает, чучело? Сам уйду! А ты, подлый ренегат, Борька! Карьерист! Лакей! Знать тебя больше не хочу! Отдай мое грязное белье и терку, и я расстанусь с тобой навсегда. Черт с вами.

Он, шатаясь, направился в переднюю. Побледнев и не говоря ни слова, Верхин помог ему надеть пальто, сунул в руки сверток, открыл парадную дверь. Не прощаясь, Ложкин медленно вышел на лестницу и стал спускаться. Разнервничавшаяся тетка, выбежав в переднюю вслед за Верхиным и, увидя, что гость уже на лестнице, подскочила к дверям и, захлопывая их, крикнула вдогонку:

– Ваш Карл Маркс – жид!

А Ирина Андреевна тихо плакала в углу, около столовой и, с отвращением отстраняя от себя виноватое лицо мужа, шептала:

– Конечно, теперь девочка будет, конечно…

Под теми же звездами. Листки старого дневника

I

Вернулись с берега моря поздно, я только проводил ее до угла: мать не позволяет Соне знакомиться со студентами. Ах, нет, я не могу сидеть здесь, за стеною, я не в силах молчать – ведь она сказала: люблю! Бежать, кричать от восторга, от радости – она любит! Схватить на улице в объятья прохожего, встряхнуть его, поднять вверх – бросить в его глупое удивленное лицо: любит, любит! Несчастный город – спит и ничего не знает… Не знает, что она моя, навеки моя, навсегда, на целую вечность!

На берегу моря мы провели весь вечер сегодня. Я не помню, шумели ли то волны прибоя, шурша о неподвижные камни, или шумела в висках у меня радость крови. Да было ли то море? Быть может, перед нами шла дорога к тем звездам, которые вечны, как вечна любовь? Оно дышало, вздыхало, я слышал. Оно даже будто сказало мне что-то… В скале у поворота на север есть глубокая трещина, куда заглядывает пена; оттуда я ясно слышал, когда мы оба молчали, как кто-то шептал:

– Соня! Моя! Соня!

Наверху все созвездия летнего неба, которые я хорошо знаю, видели нас – и не забудут нашего счастья. Лебедь стоял высоко и осенял своим жемчужным крестом нашу любовь. На юге зерном граната смотрел на нас Антарес, соперник великого Марса. Альтаир закрывал веки и жмурился – ему стыдно было за свои голубые глаза – им никогда не быть такими лучистыми голубыми огнями, какие струятся из-под ресниц ее, моей радости.

– Ты не забудешь меня? – тихо спросила она; – ты всегда будешь любить свою Соню? Не правда ли?

– Я умру, благословляя тебя… – ответил я, с восторгом глядя на небо. – Пусть этот Лебедь, и этот Орел с Альтаиром, и Антарес Скорпиона – пусть они будут свидетелями. Последним словом в моей жизни будет твое имя. Запомни!

– Ты должен любить меня до гроба, – кивнула головой она. – Когда ты кончишь университет, мы поженимся… Да?

– Милая!

Я схватил ее в свои объятия. Была ли она одна в моих руках? Или я схватил вместе с нею и купол неба, и море с берегом и с той скалой, у которой есть глубокая трещина? Звезды падали вокруг, точно брызги фонтана, и всё звенело вокруг, наполняя нас всеми звуками мира…

– Тебе осталось девять экзаменов, – шептала она. – Сдай скорее их. Мне так тяжело ждать.

И я, бросив фуражку на землю, воскликнул:

– Ты увидишь: я сдам! Клянусь! Пусть Альтаир, и Антарес, и Денеб Лебедя – слышат мое обещание! Без тебя – пустынна моя дорога. Бесцветна жизнь. И краски природы становятся фотографией, серою, скучною.

– Я на днях снимусь у Вайнштейна и подарю тебе карточку, – проговорила она, опустив голову на мое плечо. – Я снимусь в профиль: он лучше.

Я проводил ее домой. Дошел только до угла: ведь мать не позволяет Соне знакомиться со студентами…

II

Вчера мы с женою были на берегу. С нашей дачи так удобно: всего два шага, не нужно далеко тащиться. Вечер выдался исключительно теплый.

Небо горело звездами, такие крупные звезды бывают только на юге. Мы сидели на берегу, у самых волн. Но прибоя почти не было – кругом тишина. И покой, говорящий о вечности…

– Я люблю лежать так, на спине, и смотреть вверх, – сказала Нина, взяв меня за руку. – Мне тогда кажется, что я не на земле… Что я среди звезд.

– Да, должно быть, – ответил я. Наверху стоял жемчужным крестом Лебедь. И жмурил глаза Альтаир. Зерном граната смотрел с юга Антарес, соперник Марса.

– Ты простудишь так почки, – добавил, немного помолчав, я.

– Ничего.

Она вздохнула, подложила под себя руки и заговорила, продолжая смотреть вверх:

– Я не знаю, что делать с молочницей. Каждый день молоко к вечеру скисает. А Пете доктор прописал вечером по два стакана…

Я заметил, как сверху проскользнул метеор. Разрезал небо на части, ударил звезды полосой голубого огня и исчез. Я ответил задумчиво:

– Прогони. Возьми другую.

– Огурцов до сих пор нет не парниковых, – продолжала Нина, переводя глаза с Дракона на Лиру. – Казалось бы, в июле уже должны быть. А нет…

– Да, странно. Вот уже метеоров много – Персеиды начали наблюдаться, – ответил я. – А это значит – август близко.

– Уже август! Да, август. В самом деле! Как быстро лето проходит. Милый, мы так с тобой здесь счастливы! Мне так не хочется уезжать! И потом переезд… Сундуки, чемоданы… Сколько извозчики берут до Новороссийска?

– Пятьдесят.

Она замолкла. Еще метеор пробежал и потух. Коснулся Веги – мне казалось, будто Вега сама сорвалась с места и погасла в пространстве.

А море лежало неподвижное, сонное; точно мыши, возились у берега волны с камнями. Паутиной легли на севере тонкие ветви австралийской акации. И над берегом протянул белые сети туман, уводя в сказочный мир прибрежные горы.

– Идем. Сыро, – сказала Нина, вставая.

III

На днях мы чудесно провели время с Тото. До сих пор у меня болит поясница, и стреляет в правой ноге. Но в душе я так молод…

Мы сидели на балконе ресторана на Лидо. Я его так люблю, этот балкон: внизу плещется море, а веревки между столбами показывают, прилив сейчас, или отлив… Интересно отсюда наблюдать и купальщиц.

Ресторан залит огнями. Шумно и весело – музыка, вино пьянят. Заставляют думать о счастье. И Тото сидит против меня: яркий свет оттеняет черные брови, идущие резкими дугами, и красный налет кармина ясно очерченных губ.

– Чудный вечер, – сказала она. – Здесь сегодня так много народу… Я рада.

– Хочешь, попрошу еще фиаско[33]?

Она кивнула головой. Отказываться от вина – так глупо. Облокотившись на перила балкона, она молча стала смотреть вдаль. И я тоже замолк.

Шума волн не было слышно. Кругом стучали ножи, тарелки. Но оттуда шла знакомая дорогая прохлада. Ленивое, беспечное, нежась о теплый песок отлогого пляжа, море закуталось в черный шелк бесконечной мантильи, какой не сыщешь у торговцев на Риальто; и над этой красавицей я увидел те же глаза Альтаира и Антареса, соперника Марса, и жемчужный крест Лебедя, распростертый вверху. Отсюда они видны как-то неясно. Свет электрических фонарей отогнал их в пространство, сделал грустными, бледными, лишенными жизни.

– У тебя красивые руки, Тото, – сказал я. – Чем ты мажешь их?

– Филодермином.

И добавила с досадой:

– Ты до сих пор не заметил, что у меня идеальная ножка.

– Это правда, – согласился я, глядя под стол. – Ноги у тебя – прелесть.

– То-то и есть…

Она вздохнула. Затем поглядела вверх, придерживая шляпу.

– На небе звезды, – радостно проговорила она, – я люблю, когда на небе звезды.

– Я тоже.

– Я люблю их, потому что они обещают хорошую погоду. Ведь я так не выношу дождя! Нельзя как следует одеться. И потом – это мешает многому. Милый, – повернулась она ко мне быстрым движением, – подари мне на манто 500 лир! Хороший!

Внизу нервно захлопали волны. Очевидно, прошел пароход где-то вдали. Я случайно поднял глаза. Антарес исчез за набежавшей тучей.

Вот, кажется, он: чуть заметный укол света, окруженный облачным венцом… Я ответил:

– Хорошо. Мы поговорим об этом.

А она, прислонившись по-прежнему к перилам, смотрела вперед, переводила взгляд со звезды на звезду и говорила искренним, грустным тоном:

– Я вижу по лицу, что ты не дашь. Да. А между тем я так несчастна! Мне иногда хочется бросить всех, всё, бросить грязную прошлую жизнь и начать жить снова, чистой, невинной. Ты знаешь: я в последнее время часто мечтаю… Мечтаю, что откуда-то неожиданно получу много денег. Сто тысяч. Двести. И это даст мне возможность устроить жизнь, как я хочу. Мне кажется, что я найду эти деньги на улице. Или умрет кто-нибудь из моих знакомых и оставит бумажник…

– А что бы ты сделала тогда, имея сто тысяч?

– Ах! Вот что сделала бы… Сделала бы горячую ванну. Горячую такую, от которой шел бы пар. И смыла бы с себя всё, всё, весь свой прошлый ужасный грех. А потом… пошла бы в церковь. Я горячо плакала бы в церкви о прошлом, я стояла бы на коленях – и Бог простил бы меня! И вот началась бы новая жизнь. Я наняла бы роскошную квартиру. Купила бы обстановку, ковры, хрусталь, серебро… Завела бы своих лошадей: пару вороных и пару серых. С английской упряжью. У меня был бы при этом свой автомобиль. Лакеи подавали бы в белых перчатках, седые лакеи, – я не люблю молодых… Я имела бы сто разных платьев…

– Сто тысяч тебе бы не хватило, Тото, – проговорил я, следя за Антаресом, который медленно освобождался от тучи. – И двухсот не хватило бы: подумай, содержание лошадей, автомобиля, квартиры…

– А поклонники? – удивилась Тото. – А они? Один платил бы за лошадей, другой – по счету портнихе, третий – за квартиру мог бы внести…

Она смолкла. И я не возражал. На балконе всё прибавлялось и прибавлялось народу. Какой-то господин с соседнего столика улыбнулся в сторону Тото и кивнул насмешливо головой, не снимая шляпы. Она ответила ему, подмигнув правым глазом.

Рядом с рестораном по случаю какого-то празднества стали жечь фейерверк. Затрещали бураки, грузно прыгая вверх, и римские свечи неслись к небу, отставая от царственных ракет, оставлявших землю внизу. Золотыми искрами заиграли фонтаны; синий дым разлился вокруг, закрыв собой и черную мантилью моря, и синюю оправу звезд наверху. Исчезли Антарес, соперник Марса, и голубой Альтаир. И потонул в чаду празднества жемчужный крест Лебедя, который с юных лет до седин осенял меня, благословляя вечную любовь и нерушимые чувства.

Таинственные галоши. Рождественский рассказ

Это было несколько лет назад, в один из самых ненастных вечеров, какие только встречаются в рождественской природе. До Рождества оставалось всего четыре дня. Мы сидели в моей квартире тесным литературным кружком возле чудовищно пылавшего камина и, прислушиваясь к завыванию традиционной вьюги, беседовали на страшные темы.

– Нет, господа, я чувствую, что светопреставление недалеко, – глухо говорил Игнатий Николаевич Потапенко, делая своей рукой в воздухе такое движение, каким герои его святочных рассказов обыкновенно размешивают в камине горящие уголья. – Не знаю, как вы все, но я вижу, что современная культура дошла до тупика: все темы для рождественских рассказов уже исчерпаны!

Он тяжело вздохнул и опустил на грудь голову. У Иеронима Иеронимовича Ясинского, сидевшего рядом, навернулись на глаза слезы. А Петр Петрович Гнедич, услышав заключительные слова Потапенка, нервно вздрогнул, размашисто перекрестился и пробормотал:

– Бог милостив… С нами крестная сила!

Между тем, Игнатий Николаевич, впадавший в больший и больший пессимизм по мере того, как дрова в камине догорали, мрачно продолжал:

– Поглядите, что делается теперь в нашей святочной литературе! Замерзающие мальчики окончательно вымерли. Никто из нас, неблагодарных журналистов, не вспоминает теперь об этих несчастных созданиях, своею самоотверженной гибелью спасших от голодной смерти почти всю новую русскую литературу. То же самое произошло и с бедным старым полковником, прихлебывающим в гостиной кофе с ликером и повествующим о случае из боевой жизни: давно ли около него сидели живописные группы слушателей с лихорадочно блестевшими глазами? А теперь полковник пьет ликер один, и даже простые гимназисты не обращают на него никакого внимания!

На что великолепны, например, старые морские волки, закуривающие гаванскую сигару около камина и вспоминающие ночь под Рождество, проведенную в Индийском океане на родном клипере… А что мы видим теперь? Никто им не верит! Непостоянный, избалованный читатель при одном упоминании о морских волках затыкает уши и хохочет глупым, беспричинным смехом, между тем, как не так давно при первых словах этих рассказчиков даже взрослые барышни подбирали под себя от страха ноги, а дети в испуге взбирались на широкий дедовский диван!

– В таких случаях полезно брать за бока привидения, – спокойно заметил Иероним Иеронимович. – Это, правда, старое, но зато верное, испытанное средство. Я, по крайней мере, всегда прибегаю к их любезной помощи, когда мои морские волки и отставные полковники расскажут уже всё, что только возможно. Привидения никогда не выйдут из употребления, господа, поверьте мне, опытному человеку.

При последних словах Ясинского Петр Петрович Гнедич отрицательно покачал головой.

– Я с вами не согласен, дорогой мой, – мягко произнес он. – По-моему, привидения тоже должны появляться в умеренном количестве, чтобы не вызвать гнева читателей. Привидениями нельзя злоупотреблять. Я помню, лет пятнадцать назад они были в таком ходу, что грудные младенцы перестали их бояться. Каждый молокосос позволял себе нагло издеваться над ними. А для взрослых все эти призраки, оборотни и таинственные незнакомцы с того света сделались такими заурядными персонажами, что читатели прямо-таки пугались, когда встречали среди героев рождественских рассказов живых людей.

Петр Петрович замолк. Мы равнодушно прислушивались к вою ветра в трубе, и этот вой никого не трогал. Наоборот, он раздражал нас, опытных рождественских рассказчиков, своими избитыми напевами. Так же точно действовала и свирепствовавшая за окном вьюга. О, она прекрасна в своей дикой пляске, когда, распустив седые волосы, носится, как безумная, вдоль улиц или по степи, ища замерзшего бедняка… С этим никто не спорит. Но о бедняках в связи с вьюгой столько написано! Столько напечатано! И теперь никому не нужная, забытая беллетристами, отвергнутая читающей публикой метель напрасно стучится в окно и заигрывает с нами, бросая в стекла пригоршни мерзлого снега. Мы равнодушны, холодны, безучастны… Sic transit… De mortuis nil, nisi bene…[34]Не нужно!

До сих пор, пока говорили старшие, я молчал. Но когда они все высказались, а Потапенко в заключение добавил еще, что в общей сложности за всю свою жизнь написал 666 рождественских рассказов, после чего спокойно ожидает конца мира, я решился заговорить.

– У меня, господа, сегодня будет в руках полный каталог тем для рождественских рассказов, – сказал я, улыбнувшись той загадочной улыбкой, которая обыкновенно наблюдается у людей в ночь под Рождество. – Каждая тема там вкратце развита, и указаны схемы завязок и развязок. Мне этот каталог…

– У него есть каталог тем? – вскрикнул, сверкнув глазами, Потапенко, вскакивая с места и быстро подходя ко мне. – Дорогой мой!

Простите меня, если я когда-нибудь вас нечаянно чем-нибудь обидел!

Он с дрожью в теле стал пожимать и трясти мою руку. Иероним Иеронимович достал из кармана пузырек с валериановыми каплями и хлебнул оттуда немного, чтобы успокоиться от охватившего его волнения. А Петр Петрович ласково потрепал меня по плечу и пробормотал:

– Ну, и везет вам, скажу откровенно! В наше тяжелое время, и вдруг темы на выбор. Счастливчик!

Когда все успокоились, а Потапенко придвинул, свое кресло поближе и обнял меня за талию, я продолжал:

– С этим каталогом вообще связана некоторая таинственность… Мне его завещал один молодой поэт, большой чудак, умерший в начале нынешнего года от голодного тифа. Когда он умирал, он подозвал меня к своему изголовью и тихим, прерывающимся от слабости голосом, сказал: «Друг мой, я умираю! Я тебе должен 156 рублей 35 копеек и три носовых платка. Ты знаешь, что у меня ничего не было до смерти, а после смерти не будет и подавно… Но я хотел бы тебя чем-нибудь отблагодарить и поэтому завещаю тебе огромный список рождественских тем, составленный моим дедушкой, бывшим некогда министром иностранных дел… Только поклянись мне взять его не раньше последнего воскресенья перед Рождеством, когда на башне св. Марка часы пробьют двенадцать! Ты, может быть, удивишься подобному моему капризу, но вспомни, как я люблю всё таинственное и мистическое. Так слушай же дальше! На Каменном острове есть старый особняк, в котором тридцать лет никто не живет. Я не знаю, чей он… Мне известно только, что дом этот нередко посещают духи. В дни, когда квартирная хозяйка обращалась в суд за невзнос платы, я там иногда ночевал… Бывало страшно… Адрес ты найдешь в ящике моего стола. Итак, в последнее воскресенье перед Рождеством иди туда. Возьми отмычки, потайной электрический фонарь. Не звони только дворнику и не обещай ему на чай, а перелезай сам через забор. Чтобы всё было таинственно… Я так хочу! Там, в третьей комнате… где висит портрет женщины… в старом секретере»… Тут мой друг оборвал свои слова, тяжко вздохнул и, прошептав: «Я умираю, как честный поэт!», вздрогнул и испустил дух.

– Слушайте, да сегодня ведь воскресенье! – нервно прервал меня Потапенко, вскакивая с места. – Сегодня как раз этот день!

– Да, – отвечал я спокойно. – Я знаю. Сегодня мне предстоит идти туда. Но сейчас только десять часов по петербургскому времени, а на башне св. Марка всего без 12 минут девять. Вот и адрес дома у меня уже в кармане, видите?

Я показал Потапенку бумажку. Ясинский тоже подошел к нам и с любопытством взглянул на адрес через мое плечо. Затем мы все сели и стали оживленно говорить о том, что прав был Гамлет, не побоявшийся произнести во всеуслышание перед Европой избитый афоризм: «Много есть, друг Горацио, вещей на земле и небе, которые не снились мудрецам…» Однако беседа наша не клеилась. Потапенко нервничал, вскакивал, часто поглядывал на часы, и наконец, заявив, что должен быть к одиннадцати часам дома, поспешно стал прощаться. Вместе с ним ушел и Ясинский. Мы остались с Петром Петровичем вдвоем и просидели около получаса, с видом знатоков наблюдая за тлеющими углями камина, и беседуя о слабости человеческого разума с точки зрения «Ребуса» (газета «Новь» тогда еще не выходила).

В половине двенадцатого я подъезжал уже к переулку, в котором стоял таинственный особняк. Чтобы не навлечь на себя подозрения сторожей, я заранее у ближайшего угла слез с экипажа и тихо направился к дому.

Кругом было пустынно. Вьюга не унималась. Жалобно скрипели ржавые петли ворот, точно желая рассказать какую-то жуткую тайну; недовольно жмурились и открывали свои испуганные глаза газовые фонари. На душе было тревожно; мрачные предчувствия глодали мою душу, как кость. Сердце колотилось в груди, и я чувствовал его толчки сквозь толстый слой меха и ваты своей шубы. Я ускорил шаг. Ноги скользили по сухому наметенному на тротуары снегу. Таинственный незнакомец похожий на тень, прошел мимо с высоко поднятым воротником, с нахлобученной на лоб шапкой, и метнул на меня сверкающий взгляд. Был ли это живой человек? Или нематериальное существо? Кто знает?

Но вот и деревянный забор, через который, согласно завещанию, мне нужно перелезть, чтобы не быть никем замеченным. В одном месте он уже сломан чьей-то загадочной рукой. Осторожно, бесшумно, вошел я во двор, обогнул мрачный таинственный сарай, очевидно снабжающий привидениями весь дом, и подошел к крыльцу.

Отмычка быстро сделала свое дело. Даже удивительно как-то: не успел я ее хорошенько вдвинуть в замочную скважину, как дверь с визгом растворилась, испугав внутри стаю летучих мышей, заметавшихся в воздухе. Сердце заколотилось сильнее. Шуба вздымалась на груди под его ударами. Я вошел в стеклянную галерею, служившую очевидно передней, и в раздумье остановился. Мне хотелось тут же зажечь свой фонарик, чтобы не было так страшно, но благоразумие одержало верх над боязнью. Ведь со двора дворник может увидать свет в галерее! Прощай тогда каталог! И популярность рождественского писателя… И слава маститого беллетриста!..

Я снял галоши у стены, где темнела груда какого-то хлама, и тихо направился к ближайшей внутренней двери. Плотно притворив ее за собой и очутившись в полной темноте, я надавил кнопку электрического фонаря. Вот первая комната. Прекрасная старинная мебель красного дерева предстала передо мною. Покосившийся, покрытый пылью буфетный шкап, в котором выломаны передние дверцы и вырвана сбоку доска… Как он прекрасен! Без дверец, украшавших его лицевую сторону, он все-таки не потерял того величавого благородства, которое придавал ему строгий Александровский ампир. А вот часы: большая четырехугольная колонна, простая в своем благородстве и благородная в простоте. Они остановились, эти часы, застыв серебряными стрелками на половине четвертого. Но было время, когда они показывали five o›clock, били таинственным, золотистым боем двенадцать… Вот что-то внутри их зашипело, когда я прикоснулся рукой к колонне. Ах, они не хотят идти! А как бы хотел я завести их, услышать удары, к которым некогда прислушивалась, быть может, затаив дыхание, прелестная девушка, поджидавшая с нетерпением своего возлюбленного на горячем коне. Но нет… Они стоят. И не играет морщинами бегущих стрелок мертвенно бледное лицо циферблата. И не зовут молотки своим боем к загадочной вечности.

Вдруг я вздрогнул. В углу заскреблась мышь. За нею другая. Потом третья. Четвертая. Пятая… Я насчитал их восемнадцать. Где-то затрещал сверчок. За ним другой, третий… Шесть летучих мышей, попавших сюда из галереи, описывали у потолка зловещие круги, стараясь выбрать момент, чтобы впиться цепкими когтями в мою голову. Подняв полы шубы, я быстро прошел в соседнюю комнату и осветил ее яркой струей фонаря. Она была полна таинственности, эта прелестная спальня в стиле Возрождения. В углу стояла большая изогнутая кровать, а сбоку лежало упавшее навзничь кресло, протянувшее вверх две прекрасные ножки с резными завитушками рококо. Какое наслаждение было бы посидеть на тебе, хотя бы одно мгновение, о ты, шедевр старинного мастера, если бы всепожирающее время не вырвало у тебя безжалостно две другие ножки и не повалило тебя, хилое, дрожащее, на холодный, безучастный пол! Хотел бы я знать, кто был тот последний счастливец, которого обнимало ты атласной кожей своей спинки и ручек! Дряхлая ли старушка, вся ушедшая в прошлое и вспоминавшая в твоих объятьях о жгучих поцелуях далекой юности, или, быть может, мудрый, влиятельный старец в шитом золотом халате, с глубокими морщинами на челе, обдумывал здесь, умирая, великий план возрождения России?

Но вдруг я внезапно насторожился. Что это? Как будто кто-то вздохнул в соседней комнате? Как будто чьи-то поспешные шаги проскрипели по рассохшемуся паркету?

– Кто там? громко крикнул я, сжимая в руках фонарь. – Кто там?

– Кто там? – гулко ответило мне эхо, отраженное от потолка спальни. – Кто там? – спросила кровать стиля Возрождения. – Кто там? – тихо прошептали ножки кресла рококо.

Но вокруг царила гробовая тишина. Восемнадцать мышей по-прежнему скреблись в столовой, три сверчка трещали в разных углах, да на дворе время от времени зловеще кричал филин. Набравшись решимости, я прошел в третью комнату. Это был кабинет. Великолепный кабинет в стиле Людовика XIV. На столе стояли массивные бронзовые подсвечники, в одном из которых еще сохранился огарок прекрасной сальной свечи эпохи третьей империи. Я зажег свечу. Где должен находиться тот ящик, в котором мой покойный приятель спрятал драгоценную рукопись? Где секретер? Внимательно оглянувшись по сторонам, я заметил его: он стоял в глубокой нише, точно спрятавшись от чужих, нескромных глаз. Его художественно отделанная доска была грубо откинута наверх, оторванная некогда от ящика чьей-то грубой рукой; одна из петель беспомощно висела теперь в воздухе, зияя дырами для гвоздей и зловеще сверкая холодным отражением свечи. Я торопливо подошел к секретеру и заглянул в него. Пусто! Быть может, здесь есть по обыкновению потайные ящики? Я возился около получаса, отыскивая секретные пружины и запоры. Но их не было. Не было и рукописи, о которой я мечтал в продолжение стольких месяцев! Сев в глубоком разочаровании на стоявший недалеко стул, я снял шапку, вытер платком струившийся со лба пот и печально опустил голову.

– Он обманул, – думал я с горечью о своем покойном приятеле. – Обманул и еще посмеялся! Кто бы мог подумать, что в такую торжественную минуту, как минута расставанья с жизнью, он будет шутить, и притом так зло, над своим лучшим другом? А, может быть, сегодня он взял рукопись обратно, рассердившись на то, что я рассказал Потапенке, которого он не любил, о завещании? Но разве он брал с меня слово, чтобы я никому ничего не говорил?

Я грустно оглянулся по сторонам, и меня вдруг охватил страх. Мне показалась зловещею эта уединенная комната. В трубе непрерывно плакал ветер, то вдруг переходя в протяжный гулкий вой, то жалобно взвизгивая; окно стучало и ныло от напора бушевавшей на дворе метели, и огонь свечи дрожал, угрожая потухнуть. А тяжелые портьеры, точно мертвецы в гигантских темных саванах, висели вокруг у дверей и чуть колыхались, загородив собою все выходы… Мне показалось даже, что одна из портьер как-то странно зашевелилась, и из-за нее послышался неясный хрип, точно кто-то умирал от удушья, схваченный за горло рукою безжалостного убийцы…

Мне стало ясно, что нервы мои могут не выдержать. Я быстро встал, задул свечу и, освещая себе путь фонариком, прошел через спальню и столовую к выходу. Открывая дверь в стеклянную галерею, я предусмотрительно затушил свет, отыскал в полумраке свои галоши и быстро выбрался на двор. Через полчаса я был уже дома.

Если бы на этом кончился мой рассказ, то читатель мог бы, конечно, с полной справедливостью возразить: «Помилуйте, да это вовсе не рождественский рассказ! Вы думаете, что достаточно только описать нежилой дом, старинную мебель, летучих мышей, скребущихся крыс и вьюгу, чтобы считать рассказ рождественским? А где самая суть, где-то таинственное, непостижимое, что необъяснимо при помощи обыкновенных скудных человеческих знаний и что доступно только тому, кто сделался йогом?»

Это возражение я считаю вполне справедливым и ни в коем случае не взялся бы рассказывать свою историю на Рождество, если бы не удивительный конец моих приключений, конец, который до сих пор представляется мне самым загадочным вопросом из всех, какие только приходилось встречать в оккультизме. Прсдставьте себе: когда я возвратился домой и снял галоши, то вместо моих букв «А. Р.» на одной галоше увидел буквы «I. Я.», а на другой «И. П.». А ведь я ясно заметил, когда уезжал из дома, что надел галоши со своими инициалами. Как же это случилось? Имеем ли мы здесь случай перевоплощения металлических букв? Или же флюиды, идущие от моего астрального тела через телесную оболочку ног, действуют через подошву башмаков в некоторых случаях, подобно электрическому току в гальванопластике, и, растворяя медь, формируют ее уже по тем направлениям, которые указывает внутренняя сущность нашего духа «манаса»? Впрочем, неверующих трудно убедить в чем-либо… Например, когда на следующий день я отправился к Потапенке и, оторвав его от работы над новым святочным рассказом, подробно рассказал ему всё, он, шутник, торопливо вышел в переднюю, взял обе свои галоши и понес их на кухню, крикнув насмешливо:

– Не подходите, ради Бога, близко!.. Вы можете, чего доброго, подействовать вашим флюидом и на мои инициалы. Подождите, я сейчас вернусь!

Счастливый случай

Дроздов сидел в своей комнате за небольшим ломберным столом, на котором в беспорядке были разбросаны учебники, и при свете керосиновой лампы перелистывал «Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft»[35]. Заниматься сейчас не хотелось. К семи часам обещала прийти в гости консерваторка Соня, а до семи оставалось каких-нибудь четверть часа: не стоило браться за работу.

Дроздов был студент исключительный: его уже с первого курса заметили профессора, когда, по поводу трактата Аристотеля об «Афинской республике», он изложил на экзамене тридцать четыре мнения различных германских ученых. Все знали, что Дроздов хочет посвятить себя классической филологии на всю жизнь. И он, действительно, мечтал об этом. Но говорили, что профессор Покровский думает отдать предпочтение студенту Зюзину, тоже желавшему остаться при университете и считавшемуся более способным, чем Дроздов.

А между тем, как манила к себе Дроздова классическая филология своими конъектурами, комментариями, критикой текста, аппендиксами и примечаниями! Он так любил эти таблицы с фонетическими законами перехода индоевропейского праязыка в различные ветви! Он с таким рвением занимался санскритом!

Кроме того, кто знает, быть может, и он, Дроздов, будучи оставлен при университете, во время будущих своих командировок в Малую Азию нашел бы, подобно Шлиманну, новую Трою, вызвал бы к жизни целую эпоху, подобно микенской, и имя его упоминалось бы не только во всех русских учебниках, но даже в немецких, причем о нем писалось бы: «Gelehrte Nikolai Drosdoff»… «Berühmter Professor»[36].

Дроздов перестал перелистывать книгу и откинулся на спинку стула. Сейчас придет она, Соня, эта прелестная девушка, в которую он влюблен уже третий год, но которой всего месяц назад, как-то случайно, благодаря выгоревшему в лампе керосину, объяснился в любви. Он твердо решил связать свою судьбу с нею. Ему так часто бывает необходимо поговорить с кем-нибудь, рассказать вслух то, что он прочел у Эдварда Мейера, у Германа, у Шеманна! Нужно бывает переписать реферат, найти в книге отчеркнутое место… И кругом никого. Ни одного человека, который бы его понял и оценил. Правда, есть у него товарищи, но они почему-то не любят его: называют Пенелопой за домоседство, а за отсутствие гражданского самосознания бранят протоплазмой. Всё это, конечно, из зависти.

Современности он вообще избегал. Он неохотно говорил и о театре, и о науке настоящего времени. Но зато, когда речь шла о Софокле или Эсхиле, или когда необходимо было рассмотреть критически учение Платона о сотворении мира, – как преображался он! Слегка сгорбленная спина выпрямлялась, в потухших глазах начинал бегать огонь, и лицо выражало жгучий интерес к затронутой теме.

Резкий звонок в передней заставил Дроздова очнуться. Она! Но почему звонит так продолжительно, так настойчиво? Ее звонок обыкновенно отрывист, нервен. Быть может, кто-нибудь пришел к хозяйке? Или принесли телеграмму?

Дроздов встал, подошел к двери и стал прислушиваться. Вот раздались шлепающие шаги горничной, звякнула цепочка… Кто-то торопливо пробежал по передней, направляясь к его комнате…

– Соня, это вы?

В дверях, действительно, стояла она. Лицо ее заливал яркий румянец, шляпа с белым перышком сбилась на сторону. На глазах блестели слезы. Дроздов никогда не видел Сонечки такой взволнованной, такой возбужденной. Что с нею? Наверно, Аспазия, когда ей приходилось защищать перед афинской чернью Перикла, имела такой же прекрасный, негодующий вид. Или, например, Антигона…

Дроздов не докончил своих обычных сопоставлений, с которыми бессилен был бороться. Соня внезапно бросилась к нему, схватила за руку и с дрожью в голосе воскликнула:

– Ах, это возмутительно, Николай Андреевич!

– Что возмутительно, Сонечка? Садитесь… Что вы взволновались? Сядьте! Я сниму со стула книги…

– Нет, нет, я не хочу сидеть! Оставьте! Это невозможно, наконец: третий раз ко мне пристает какой-то нахал! Я не могу! Его надо проучить, Николай Андреевич!

Она бросила на испуганного Дроздова умоляющий взгляд, отвернулась и нервно стала ходить по комнате. Дроздов тревожно, с недоумением следил за нею.

– Соня, расскажите, ради Бога, в чем дело? – начал снова он. – Вы так нелогично выражаетесь… Расскажите последовательно…

– Последовательно! Нелогично! Скажите, пожалуйста, когда ему захотелось логики! – воскликнула раздраженно Сонечка, – причем тут логичность? Я говорю вам, что ко мне пристает на улице негодяй… Понимаете вы это?

– Молодой?

– Как же! Молодой! Поганый, мерзкий старикашка! С носом, как картошка… С бородавкой на губе. Со слащавой физией. Брр… гадость! Вот сейчас, когда я сошла с трамвая… он подошел… Идет сзади и говорит: «Барышня, не торопитесь, я едва поспеваю… Милая барышня, не спешите… Я вас обожаю… Я готов на жертвы… Я могу хорошо заплатить…» Негодяй! понимаете? Заплатить! Я ему кричу: убирайтесь вон! – А он смеется… Когда я входила в ваш подъезд, он сказал мне вслед: «Я буду ждать вас, красавица, на тротуаре!.. Я вас люблю…»

– Какой дурак! – рассмеялся Дроздов, насильно усаживая Сонечку около себя. – И как вы думаете, он действительно ждет?

– Ну да, ждет! Что же тут смешного? Меня оскорбляют, а вам смешно? Я от вас этого не ожидала, Николай Андреевич!

– Сонечка…

– Я знаю, что я Сонечка! Противный! Вам совсем меня не жаль! Вам всё равно, что со мною случится… Вам безразлично. Я знаю!

Она начала всхлипывать, нервно вздрагивая плечами. Дроздов смутился.

– Но что же я могу сделать, Сонечка? – жалобно произнес он. – Дорогая… Я ведь готов, я ведь готов… Но… как?

Сонечка негодующе вскинула голову.

– Он еще спрашивает! Вы, конечно, должны его избить! Вы должны ему показать, что он не смеет задевать на улице порядочную девушку! Вы должны показать, что у меня есть защитник, который никому не позволит наносить мне оскорбления! Вы обязаны пойти к подъезду и выгнать его оттуда палкой!..

– Палкой? Но я же, Сонечка… я же принципиально против применения физической силы, Сонечка!

– Что? Против физической силы? Хорошо! Отлично! Не нужно тогда!

Соня вскочила со стула и, покраснев, стала быстро поправлять свою шляпку, собираясь уходить.

– Я вижу, что вы за человек, – презрительно говорила она, торопливо натягивая на руку перчатку, – я теперь понимаю. А еще объяснялся в любви! Еще говорил, что готов на всё. Трус! Пенелопа! Артемида! Я ухожу. Прощайте. Я была глупа, что поссорилась с Васильевым. Он был прав… Прощайте! Фемистокл!

Дроздов, бледный, испуганный, подбежал к двери. Он загородил выход и умоляюще воскликнул:

– Погодите, Соня… Не уходите! Я согласен… Хорошо… Я прогоню его!.. Слышите?

Она ничего не ответила, но остановилась. Он попросил ее спуститься вместе с ним по лестнице, чтобы показать, кто ее задевал. Затем, надев пальто, галоши, взяв в руки палку, он открыл парадную дверь и начал медленно спускаться вместе с Сонечкой, держась за перила лестницы, чтобы не поскользнуться на повороте.

– Вот, – сказала она тихо, когда они наконец вышли на улицу, – видите, около столба? Толстый, седой… В черной шляпе с полями?

– С палкой? – добавил, побледнев, Дроздов.

– Да, с палкой. Это он. Он ждет, видите.

– А вы уверены, что это не кто-нибудь другой?

– Я же говорю вам, Николай Андреевич!

– А если вдруг?..

– Вы боитесь?

Дроздов не отвечал. Он выпрямился, кашлянул и направился к седому господину.

– Послушайте, вы, – с дрожью в голосе начал он, останавливаясь около оскорбителя Сонечки и опустив взгляд вниз, на тротуар. – Я бы вас попросил оставить мою невесту в покое!.. Я…

Он вобрал в себя побольше воздуха, преодолел робость и поднял глаза на незнакомца… Но вдруг отступил. Перед ним стоял профессор Покровский.

– Вы Дроздов, кажется? – непринужденно спросил тот, делая вид, что не расслышал слов студента. – Я знаю вас. Что вам угодно, молодой человек?

– Мне… мне ничего, – пробормотал Дроздов. – Я хотел… я хотел спросить вас, господин профессор, насчет… насчет солярной теории… и Макса Мюллера. Конечно, нельзя все объяснения сводить к солнцу и звездам, но все-таки доля правды…

– Доля правды в этой теории есть, – сосредоточенно кивнул головой профессор, небрежно опираясь на палку и поднимая задумчивый взгляд кверху, – конечно, покойный Воеводский…

– В «Мифологии Одиссеи»?..

– В «Мифологии Одиссеи» преувеличивал значение этих толкований. Но я думаю, все-таки, что этиологии некоторых мифов солярная интерпретация иногда приносит плодотворные результаты. Впрочем, сам Макс Мюллер на миф смотрел гораздо шире, чем его ученики. Ведь он считал миф…

– Болезнью языка?

– Да, именно болезнью языка. А вы молодчина. Хорошо знаете предмет. Вообще я должен сказать, что факультет вами очень доволен. Я слышал даже, будто вы намерены избрать себе научную карьеру? Я одобряю. Очень одобряю. Занятие чистой наукой возвышает, облагораживает. Я с удовольствием представлю вас факультету весною, если хотите. Я думал, кроме вас, оставить и Зюзина, но он что-то полениваться стал. А вы полезный работник. И способный. Да, да. Я представлю. А пока, всего лучшего, дорогой мой, я должен спешить. До свиданья!

Дроздов с учтивым поклоном пожал протянутую руку профессора и пробормотал:

– Благодарю вас… Я очень рад…

Затем, неловко сняв фуражку в ответ на поклон профессора, он повернулся и медленно направился к подъезду, где оставил Сонечку. Но ее тут не было. Дроздов оглянулся. Где она? Ей бы следовало всё разъяснить, растолковать… Но куда она делась? Впереди и сзади сверкал при тусклом свете газовых фонарей мокрый голый тротуар. Молча проходили мимо черные редкие фигуры незнакомых людей. Но ее шляпы с белым пером не было. Она ушла. Она обиделась, быть может?

Дроздов еще раз внимательно осмотрелся, постоял немного на тротуаре, затем вздохнул, махнул рукой и навалился корпусом на тяжелую дверь подъезда.

Пуарэ пьет чай

Жестокая, убийственная публика. Когда солнце зашло, и пушка возвестила окончание авиационного дня, бенефициант совершил еще один короткий полет и усталый, продрогший, вылез из аппарата.

– Урра! Браво! – подскочили к нему гимназисты и студенты, ожесточенно хлопая в ладоши у самого лица авиатора. – Браво Пуарэ! Браво! Качать его!

Пуарэ с улыбкой поклонился, подул на окоченевшие руки и заметил своему другу Дефрэту, что хотел бы выпить горячего чаю.

– Качать! – раздавались вокруг дружные крики. – Берите на руки!

– Господа… – выделился у барьера чей-то умоляющий голос, – он же устал. Il est fatigué[103]… Отпустите его!

– Il est fatigué!.. Браво! Vive la France![104] Качать!

– Послушайте, господин гимназист… Не хватайте его за ноги. Так можно вывихнуть!

– Что? Вы мне? А это разве ваши ноги? Не беспокойтесь, я сам знаю, что делаю. Vive la France! Сережа, Миша, пригибайте его! заходите сзади!

Несколько пар дюжих рук хватают Пуарэ за ноги, за руки, у пояса и, наконец, поднимают. Свернувшись калачиком, только что гордо паривший в небесах авиатор беспомощно подпрыгивает в воздухе, кряхтит, попадая на молодой русский кулак и снова со стоном взлетает в воздух. А кругом толпа растет, растут и аплодисменты с гулом одобрения.

Наконец пытка качания окончена. Едва держащийся на ногах авиатор, покачиваясь, направляется к столикам, чтобы согреться чаем. Тут, изнеможенный, он опускается у перил балкона на стул и заказывает что-то официанту. А толпа между тем уже наполняет весь балкон, всё пространство по бокам и около перил.

– Позвольте пожать вашу отважную руку, – подходит, краснея, какой-то толстяк, – je ne parle français[105], но это ничего… Спасибо!

Он сжимает авиатору руку так, что тот долго после него трясет пальцами и гладит их о скатерть столика. Не успевает Пуарэ сесть, как подходит дама.

– C’est pour vous[106], – говорит она, мило улыбаясь и кладя на стол букетик цветов, – ваши бесстрашные полеты, monsieur Пуарэ, и ваши мертвые петли долго не изгладятся в русской публике, которая, которая…

Видя, что дама путается, Пуарэ решает кончить дело полюбовно. Он вытирает салфеткой губы, энергично обхватывает даму за шею и троекратно, по русскому обычаю, которому его кто-то научил заранее во Франции, звонко целует свою сконфуженную почитательницу. Наконец, приносят чай. Пуарэ успевает сделать только глоток: к нему подходит депутация от студентов-спортсменов. Вперед выступает оратор.

– Многоуважаемый завоеватель воздуха! – торжественно говорит он, откашливаясь и поправляя высокий воротник сюртука, – мы только что присутствовали при ваших удивительных полетах вниз головой, при скольжении на хвост и при прочих шагах вперед в прекрасном авиационном деле. Примите же от нас, ваших искренних…

Пуарэ, которому хотелось после первого глотка сделать второй, с грустью смотрит на дымящийся паром стакан и, прерывая, говорит: – Merci!

И затем, чтобы прекратить дальнейшие рассуждения, вытирает губы и снова собирается целоваться. Но в это время с нескольких сторон к нему подходят члены аэроклуба.

– Permettez-moi de vous feliciter[107], – говорит один, пожимая руку.

– Brilliant[108]!.. – протягивает руку второй.

– Mes compliments[109]… – добавляет третий. А кругом сотни глаз впиваются в пьющаго чай авиатора и вокруг слышатся восторженные восклицания:

– Петя? Смотри, смотри, ложечку криво держит. Видишь?

– Лили, а глаза-то у него голубые, я права. Посмотри сама… Послушайте, господин! Чего вы толкаетесь?

– Простите… Я хотел только посмотреть, как он чай пьет. Я нечаянно-с.

А Пуарэ, сжавшись, как бы пряча голову, продолжает хлебать горячий чай, и на лице у него написано вовсе не упоение победами и всеобщим вниманием, а уныние и желание скорее исчезнуть и улизнуть от своих истязателей…

Сон астронома

Он сидел у себя в кабинете за письменным столом и вычислял… Лицо лихорадочно горело, глаза блистали вдохновением. Он логарифмировал, дифференцировал, интегрировал, интерполировал, смотрел в эфемериды и в «Nautical Almanac»[37]. Работа близилась к концу, так как были вычислены все элементы орбиты кометы; уже сто пятидесятое приближение найдено; еще оставалось сделать тридцать поправок, произвести десять интерполяций, найти логарифм пятидесятизначного числа, определяющего расстояние кометы с точностью до двух миллионов верст – и весь труд будет окончен…

Он откинулся на спинку кресла, чтобы передохнуть несколько минут и затем с большей энергией взяться за работу. И мечты окружили его.

– Итак, окончен, почти окончен весь этот огромный труд определения пути внезапно появившейся кометы. Как видно, орбита новой кометы – параболическая, и потому эта гостья пришла в нашу солнечную систему случайно, только на один раз, и уйдет обратно в мрак пространства навсегда. Но не это важно, не это… Ведь, вся прелесть в том, что, согласно вычислениям, комета должна задеть хвостом землю! И не концом хвоста, как комета Галлея, а серединой, если считать длину хвоста убывающей пропорционально расстоянию от солнца.

Да, еще несколько часов усиленной работы… Какое странное состояние! Эти цифры, стоящие по колоннам, вечно одни и те же, эти значки восходящих и нисходящих узлов, эти мертвые символы – они как будто дышат. Они ласково кивают своими черными худыми головками, дрожат искривленными телами, пляшут на необозримом белом поле… Вот сошел с листа бумаги логарифм синуса угла наклонения, задел полученный недавно тангенс, покатился по сферическому треугольнику, захватив по дороге сферический избыток… Вот всё исчезло… Туман сгустился вокруг… Что это?

Она стояла перед ним прелестная, с короной на голове, в белых струящихся одеждах. По плечам скользили метеориты, в беспорядочно падавших вокруг волосах светились знакомые звезды. Ее стан, охваченный дымкой раскаленных паров, уходил далеко вглубь пространства и, струясь, бесконечной волной шел туда, в черную бездну звездного мира. Он узнал ее: это его милая, дорогая комета, при помощи которой он непременно напишет диссертацию и получит кафедру.

– Здравствуй! – ласково кивнула она ему головой. И из головы ее посыпались звезды, а ниже талии показался новый маленький хвост в десять миллионов километров длиной. Этот момент, кстати сказать, на обсерватории в Киле записан был пятнадцатью наблюдателями одновременно при помощи «хронометров тринадцатибойщиков».

– Честь имею приветствовать вас, сударыня, – прошептал астроном, застегивая поспешно жилет и поправляя съехавший на сторону галстук. – Я очень польщен тем вниманием, которое вы оказали мне. Впрочем, согласно моим вычислениям, вы должны будете еще раз посетить нашу землю и осчастливить ее нежным ударом своего хвоста. Надеюсь, я не ошибся?

– Нет, ты не ошибся, мой друг, – улыбнулась комета, смахнув со своего лица пылинку в триста тысяч пудов. – Я посещу вас непременно… Ведь я в вашей солнечной системе никогда еще не бывала.

– Я знаю это, сударыня, – с достоинством проговорил астроном, взяв со стола тетрадь с вычислениями. – У вас, сударыня, осмелюсь заметить, орбита параболическая. Не правда ли?

– Не знаю. Ведь я лечу туда, куда влечет меня какая-либо из звезд мироздания. Я пробираюсь тихо, чуть заметно, вдали от ярких центров притяжения, и меня никто не видит там – так скромен и прост мой наряд. Но вот мне захочется жизни, тепла, света – и я откликаюсь на зов ближайшего светила. Я ускоряю свой шаг, я начинаю бежать, я мчусь, несусь, я окутываюсь фатой раскаленных газов, распускаю ослепительный хвост… И тогда я живу! Но для чего мне знать, какая у меня орбита?

– Позвольте, сударыня. Я вас не понимаю. Ведь вы обязаны двигаться по одному из конических сечений; неужели, вам это до сих пор неизвестно? Жаль. Очень жаль! Может быть вы не знаете и долготы вашего восходящего узла?

– Не знаю. Я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

– Как? И это вам неизвестно? Если угодно, сударыня, я вам могу поднести в подарок два тома «Spherical and practical Astronomy»[38]сочинения Chauvenet. Превосходная Книга, смею вас уверить, которая может вам помочь в саморазвитии, самоанализе и самонаблюдении.

– Благодарю тебя, друг, но для чего мне бумага? Скажи лучше: кто обитает на этой планете?

– Мы. Люди.

– Такие как ты?

– Да. То есть не такие, а хуже. Я один из лучших, так как уже держал экзамен на магистранта и даже командирован в Германию.

– Ага. Неужели другие хуже? А чем вы все занимаетесь?

– Кто чем… Одни пишут книги, другие читают. Одни торгуют, другие воруют; одни танцуют, другие голодают… Мы любим, пока нам приятно, ненавидим, пока неприятно, имеем друзей, пока выгодно, деремся, когда невыгодно…

– Как это так: деретесь?

– Так. Кх… и готово. Сталь в чужой живот всовываем. Или пулей пробиваем головы. Или тело разрываем на части. Или яду подсыпаем. Или душим за горло. На этот счет у нас много есть способов и усовершенствований, – наша техника, слава Богу, далеко ушла. Мы можем, сударыня, под водой, на земле и в воздухе сколько угодно миллионов людей отправить на тот свет. Даю вам честное слово культурного европейца. Наша техническая наука идет вперед гигантскими шагами. И вообще нужно вам заметить, – европейская культура – это самая высокая из всех известных исторических и доисторических культур. Человек поднялся в этой последней эпохе своего развития прямо-таки на божественную высоту… Вот, посмотрите на меня. Я всем скажу сейчас, что ваш хвост имеет в длину 42 миллиона верст, что этот хвост относится к третьему классу в классификации Бредихина и имеет в составе преимущественно пары железа, что выражается отталкивательной силой в 0,2 единиц тяготения.

– Довольно!

Комета нахмурилась. Она нервно передернула плечами, следствием чего на следующий год был дождь метеоритов в Калифорнии, и сказала:

– Нет. Мне тяжело… Я миную землю.

Астроном вскочил.

– Помилуйте!.. Но ведь вы должны… По моим вычислениям… Я проверял!

– Нет. Я пройду подальше.

– Сударыня! Ради Бога. Что вы со мной делаете? Ведь вы мне испортите карьеру!

Ведь мне не дадут кафедры!.. Ведь… Нет, так нельзя! Вы шутите, не правда ли?

– Я не шучу. Мне не хочется подходить близко к этому миру. Пусть люди успокоятся: я обойду земной шар. Я не трону их вместе с их мелкими дрязгами, с их глупым ханжеством, с их чванством, с их злобой… Я уйду назад, в тьму ночи вселенной, откуда пришла, и постараюсь не возвращаться сюда более. Я скажу тебе прямо, человек: я не хочу пачкать своего хвоста об вашу землю.

Она исчезла. Сверкнули звезды, посыпались метеориты, вспыхнули раскаленные пары углеводорода и железа…

Астроном вскочил… О, радость! Комета не говорила с ним! Вычисления безусловно остались верными!

Живая сирена

На одной из центральных улиц провинциального города, где проходит электрический трамвай, где выставлены вышедшие из моды дамские шаровары, где продаются усовершенствованные граммофоны, где в витринах можно встретить последние новинки европейской культуры, – возле низенького, старенького дома висит ободранный, унылый флаг, и выставлена красная кумачовая вывеска с большой надписью:

«Аквариум».

Под этим главным названием внимательный читатель найдет следующие подзаголовки: «Живая морская сирена. Оптик. Эксперемент. Здесь показывается живых змей».

Изнутри на улицу доносятся хриплые звуки шарманки. Около входа по тротуару расхаживает высокий тощий молодец в тусклой потертой ливрее и скороговоркой говорит:

– Проездом из Петрограда в Париж на несколько дней. Чудо двадцатого века! Говорящая сирена! Оптик! Эксперимент! Пожалуйте!

Этот аквариум можно видеть на указанной улице уже несколько месяцев, хотя его, наверно, давно с нетерпением ожидают в Париже; человек в ливрее ходил по тротуару месяца три и только в последнее время куда-то исчез, очевидно, не получив нравственного удовлетворения от оповещения равнодушной публики о чуде двадцатого века; но шарманка по-прежнему посылает через полуоткрытую дверь на шумную улицу хриплые звуки, напоминая прохожим о быстром прогрессе науки и техники, имеющих право гордиться своими последними открытиями и изобретениями.

Я рискнул побывать в этом «Аквариуме». Был воскресный день, и публики собралось сравнительно много: человек восемь, десять сразу.

В первой комнате, где стоял шарманщик, прислонивший свой усовершенствованный инструмент к усовершенствованному табурету и ожесточенно вертевший ручкой в честь праздничного сбора, – в этой комнате были расставлены бюсты великих людей, один стереоскоп и две панорамы, в три стекла каждая. Под бюстами великих людей помещались обезьянки, и эти обезьянки, наверно, благодаря пренебрежению к основным санитарным правилам, придавали всему предприятию довольно тяжелый и скверный запах.

Вот у стены бюст миловидного добродушного блондина, у которого рыженькие усики скромно спускаются вниз… Я прочитываю под бюстом подпись:

«Император Германский Вильген фторой».

Рядом с Вильгельмом другой парень, тоже добродушного вида с подмоченным носом, пострадавшим, наверно, где-нибудь на пожаре в большом паноптикуме. Под этим парнем подпись: «Знаменитый сысчик Нат Пиркинтон». Около Ната Пинкертона господин более серьезный. Сделанная под ним подпись гласит, что это не кто иной, как «президент трансвальной республики Кругер». Затем по очереди идут: «Доктор Кох», «Абезяна американский павиан Груня», «Композитор Лист» и «Мальчик феномен, у которого чтире ноги и чтире руки». Мальчик этот, как объяснил мне сам хозяин «Аквариума», является еще совершенно молодым человеком, скончавшимся преждевременной смертью за пять месяцев до появления своего на свет. С противоположной стороны мальчика-феномена расположена панорама под названием «Пожар в Париже», а около панорамы стоит механический ящичек с надписью: «Опустите пять копеек монету и получите планету предсказание».

Вот обстановка первого зала «Аквариума». Здесь публика ожидает начала сеанса, состоящего из фокусов знаменитого профессора-престидижитатора и медиума, демонстрирования африканских змей и чудо-сирены, говорящей по-человечески. Минут десять все мы сидим в таинственном ожидании, тяжело дыша в обществе американки Груни и «президента трансвальной республики Кругера», находясь при этом под подавляющим впечатлением панорамы «Пожар в Париже».

Наконец, раздается звонок – и мы входим во второй зал. Там все рассаживаются на голых деревянных скамьях; профессор, старенький низенький господин в помятом серо-коричневом воротничке, с большой шевелюрой на голове, но зато без передних зубов, которые не мешают ему шепелявить, всходит на маленький помост.

– Милостивые государыни и государи! – начинает он, взяв в руки магическую почерневшую белую палочку, – я должен вам сказать, что работаю без всяких секретов, проводников и помощников, исключительно при помощи одного проворства рук. Правда, я когда-то работал с двумя помощниками; но теперь в них не нуждаюсь; теперь у меня есть другие два верных помощника, которых вы имеете честь видеть перед собою: это правая моя рука и левая. Здесь у меня, изволите видеть, картонный цилиндр, который в середине пустой, а снаружи порожний. Никаких в нем приспособлений нет, о чем своевременно предупреждаю почтеннейшую публику. Затем вот у меня яблочко, которое на вид простое, а на самом деле магическое. Должен сказать вам, господа, что я никаких чудес не показываю; поэтому вы ничего особенного не увидите; вы заплатили деньги вовсе не за то, чтобы видеть, а за то, чтобы не видеть. В этом должна состоять ловкость фокусника, чтобы многое оставалось невидимым для почтеннейшей публики. Вот я кладу яблоко под цилиндр и говорю: алле! Вот я снимаю цилиндр и здесь нет ничего. Прошу убедиться, что возле стола нет проводников, а стол не имеет никаких теоретических механизмов. Теперь я кладу цилиндр за дверь… Маша! Убери ведро с бельем! Вот, я кладу его сюда и говорю: «алле пасс-ватер-пасс!» – и вы видите, что из-за двери я достал яблоко. Конечно, если вы скажете, что это яблоко не то, то я не буду спорить: но таинственное исчезновение яблока стоит вне связи с известными законами оптики и эксперимента. Теперь честь имею предложить почтеннейшей публике замечательный фокус с картами, над решением которого бьются все ученые Парижа и Лондона, куда я ездил по дороге в Петроград. Я делаю при помощи одной руки то, что другие двумя не сделают; но если вы, господа, будете упражняться в этом искусстве лет десять, то будете делать лучше меня. Вот, господа, я прошу взять почтеннейшую публику несколько карт из этой колоды.

Фокусник стал обходить ряды зрителей.

– Вот, господа, карты. Вынимайте из колоды и кладите назад. Готово? Ну, теперь, господин студент, перетасуйте колоду.

Сидевший в первом ряду выхоленный студент, к которому обращался профессор, поглядел на засаленную колоду, на свои руки и замялся.

– Я без перчаток… – прошептал он. – Мы и так верим!

– Ну, вот, извольте, господа. Я беру теперь стакан. Вы видите, что он с дырой.

– Нет!.. Нет! Нет дыры! – раздались голоса.

Фокусник улыбнулся.

– Это неправда, господа, – сказал он, вкладывая внутрь стакана свою палочку, – каждый стакан имеет дыру, так что и моя палочка, как изволите видеть, прошла внутрь до самого дна. Так. Теперь я кладу колоду в стакан и ставлю на стол. Вот я стучу палочкой и говорю: алле пасс! Вот из стакана вылезает туз. Чей туз?

– Мой! – раздалось в публике.

– Извольте. Теперь… у вас, мадам, какая карта была?

– Валет.

– Валет! Пожалуйте! Ну? Посмотрите пожалуйста, он не идет. И в самом деле: валет, простой гражданин, он любит, чтобы была выпивка, тогда он явится. Мусью валет, водку пить! Вот видите, как он выскочил! Посмотрите!

– Браво, браво! – закричали в задних рядах мальчуганы.

– А теперь, господин студент, скажите, какая ваша карта?

– Дама.

– Ага, дама. Дама! Просим вас показаться! Не хотите? А, я понимаю: вы дама деликатная, желаете, чтобы с вами комфотное обращение было. Дамы, господа, всегда желают, чтобы к ним мужчины обращались вежливо, с подскоком. Мадам, сильвупле, вылезайте из стакана, бонжур ремерси. Вот, господа, и дама. Честь имею кланяться.

– Браво, браво! – кричали сзади мальчуганы.

После фокусника из-за грязной занавески вышла девочка в белом платье, сшитом в расчете на взрослую женщину. Эта девочка сердито развела руками, стараясь выразить в этом печальном жесте приветствие к публике, – и стала доставать из небольшого ящика змей. В стороне стояла мать девочки или жена фокусника – по змеям этого нельзя было узнать, – и при появлении нового экземпляра говорила с чувством собственного достоинства:

«Величайшая в мире змея боа конструктор, обладает сильными мускулами, которыми может задушить человека и прочих животных растительного мира; без пищи может прожить целый год, но ни одного дня без тепла. Тут вы увидите другое чудовище змею кобру, от укушения которой человек через пять минут испытывает смерть. Очень ядовита, но у этого экземпляра знаменитые профессора выдернули три ядовитых зуба, после чего все попытки к укушениям не привели к практическому результату».

Когда демонстрирование змей окончилось, аттестовавшая последних женщина задернула занавес, позвонила, снова отдернула занавес и торжественно произнесла:

– Здесь показывается величайшее чудо природы, живая морская сирена, говорящая по-человечески и разумно отвечающая на вопросы. Прошу обратить внимание!

Она отдернула в уголке маленькую занавесочку, и мы увидели стеклянный ящик, в котором лицом к публике лежала сирена. Она пристально вглядывалась в публику широко раскрытыми глазами, стараясь придать себе в высшей степени редкое выражение лица; она тяжело вздыхала всей голой грудью, так как ей, без сомнения, трудно было дышать без воды; она размеренно двигала своим чешуйчатым хвостом, который сразу начинался у пояса без каких-либо переходов, которые бывают у более дорогих сирен, попадающих в крупные паноптикумы. В общем картина была невеселая, и у многих из присутствовавших сердце болезненно сжалось.

– Как тебя зовут? – спросила у таинственного существа жена фокусника.

– Меня зовут сирена, – ответил протяжный печальный голос.

– Где ты родилась?

– В Красном море.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Чем ты питаешься?

– С рыбой.

– Как ты себя чувствуешь здесь?

– Я очень нещислива и скучаю за Красным морем.

– Ну, поблагодари публику за посещение и скажи комплимент.

– Благодарю публику, прошу не забывать бедную сирену и не смеяться с нее за ее морское происхождение.

Занавес уже начал задергиваться, и сеанс должен был окончиться, как вдруг какой-то парень весело крикнул:

– Стой, стой! Позвольте вас спросить, мадам!

Жена фокусника остановила движение занавеса и строго произнесла:

– Вам чего угодно-с?

– А я хочу спросить: какую она рыбу ест, ваша сирена: вареную или сырую?

Жена фокусника горделиво подняла голову.

– Конечно, сырую. Как в море, – ответила она.

– Хо-хо-хо! – засмеялся парень, вытаскивая из кармана сырую рыбу, – вот у меня приготовлено для нее. Я уже в прошлое воскресенье, когда был здесь, решил покормить ее! Открывайте ящик-с!

По комнате прошел гул голосов; жена фокусника побледнела.

– Я не знаю, захочет ли сирена от вас брать… – ответила, наконец, она.

– Отчего не захочет? Раз любит рыбу, то съест!

– Она у нас так хорошо содержится, что всегда сыта.

– Ну, пусть кусочек съест. Для пробы!

– Пусть съест! – крикнули несколько голосов из публики.

Жена фокусника нахмурилась.

– Сирена! – обратилась она к ящику, откуда беспомощно выглядывало побледневшее лицо морского чудовища, – сирена! Хочешь ты есть, или мы тебя хорошо кормим?

– Хорошо кормите, – ответила сирена, – я есть не хочу.

– А вот, сирена, я тебе для пробы сырую рыбку принес, – проговорил лукаво парень, помахивая перед стеклом рыбьим хвостом. – мы просим тебя покушать!

– Просим! Просим! – закричали сзади детские голоса.

– Господа! – строго заметила жена фокусника, – таким существам, как сирены, нельзя надоедать просьбами. Сирена! Ты, наверно боишься есть рыбу от неизвестного человека. А?

– Да, я боюсь.

– Ты думаешь, что она отравлена? Или что?

– Я думаю, что отравлена. Пускай он сам, этот кавалер, откусит кусок, чтобы я видела, опасная рыба, чи не опасная.

Тут парень расхохотался, многозначительно подмигнул стоявшему рядом с ним и качавшемуся мастеровому и с лукавым видом крикнул, обращаясь к сирене:

– Послушай, Мотька, лучше скажи прямо: чего это ты утекла с базара и сидишь в этой дурацкой коробке? А? Плюнь на это дело, говорю тебе! Хо-хо-хо!.. Вылезай!

Сирена пронзительно вскрикнула и закрыла глаза. Жена фокусника поспешно задернула занавес и стала усиленно звонить. Шарманщик же, услышав, что дело не ладно, ожесточенно заиграл марш. Публика со смехом и шумом выходила на улицу, сопровождаемая строгими взглядами «президента трансвальной республики Кругера», а устроивший скандал парень как ни в чем ни бывало со смехом проходил через узкие двери «Аквариума», говоря своему товарищу:

– И хвост какой нацепила, дьявол ее заешь, чуть-чуть разглядел, что она. Гелиотроп!

Проповедник

В самый разгар редакционной работы ко мне неожиданно вломился какой-то незнакомый господин.

– Послушайте, милый, – оживленно начал он, отыскав мою руку около кармана пиджака и крепко сжав ее в своей. – Я так рад, что вы обратились, наконец, в сегодняшнем нумере газеты к русскому обществу с призывом побольше делать и поменьше говорить! От имени петроградской городской думы я пришел выразить вам свою искреннюю благодарность.

Он сел в кресло, закурил и продолжал:

– Одно, что мне не понравилось, мой дорогой, – это то, что меня долго не хотели пускать к вам, пока я сам не вошел. Послушайте, это нехорошо. Ей-Богу, нехорошо! В такое горячее время, как сейчас, когда всякая формалистика для спешности работы должна быть оставлена, – ваши служители вдруг говорят, что без доклада входить нельзя. Но, милый мой, это похоже на знаменитые гербовые марки! Честное слово, похоже!

– Вы мне разрешите сказать слово? – спросил я.

– Пожалуйста.

– Дело в том, что статью, которую имеете в виду вы, я не писал. Это, во-первых. А во-вторых, сейчас у меня спешная работа. Я не свободен, к сожалению.

Незнакомец вскочил, весь сияющий.

– Вот, вот! Вот какие люди сейчас нужны России! Именно такие, как вы! Которые не могут тратить времени на разговоры, на переливание из пустого в порожнее. И в самом деле, скажите: неужели мы, русские, никогда не поймем той основной мысли, что не слова, не простые слова выведут нашу родину на великий исторический путь, предуготованный роком, но только работа, тяжелая, трудная, непрерывная, могучая, интенсивная работа? Мы, русские, нужно сознаться, слишком много всегда говорим, но мало, удивительно мало делаем. Мы теоретики. Мы витаем в эмпиреях. Но жизнь – жизнь требует не этого. О, не этого, смею вас уверить! Слово, конечно, великая вещь. А русское слово в особенности. Речь – божественный дар, это вне сомнений. Я помню, кажется, у Софокла в «Антигоне» говорится о том, что человеческое слово дано богами на радость людям. Чем мы отличаемся от бессловесных тварей? Конечно, членораздельною речью! Когда я еду в экипаже по улице, я всегда чувствую некоторую гордость при взгляде на лошадей. Могут ли они когда-нибудь подняться до такой интеллектуальной ступени, чтобы заявить громогласно: «господа, нам нужен овес?» Никогда. А у нас, людей, это превосходство есть. Мы можем решать какие угодно вопросы. Мы можем заявлять, что угодно, требовать хотя бы без удовлетворения… И в этом наше неизмеримое превосходство над лошадьми и мулами. Вчера на частном совещании группы гласных я как раз поднял больной вопрос о многословии в России вообще и в петроградской городской думе в частности. Пришлось говорить очень долго, но я могу с гордостью сказать, что вся аргументация против многословия была мною исчерпана.

Я подошел к многословию и с точки зрения психологической, и с точки зрения социальной, и с точки зрения экономической, и с точки зрения физиологической в связи с фонетикой, семасиологией и внутренним механизмом языка. Я доказал, что слово в малом количестве, действительно, дар неба. Недаром у нас в Писании сказано: «В начале бе Слово».

Но в большом количестве слова – исчадье ада. По моему мнению, злой дух, возмущенный этим подарком неба людям, решил обесценить его – и стал внушать людям многоречивость. Я искренно в этом убежден, несмотря на некоторый мистицизм, окутывающий эту теорию. Да вы вспомните, с каким злорадством Мефистофель, изображая учителя, говорил ученику:

«…Словами диспуты ведутся,

Из слов системы создаются,

Словам должны мы доверять!»

Разве отсюда не видно, насколько я прав? Нет, господа, пора, пора взяться за ум. Начнем работать, работать беззаветно, без отдыха, с полным напряжением сил. И нас никто не одолеет вовеки веков!

– Аминь, – облегченно вздохнул я, вставая. – Действительно, давайте работать.

Собеседник, однако, не поднимался с кресла.

– Всего хорошего, – заметил я.

– Благодарю, – кивнул головой он. – Да, вы знаете, когда я вспоминаю свою вчерашнюю речь, я чувствую, что не напрасно живу на свете. Когда я был еще юношей…

– Скажите, пожалуйста, – прервал я гостя, делая тревожное лицо. – А вы… в своей вчерашней речи подошли к вопросу с точки зрения нравственной?

Гость побледнел.

– Нравственной? – прошептал он, вставая. – Представьте себе – нет! Черт возьми! Вот так штука!

– Это обидно…

– Ужасно обидно! Погодите, у нас сегодня опять заседание… Может быть, попросить слова?..

– Сейчас половина шестого, – сказал я, вынув из кармана часы. – Если вы сейчас пойдете домой, то успеете подготовиться.

– Дорогой мой, – растроганно стал трясти мою руку гость, – я так вам благодарен за идею!.. Спасибо! Ведь этакая досада – пропустить нравственную точку зрения! Ну, я лечу. Я исчезаю. Ах, как я благодарен! Может быть будем знакомы? Вот моя карточка… Я был бы очень рад еще раз увидеться. Я на днях, наверно, зайду. Вот вам яркий пример того, как при единодушии общественных сил страны всегда, один может помочь другому в развитии мысли… Ну, я исчезаю!

Он быстро повернулся, задел чернильницу сюртуком и вышел. К сожалению, опрокинувшаяся чернильница залила чернилами почти всю визитную карточку посетителя, и из всего того, что на ней значилось, я только мог разобрать:

«…… ов

…лен п…г… упр…ы».

По-латыни

Они сели на скамейку у самого обрыва над Большой Невкой. Место было тенистое; нежная зелень ветвей шепталась наверху с влюбленными в нее лучами солнца. Застывший сзади извилистый пруд жадно опрокинул в себя стоявшие вокруг липы, и радостно отвечал синей улыбкой бездонному небу. Становилось душно и жарко.

– Здесь будет хорошо заниматься, – сказала Наташа, глубоко вздохнув и откинув назад голову, – мы здесь прочитаем такую массу!

Ее спутник, студент, деловито кивнул головой.

– Если вы хотите держать экзамен через три дня, – заметил он, – то вам сегодня нужно пройти по крайней мере шестнадцать страниц.

Она снова вздохнула. Глаза, только что радостно глядевшие наверх, потускнели.

– Шестнадцать? – протянула она. – Да, это не мало. А перевод трудный, Георгий Николаевич?

Студент солидно кашлянул.

– Не легкий, – проговорил он. – Я удивляюсь, что вы выбрали из Цицерона именно «Тускуланские беседы». Ведь у него есть произведения гораздо легче. Например, речи против Верреса…

Она капризно помотала головой.

– Я не виновата! Это профессор выбрал сам. Он говорит, что если я хочу специализироваться по философии, то лучше взять что-нибудь из философских… Мне вообще так неприятен этот экзамен! А может быть, вы не хотите мне помогать, Георгий Николаевич? Скажите откровенно. Я тогда попрошу Сватикова.

Студент покраснел. Затем нахмурился.

– Я-то помогу вам с удовольствием… Но… если вы хотите Сватикова, то пожалуйста. Я не буду в претензии.

Он усмехнулся и, нагнувшись, нервно стал чертить палкой на песке полукруги.

– Вы обиделись? – спросила она, нагибаясь вперед и заглядывая ему в глаза. – Ну, ну, не сердитесь. Я так. Давайте заниматься. Ну же!

Она весело раскрыла томик Цицерона и стала медленно, чуть не по складам, читать первую книгу «Тускуланских бесед». Студент сначала внимательно слушал, стараясь не упустить связи между словами первого громоздкого периода, но затем, под медленное чтение соседки, незаметно отвлекся мыслями в сторону.

Как свежа окружающая зелень, яркая, еще не тронутая летнею пылью и копотью! Здесь всё так светло, нарядно, празднично, всё точно брызжет счастьем… Почему? Может быть потому только, что она, Наташа, рядом? Показался бы этот день ему таким чудесным, если бы он пришел сюда один?

– Ну? – испуганно пробормотал он, заметив, что Наташа окончила чтение и внимательно смотрит на него. – Все слова знакомы? А?

Она засмеялась.

– Почти ни одного не знаю.

– Неужели? В таком случае дайте сюда книгу. Вот беда!

Он с укоризненной улыбкой взял Цицерона и стал бормотать: «cum defensionum laboribus senatoriisque muneribus»[39]…

– Ну, что такое munus[40]?

– Тратата… Не знаю.

– А labor[41]?

– Тоже… Я же вам сказала, что ничего не знаю. Нечего усмехаться! Я слов не зубрю, это, по-моему, глупо.

– Но ведь для перевода все-таки нужно… Кое-какие слова…

– Я кое-какие помню. Например: amor, amoris. Любовь!

Она откинулась на спинку скамейки и, взяв Георгия Николаевича за руку, мечтательно посмотрела наверх.

– Какого склонения? – покраснев, спросил он, не выпуская ее руки из своей. – Помните?

– Третьего…

Она бросила на него продолжительный взгляд. Затем добавила: – Amare – любить. Ege amo Svatikovum – я люблю Сватикова.

– Да? Вот и чудесно, – деланно рассмеялся Георгий Николаевич. – Только вы мне скажите, наконец: хотите переводить, или нет?

– Конечно хочу. Но лучше переводите вы, а я буду следить по книге. Хорошо?

Она придвинулась ближе и стала смотреть через плечо в раскрытый томик. Георгий Николаевич вздрогнул, почувствовав прикосновение ее плеча, но сейчас же овладел собою и медленно начал глухим прерывающимся голосом:

– Избавившись, наконец, или вполне, или в значительной части от трудов по обороне и от сенаторских обязанностей, я обратился, Брут, по твоему внушению, главным образом, более всего, к тем занятиям, которые, скрытые в душе, ослабленные временем, прерванные долгою паузой, я вновь призвал, и так как разум и познание всех искусств, касающихся верного пути жизни…

– Amo, amas… – вдруг услышал Георгий Николаевич над ухом. Он обернулся – и увидел смеющееся задорное лицо Наташи. Она не слушала. Размахивая сломанной веточкой около колен, она выбила у него из рук книгу и заговорила:

– Некоторые слова я хотела бы знать. Но не все. Вот, например, мне интересно: как по-латыни «целоваться?»

Георгий Николаевич опешил. Потом улыбнулся, поднял книгу и ответил:

– Osculari.

– Чудесно. А как сказать: поцелуйте меня?

– Гм… По-латыни на вы нельзя говорить. Нужно на ты.

– Да? Так это еще лучше. Как же будет на ты?

– Сейчас… Повелительное… Значит… Osculare me!

– Osculare me? Это красиво: osculare me. Osculare me! Ну? Osculare me! Георгий Николаевич!

– Слушайте, Наташа… Там идет… человек…

– Фи, трус! Идет homo-hominis, а он боится! Нет, ego amo Svatikovum! Svatikov – mea amor, meus amor, всё равно! А вы трус… Ничтожество. Ага! То-то же! Да бросьте же книгу, говорю я вам, вы мне руку несколько раз придавили… Osculare me!.. Amo! Amas!..

Бабушка-именинница

Несмотря на дождливое лето, Саша считает сезон довольно удачным. Он устроил два детских спектакля в пустой конюшне, научился играть в теннис и ездить на велосипеде. Недавно отпраздновал он свое рождение и готовится теперь усиленно к последнему летнему празднику – именинам бабушки Наталии в конце августа. Эти именины должны быть особенно пышными: недаром Саша сам думает склеить из разноцветной бумаги фонарики и закупить в аптекарских магазинах массу стронция, барита, какой-то зелени, какой-то «сини» и всего прочего материала для фейерверка по рецепту своей настольной книги «Любитель-пиротехник для детей старшего возраста».

До сих пор бенгальский огонь Саша покупал уже в готовых трубках на фабрике фейерверочных изделий. Но бабушку он не только любил, как брата Бориса или дядю Володю: он бабушку и любил и уважал с самого раннего детства, уже с тех пор, как она прятала его под юбку от рассерженной мамы и давала ему пряники и конфекты в тех случаях, когда отец бегал по комнатам и искал сына, собираясь его высечь. На основании всех этих соображений Саша решил из особого расположения к бабушке устроить фейерверк сам. Нечего уже говорить о том, что младший брат Борис получил хорошую трепку за намерение склеивать фонарики независимо от Саши по своему образцу в виде бумажных замкнутых шариков; не стоит вспоминать также о том, что папа на просьбу о субсидии ко дню торжества отправил Сашу в болото и обещал впредь выдрать за уши, если только он будет приставать к отцу с подобными глупостями.

Делать было нечего. Саша целое утро накануне именин после отказа папы провел в мучительном раздумье и наконец решился. Он отправился в платановую аллею, где обыкновенно в плетеном кресле сидела с вязаньем бабушка, и сел против нее на скамейку.

– Бабушка! – сказал наконец он после некоторого беспечного насвистывания. – Бабушка, а ведь ты завтра именинница.

– Знаю, Саша.

– Я тебя очень люблю, бабушка, – помолчав, добавил Саша.

– Ты славный мальчуган, – улыбнулась бабушка. Она немного прищурилась и внимательно поглядела на внука.

– Очень люблю, – повторил Саша. – Я тебе хочу завтра устроить интересный сюрприз, бабушка.

– Ишь ты! Какой же сюрприз? Можно узнать?

– Это секрет, бабушка. Ты очень обрадуешься. Только вот одно плохо… – опустил голову Саша, – я не знаю, как мне это всё устроить… С папой. Понимаешь, папа денег не дает!

– А! Вот оно что… А много тебе нужно?

– Да мне рубля два, или три… Я бы на два рубля мог бы… Конечно, три лучше, но в крайнем случае… Где бы мне достать два рубля, бабушка? – вдруг плаксиво спросил Саша.

– Может быть у меня?

– Ах, вот было бы хорошо! – встрепенулся Саша. – Дай, бабушка, два рубля! Ты не пожалеешь!

– Ну, хорошо, хорошо… Вечером напомни.

– Почему вечером, бабушка? До вечера еще сколько ждать! Я принесу сюда твою сумочку, хочешь?

Бабушка согласилась. Получив два рубля, Саша быстро поцеловал в щеку бабушку и исчез. Часа два он пропадал где-то и, наконец, явился домой с различными пакетиками, трубочками, палочками. Он таинственно пролез в детскую комнату и запер за собой дверь.

– Слушай, Борька, – сказал Саша младшему брату, который через несколько минут приоткрыл дверь детской и просунул голову внутрь, – иди сюда, ты будешь моим помощником. Закрой только дверь.

Дверь была заперта, и Боря с любопытством уселся против брата за столом, на котором было навалено кучками много разных порошков.

Боря внимательно оглядел стол и радостно спросил:

– Ты что? Хочешь взорвать дачу?

– Нет.

– А зачем же тебе порох?

– Это не порох, дурачок. Это составные части.

– А когда же ты, наконец, взорвешь дачу? – не унимался Боря. – Ведь, ты обещал нам! Забыл?

В голосе его зазвучал ясно выраженный укор. Чувствовалось, что он начал терять должное уважение к брату.

Саша откинулся на спинку стула, раскрыл «Пиротехника старшого возраста» и деловито произнес:

– Ты глуп, Борька. Дачу взорвать никогда не поздно. Тем более, что папа решил жить здесь еще и сентябрь. А все эти порошки куплены мною для фейерверка. Завтра именины бабушки.

– Именины бабушки? – воскликнул Боря. – Правда? А я не знал! Ведь мое войско совсем не подготовлено к параду!

– А я разве виноват, что ты такой неразвитой? Всякий знает, что завтра бабушка именинница. Даже в календаре написано: «мученицы Наталии».

– Так я должен созвать солдат! – воскликнул Боря, – ведь, не у всех из них есть пистолеты! Кроме того, мою саблю изгрыз Шарик, так что мне нечем будет взять перед бабушкой на караул!

Боря задумался. Затем он встал, собираясь уходить.

– Ты куда? – спросил Саша.

– Я к папе. Нужно саблю купить.

– Папа не даст. Я уже сегодня просил. Иди лучше к бабушке.

Боря подтянул штанишки и вышел. Заглянув на террасу и не найдя там бабушки, он отправился к платановой аллее. Там сел на скамейку против Наталии Степановны и невинно спросил:

– Ты что делаешь, бабушка?

– Не видишь разве: вяжу.

– А что ты вяжешь?

– Накидку. А тебе что?

Бабушка внимательно поглядела на Борю.

– Я, бабушка, пришел… Ведь завтра твои именины, правда?

– Да.

– Так я хочу их отпраздновать. Только одно плохо: мою саблю изгрыз Шарик и мне нечем держать на караул. Такая обида!

Боря конфузливо опустил глаза.

Бабушка молча достала из сумки рубль и дала его внуку. Боря радостно вскочил, поцеловал бабушку в щеку и исчез.

За обедом мама посмотрела на свою ложку и сказала:

– Что это за безобразие? Ложка в каком-то сером порошке. Дуня!

Явилась горничная.

– Что это за ложка?

– А это, кажется, паныч что-то ею растирали.

– Саша, ты?

– Да, я. Только это не опасно, мама, честное слово. Оно не ядовитое. Вот папин ножик, так тот нехорошо брать в рот: там ядовитый состав.

Получив легкий нагоняй, Саша умолк и весь обед обиженно молчал.

Вечером дядя Володя пришел из сада на террасу к чаю со знакомой барышней Лидией Михайловной. Иван Николаевич, сидевший в стороне, наклонился, надел пенсне и крикнул брату:

– Володя… Ты выпачкал глиной себе брюки!

– Где?

Владимир Николаевич зажег спичку и нагнулся.

– Дядя, потуши спичку, – сурово заметил сидевший за столом Саша. – Опасно!

Владимир Николаевич удивленно поглядел на племянника.

– Почему опасно? Что ты городишь?

Он нагнулся и продолжал искать запачканное место.

– Брюки вспыхнут, дядя! – продолжал тревожно Саша. – Это сера. Ты, наверно, сидел на скамейке в беседке?

– Да… Откуда ты знаешь?

Лидия Михайловна покраснела.

– Очень просто, дядя. Я там толок серу. Наверно и Лидия Михайловна выпачкалась. Вот видите, всё платье сверху до низу. Там, ведь, моя лаборатория!

На другой день после обеда в саду около ворот послышался барабанный бой. Затрубило несколько гнусавых рожков, и затрещали короткие хлопающие выстрелы.

– Что это такое? – испугалась сидевшая около террасы именинница.

– Не бойся, бабушка, наши войска идут тебя поздравлять! – успокоил именинницу Саша, возившийся возле террасы в кустах с какими-то таинственными предметами.

– Ах, лучше не нужно! Не нужно! Я не люблю, когда стреляют!

– Как же, бабушка, устроить парад без выстрелов? Это необходимо. Ты, должно быть, совсем незнакома с правилами для солдат венецианской республики.

На аллее, ведущей от ворот к террасе, показался отряд мальчуганов. Он быстро шел по направлению к площадке, и уже издали ясно был слышен голос Бори, который командовал:

– Раз, два, раз, два… Левой, правой! Около десяти мальчуганов подошло к площадке. У переднего в руках была бамбуковая удочка, на которую по случаю торжества нацепили красную тряпку. Все воины были вооружены с ног до головы: ружьями, луками, стрелами, саблями, пистолетами, деревянными мечами. Их лица были свирепы; видно было, что не одно тяжелое сражение выдержали они на своем веку. И, несмотря на парад, сосредоточенная суровость не покидала их и сейчас ни на одну минуту.

Солдаты выстроились на краю площадки. Боря обошел их, проверил расположение войск и затем, крикнув «смирно!» – направился к виновнице торжества.

– Бабушка, – сказал он, вытаскивая новую саблю из ножен и делая ею «на караул», – бабушка! Не изволит ли ваше превосходительство принять парад союзных войск венецианской республики?

– Оставь меня в покое, Боря… Кого это ты там еще привел? Какой-то сброд… Пусть уходят.

– Как можно, бабушка? Они пришли на парад, а ты прогоняешь! Бабушка! Скажи «здорово, братцы».

– Уйди, уйди…

– Бабушка! Ведь так нельзя! Ты же должна принять парад! Ах, Боже мой… Ну, я сам тогда приму!

Боря подошел к линии расположения войск, пощупал свое горло и крикнул:

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

– Молодцы, ребята… Музыка, начинай!

В стороне что-то загремело, загрохотало; маленький рыжий мальчуган с ожесточением начал бить в большой таз от варенья; три дудки непрерывно стали дудеть; свистел пронзительно какой-то свисток. Бабушка вздрогнула, зажала уши и крикнула:

– Довольно, довольно!

– Уррра! – завопили солдаты.

– Рота… пли! – скомандовал Боря. Пистолеты и ружья затрещали. Волоча за собою свое вязанье, бабушка быстро поспешила к террасе, крича по дороге:

– Борька, негодяй! Я папе скажу! Ах ты поганец!

– Уррра! – ревели войска.

Затем солдаты выстроились, повернули направо и ушли в глубь сада, где расположились лагерем в ожидании темноты. А вечер быстро наступал, и Сашины приготовления к фейерверку уже все были окончены. Ждали только вечернего чая.

Наконец стол начали накрывать; так как кроме домашних на даче было еще несколько человек гостей, то пришлось пить чай на площадке перед террасой. Саша всё время таинственно осматривал кусты, а солдаты из войск Бори ходили вслед за Сашей и о чем-то шептались.

Наконец сели за стол. Чай проходил оживленно, и даже именинница, увлекшись воспоминаниями, весело о чем-то рассказывала. Вдруг в кустах кто-то свистнул, раздалось шипение…

– Паф! Шшш! – прокатился вокруг сильный выстрел.

И ярко-огненной полосой кверху понеслась ракета.

– Ах!.. что это? – покачнулась на кресле бабушка.

– Уррра! – загремели подошедшие войска.

Таз опять заиграл, аккомпанируемый дудками и свистком. Саша оживленно забегал.

– Сейчас будет зажжено солнце, – радостно сообщил имениннице один из солдат.

Действительно, на дереве недалеко от стола что-то загорелось, зашипело, и вдруг, выбрасывая фонтан искр, завертелась золотистая струя, обволакивая стол и всех сидевших за ним густым едким дымом.

– Не надо! – крикнула бабушка. – Это ужасно! Ваня! Володя! Запретите им… ради Бога! Ай-ай! Я не могу!

В воздухе взвилась новая ракета, внизу, на земле запрыгала шутиха-лягушка, из кустов неожиданно забил золотой фонтан. Крик бабушки, звон таза, гудение дудок, свистки, выстрелы ракет, воинственные восклицания солдат, всё перемешалось в ужасный могучий рев. Иван Николаевич не вытерпел, вскочил с места, бросился к Саше и схватил его за шиворот.

– Вот тебе фейерверк! – закричал он, начав шлепать сына по точно определенному месту. А Владимир Николаевич схватил Борю за ухо и закричал собравшимся войскам:

– Пошли вон, канальи! Чтобы вашего духу здесь не было! Захар! Захар! Иди сюда с палкой!

Войска пустились бежать. По дороге они выхватывали из земли целые, не пущенные еще ракеты, фонтаны и сдирали с веток трубочки с бенгальским огнем.

Через полчаса всё успокоилось. Бабушка пришла в себя, понюхала одеколону, Саше и Боре по просьбе бабушки позволили сесть за стол, и прерванная беседа возобновилась. Однако, оба брата чувствовали себя неважно. Кроме того, что у одного ныло ухо, а другому не совсем приятно было сидеть на твердом стуле, – кроме всего этого у них было тяжело и на душе: они никак не могли ожидать, что солдаты венецианской республики окажутся страшными мошенниками и покрадут, воспользовавшись несчастным случаем, все римские свечи и фонтаны.

– Ты знаешь, Борька… – тихо проговорил Саша, – мне кажется, бабушке не понравился наш фейерверк. Как ты думаешь?

– Кажется. И парад тоже. Почему?

– Не понимаю! – пожал плечами Саша.

Лиловый рок декадента

Он сидел над обрывом, спускавшимся к морю, и мечтал. Она должна придти сейчас. Вот из-за зеленого забора дачи появится белая фигурка с красным зонтиком: это будет она… Его Вера.

Он был поэтом. Поэтом не только в душе, но и на бумаге. Уже несколько символических стихотворений помещено им в местной копеечной газете, а один маленький рассказ, посланный в толстый столичный журнал, был прочитан в редакции и прислан обратно, вопреки правилам журнала, не возвращающего небольших рукописей. На автора, очевидно, обратили внимание.

Да, он был декадентом. Страстным, убежденным. Он воспринимал в природе всё так, как оно представлялось ему с первого взгляда; а он был близорук и не носил пенсне, так как всем известно, что природа, рассматриваемая в пенсне, сильно отдает академизмом. Он любил природу в ее расплывчатых формах, когда перед глазами вместо предметов с резко очерченными формами толпятся зеленые, красные, фиолетовые пятна, и когда далекие огни фонарей принимают торжественный вид обращенных к солнцу и сияющих лучезарной улыбкой подсолнухов.

Наступал вечер. Уже пахнуло темнотой ночи с вышины небес. Солнце спряталось за углы синих крыш, протянув вверх свои желтые щупальца. Ветер полз по траве, тяжелый, грузный, а внизу, под желтизной глинистого обрыва, тихо дышало влажное море. Там внизу, шептались волны, примиренные с берегом, и откуда-то, издали, глухо доносились размеренные звуки, точно удары от выбивания ковров: то играл тулумбас военного оркестра на народном гулянии.

– Вера!

Она показалась из-за забора: белая линия с красным пятном. Он быстро встал и пошел к ней навстречу.

– Вы опоздали, моя зеленая крошка?

Она тяжело дышала, вся мокрая, обмахиваясь веером.

– Я так спешила, Михаил Петрович, – проговорила она, осторожно оглядываясь по сторонам и протягивая к его губам свои пухлые ручки. – Меня задержали дома: я варила варенье.

– Вы?

Он криво усмехнулся. По губам его что-то проползло, но тотчас же спрыгнуло. Паутина презрения быстро спустилась на его иссохшие щеки.

– Да, я. А что?

Они шли к обрыву, на котором обыкновенно встречались последний месяц. Она шла впереди, быстро, оживленно. Он с грустью следовал за ней; кусочек ночи вполз незаметно под покрывало его души.

– Я от вас этого не ожидал, – сказал наконец он, задумчиво глядя перед собою в почерневший от взгляда неба молчаливый обрыв. – Вы никогда не варили до сих пор варенья. Что это сделалось с вами?

Они сели рядом. Он – на какую-то серую кочку, она – прямо на зеленую траву.

– Что сделалось со мной? – задорно спросила она, улыбаясь. – Со мною – ничего. Я очень люблю варенье из персиков.

– Из персиков? – уныло переспросил он.

– Ну да, из персиков. Что вы придираетесь?

– Ах, Вера! Я – придираюсь? Никогда этого не будет. Я слишком… я слишком вас… уважаю, если хотите, чтобы придираться к вам. Но варенье… персиковое варенье… вот что меня гнетет!

Он положил руки на колени, обхватил руками голову и грустно смотрел вниз. Море шуршало там, поворачивая в каменистом ложе свое усталое тело, а темный обрыв застыл, скорчившись в острых, неподвижных извивах. Земля засыпала.

– Послушайте, Михаил Петрович, – обиженно проговорила Вера, – неужели, по-вашему, варить варенье – непозволительно?

Он вздохнул.

– Вы меня не понимаете! Разве я говорю, что это непозволительно? Но я вас ждал в самый лучший момент вечера, в тот момент, когда мы могли бы вместе чувствовать тайну преобразования дня в ночь, жизни – в смерть, творчества – в нирвану… И тогда, когда солнце падало вниз, бросая на посиневший горизонт свой красный взгляд, когда всё живое на земле, всё живущее светом солнца совершало в тишине беззвучный намаз, когда в берега ложилось спать утомленное море, а ветер притаился за скалы, чтобы не проронить ни одного звука священной тишины природы, – в то время вы, вы, которая обещала быть со мною – вдруг забыли всё – и солнце, и море, и небо и всё это ради чего? Ради персикового варенья! Как это…

Голос его прервался. Она слушала молча. В глазах ее показался огонек восторга: она любовалась, глядя на то, как белокурые волосы выбились на лоб из-под студенческой фуражки и дрожали при каждом восклицании, при каждом движении.

– Великолепно! – искренно воскликнула она, – я люблю видеть вас таким.

Она показала пальцем на волосы.

– Вы любите мои мысли? – радостно улыбнулся он. – Значит вы понимаете их изгибы?

Голос его дрогнул. В нем зазвучала глубокая, счастливая нотка. Она весело кивнула в ответ головой.

– Я вас отлично понимаю, Михаил Петрович. Неужели вы думаете, что я в самом деле такая глупая и пустая? Я, ведь, очень люблю природу. И науки тоже. Недавно, не помню только чье сочинение, читала я роман о том, как жители звезды Марса прилетели на землю и стали сжигать людей. Очень интересно. Вообще вы не воображайте, Михаил Петрович, что я какая-нибудь глупая девчонка, с которой не о чем даже серьезно поговорить. Я и на пианино хорошо играю: «На Альпах» недавно выучила, «Полонез» Огинского знаю наизусть. А вот, что касается живописи, то мама находит даже, что у меня талант.

– В самом деле? – оживленно спросил Михаил Петрович. Глаза его заблестели. – И вы пишете?

– Нет, не пишу, а рисую. Писательницей я едва ли была бы хорошей: у меня всегда много грамматических ошибок.

– Я не про то, Вера… Я спрашиваю: вы пишете красками? Рисуете?

– О, да. Я рисую. Лебедей. Потом георгины недавно нарисовала, в натуральную величину. Очень хорошо вышло, как живые. Я, знаете, даже сначала их положила на бумагу и обвела карандашом. Неправда ли остроумно?

– Мне очень нравится ваша натура, – задумчиво произнес Михаил Петрович, разбрасывая машинально перед собою наконечником палки землю. – В вас безусловно есть много дарований: их нужно только пробудить, растолкать, окрасить тонами жизни. Вы, наверно, были бы тонкой, чуткой художницей. В вас есть что-то такое… необъяснимое.

– Наверно есть, – кивнула она головой.

– Да, но нужно быть яркой. Нужно быть дерзкой. Нужно быть смелой. Ах, если хотите, Вера, я из вас сделаю нечто великое, о котором заговорят, зашевелятся языки, задрожат губы. Вас будут знать!

– Что же, я согласна, – радостно ответила она, – я уже, знаете, в детстве хотела быть знаменитостью, мечтала даже поступить на фельдшерские курсы, или на зубоврачебные. Только не знала, как и что нужно сделать, чтобы прославиться. А внутри у меня всё что-то кортило, всё кортило. И так до сих пор. Ей-Богу.

– Это талант, – задумчиво произнес он.

– Наверно талант, – согласилась она.

– Ах, Вера! – патетически вдруг возвысил голос Михаил Петрович, выпрямляя свою спину, – я воспитаю вас для искусства! Я призову к жизни все нити вашего дарования, сплету из этих нитей чудную золотую сеть, опущу эту сеть на дно человеческих переживаний, и мы будем рука об руку вывертывать наизнанку странную, непонятную человеческую душу. Я писатель-психолог, вы художница-импрессионистка, – мы будем идти смело вперед, бодро глядя в глаза злой, но пышно одетой жизни!

– Будем! Я это очень люблю. А кстати, Михаил Петрович: вы сказали Борису Николаевичу, чтобы он завтра принес удочки? Я, ведь, собираюсь с ним тоже ловить рыбу.

– Не перебивайте меня, Вера. Я сейчас как-то торжественно настроен. Во мне что-то поет, что-то говорит на тысячи голосов. Где-то далеко, в глубине, кто-то плачет, и кто-то смеется сквозь слезы. Так бывает летом ранним утром после ночной грозы, когда бриллианты дождя жмутся к влажной листве из боязни растаять, и когда иглы солнечного света пронзают их насквозь, и ломаются, и бегут во всех направлениях, неся с собою прозрачные слезы и разноцветную радость. Ах, Вера, Вера, поглядите вокруг, поглядите туда, вниз, где притаилось скользкое море, поглядите наверх, где миллионы любопытных чужих сверкающих глаз рассматривают нас и мигают друг другу, – посмотрите на…

Михаил Петрович внезапно остановился, нервно почесал ногу и продолжил:

– Посмотрите на эти уродливо нагромоздившиеся друг на друга глыбы земли. Они не шевелятся, они молчат, но в их контурах есть что-то живое, что-то кричащее о жизни, о смерти. Там, изломанные, побитые жизнью среди ветра и волн, под дождем и под снегом, исковерканные, изогнув колени в страшных конвульсиях, упали навзничь холмы и их черные…

Михаил Петрович дернул рукой, поднял ее с земли и ожесточенно почесал выше локтя.

– Их черные тела, как зловещие пятна на мерцающем небе, застыли недвижно, обратив потухшие взоры к небесным глазам. И когда в душу ползут эти страшные тени, когда в тишине ночи начинает раздаваться призыв вселенской жизни, когда скалы кричат, когда звезды смеются, когда море беззвучно стонет, навалившись на дно… – о, тогда…

– Тогда я буду с тобой, мой милый, мой дорогой, мой славный… – раздался вдруг около плеча его нежный певучий голос.

– О, тогда я хотел иметь тебя, дорогая, хотел именно тебя, тебя одну, моя звонкая радость, мое счастье, моя дивная…

Он вдруг вздрогнул, заерзал на месте. Одна нога нервно вытянулась и сильно потерлась о другую.

– Бери меня… я твоя! я совсем твоя! Я понимаю тебя – в этот вечер, в этот дивный вечер, когда всё хочет жизни, будем жить также полной жизнью и мы…

Она, вся дрожа, прильнула к нему на грудь и протянула, закрыв глаза, свои губы.

– Моя лучезарная… моя изумрудная… – шептал он, схватывая себя за рукав и впиваясь в него ногтями, – мое чистое зарево, мой огонь… Я твой… погоди… О что же это, наконец?..

– Я жду… – шептала она тихо, дрожа.

– Погоди… погоди… Что же это? А? Я не могу больше! Вера, встань! Ради Бога!.. Я чувствую… Я чувствую, как кто-то ползает… тысячи!… Миллионы!..

Он оттолкнул ее грубым движением и вскочил.

– Не могу больше! – прокричал он. – Это они – муравьи!

И он бросился в сторону. Бежал, сбрасывая по дороге пиджак, жилет, и, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, быстро скрылся в темноте. Там, среди кричащей тишины ночи, под смеющимся взглядом бесчисленных звезд, раздавались новые звуки. Так бьет порвавшийся парус в бурную ночь, ударяясь о мачту, когда дикий ветер злобно хохочет над людским покоем и счастьем, и когда непокорное море бросает в небо своею бешеной пеной.

Она плакала.

В редакции газеты

В два часа дня редакция маленькой провинциальной газеты оживляется. Полицейские репортеры приносят с ликующим видом известие о том, что где-то обрушился дом и задавил на смерть десять человек; является в скором времени обозреватель иностранной печати с компрессами на голове. Он раздраженно швыряет к себе на стол «Neue Freie Presse»[110], «Matin»[111], «Temps»[112] и кричит:

– Мальчик… Ручку и чернила!.. Эти редакционные мальчишки вместе с Балканами меня в гроб вгонят. Ох, Господи!

Около трех часов появляются редакционные посетители: доктор, директриса драматических курсов, маленький артист из «Кабаре», поэты, художники, гимназисты, драматурги, дамы-благотворительницы, военные, торговцы, чиновники.

Завсегдатай редакции доктор садится против занятого статьей передовика и говорит:

– У меня, видите ли, есть такая машинка вместо спичек. Вы не думайте, что она в роде тех, которые теперь везде продаются. Нет. Эту машинку привез мне из Лондона шурин. Посмотрите-ка, какая работа.

– Доктор, простите, у меня вопрос о воспрещении немцам колонистам приобретать новые земли. Я скоро кончу, тогда…

– Ну, вот, пустяки. Я вам говорю: посмотрите на работу. Я сейчас ухожу, так что вам, может быть, во всю жизнь не придется увидеть такой штуки. Это мой шурин из Лондона привез. Посмотрите, замечательная работа.

Доктор протягивает машинку передовику, который одной рукой продолжает писать, а другой берет интересный предмет из Лондона. А в это время сидящий недалеко драматический критик отступает в угол от директрисы драматических курсов, которая оживленно загоняет своего собеседника в пространство между столом и стеной, откуда нет выхода, и быстро говорит:

– Нет, как вы ни говорите, а эта мысль несправедлива. Разве можно по одному отрывку, прочитанному ученицей, узнать, талантлива она или нет? Ведь, один отрывок, Александр Владимирович, не может вполне охарактеризовать всех сторон ученического дарования. А что можно узнать из одной маленькой сцены, в которой ученики выступают на экзамене?

Ровно ничего. Я смотрю на дело не так. Я смотрю следующим образом… Может быть, вы сядете, Александр Владимирович? А то мне трудно это рассказать в какие-нибудь полчаса. Сядьте, пожалуйста!

– Простите меня… Но вы знаете, такая обида: завтра празднуется память Мартынова, и я должен написать нижний большой фельетон об этом артисте.

– Да? Это очень хорошо. Вообще, я вам скажу, Мартынов – артист, какого вы сейчас не найдете днем с огнем. А почему? Я утверждаю, что в этом виноваты драматические школы существующего образца. Хотя это будет парадоксом, но я готова на парадокс. По-моему, Александр Владимирович, наши драматические школы приносят русскому искусству столько же пользы, сколько вреда. И старые артисты, классические артисты, не проходившие никакой школы…

– Простите, меня зовут.

– Пожалуйста, пожалуйста, я подожду. Я, знаете, не спешу. У меня сегодня все часы свободны.

– Какая вы счастливая. А у меня, представьте, все часы сплошь заняты.

– В самом деле? Так вы в таком случае скорее возвращайтесь. Потому что развитие моих мыслей требует все – таки некоторого времени. Идите, идите!

Александр Владимирович идет в другую комнату, закрывает за собою дверь и начинает там быстро писать.

– К вам можно? – раздается через десять минут женский голос. Дверь отворяется, и собеседница Александра Владимировича уже становится у стола.

– Не вставайте, не вставайте… – успокаивает она. – Я тоже сяду. А вы среди работ забыли обо мне? – шутливо добавляет она, делая обиженную улыбку, – не хорошо! Но я не сержусь. Так на чем я остановилась? На своем взгляде на постановку школьно-драматического дела? Да, да, вспомнила. По-моему, весь вопрос о курсах можно разбить на два пункта…

– Простите, Василиса Петровна, но я принесу себе из типографии бумагу для фельетона. Я ненадолго.

– А эта? Не годится?

– На этой нельзя писать. Перо цепляется. Простите, я пойду.

– Так я тоже с вами. Вы знаете, я еще никогда не видала ни одной большой типографии. Это должно быть так интересно! Вы мне покажете, неправда ли? Идемте, идемте.

В это время у заведующего редакцией происходит официальный прием посетителей.

– Я принес стихи, – говорит, садясь в кресло, низенький улыбающийся юноша с огромной шевелюрой на голове. – Вот они, я вам сейчас прочту.

– Нет, нет, не трудитесь. Вы лучше оставьте, я потом сам прочту.

– Отчего потом? Лучше сейчас. Во-первых, вы без меня кое-что можете неверно истолковать, а это будет жаль: я хочу вам параллельно объяснить символическое значение встречающихся слов… Вот, я начинаю:

«Осень… Тоскливая осень. В галошах

Уныло бреду за тобой,

А там, там народ в макинтошах

Идет скользко-мокрой толпой»…

– Довольно. Не читайте: я прочту сам. Прошу вас.

Поэт останавливается, вдохновенно глядит на заведующего, отбрасывает назад волосы, и на лице его расплывается лучезарная улыбка.

– Вы неврастеник, наверно? – спрашивает он. – Вы знаете, на неврастеников мои стихи удивительно сильно действуют. Они бьют по нервам, как тяжким молотом. Помните поэта: «Как тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Мои стихи предназначены для сильного, могучего духом поколения. Впрочем, я продолжаю:

«А ты, моя милая, в холод

Идешь среди луж без галош,

Ах, не будь я так беден и молод

Золотую купил-б тебе брошь!»

Поэт патетически поднимает правую руку и, выкрикнув судорожно последнюю строчку, падает в кресло.

– Воды… – шепчет он. – Я впал в экстаз!

Он пьет воду и лезет рукой в другой карман. Наверно оттуда появилось бы в самом скором времени второе стихотворение, если бы, к счастью, в дверь не постучали.

– Войдите! – радостно восклицает заведующий.

Входит какой-то субъект с помятым лицом, безусый, в стареньком пиджаке и грязных цветных манжетах.

– Могу я видеть редактора?

– Что угодно?

– Я с претензией. Скажите пожалуйста, что это в самом деле? Два месяца назад в вашей газете была напечатана заметка, что в гостинице «Красный попугай» задержан разыскивавшийся полицией известный вор Степан Барчук. Скажите, пожалуйста: почему написано у вас «известный вор»? Кто это написал?

– Это всё равно.

– Как так всё равно? Во-первых, я не вор. А, во-вторых, я не известный. Почему вы меня, в самом деле, назвали известным вором?

– Это не наше дело. Нам полиция доставляет сведения, мы и пишем.

– Неправда. Полиция меня ни разу не ловила до последнего раза. Она не могла узнать. И потом, спрашивается, какой я вор? Я шантажист, а не вор.

– Так чего же вы хотите, наконец?

– Я хочу, чтобы заметку исправили и написали, что задержан был не вор, а шантажист. Понимаете?

– Этого мы не сделаем.

– Не сделаете? Тогда я буду жаловаться в цензуру. Я в комитет пожалуюсь, и вас заставят. Я знаю эти порядки, не беспокойтесь! Очень, вы думаете, приятно шантажисту выслушивать, что он вор? Погодите!

Шантажист, бормоча что-то под нос, уходит. Едва закрывается за ним дверь, как поэт быстро запускает руку в карман, достает рукопись и подносит ее к глазам.

– Я больше не буду слушать! – категорически заявляет заведующий. – У меня нет времени.

– Здесь всего двадцать строк и эпилог.

– Все равно. Не могу.

– Отчего же не можете?

– Говорю вам: нет времени.

– Ха! Нет времени. Да, ведь, за это время, пока мы спорим, я мог бы уже прочесть всё до конца!

Наконец, поэта удается выпроводить; однако, вместо него в кабинет через несколько минут влетает дама-благотворительница.

– Здравствуйте, Михаил Николаевич! А я к вам.

Заведующий подавляет на лице появившееся настроение и слегка дрожащим от испуга голосом весело говорит:

– Пожалуйста. Садитесь…

– Дайте то кресло, поудобнее. А то мне долго: я хочу прочесть вам устав нашего общества. Я хотела бы, чтобы вы познакомились вкратце с основными идеями нашего учреждения и конспективно, так сказать, в ярких красках и в литературной обработке сообщили всё это на страницах газеты.

– С удовольствием… Я готов. Но только, видите ли, я сам статей не пишу, а могу вам рекомендовать кого-нибудь из сотрудников.

В голове Михаила Николаевича поползли черные мысли: кому бы из сотрудников подложить свинью? Кто более всех заслуживает мести?

Пока Михаил Николаевич соображал, дама раскрыла свой большой ридикюль, вынула оттуда сильно пахнущую духами книжечку и заговорила:

– Ничего, ничего, я лучше сначала прочту вам. А то ваш сотрудник еще, чего доброго, перепутает, и вы не будете знать, в чем именно ошибка. Видите ли, наше общество называется «Общество поощрения и вспомоществования потерявшим правую ногу». Вас, наверно, удивляет, Михаил Николаевич, что программа наша, обнаруживающаяся в заглавии, так узка и одностороння. Но, видите ли, у нас произошел в обществе раскол, и часть дам-патронесс (о, я вам расскажу потом, что это за дамы!), – так эта часть дам-патронесс решила отделиться от нашей председательницы и образовать фракцию вспомоществования потерявшим левую ногу. Мы же решили заняться исключительно правой ногой. Так вот, после такого коротенького вступления я приступлю к чтению. У нас в уставе всего 385 параграфов, но несмотря на это…

– Ах, как жаль, – прервал собеседницу Михаил Николаевич, – я, очевидно, не успею дослушать всего устава: у меня спешная работа.

– Нет, нет, вы успеете дослушать.

– Уверяю вас, не успею. Вы знаете, сейчас в Японии землетрясение, и по этому случаю у нас в редакции страшный беспорядок. Я к вам сейчас попрошу сотрудника… Яков Иванович! Будьте любезны зайти сюда! Вот, позвольте вам представить: наш фельетонист. Он выслушает вас и напишет всё, что нужно. Он очень хорошо пишет.

– Ага… очень приятно познакомиться. Так я могу вам прочитать устав? Хорошо?.. Где нам сесть?!

Они отправились в соседнюю комнату и устроились в углу за отдельным столом. Сначала Яков Иванович слушал внимательно; затем он вспомнил, что обещал быть в пять часов к обеду у Собакиных. После этого он начал строить догадки относительно меню обеда и, естественно, потерял путеводную нить благотворительного устава.

– «Параграф 36…» – читала скороговоркой дама-благотворительница. – «Примечание первое: в председательницы общества не допускаются: дамы, занимающиеся свободной профессией, как-то: цирковые наездницы, певицы цыганских романсов, оперные и драматические артистки, дамы, не предъявившие из духовной консистории свидетельства о говении, а также все лица женского пола, не имеющие мужа, числящегося в каком-нибудь официальном ведомстве. Примечание второе: иметь детей председательницам разрешается; примечание третье: в случае смерти председательница лишается председательствования по удостоверении смерти медицинским свидетельством, а также слагает с себя все полномочия и прерогативы, со званием председательницы связанные. Примечание четвертое…»

– Эээ… оо! – прикрыл рукой рот Яков Иванович.

Дама остановилась, опустила устав и оживленно заметила:

– Вы, кажется, хотели что-то возразить?

– Нет, я ничего. Хотя… – Яков Иванович поглядел на соседний стол, где сидел другой фельетонист Николай Кузьмич, – хотя, знаете, сударыня, что я придумал? Мы прослушаем ваш устав вместе с моим коллегой фельетонистом Шпицрутеном; он специально уже три года занимается теорией благотворительствования в России. Может быть, мы перейдем к его столику?

– Ах, пожалуйста. Я буду очень рада познакомиться с теоретиком. Теоретики нам очень нужны, очень нужны!

– Николай Кузьмич… Вот, позвольте вас, господа, познакомить. Николай Кузьмич, мы к вам по делу, насчет благотворительного общества. Пожалуйста, сударыня, будьте добры сначала прочесть устав, а я пока на минутку уйду, так как начало слышал. Николай Кузьмич, прослушайте внимательно: очень интересный устав.

Яков Иванович зашел за спину дамы, сделал гримасу застывшему от изумления и ярости коллеге и скрылся в дверях.

– «Параграф 25-й, – читала дама-благотворительница, – общество имеет право для усиления средств устраивать балы, танцевальные вечера, концерты, базары, торговлю крепкими напитками, полеты аппаратов тяжелее воздуха, покупать земли, строить театры, дворцы, покупать земли у соседних государств, открывать новые страны света, делать изобретения в области науки, искусства и техники…»

– Ой-ой! – вскрикнул Николай Кузьмич, хватаясь за голову. – Бррр!

Дама быстро привстала с места.

– Что с вами? – испуганно спросила она.

– Простите… Бррр… Но у меня припадок. Буйный припадок… Это бывает… Ой! Убью всех! Дайте мне нож! Я зарежусь! Пустите меня! Не держите меня! Всех убью!

Николай Кузьмич подождал, пока дама выбежала в подъезд редакции, вздохнул и, радостно улыбаясь, начал продолжать свою очередную работу.

– Где здесь таракан? – раздался вдруг в передней громкий, грубый мужской голос. – У кого мой таракан?

Секретарь редакции вышел в переднюю. Перед ним стоял высокий, широкоплечий мужчина с красным от гнева лицом.

– Что вам угодно?

– Покажите мне моего таракана! Из булочной. Которого вы описали. Нечего притворяться!

– А… Это вы про булку? Хорошо, я покажу вам. Ее как раз оставили у нас в виде вещественного доказательства. Вот она. Видите, здесь рыжее тело запечено: таракан.

– Это пруссак, а не таракан! – захохотал злобным торжествующим смехом булочник. – Это пруссак!

– Все равно, пруссак или таракан.

– Совсем не всё равно! У меня в булочной тараканов нет! У меня если и бывают, то только пруссаки. У них и цвет другой, и вкус другой. Я, господа, не позволю порочить репутацию моей фирмы! Я попросил бы…

– Можно войти? – постучали в дверь.

– Войдите.

В дверях показался маленький полненький немец, содержатель местного иллюзиона.

– Я привел к вам показать один великан, – весело сообщил содержатель иллюзиона секретарю редакции. – Я хочу, чтобы ваши сотрудники имели ознакомление с этим поразительным чудом человеческого рождения. Herr Sigwart, bitte, kommen Sie hier. Eingang ist frei![42]

В двери редакции, нагнув голову, чтобы не удариться о косяк, в блестящей медной каске, в синем мундире с белыми пуговицами, вошел великан.

Каменный век

Генерал подошел к кассе.

– Позвольте, сударыня, билетик.

Кассирша оторвала билет, посмотрела на посетителя и спросила:

– А каталога не желаете?

– Спасибо, не нужно. Я и без каталога всё разберу. Хо-хо! Вот, например, в Севастополе. В историческом музее. Ходил без каталога и во всем разобрался: где фуражка Корнилова, где старинное ружье, всё нашел. С п а с и б о-с.

Генерал молодцовато повернулся на каблуках, пригладил на голове редкие волосы, расправил усы и вошел в первую залу.

– Гм… – самодовольно произнес он, поглядывая сразу на все четыре стены, – занятно! А ну, посмотрим, что здесь такое?

Он подошел наудачу к одному полотну и внимательно поглядел на него. Затем – отошел и тоже поглядел. Наконец – зашел сбоку, сначала направо, потом налево и задумался. По его добродушному лицу пошли легкие тени.

– Ттт… то есть ничего не понимаю! – пробурчал он. – Что за черт?

Генерал постоял в раздумье, подошел еще раз совсем близко к картине и попробовал рукой полотно. Краски были жирно намазаны, но высохли: содрать нельзя было ни одного мазка. Очевидно, старая работа.

Генерал пожал плечами, буркнул что-то под нос и перешел к другой картине.

– А это что? – не удержавшись, громко выразил он удивление. – Что за чертовщина?

Он оглянулся. В зале было всего два, три человека, которые не обратили на него внимания. Не найдя отклика, генерал начал заметно волноваться. Переходя от картины к картине, от этюда к этюду, он нервничал всё больше и больше. Наконец, остановившись перед полотном, на котором изображался какой-то странный пейзаж красноватого оттенка, он зловеще нахмурился.

– Тьфу ты, мерзость! – вскричал вдруг он. – Я этого не позволю!

Он ударил каблуком сапога в пол и яростно поглядел вокруг.

Около дверей стоял швейцар.

– Эй, ты… Поди сюда!

– Что угодно-с?

– Кто это устраивает такую мерзость? А? Что это за картины? Публику морочить вздумали? Дураков нашли?

– Я ничего-с. Я служу. Я не виноват-с.

– Я тебе дам – не виноват! Кто здесь заведует выставкой, я тебя спрашиваю?

– А господин Филиппов. Они заведуют.

– Филиппов? Подать мне сюда Филиппова!

– А вот и сами господин Филиппов бегут, – заявил швейцар. – Вот они – с.

Действительно, привлеченный странными криками, заведующий выставкой поспешил из соседней залы в то отделение, где находился генерал. Он с любопытством остановился у дверей и некоторое время молча разглядывал расходившегося посетителя.

– Вас требуют-с, – пояснил заведующему швейцар.

– А! – злорадно воскликнул генерал, – это вы г. Филиппов? Вы устроитель?

Он сделал небрежный жест, показав на окружающие стены.

– Да, я. Чем могу служить?

– Не служить, а отвечать вы должны! Что это за выставка? Это мороченье публики-с, милостивый государь! Разве это, например, картина-с?

Заведующий поглядел на указанное генералом полотно.

– Это «Каменный век», господин генерал, – ответил спокойно он.

– Каменный век! Вот видите, я говорил, что чушь! Что он, ваш художник, жил в каменном веке, что ли, что расписался? А?

– Для этого не нужно жить. На то у художников фантазия есть, чтобы изображать не бывшее непосредственно перед глазами…

– Хо-хо… Изображать! Мало ли что благодаря фантазии художнику взбредет в голову изображать! Но чем виновата публика, я вас спрашиваю? И кто это такой художник выискался с такой фантазией?

– Автор картины художник Рерих, директор Императорского художественного училища при Академии художеств.

Генерал немного выпрямился, почесал нос и задумчиво переспросил:

– Вы говорите Императорского училища?

– Да. Состоящего под Августейшим покровительством Великой Княгини Марии Павловны.

– Великой Княгини Марии Павловны? Но скажите, пожалуйста, почему этому Рериху нужно было изображать каменный век? Правда, тогда красок не было, рисовали камнями и прочее, но все-таки почему это каменный век? Вы говорите: Великой Княгини Марии Павловны?

– Да. Под Ее Августейшим покровительством.

– Ага. Да, вы знаете, сказать откровенно, картина была бы ничего, если бы… Послушайте! – воскликнул вдруг генерал, – ведь, это вы виноваты! Вы неверно повесили картину! Ей-Богу. Вы посмотрите, как на нее падает свет? Совсем не с той стороны, с какой следует! Вот, если бы вы взяли правее, да чуточку выше, а здесь, вот, закрыли экраном, тогда я понимаю! Тогда и настроение было бы! И впечатление другое. Ведь работа интересная, можно сказать, оригинальная, а пропадает от освещения!

– Хорошо, я посмотрю… Может быть, вы правы.

– Конечно. Увидите, что я прав. В самом деле: повесили Бог знает где, ну картина и пропадает! Ведь замысел-то какой: что-то каменное, холодное чувствуется. А вы ее, извините меня, черт знает, где вешаете!

После этого разговора генерал осмотрел остальные картины выставки более внимательно. Он поступал, как заправский знаток: глядел на картины в руку, отступал на расстояние двух диагоналей от полотна, склонял голову на бок, прищуривался, хмурил лоб для большого сосредоточения. На следующий день он пришел опять на выставку. Через два дня тоже. Прошла неделя. Однажды в праздник, зайдя в зал, где помещались картины Рериха, заведующий увидел около «Каменного века» целую толпу посетителей. Посреди группы стоял знакомый генерал, размахивал руками и громко восклицал:

– Нет, вы обратите, господа, внимание на тон! Это вам не деревенский пейзажик какой-нибудь, нет, это – каменный век! Шутка ли сказать, какая старина? Тогда и рисовали-то камнями, не то, что теперь, и вот именно здесь чувствуется, какая богатая фантазия у Рериха. Художник, конечно, известный, кто его не знает? Петербургский директор Императорского художественного училища, состоящего под Августейшим покровительством Великой Княгини Марии Павловны. Вы, господа, только углубитесь в картину: сколько в ней глубины, силы впечатления!

Жаль только, что повесили ее глупо: вот если бы взять правее, да чуточку повыше, здесь вот экранчик, что ли, поставить, так еще не то было бы.

Ведь это не кто-нибудь, господа, а сам Рерих! Превосходная вещь! А? Кто не согласен?

Ученический журнал

То было давно, в то блаженное время, когда мы писали еще латинские и греческие extemporalia[43]и переводили с латинского на греческий стихотворения Пушкина по руководству Зенгера.

Мы сидели с Сашей вечером за столом в пансионной репетиционной зале и делали вид, что готовим уроки. Саша смотрел в грамматику Кюнера и разговаривал со мной, а я держал ручку над черновой тетрадью и, водя пером по бумаге, разговаривал с Сашей.

Мы говорили про журнал «Вокруг Света». Этот журнал сводил нас с ума. Благодаря ему я каждую ночь видел во сне леопардов, индейцев, крокодилов и тигров, а Саша два раза собирался бежать в Америку и принять американское подданство. С «Вокруг Света» мы перешли вообще на журналы и стали, наконец, беседовать об изящной литературе.

– Ты знаешь, – сказал Саша, – я, наверно, буду писателем.

Я недоверчиво поглядел на Сашу. У него по обыкновению лицо было запачкано чернилами, а куртка вылезла из-под пояса и для удобства была застегнута только на одну пуговицу. Вид у Саши был такой глупый, что я рассмеялся.

– Ты дурак, – заметил я, – ты воображаешь, что хорошо пишешь? Ведь у тебя по диктовке всегда двойки.

– Такая вещь ничего не доказывает, – убедительно заявил Саша. – Я, наверно, буду Гоголем. Восьмиклассник Щукин говорил, что Гоголь тоже ошибки делал, когда писал.

Это было слишком. Я вскочил со своего места и потянул за рукав сидевшего сзади Юзика.

– Послушай, Юзик, – проговорил я, подавленный нахальством Саши, – представь себе: Сашка говорит, что он будущий Гоголь!

Юзик пересел к нам за стол. Вид у него был встревоженный.

– Ты думаешь, ты будущий Гоголь? – участливо спросил он Сашу.

– Конечно. Вы увидите. Ты, Юзька, будешь даже когда-нибудь вспоминать с сожалением то время, когда пил со мной чай за одним столом. Но вы не печальтесь, все-таки, – растроганно добавил Саша, видя, как мы оба сидим подавленные, – я не забуду вас. Я буду всегда помнить о том, что моими верными друзьями юности были Мишка Веселов, по прозванию Красный Чулок, и Юзька Савицкий, по прозванию Бородатое Копыто.

Я вытер нос рукавом и смолчал.

– Да какой ты писатель? – запротестовал Юзик, – ты разве умеешь как следует писать? У тебя за переложения больше тройки никогда не бывает!

– Переложения! – презрительно отвечал Саша, – разве по переложениям можно судить о таланте? Я, правда, пока мало пишу собственных сочинений… у меня написано только «Путешествие в жерло Везувия во время извержения» и «Всадник без ног». Но зато сколько я напишу! Ведь мне теперь 13 лет. Если с восьмого класса, когда мне будет 17 лет, и я стану взрослым, я начну писать в год по одному путешествию и одному роману, то к 70-ти годам у меня будет… 53 путешествия и 53 романа, всего 106 томов собственных сочинений.

– Ой-ой-ой! – не удержался я от изумления.

– Но это, господа, всё ерунда, – переменил вдруг тон Саша, – а, вот, у меня, знаете… есть план. Я решил издавать гимназический журнал.

– Здорово! – в восторге заметил я, – право, молодец ты, Сашка! У тебя всегда такие интересные планы. Позавчера ты придумал провести веревку на колокольню из спальни, чтобы ночью звонить и разбудить всех, сегодня – журнал. Ей-Богу, молодец!

Я ударил Сашу по плечу и заметил, как у него расплылась на лице самодовольная улыбка.

– Будем издавать ежедневный журнал, – заметил я.

– Ну, не успеем, – ответил Саша, – я думаю ежемесячный. С приложениями.

– Какими приложениями? – удивился Юзик.

– Романами. Будем писать по очереди романы и давать их в приложениях. Кроме того, ты, Юзька, возьмешь на себя отдел научных известий, а ты, Мишка, будешь писать стихи, у тебя знаешь, есть хорошие стихи в подражание Лермонтову. А карикатуры нам будет рисовать Сенька Мотович. Он здорово изображает директора и Василия Львовича.

– Отлично! – пришел в восхищение Юзик, – так, господа, давайте писать. А переписывать в общий журнал буду я, у меня хороший почерк. Жарьте!

Мы достали свои тетради из ящиков и вырвали оттуда по несколько страниц.

Через полчаса мы все трое усердно писали.

В учительской постепенно собирались члены педагогического совета. Пришел директор, толстый, рыжий старик; явился маленький сгорбленный инспектор, говоривший с учениками басом, а с директором дискантом; показался в дверях, когда часы пробили восемь, длинный сухопарый учитель латинского языка, человек хладнокровный до того, что на уроках никто из нас не мог вывести его из терпения, кроме одного Саши. Наконец, к половине девятого собрались уже почти все, и заседание началось.

– Чрезвычайное заседание совета созвано… ээ… – начал директор, – в виду очень важного обстоятельства, имевшего… э… место в третьем классе нашей гимназии… Я созвал… ээ… совет, господа, по поводу открытого случайно мною противозаконного факта со стороны учеников, факта… ээ… предусмотренного статьей 15-й наших гимназических правил. Я говорю про этот ученический журнал… ээ… третьего класса.

Директор взял со стола лежащую возле него общую тетрадь и показал ее членам совета.

– Я кое-что слышал об этом, – заметил учитель истории. – Я слышал в коридоре намеки по моему адресу. Там есть, кажется, карикатуры, Ипполит Семенович?

– Есть, – мрачно отвечал директор. – Я хочу вам, господа, прочесть комедию, по которой мы будем судить о степени виновности авторов. Степан Аркадьевич, – обратился директор к учителю латинского языка, – читайте вы. Я найду вам. «От редакции»… затем… «Новая теория, по которой земля вращается вокруг солнца». Затем… «Трагическое происшествие на северном полюсе»… далее… «Критика стихотворения Пушкина "Птичка Божия не знает"»… Ага… вот: «Рыжебородый и его компания на берегах Миссисипи», комедия в шести действиях из жизни учителей нашей гимназии и американского племени герильясов». Читайте!

Степан Аркадьевич взял в руки журнал и стал читать с того места, куда указывал ему директор:

Действующие лица.

Рыжебородый – директор гимназии Ипполит Семенович.

Чумная бацилла – учитель географии Лука Фомич.

Касторовое масло – учитель истории Андрей Иванович.

Глист – учитель латинского языка Степан Аркадьевич.

Старая лиса – инспектор Дмитрий Владимирович.

Вождь герильясов – Белый Шарф.

Жена Белаго Шарфа – Монагвиро.

Действие I.

– Погодите, Степан Аркадьевич, – прервал учителя директор, – вы… перечитайте снова, чтобы запомнить.

– Не нужно, Ипполит Семенович! – взмолился Лука Фомич, – каждый знает уже… Андрей Иванович, вы Касторовое масло?

– Да. А вас как… Чумная бацилла? Знаете, – шепотом добавил Андрей Иванович, – это, например, очень остроумно, – Степан Аркадьевич и Глист… хе, хе…

– Мое – Старая лиса, – обиженно заявил директору инспектор со вздохом, – ужасно глупо. Старая лиса! Ничуть не остроумно и не похоже.

Степан Аркадьевич продолжал:

«Явление первое. Рыжебородый (входит). Как скучно здесь на берегу Миссисипи… учеников нет, некого выгнать из гимназии. (Из реки высовывается голова крокодила). О, Боже, крокодил! Старая лиса! Старая лиса!

Старая лиса (вбегает). Я здесь, ваше превосходительство!

Рыжебородый. Ты видишь крокодила? Посмотри, какие у него страшные зубы!

Старая лиса. Точно так, очень страшные.

Рыжебородый. Ты можешь прогнать крокодила?

Старая лиса. Попробую, ваше превосходительство. Крокодил, уходи отсюда!

Крокодил (не уходит).

Старая лиса. Крокодил! Уходи, я тебе говорю! Я тебе поставлю двойку.

Крокодил (не уходит).

Старая лиса. Единицу поставлю! В четверти единицу! В году! Из гимназии выгоню!

Крокодил (не уходит).

Входит Глист.

Рыжебородый. Глист, выгони крокодила!

Глист. Крокодил! Уходи отсюда! дословно говорю тебе, о bestium: выгоню из Миссисипи!

Крокодил (уходит). Занавес.

Конец первого действия».

– Что вы скажете, господа? – проговорил директор, вопросительно глядя на всех по очереди. – Дмитрий Владимирович: ваше мнение?

Дмитрий Владимирович заерзал на стуле и стал тереть руки одну об другую.

– Нехорошо, Ипполит Семенович… Здесь, так сказать, высказывается полное неуважение к начальству и старшим. Видно критическое отношение к преподавателям, без должной, так сказать, оценки их внутренних качеств… Кроме того… очень обидно, ваше превосходительство. Я за себя не так: пусть мальчишки обижают меня, я не Старая лиса, а верный слуга просвещения и отечества. А вот обидно, ваше превосходительство, за вас – ведь обидно, ваше превосходительство, если называют вас Рыжебородым. Горько на душе становится!

– Это верно, – задумчиво проговорил директор.

– Такие дети, – продолжал мягко инспектор, – такие дети очень вредны, так сказать, для серьезной постановки учебного дела. Они развивают сатирический дух в товарищах. Они, так сказать, становятся наблюдательны и потому замечают наши недостатки и лишаются таким образом, педагогического идеала.

– Совершенно верно, – заметил директор. – Андрей Иванович, ваше мнение?

– Я что скажу… – покраснел Андрей Иванович, – я могу заметить, что комедия написана тенденциозно. Видите ли, здесь чувствуется идея, и притом злостная идея… Скажите, пожалуйста, причем тут крокодил? Я думаю, что крокодил здесь является символом и даже основной идеей произведения. Крокодил комедии – это олицетворение учащейся молодежи. Автор хочет сказать, что учащаяся молодежь поставлена не в надлежащее русло, в данном случае в русло реки Миссисипи, вместо действительного учебного заведения. Эта комедия проникнута символизмом и, не знаю, как дальше, но первое действие очень тенденциозно…

– Я думаю, что Андрей Иванович не с той точки зрения рассматривает данную комедию, с какой она может быть освещена, – заговорил Лука Фомич. – Я бы, как его… подошел с другого конца. Я бы рассмотрел психологические основы у автора во время творчества; что руководило автором? Какая мысль? Здесь может быть три предположения: или автор хотел осмеять преподавателей, как личностей, или автор думал вообще сказать о недостатках средней школы, или, наконец, автор хотел достигнуть юмористического и комического положения путем сопоставления несопоставимого, как говорится, в теории смешного. Вот он и сопоставил нас с герильясами.

– Я согласен с Дмитрием Владимировичем, – заявил директор, приглашая жестом всех к прекращению диспутов. – Господа! Перейдем к дальнейшему чтению комедии.

Степан Аркадьевич начал читать.

На следующий день мы стояли втроем с Сашей и Юзиком в приемной директора.

У Саши лицо было встревоженное, Юзик хмурился и смотрел исподлобья, а я потихоньку утирал глаза рукавом курточки.

– Пригласите ваших родителей взять документы, – говорил нам директор, – вас нельзя больше держать в гимназии.

– Мы же ничего не сделали! – жалобно заявил Саша.

– Как ничего? Ты еще говоришь – ничего? А журнал? Вы не знаете, что гимназистам запрещается издавать журнал?

– Отчего запрещается? – пробормотал Юзик, – ведь я написал про закон вращения земли вокруг солнца.

– Это не важно. Важны не факты, а важна идея!

– У нас не было никакой идеи! – воскликнул горячо Саша. – Ей-Богу, не было! На что нам идея? Нам вовсе неинтересно было писать про идею!

– А про герильясов? – посмотрел директор на меня, – ты про герильясов тоже без идеи писал? А крокодил? Почему там крокодил? И прозвища. Как ты смел дать каждому учителю, инспектору и мне оскорбительные прозвища?

– Так нужно, – с изумлением ответил я, пораженный наивностью директорского вопроса. – У индейцев всегда есть прозвища! Как можно писать американскую комедию без прозвищ? Я это не сам выдумал.

– Пошли вон, – помолчав, проговорил вдруг директор. – На этот раз я вас прощаю. Смотрите же, чтобы о журнале я никогда не слышал больше! Слышите?

– Слышим…

Мы вышли из приемной.

– Дрянь, Сашка! – злобно проговорил я, – вечно ты придумываешь идиотские планы. Раньше провел веревку на колокольню из спальни, и нас за это посадили, потом выдумал журнал. Поганец!

Хиромант

Анна Николаевна стояла около дверей и не решалась позвонить. Сердце тревожно билось. Дыхание сделалось учащенным. Что-то беспокойное поднималось внутри, подступало к сердцу, бросало в жар. Почему она так боится? Что тут страшного?

Она снова перечитала приклеенное к дверям объявление. Объявление гласило:

«Знаменитый хирософ и хиромант, проведший долгое время в Индии, истолкователь души по линиям рук, предсказывает с точностью настоящее, прошедшее и будущее, определяет пол, возраст, имя, число детей, как настоящих, так и будущих, а кроме всего прочего указывает номера счастливых билетов, открывает воров с описанием оных наружных признаков, указывает, где можно найти пропавших вещей, считавшиеся безвозвратно утерянными. Плата по соглашению, но не менее 1 руб. за сеанс. С почтением профессор хиромании и хироскопии А. Эпштейн, ученик всемирно известного факира, профессора Джаганачапала».

Далее следовал адрес и время приема.

– До шести, – пробормотала Анна Николаевна. – А теперь уже половина шестого. Нет, нужно решиться наконец! Ведь это всё чепуха! Зачем бояться?

Она презрительно улыбнулась и нажала кнопку звонка.

За дверью что-то забряцало, послышался глухой металлический удар, зазвенели странные звонки – и дверь приоткрылась.

– Кто стоит здесь? – шепотом спросила странная голова в пестрой чалме.

– Можно войти? Погадать? – упавшим голосом произнесла Анна Николаевна.

Ей стало страшно. Не уйти ли назад? Но чалма впилась в нее глазами.

– Войди, женщина! Профессор знал, что ты придешь.

Дверь раскрылась. В передней было почти темно. Красная лампочка откуда-то сверху бросала зловещий свет, не достигая лучами черных пустых углов коридора. Чалма беззвучно проводила Анну Николаевну до первых дверей и, отворив их, проговорила торжественно:

– Здесь.

Анна Николаевна села на стул и огляделась. В приемной сидела дама, лет 30, довольно миловидная, очевидно, тоже ожидавшая очереди. Приемная была достаточно светлая, почти пустая. На стене висела картина, изображавшая истеричку с распущенными волосами во время припадка. На столе около дивана лежало несколько брошюр о «Личном магнетизме», о «Средстве быть счастливым», о «Путях к побеждению и одолению своей судьбы кратчайшим путем». На подоконнике приютился, обращенный глазными впадинами ко входной двери, желтый череп, а в углу, на деревянной черной колонне помещалось чучело филина с потертыми перьями и с одним целым желтым глазом.

Было страшно… Безумно страшно.

– Вы ждете профессора? – спросила ожидавшую даму Анна Николаевна.

– Да. Сейчас моя очередь. А вы… в первый раз?

– Да. Я вообще интересуюсь своей судьбой: она меня очень беспокоит. А вы?

– Я пришла из-за будущих детей. Я вот, представьте, уже десять лет замужем, а детей всё нет и нет. Прямо не знаю, что думать. Лучше уже узнать у профессора наверно: тогда можно будет по крайней мере или завести собак, или взять приемыша.

Дверь из кабинета хироманта отворилась, и оттуда вышла заплаканная дама.

– Пожалуйте! – сказал бородатый господин в черном сюртуке даме, желавшей иметь детей.

Последняя поспешно вошла в кабинет, затворив за собою дверь. Заплаканная же пациентка осталась на несколько минут в приемной, чтобы просушить глаза и напудриться.

– Вы к хироманту? – спросила она Анну Николаевну.

– Да. Что, страшно?

– Нет, совсем не страшно. У меня, видите ли, были золотые часы с бриллиантами. Дорогая память… – на глазах говорившей показались новые слезы, – словом, подарок близкого человека. И вот они пропали. В театре. Я подавала заявления, обращалась в полицию, печатала объявления. Ничего. Оставалось обратиться сюда.

– Что же он вам посоветовал?

– Пока попросил дать ему для исследования на месяц ту золотую цепочку, на которой я носила обыкновенно часы. Он говорит, что вещи, бывшие долго вместе, имеют однородный флюид и потому, зная флюид одного предмета, можно найти местопребывание другого. Посмотрим!

Анна Николаевна осталась одна. Сначала она рассматривала картину, сову, череп, затем опять картину. Потом стала прислушиваться. Из-за двери кабинета до нее доносились голоса:

– Я прямо не могу понять этого, профессор.

– Не плачьте, не плачьте. По руке трудно узнать. У вас, может быть, есть на правом плече под лопаткой родинка?

– Не знаю. Кажется, нет.

– Нужно узнать. Если есть родинка, то дело не так безнадежно. Снимите рубашечку.

Затем снова всё стихло. Анна Николаевна задрожала: как всё это таинственно! Они опять заговорили, но уже значительно тише. Слов нельзя разобрать, да и эти слова какие – то отрывистые, редкие.

Дама вышла из кабинета довольно бодро. Лицо ее значительно повеселело. Проходя к дверям, она приветливо кивнула на прощание головой Анне Николаевне, заметив:

– Слава Богу, он меня сильно обнадежил.

Анна Николаевна вошла в кабинет. Сердце начало быстро биться. На глазах навертывались слезы. Нет, она не удержится от того, чтобы не заплакать: она так нервна!

– Садитесь, пожалуйста, – вежливо произнес хиромант, равнодушным усталым взглядом окидывая некрасивую фигуру пациентки. – У меня такса такая: предсказание всего будущего – 2 рубля. Будущее, прошедшее и настоящее вместе с определением характера – 3 рубля. Определение одного только характера по линиям рук 1 рубль. Вам на сколько: на рубль, на два, или на три?

– Все равно уж… на три, – проговорила Анна Николаевна, приободрившись. – Видите ли, г. профессор: я очень боюсь будущего. Я всегда чего-то боюсь; нет дня, чтобы мне не казалось, что у меня или муж вдруг скоро умрет, или что Коля с Васей полетят из окна, или Верочку украдет на улице какой-нибудь старик. О, это ужасно, г. профессор, вы представить себе не можете, как это ужасно! Я сижу иногда и плачу: сама не знаю отчего, но плачу. В особенности, когда все дети в гимназии, а муж на службе. Чего бы волноваться, спрашивается? А между тем, до самого прихода детей из гимназии я беспокоюсь: а вдруг Колю приготовишки бляхой в сердце ударят или повесят – теперь такие глупые игры пошли. Или Васе второклассники голову камнем расшибут.

– А позвольте вас спросить, вы…

– Вот я и не знаю: что будет с мужем? Что будет с детьми? Кончит ли дочь гимназию в этом году? Выйдет ли замуж? А как я? А вдруг останусь вдовой? Пенсия, Бог знает, какая, дети не кончат образования. Ведь это будет…

Анна Николаевна поперхнулась и заплакала.

– Успокойтесь, мадам, – сказал раздраженно хиромант, – всё устроится. Вот только я посмотрю…

– Вы думаете, – всё устроится? Вы уверены в этом, г. профессор? Ах, если бы я могла быть спокойна! Но нервы, эти ужасные нервы у меня так чутки, так натянуты! Вы не можете себе вообразить, как натянуты! Простите, я вас, кажется, немного задерживаю, но я хотела бы заранее подробно высказаться, чтобы вы могли отнестись ко мне с исключительным вниманием. Мария Павловна всегда говорила мне: «Аня, успокойся. Жизнь твоя сложилась очень недурно, ты счастлива, говорит она, ничто не мешает тебе быть счастливой и в будущем». Но я все-таки не верю. Цыганка была на-днях у меня, она ходит обыкновенно по дворам в 11 часов утра, так я ее спросила: долго ли я проживу? Она сказала, когда я дала ей полтинник, что перед своей смертью я увижу на небе огненную свинью, – это будет значить, что пришел мой конец. И я, вы представьте себе, хотя не верю этой дуре, но все-таки боюсь смотреть теперь на небо: а вдруг в самом деле свинья покажется? Я очень нервна, господин профессор, у меня часто бывают припадки меланхолии, во время которой никто не может заставить меня заговорить, оживиться и заинтересоваться чем-нибудь. У меня странная натура, и, хотя муж мой относится скептически ко мне, но он меня не понимает, а я себя очень хорошо проанализировала: я думаю, что у меня мания преследования или сомнамбулизм.

– Позвольте, мадам, по-моему, вы…

– Вы думаете, может быть, господин профессор, что я мнительна? О, да, я мнительна, даже очень мнительна, это верно. Но скажите по совести: кто в наш век теперь не мнителен? Наша цивилизация, наша культура, все эти дирижабли и аэропланы, разве это не ужасно? Я читала в газетах, господин профессор…

– Я начинаю, мадам! – резко вдруг произнес хиромант, вставая с места, – прошу вас остановиться!

Он грозно протянул вперед руку. Анна Николаевна умолкла. Она со страхом глядела на этого таинственного человека с густой черной бородой, с большими карими глазами, в которых виднелась ужасная тайна.

– Дайте вашу руку, – холодно проговорил хиромант, садясь на место и принимая прежний сердитый усталый вид; – слушайте же ваше прошлое и настоящее!

– Ах! – прошептала Анна Николаевна, протягивая руку ладонью вверх.

– В детстве вы были ветрены, мадам. За вами мало кто ухаживал, когда вы были барышней, но вы влюблялись во многих. Один из них был огненный брюнет…

– Ах, то Вася! Он негодный…

– Не перебивайте. Брюнет, в которого вы сильно были влюблены. Но он оттолкнул вас. Он променял вас на другую. Так?

– Да, – вздохнула Анна Николаевна. – Но, ведь, Куницина была известная дрянь!

– Лет восемнадцать приблизительно тому назад, вы вышли замуж. У вас родилась дочь…

– А покойный Миша?

– Михаил умер, – строго перебил Анну Николаевну хиромант, внимательно разглядывая руку, – у вас родилась дочь. Вы в ней души не чаяли. Она быстро научилась говорить «папа» и «ням-ням». Девочка эта очень неспособна, и ее ждет в этом году какой-то важный жизненный момент.

– Да, она кончает гимназию.

– Вот видите. Кроме дочери, которую звать Верой, вы имеете еще двух гимназистов сыновей – Колю и Васю. Вот их линии. Судя по извилистости, они, кажется, любят шалить, но проживут долго. Один из них будет сослан на каторгу за убийство. Далее идет ваш супруг. Эта линия начинается у холма Венеры и кончается у борозды Фурий. Что может сказать эта линия? Мне видно здесь, что ваш муж часто вас бранит, правда ли это?

– О, да, – печально протянула Анна Николаевна.

– Он любит бранить вас. Он часто даже говорит: дура, идиотка, болтунья, противная рожа. Но это всё ничего. Он всё равно вас бросит. Теперь перейдем к рассмотрению линий будущего. Вот бугорок Вестии, где легко видеть, что ваш муж скоро вам изменит и влюбится в другую. Затем вы начнете судиться с целым рядом лиц. Есть указание здесь на процесс, где вас будут привлекать за клевету и присудят к аресту. Дай Бог вам отделаться заменой штрафом, но на это надежды мало. Вы поссоритесь со многими своими подругами. Уже и в линиях настоящего я вижу у вас несколько врагов, которые распускают про вас ужасные сплетни. Вас кто-то будет бить. Однако, всё кончится сравнительно благополучно: дочь выйдет замуж, скоро овдовеет и переедет жить к вам с детьми, муж также возвратится к вам на старости, судебные процессы в конце концов окончатся, и вы проживете долго, хотя последние двадцать лет вас ожидает паралич правой стороны тела. Теперь ваш характер: вы нервны, мнительны, чутки, восприимчивы, любите всё анализировать. Вы ненавидите цивилизацию, с ее крайними проявлениями, у вас беспокойная душа, вы вспыльчивы. Вы любите лгать, но притворяетесь гораздо чаще… Вы плачете, мадам? В таком случае сеанс окончен. Если угодно в следующий раз, я к вашим услугам.

Хиромант положил три рубля в карман жилета и добавил:

– Не оступитесь на моей лестнице, мадам, когда будете спускаться: ваша линия ходьбы наводит меня на тревожные мысли.

Один день правды

Он стоял против меня и, оживленно жестикулируя, говорил:

– Вы думаете, например, что наши общественные отношения в основании имеют нормальную психику и здоровую нравственность. Но ведь это абсурд! Это – страшная чушь, извините меня. Я не буду приводить здесь избитого афоризма относительно того, что язык нам дан для скрывания мыслей. Но я скажу более: наш язык раздвоил нас совершенно. Пока не было речи, не было словесных общений между людьми, только тогда человек был на высоте своей нравственной задачи. Он был тогда совершенно здоров душевно, он нормально относился к окружающему миру и в непосредственных звучных нечленораздельных криках глубоко и искренно выражал свою радость, свою печаль, свой ужас, свое веселье… Как прекрасен, как велик был тогда человек!

Но прошли тысячелетия, десятки тысячелетий, сотни. И человек стал опускаться. Он начал морально и психически падать. Он заболел речью, этим бичом всего светлого и хорошего, этим ужасным разлагающим фактором культурной жизни.

Ведь разве в настоящее время мы всё – не больные люди? Разве мы всё время не культивируем в себе раздвоения личности, будучи одними в душе и другими на словах? Ведь в нас всё время текут непрерывно два потока: один для себя, другой – для ближних. Один несет в себе истинную сущность нашего психического бытия, другой – является искажением, перетасовыванием, часто обратным изложением первого. И это не сегодня, не завтра, а месяцы, годы, целую жизнь. А вместе с этим ужасным раздвоением, рядом с этой ужасной болезнью, расцветает и культура. И все загадки природы, все тайны бытия – все философские химеры и проблемы возникли из этого зараженного источника: если бы не было речи, не существовало бы разделения мира на психический и физический, не существовало бы того дуализма субъекта и объекта познания, из которого тщетно силятся выбраться философы.

– Я чувствую здесь ваши насмешливые улыбки, коллега, – продолжал после легкой передышки Борис Кузьмич, – но это всё меня мало беспокоит. По-моему, например, обезьяны, происходя с нами, людьми, от одного ствола и являясь поэтому нашими родными братьями, оказались счастливее нас: они могут вполне основательно смотреть на нас с презрением за все те глупые выдумки и осложнения жизни, которые в совокупности называются у нас культурой. И я откровенно сознаюсь вам, что глубоко уважаю обезьян за то, что они не научились говорить. Глубоко уважаю. Тут я не выдержал.

– Простите меня, дорогой, – сказал я, – но это уже нехорошо. Всё великое, достойное уважения, заслуживающее даже благоговейного удивления, вы ставите вдруг ниже какого-то прозябания обезьян.

Борис Кузьмич снисходительно улыбнулся, подумал и вдруг воскликнул:

– А знаете, что? Отличная идея! Хотите, я докажу вам свое теоретическое положение фактически? Хотите?

Я с улыбкой сожаления покачал головой.

– Фантазер… – пробормотал я, – оригинал.

Но Борис Кузьмич взял меня за пуговицу пиджака и, придвинувшись поближе, сказал:

– Завтра Новый год. Мы отправимся вместе с вами с визитами к нашим знакомым. И вы дадите мне слово, что весь завтрашний день будете говорить только то, что будете думать: словом, вы будете говорить одну только правду. Хотите?

– Я… я ничего… да я и всегда… Я всегда говорю правду, дорогой мой.

– Лжете, лжете, любезный! Мы ведь с вами, слава Богу, не дети. Итак, согласны?

– Гм… чудак вы! – силился улыбнуться я, поглядывая на дверь. – Это знаете, очень оригинально. Только…

Мой собеседник не дал мне договорить. Он засыпал меня всякого рода доказательствами, ссылками, текстами, сослался на авторитеты, на научные положения. Но убедить меня окончательно он сумел только тогда, когда, во-первых, обещал, что сам тоже будет весь день говорить правду, а, во-вторых, что издаст в этом году два тома моих великолепных символических стихотворений на свой собственный счет. Этот аргумент подействовал на меня почему-то очень благоприятно, и я решился.

На следующий день Борис Кузьмич явился в двенадцать часов. Я ждал его, согласно условию, уже с половины двенадцатого и потому немного сердился.

– Что, очень меня ругали? – весело спросил он, помогая мне надеть шубу.

– Порядком, – отвечал я. – Это ведь свинство обещать и не являться вовремя.

– Ну, не беда. А к кому сначала поедем?

– К Скворцовым.

Мы вышли на тротуар и махнули близ стоявшему извозчику.

– Барин, подайте копеечку ради праздника! – раздался сбоку плаксивый голос цыганки.

– Нет, ничего нет, – отмахнулся я. Борис Кузьмич с удивлением поглядел на меня.

– Как, у вас ничего нет? – изумленно спросил он. – Я ведь видел, как вы только что набивали портмоне серебром.

Я вспомнил уговор, улыбнулся и подал цыганке десять копеек. Мы поехали к Скворцовым.

– Барыня дома? – спросил я горничную, открывшую дверь.

Горничная засуетилась.

– Пожалуйте, пожалуйте… Как же-с. Дома. Пожалуйте!

– Ох, как это противно, – заметил Борис Кузьмич. – И что вы так юлите? Думаете на чай получить, а?

Горничная покраснела, и, бросив помогать мне снимать шубу, куда-то исчезла из передней. Мы направились в гостиную.

– Здравствуйте, Софья Степановна, – сказал я, прикладываясь к ручке хозяйки, – с Новым годом!

– Благодарю. Здравствуйте, Борис Кузьмич. Садитесь, господа.

Мы сели.

– Давно не были у нас, Василий Николаевич, – заметила добродушно хозяйка, обращаясь ко мне, – забывать стали?

Я быстро открыл рот, но, взглянув на Бориса Кузьмича, ответил:

– Да, очевидно, стал забывать.

Хозяйка рассмеялась.

– Вот это откровенно! Вы, Борис Кузьмич, почему совсем не заглядываете?

Борис Кузьмич поглядел на меня и ответил:

– Да я, сказать по правде, не люблю к вам ходить, Софья Степановна. Мне, знаете ли, очень уж ваш дом и ваша семейка не нравятся.

– Ха-ха! – деланно рассмеялась хозяйка, – вот чудак! Впрочем, вы давно слывете оригиналом… А как сегодня, пасмурно, кажется, господа?

Я добродушно рассмеялся.

– Разве вам в окно не видно туч? – спросил я. – Хе-хе! Вот еще глупый вопрос!

– Что с вами? – испугалась Софья Степановна, – вы, кажется, нездоровы?

– Я? Вполне здоров. Как, по-вашему. Борис Кузьмич?

– О, будьте покойны, он как раз сегодня совсем вылечился. Не пятьтесь к дверям, Софья Степановна: у вас сейчас такое глупое лицо, просто ужас.

Мы приложились к ручке хозяйки, извинились за доставленное беспокойство своим визитом, а я на прощание даже галантно прибавил:

– Желаю вам счастья в этом году, Софья Степановна. Прежде всего, дай Бог, чтобы умерла ваша тетка Наталья Николаевна: говорят, вы ждете от нее минимум пятьдесят тысяч. Дай Бог!

Мы ушли, и, по-моему, вовремя. Так как муж Софьи Степановны уже надел халат и вышел в гостиную, когда мы спускались по лестнице.

От Скворцовых мы отправились к Мерлушкиным. Когда извозчик подъезжал к дому последних, то Борис Кузьмич соскочил первый, предоставив мне расплачиваться и на этот раз. Но я побежал за ним и схватил его за рукав.

– Это, батенька, нехорошо! – воскликнул я, – вы думаете увильнуть от уплаты двугривенного? Прошлый раз я платил, теперь ваша очередь. Идите к извозчику!

Он покраснел и пошел расплачиваться. Я подождал его у ворот, и через три минуты мы уже сидели в гостиной Мерлушкиных.

– С Новым годом, Марья Ивановна!

– Спасибо, спасибо, господа. Присядьте, Антон Семенович! – обратилась хозяйка к сидевшему уже у нее раньше господину, в котором я узнал оперного тенора, – Антон Семенович, позвольте вас познакомить.

Она представила нас, и мы сели.

– Вы, наверно, слышали Антона Семеновича в опере? – спросила меня хозяйка. – Вы третьего дня были на «Русалке»?

– Да. Я, кстати, вас там видел. И даже, представьте, узнал издали, хотя у вас на голове была наворочена масса всяких фальшивых локонов и кос. А что?

Марья Ивановна немного смутилась, но, не подав виду, любезно продолжала:

– Так вот там партию князя исполнял как раз Антон Семенович.

Тенор самодовольно надул щеки, кашлянул и слегка приподнялся в кресле.

– Я здесь выступаю первый сезон, – заметил он. – Вы меня, должно быть, часто слышали?

Я начал вспоминать.

– Позвольте… Это вы были «Фаустом» на прошлой неделе?

– Конечно я. А что?

– Вспоминаю. Да, да. Ну, батенька, я вам скажу: и ревели же вы! Прямо белугой. Ей-Богу!

– Василий Николаевич, что с вами? – перепугалась хозяйка. – Вы, наверно, не поняли, в чем дело? Ведь Антон Семенович – тенор, он исполнял сам «Фауста»! А третьего дня князя. Понимаете?

– Я отлично понял, Марья Ивановна. Я помню Антона Семеновича и в «Русалке». В ней он не лучше, чем в «Фаусте». По-моему, ему следует бросить совсем оперу и заняться чем-нибудь другим. Например, перепиской на пишущей машине, что ли.

Тенор не выдержал. Весь красный, он вскочил, пробормотал что-то такое, поспешно попрощался с хозяйкой и, не поглядев на нас, вышел в переднюю.

Слышно было, как там хлопнула через несколько секунд дверь.

– Господа, что же это? – изумленно спросила Марья Ивановна. – Ведь так нельзя! Это поразительно… Ведь так вы и меня скоро назовете старой обезьяной!

Борис Кузьмич улыбнулся.

– Нет, отчего, – снисходительно заметил он, – это уж слишком. Правда, вы уже стареньки для того, чтобы носить розовые бантики на голове, да и белила ваши плохо замазывают щели на лице, но называть вас старой обезьяной… нет, сейчас рано!

– Вот годика через два, три уже можно будет, – добавил я успокоительным тоном.

– Простите, господа, – встала с кресла хозяйка, – у меня болит голова, я пойду лягу.

– Пожалуйста, – охотно встали мы. – А отчего это? – участливо спросил я, прощаясь с хозяйкой. – Может быть, от корсета? Ведь вы очень полны, Марья Ивановна, вишь как вас разнесло… Вы бы не затягивались так, это вредно.

Но хозяйка исчезла, не дождавшись конца нравоучения.

После Мерлушкиных мы были у Петровых, Финтифлюшкиных и Бубенчиковых. Петрова нас приняла, но, когда Борис Кузьмич заявил ее старшей дочери, что едва ли она уже может найти себе какого-нибудь мужа, – нас вежливо попросили уйти. Финтифлюшкина держала нас у себя недолго, хотя успела показать своего трехмесячного ребенка, у которого я нашел слишком безобразную голову, и которому Борис Кузьмич ясно и точно предсказал будущность преступника в тяжелой форме на основании ненормальных изгибов лицевой линии и приплюснутости черепа спереди.

Вечером мы пошли прогуляться по улицам. Народу было много, чувствовалось общее праздничное настроение. По тротуарам шныряли взад и вперед гимназисты, студенты, чинно шли дамы в мягких мехах; выпятив грудь вперед, шагали военные.

Кто-то меня нечаянно толкнул. Затем я услышал над ухом:

– Простите, пожалуйста!

Я обернулся и заметил:

– В следующий раз не делайте этого.

Затем кто-то мне наступил на мозоль. Я высказался. Собралась толпа. Вмешался какой-то педагог. Я высказал ему свой взгляд на педагогов. За педагога вступился околоточный. Я высказался определенно относительно околоточных. Проходил священник и решил подействовать миром; но я быстро в нескольких словах обрисовал ему свои убеждения насчет духовенства. Часов в одиннадцать мы с Борисом Кузьмичом сидели уже в участке, а дежурный помощник пристава разводил руками и говорил пришедшему приставу:

– Не могу понять, Михаил Степанович: для пьяных они слишком трезвы, а для сумасшедших – рассудительны. Что с ними делать?

Тогда Борис Кузьмич посмотрел на часы и, видя, что скоро двенадцать, сказал:

– Простите, господа, что мы вас потревожили. Но мы обещали друг другу, что будем целый день говорить одну правду. Человеческие отношения, господа, так условны, так фальшивы, так неискренны, что иногда желательно вскрыть эту ложь, эту неестественность рамок, в которые нас втиснула культурная жизнь. И мы провели в состоянии правдивых высказываний целый день. Мы сегодня были здоровы, всего один день здоровы, понимаете ли вы? Один здоровый день во всей больной жизни! И вы должны отпустить нас, так как через полчаса срок кончается: мы снова начнем лгать, как обыкновенно.

Пристав выслушал с участием Бориса Кузьмича, покачал головой и сказал своему помощнику:

– Мне их жаль, Иван Иванович. Они в общем совсем не буйные, а скорее тихие. Но что делать? Распорядитесь все-таки отправить в городскую палату: там скажут, как быть.

Мы пробыли в палате два дня. И удалось нам возвратиться оттуда домой к своим обычным занятиям только благодаря одному обстоятельству: мы налгали как следует доктору относительно того, что были на Новый год пьяны, как стельки, и потому ничего ровно об этом проклятом дне не помним.

Она купается

Лето проводил я на даче, под Одессой.

Однажды, придя днем на берег, где, благодаря отсутствию подводных камней и водорослей, обыкновенно купалось много публики с соседних дач, я разделся, окунулся в воду и сел на песке у самого прибоя. Здесь, греясь на солнце, я смотрел по обыкновению на окружавших меня мужчин и угадывал по лицу, по фигуре и по волосам их профессию и социальное положение.

Вдруг среди мужчин поднялось какое-то волнение.

– Господа, идет – тревожно крикнул кто-то.

Я поглядел на море. Сначала мне показалось, что купавшиеся увидели что-либо на море: акулу, кита, спрута. Но там всё было тихо. Яркой чешуей сверкала на солнце подернутая зыбью гладь моря, да вдали мимо проходил, барахтаясь в воде, какой-то колесный пароход. Ничего опасного не было видно.

– Кто идет? – спросил я у соседа, полного господина с бакенбардами, предводителя дворянства и с животом не меньше действительного статского.

– А это известная здешняя дачница Синичкина, – ответил предводитель дворянства. – Она приехамши на днях. В заграницах жила, а теперь купаться ее черт сюда приволок.

Предводитель дворянства высморкался на сторону и замолчал. Однако, меня, как мало знакомого с берегом, его ответ не вполне удовлетворил. Что за Синичкина?

Я огляделся внимательно. По узенькой дорожке откоса спускалась вниз дама. Она что-то кричала, размахивая руками, а шедшая за ней молодая девушка отвечала подобными же восклицаниями и от оживления часто подпрыгивала на месте.

Большинство купавшихся мужчин куда-то исчезло. Некоторые повлезали в воду, откуда торчали в виде разбросанных по воде серых шаров их обращенные к берегу затылками головы; некоторые захватили свои костюмы и побежали за мыс по направлению к камням; даже мой предводитель дворянства быстро поднялся с места и прошел за стоявшую вблизи мужскую купальню. Только одни мальчишки, предчувствуя интересное зрелище, радостно завыли и стали проделывать на песке нагишом самые изумительные в их купальной практике антраша.

На берегу остался по неведению я, да два-три человека из редко купающихся. Один из них, совершенно раздетый, но в котелке и в пенсне, обернулся ко мне и спросил:

– И что это они все разбежались, скажите, пожалуйста?

Я пожал плечами.

– Боятся мадам Синичкиной, – ответил с недоумением я, – вообще какая-то пугливая публика.

Господин в котелке (кто он: комиссионер, или директор банка, этого я не мог узнать по находившейся у него на плече большой бородавке) засмеялся.

– Может, она такая некрасивая, что все разбегаются? – спросил он.

– Не знаю.

Не успели мы окончить разговора, как к нам стала приближаться в купальной рубашке какая-то женщина. Лицо ее было красно, грудь вздымалась, желтые глаза метали огонь, и она была бы прекрасной, как Божья гроза, если бы не слишком полная фигура и неудачно скомбинированное природой лицо.

– Уходите! – крикнула она нам. Господин в котелке поглядел вопросительно на меня и спросил:

– Что значит: уходите?

Я молча пожал плечами.

– Послушайте, уходите! – снова крикнула дама.

Затем, видя нашу неподвижность, размахивая в воздухе зонтиком, она быстро побежала к нам.

Остановившись около господина в котелке, который из вежливости к даме встал, она задыхающимся голосом воскликнула:

– Это безобразие! Как ваша фамилия?

Господин снял котелок, поправил пенсне и слегка поклонился.

– Очень приятно познакомиться! – проговорил он. – Извините только, что я не совсем одет.

Он обвел свое голое тело беглым взглядом и, снова поправив пенсне, внимательно оглядел собеседницу. На его лице не отразилось ничего.

– Послушайте, – прошипела дама, – вы не знаете, кто я такая?

– Никогда не видал, мадам, – ответил джентльмен в котелке. – Впрочем, почему я говорю: не видал? Очень может быть я вас видал, но только совсем наоборот, в другом костюме, извините за выражение.

– Я… я дачевладелица Синичкина! Поняли?

– Понимаю, мадам. Отчего не понять: Синичкина. Очень просто.

– Так я вас прошу отсюда немедленно уйти!

– Отчего уйти? Я могу остаться.

– А я вас прошу уйти! Сию минуту! Слышите? Я дачевладелица Синичкина. Понимаете вы это?

– И что вы с меня хотите, пожалуйста? – рассердился котелок. – Синичкина, Синичкина, Синичкина! И что мне Синичкина? Я сам, ежели вы хотите знать, Петухов!

– Что? Дерзости? Я позову городового! Безобразие! Я приехала лечить нервы морским купаньем на своем берегу, а он… нахал! Как вам не стыдно!

– И чего же мне будет стыдно?

– Вы смущаете мою стыдливость, поняли? Я не могу купаться здесь, на своем собственном берегу, из-за мужчин! Это мой берег, понимаете ли вы?

– А кто вам сказал, что это ваш берег?

Дама покраснела еще больше. На лбу вздулись жилы, изо рта брызгала слюна. Ветер кокетливо играл купальной рубашкой и лукаво обнимал ее стан. Но она не обращала на проделки ветра никакого внимания.

– Я позову городового! Дуня, беги за городовым! Я беру в аренду у города берег для своей дачи, а тут всякая дрянь мне истории устраивает! Я не допущу! Я приехала лечить свои нервы, а они мне… Дуня! Беги за городовым!

Горничная побежала наверх по откосу.

– Вот сейчас придет городовой, погодите, – говорила она, глубоко вздыхая после каждого слова. – Погодите, он вам покажет! Изволь лечить тут нервы! А вы что сидите? – вдруг спросила Синичкина меня.

– Простите, сударыня, – ответил я, из вежливости повертываясь спиной к своей собеседнице, – я ничего не знаю.

– Вы же слышали, что я говорила ему! Она ткнула пальцем в голое плечо усевшегося на камень господина в котелке.

– Слышал.

– Ну? Что же?

– А что?

– Что же вы?

– Я? Ничего.

– Как ничего?

– Ничего. А как вы?

– Послушайте! – взвизгнула Синичкина, – у меня ведь нервы. Я лечусь!

Она немного отступила, как-то всхлипнула и проговорила упавшим голосом:

– Ведь это мой берег, наконец.

Она чуть не плакала. Тогда я встал, собрал свои вещи, надел на каждую руку по башмаку и вошел по колени в воду.

– Я ушел, сударыня. Здесь уже нейтральная вода.

– Ге-ге-ге! – громко рассмеялся господин в котелке. – Это здорово.

Госпожа Синичкина растерялась.

– Прибрежная вода тоже моя, – наконец заявила она.

– Извините, сударыня, – ответил я, обматывая брюками свою шею, чтобы не замочить костюма в воде, – вы неправильно толкуете законы. Начиная с линии воды, мы имеем общегосударственное владение, и городская дума, строго говоря, не имеющая права отдавать в аренду даже полосу берега, уже ни в коем случае не имеет права распоряжаться водной поверхностью. Если угодно, пожалуйтесь в Петроград в морское министерство.

– А как же я буду купаться? – с отчаянием в голосе заговорила Синичкина.

Она готова была уже смягчить тон, как вдруг на склоне откоса показался городовой. Увидя его, я решил не прибегать к своду законов Российской Империи и ушел подобру-поздорову к соседнему мысу. Туда отправились и остальные купающиеся. Там собралась и просто гуляющая публика, заинтересовавшаяся разыгравшимся инцидентом. Около ста человек мужчин и женщин уселось на откосах амфитеатром и с любопытством смотрели, как внизу Синичкина будет купаться. Зрелище, само по себе мало интересное, особенно для мужчин, благодаря предшествовавшему скандалу заинтересовало многих. Городовой, разогнавший оставшихся на берегу мальчишек, важно взобрался на откос и стал около дорожки, чтобы не пропускать мужчин. Внимание всех было напряжено до чрезвычайности. Все чувствовали, что наступает серьезный момент.

Ее пока не было видно. Она сидела в своей запертой деревянной купальне и делала там что-то, от чего купальня дрожала. Сидевшая на откосах публика, конечно, отнеслась к этому явлению с должным интересом; был построен ряд гипотез относительно дрожания купальни, и, наконец, два мнения выдержали критическую проверку, будучи одинаково вероятными: Синичкина или плакала, или же занималась шведской гимнастикой.

Наконец дверь купальни раскрылась. Гул голосов прошел по откосам и окружавшим берег мысам и камням:

– Она! Она!

Синичкина медленными шагами направилась к воде. На ней была прежняя купальная рубашка, а на красных ногах ясно обрисовывались пухлые белые купальные туфли. Синичкина шла, переваливаясь, осторожной походкой, боясь, как бы песок не забрался в туфли при погружении в него ноги и не подействовал бы на нервы. Наконец Синичкина остановилась.

– Мадам, холодная сегодня вода? – обратилась она к ближайшей черной волосатой голове, за которой при каждом нырянии виднелась жидкая плававшая косичка; эта дама почему-то не купалась вместе с остальными женщинами, которым Синичкина разрешала купаться в стороне от своей купальни.

– Холодная вода? – громче прокричала Синичкина, не получив ответа.

Тогда черная голова завертелась, повернулась, из воды вылезла мохнатая, мускулистая рука, отбросила назад волосы, и затем густой бас с произношением на «о» ответил:

– Ничего себе, тепловатая, сударыня.

Синичкина отступила.

– Послушайте, – закричала она, – вы мужчина, как мне кажется?

– Оно так и есть, хо-хо, мужчина, – ответил добродушный бас.

– И у вас борода! – в ужасе воскликнула Синичкина.

– И борода имеется. Хо-хо!..

Синичкина подняла крик. Прибежал с откоса городовой и, став рядом с Синичкиной, начал громким голосом увещевать купающегося:

– Батюшка; уйдите отсюдова, пожалуйста! Как берег не обчественный, то мадам запрещает. Понимаете? Уйдите в сторонку и оденьтесь!

– Что за анафема? – пробасил батюшка, медленно подвигаясь по воде в сторону, уронив косичку на воду. – Сколько дней купался в благоденствии, а тут?

Он, отплевываясь, пошел в сторону, неловко вылез на берег, оделся, взлез на откос и тоже сел, заинтересовавшись общим положением дел. А Синичкина приступила наконец к купанью.

Она подошла к прибою, нагнулась, потрогала воду.

– Дуня! Тащи градусник!

Горничная принесла градусник, присела на корточки и подержала градусник в воде.

– Восемнадцать, – заявила она.

– Ой, Дуня, холодная!

– Теплая, барыня. Лезьте.

– Ой, Дуня, боюсь… Погоди!

Синичкина зачерпнула воды, помочила лоб, затем поболтала ногой в воде.

– Ой, не могу! Очень холодная. Дуня, а не выкупаться ли мне лучше вечером? И вода потеплеет?

– Как угодно, барыня.

Синичкина постояла в раздумье, еще раз помочила лоб, сделала шаг в воду и отскочила.

– Не могу, холодно. Идем, Дуня, одеваться!

Они медленно побрели в купальню. Через полчаса Синичкина уже вышла оттуда одетая, а за ней почтительно шла горничная, нагруженная туфлями, простынями, полотенцами, рубашками, чепчиками.

Когда Синичкина скрылась за поворотом к своей даче, стоявший до сих пор молчаливо городовой махнул оживленно рукой и весело крикнул:

– Айда, кто хочет купаться, зажаривай!

Он бодро всадил шашку в песок, повесил на нее фуражку и стал стягивать с себя сапоги.

Страшная ночь

К вечеру они уже приехали в местечко, куда Борис Петрович был командирован для ревизии фабрики, а Николай Андреевич должен был сопутствовать последнему в качестве представителя от губернской администрации. Гостиницы в этом местечке не было, и пришлось воспользоваться любезностью директора фабрики, который предложил остановиться у него, причем гостям было предоставлено в распоряжение по отдельной комнате. Комнаты находились в изолированном конце коридора рядом одна с другой, но внутренней двери, которая сообщала бы их, не было. Прислуга хлопотливо приготавливала на ночь редким гостям всё, что необходимо, а Борис Петрович с Николаем Андреевичем в ожидании конца приготовлений молча сидели в креслах, усталые и разбитые ездой на почтовых.

Вдруг Николай Андреевич спохватился.

– Борис Петрович, – живо проговорил он, – вы ничего не будете иметь против, если я попрошу перенести свою кровать к вам?

– А вы что… боитесь? – улыбнулся Борис Петрович.

– Бояться не боюсь, а не люблю на новом месте спать один. Очевидно, на нервной почве.

– Отчего же. Перебирайтесь ко мне, я с удовольствием. Так даже будет нам веселее. Только… – задумался Борис Петрович, – необходимо вас предупредить об одном обстоятельстве: я, видите ли, здорово храплю, когда сплю.

Николай Андреевич рассмеялся.

– Пустяки. Я очень крепко сплю и быстро засыпаю.

– Милейший, не думайте, что я храплю просто так, как многие другие. Я храплю особенно, имейте это в виду.

– Ерунда.

– Со мной никто не мог спать никогда!

– Глупости. Увидите, как еще заснем.

– В таком случае прикажите перетащить кровать. Я свой долг выполнил: сказал. А теперь могу только обрадоваться вашему предложению, так как люблю на ночь поболтать. Идите же, распорядитесь, а то прислуга уйдет.

Борис Петрович отправился. Кровать была тяжелая, лакею пришлось звать на помощь горничную, и после целого ряда манипуляций с дверьми, которые пришлось раскрывать на обе половинки, и у которых заржавевшие задвижки пришлось выбивать молотком, – после всего этого шума и треска, цель Николая Андреевича была достигнута: кровать стояла в комнате Бориса Петровича.

Через полчаса оба усталых путешественника лежали уже под одеялами. Борис Петрович, по привычке, перед сном курил в постели, потушив свечу, а Николай Андреевич начал уже засыпать. Вскоре стало тихо. Только где – то вдали гудела паровая машина, да изредка лаяли сторожевые собаки.

– Уух! – рявкнуло вдруг вблизи над ухом Николая Андреевича.

Как будто вихрь налетел на дом, хлопнул дверью, выбил окна и ворвался с воем в темную комнату.

Николай Андреевич вскочил и сел на кровати, поддерживая корпус руками. Он прислушивался. Приснилось ли это, или же на самом деле шум разбудил его? Прошло несколько секунд; и вот, раздалось легкое шипение.

– Шш… шш… – неслось со стороны Бориса Петровича.

– Шш – кх…шш…кх… – заменились старые звуки новыми.

– Кх…о! Кх…о! – вдруг сорвалось откуда-то, сильное, окрепшее. Оно росло, захватывало комнату, сотрясало стекла окон.

– Борис Петрович, вы спите? – громко спросил Николай Андреевич, желая разбудить компаньона, чтобы до нового храпа успеть заснуть.

– А? Что вы спросили? – откликнулся тот.

– Вы уже спали?

– Еще нет.

Николай Андреевич горько рассмеялся.

– Что вы смеетесь? – обидчиво проговорил Борис Петрович. – Я обыкновенно долго не могу заснуть. А вам советую… – добавил он шутливо, – советую именно воспользоваться случаем заснуть, пока я еще не сплю… А то храп будет мешать.

– А вы храпите всю ночь? – побледнел Николай Андреевич.

– Очевидцы рассказывают, что в первую половину ночи и в особенности в начале – ничего. А вот под утро мой храп может разбудить кого угодно. Я вас, впрочем, уже об этом предупреждал.

Борис Петрович, к радости Николая Андреевича, поискал на стуле спички, папиросу и закурил.

– Я уже, знаете, лечился. Ходил к врачу и спрашивал, нет ли какого-нибудь средства. А тот советует не спать на спине, чтобы воздух через горло легче проходил, что ли. Чепуха. Я сам мог бы то же самое объяснение придумать. Канальи доктора.

– Может быть, это у вас… нервные спазмы? – проговорил, засыпая и пересиливая себя, Николай Андреевич.

– Нервные спазмы? Где нервные спазмы? – всполошился Борис Петрович, перестав курить.

К своему счастью, Николай Андреевич попал на самую слабую струнку Бориса Петровича – на мнительность.

– Там… – пробормотал уже во сне Николай Андреевич.

Борис Петрович замолчал, притушил папиросу и завернулся в одеяло. Прошло несколько минут, и Николай Андреевич опять вскочил.

– Это ужасно! – прошептал он, взявшись за голову.

В стороне, в сером мраке безлунной ночи, окутывавшем комнату, там, где черной массой у стены чуть-чуть обрисовывалась кровать Бориса Петровича, как будто дрожало от грохота и рева какое-то чудовище. Звуки то затихали, переходя в зловещий рокот, то нарастали, набегая из глубины горла один на другой; они крепли, усиливались, переходили в низкий регистр, захватывали с собой по дороге все посторонние свистящие, зубные и носовые шумы – и сливались с ними в клокочущий аккорд. Николай Андреевич покорно упал на кровать. Он невольно прислушивался: как они разнообразны, как непонятны эти звуки! Иногда кажется, будто Борис Петрович сердится. Он что-то мычит, как будто бы стесняется ясно выразить то, что ему не понравилось. Но вдруг не выдерживает. Он мечет громы и молнии, готов сокрушить, уничтожить всё, что станет поперек дороги. И вдруг оказывается, что всё это неправда… Вдруг оказывается, что всё было напускным, неестественным, и он хохочет, хохочет по-детски, захлебываясь, точно слезы радости душат его.

«Нет, нельзя будет заснуть!..» – думает с ужасом Николай Андреевич. – «Уйти? Но куда? Звать, будить прислугу? Разбудить его? Перенести самому кровать? Но ведь это невозможно… Неужели так и не спать всю ночь?»

Блестящая мысль мелькнула у Николая Андреевича.

– Ихм! – громко кашлянул он на всю комнату.

Храп прекратился. Борис Петрович пробурчал что-то сквозь сон и перевернулся на другой бок. Но торжество Николая Андреевича продолжалось недолго.

– Бррр… мрр… кххшш… – начал Борис Петрович снова, – ав, ав, ов, ув, ууу, ууух! – выводил он.

Николай Андреевич схватил лежавший у кровати башмак и озлобленно стукнул о пол. Ничего не помогло. Борис Петрович уже глубоко спал, и это было заметно по звукам: они стали ярче, выпуклее, выразительнее.

Николай Андреевич в отчаянии спустил ноги на пол. Что делать? Бежать куда-нибудь? Но теперь уже ночь, все спят! Незнакомое место… А тот храпит, как животное, эдакая толстая, жирная скотина!

В висках Николая Андреевича заныло. В голове почувствовалась тупая, неопределенная боль, перед глазами поплыл белесоватый туман.

– Замолчи же, подлец! – неожиданно воскликнул вдруг он, не сознавая того, что с ним происходит. – Замолчи, а то я тебя задушу!

Борис Петрович не просыпался.

Кровь ударила в голову Николая Андреевича. Он бросился босиком к кровати соседа и начал с остервенением бить дрожавшее от храпа тело.

– Вот тебе! Вот! – шептал Николай Андреевич, нанося удары Борису Петровичу по чем попало и погружая в мягкую массу кулаки. Голова кружилась, в висках стучало.

Борис Петрович, наконец, проснулся. Легким движением руки он отбросил Николая Андреевича в противоположный угол комнаты и быстро зажег свечу.

– Это вы? – удивленно проговорил он, вставая с кровати и подходя к упавшему Николаю Андреевичу. – Почему вы меня начали бить? Вам нездоровится?

– Да… – прошептал, придя в себя, Николай Андреевич. – Я вам должен сказать правду…

– А что?

– Я буйный… Я лунатик.

– Не может быть? – испугался Борис Петрович, отступая. – Так ведь вы могли меня задушить!

– Мог. И если теперь заснете, наверно, задушу.

– Нет, батенька, это совсем скверно. Это… знаете, даже не корректно с вашей стороны! Ге-ге-ге… вам нужно серьезно лечиться. Помилуйте, с вами даже спать в одной комнате вместе нельзя. Завтра же к доктору сведем, непременно. А теперь, открывайте двери, потащим кровать!

– Милый Борис Петрович… не сердитесь на меня! – воскликнул Николай Андреевич, радостно открывая дверь – не сердитесь!..

На лежавших на столике часах он увидел, что пока только около трех часов ночи, и что выспаться он еще успеет.

Небесный пожар

Волны бежали одна за другой. Шепот молодых голосов несся отовсюду, по всему протяжению широкого берега, и таинственный разговор перекликающихся звуков слышался в этом слабом журчании.

А море словно застыло, раздавленное тяжестью раскаленного воздуха; при последнем отблеске потухающего запада по нем пугливо пробегали синеватые тени.

– Итак, сегодня последняя лекция? – с грустной ноткой в голосе спросила Анна Павловна, усаживаясь на скамейку, служившую обычно обсерваторией во время занятий астрономией ей и Владимиру Сергеевичу. – Я не хочу кончать занятий!

Владимир Сергеевич стоял возле скамейки против Анны Павловны и слегка улыбался. В одной руке он держал небольшую карту звездного неба и слабо мерцавший потайной фонарь, а другой оперся на деревянный треножник телескопа, заложив пальцы за пуговицы своей студенческой тужурки. При последних словах Анны Павловны тень грусти пробежала по его лицу.

– Если ваши родители не переедут завтра в город, мы, конечно, будем продолжать лекции, – нерешительно проговорил он. – Вы знаете, ведь, что я готов заниматься еще сколько угодно…

– Рассказывайте! Вы, наверно, в душе чрезвычайно рады, что наконец-то отвязались от меня.

Анна Павловна лукаво посмотрела на Владимира Сергеевича.

– Конечно, рад, – слегка покраснев, отвечал Владимир Сергеевич. – Но… во всяком случае, что касается материала для занятий, то астрономия могла бы дать вам еще порядочно объектов для изучения и наблюдения. Вы, ведь, слышали, наверное, – продолжал он с усмешкой, – что звездное небо, которое имеет честь быть раскинутым над вашей головой, и в центре которого, без сомнения, находитесь вы, это звездное небо довольно значительно по своему протяжению в качестве бесконечности и обладает изрядным количеством разнообразных тел…

– Противный! Ну, а что сегодня?

– Сегодня? Временные звезды. Страшные истории про вселенские пожары, про конфликты между планетными системами и про водородные взрывы.

– Это интересно… Да что же вы стоите, несносный? Садитесь!

Владимир Сергеевич открыл крышку фонаря, поставил его возле скамейки около карты и сел рядом с Анной Павловной.

Сумерки кончились. Бросив беглый взгляд наверх, Владимир Сергеевич увидел, что воздух сегодня особенно чист, так как даже звезды шестой величины были заметны вполне отчетливо. Уже все созвездия развернули сокровища; высоко у зенита Вега прошла через меридиан и величаво спускалась на северо-запад; недалеко от нее, распластавшись на пыльной дороге млечного пути гигантским крестом, подходил к меридиану блестящий Лебедь; а за ним дальше, к юго-востоку, сверкал голубоватый Альтаир, разбросавшись с остальными звездами Орла по фону разорванных в клочья млечных облаков и подходя внизу к созвездию Стрельца.

– Милостивые государыни и милостивые государи! – начал с шутливой улыбкой Владимир Сергеевич, – оканчивая свой краткий курс астрономии, я считаю необходимым уделить нынешнюю лекцию на рассмотрение вопроса о так называемых временных или новых звездах. Вопрос этот, по моему мнению, может считаться одним из самых интересных вопросов в области звездной астрономии, так как ни в одном из рассматривавшихся раньше отделов нам не приходилось сталкиваться со случаями, значительно нарушающими гармонию в движениях звездных систем. Все возмущения в силу притяжения тел друг другом большей частью производят лишь некоторое видоизменение орбит, подвергают пути периодически сложным колебательным изменениям, но не доводят тел до катастроф. Но вот в одном из случаев временных звезд мы именно и наблюдаем последнее явление. Среди холодного эпоса, на фоне величественного повествования звездных лучей, внезапно загоревшийся свет в какой-нибудь части небесного свода приносит с собою известие об ужасной драме, драме, перед которой бледнеют и стушевываются все наши ничтожные человеческие бедствия. Уже в древности новые звезды привлекали к себе удивленные взоры китайских и греческих астрономов; в наше же время эти звезды стали наблюдаться всё чаще и чаще, благодаря лучшему знакомству астрономов с каждым участком небесного свода…

– А вы не открыли еще ни одной?

– Не открыл. Не мешайте!

– Виновата.

Анна Павловна покорно сложила руки.

– Слушайте дальше: до второй половины XIX века о природе новых звезд не было известно ничего положительного, пока, наконец, на помощь астрономам не пришел спектральный анализ. Он показал, что некоторые новые звезды получают начало от ужасных взрывов водородных масс, прорывающих по временам застывшую оболочку потухающих звезд, иногда же с достоверностью указывает на столкновение невидимых до тех пор небесных тел.

– Мне кажется, что последняя гипотеза вернее, не правда ли?

– Для ярких звезд, пожалуй. В этом отношении некоторые ученые вполне солидарны с вами. Хотя процесс подобных катастроф и в высшей степени прост для обыкновенного понимания, однако он приводит к очень интересному, глубокому по своему значению, выводу. Вы, конечно, знаете, что все небесные тела находятся в постоянном движении, и пути, проходимые телами в этом движении, в общем виде очень запутаны; эта сложность, эта запутанность иногда доходит до того, что неизбежно влечет за собою упомянутые раньше катастрофы. Сначала тела сближаются медленно; затем, по мере того, как расстояние между ними уменьшается, скорость возрастает всё больше и больше; и вот два темных гигантских чудовища с ужасающим спокойствием летят друг на друга… Несколько мгновений еще – и бесшумно, без малейшего звука, две громады вспыхивают ослепительным пламенем: бесконечное море огня появляется вдруг; неизмеримая туманность раскаленного пара расползается вокруг в причудливых формах и дает начало вновь возрождающимся обширным мирам. Так совершается переворот в жизни звездного мира, – старая мысль о возрождении ветхого через огонь в новую молодую форму подтверждается здесь.

И если бы не было этих пожаров, если бы не было великой силы мирового притяжения, бросающей небесные тела в объятья друг другу, то прошли бы века, тысячелетия, миллионы веков – и погасла бы в мертвом покое вся вселенная, и ни один луч не пробегал бы по своей тропинке вглубь бесконечности… И я лично, – торжественно добавил Владимир Сергеевич, – согласен с тем взглядом, что вечность мирового механизма именно обязана этому великому процессу обновления. Благодаря ему, население неба постоянно живет; гибнут старые элементы, прожившие период яркой молодости, на их месте появляются туманности, – образуются в центре туманностей новые солнца, целые рои планет весело бегут вокруг, утопая в тепле лучезарных отцов, и все вместе мчатся вперед, в бесконечную глубь, кипящую непрерывною горячею жизнью…

Владимир Сергеевич вдруг умолк. Он почувствовал на своем плече склонившуюся голову Анны Павловны.

– Анна Павловна, – прошептал Владимир Сергеевич, невольно поддерживая свою собеседницу рукою за талию, – Анна Павловна… Аня!

– Всё скорее, всё скорее и всё ближе… и ближе… – шептала чуть слышно Анна Павловна, обвивая шею Владимира Сергеевича руками и приближая к нему лицо, – там и здесь…. обновленье через огонь, через пожар… Вы помните: если бы не было этих пожаров, этой великой силы притяжения, бросающей мировые тела в объятья друг друга, то прошли бы века, миллионы веков, и погасла бы в мертвом покое вселенная, и ни один луч не пробегал бы через бесконечность… Ах, не только там, Владимир, не только там загораются новые… увы, временные звезды!

А волны бежали одна за другой. Шепот живых лепечущих голосов несся отовсюду по всему протяжению широкого берега, и таинственный разговор перекликающихся звуков слышался в этом слабом бегущем журчании.

С гор

Вот уже двадцатый год, с самого раннего детства, находится он здесь, окруженный густым лесом, среди неприступных кавказских гор, среди ручьев и зверей. Старец Иероним живет с ним, и каждый вечер и каждое утро они вместе стоят на коленях и смотрят на небо. И там, в темной синеве, в причудливых тучах, в мерцающих звездах видят взор Того, Чьим дыханием согрета их тихая, прозрачная одинокая жизнь.

Каждый день Михаил вставал вместе с бледным утром и, совершив рядом со старцем молитву, шел здороваться с миром. Вот из-за куполов отдаленных платанов выглянуло солнце.

– Здравствуй, солнце! – говорил юноша. – Как тебе спалось под землей эту ночь? Не тревожили ли тебя скорпионы и змеи? Не трясла ли лихорадка от сырости?

Но солнце радостно дрожало, поднимаясь бодро наверх, и в его золотистых лучах Михаил читал успокоительный ответ: да, солнце хорошо провело ночь и посылало свой нежный утренний поцелуй юноше.

– А что поделывали вы, мои деревья? – шел вглубь леса молодой отшельник, – довольно ли выпили за ночь росы? Не будили ли вас злые хищные птицы, тревожащие уснувшие ветви мимоз длинными черными крыльями?

И лес отвечал тихим шелестом своих тонких сучьев, и Михаил слышал ясно в этом шелесте спокойный утренний лепет: они хорошо спали, его деревья, они радостно встречают день с новыми, свежими и бодрыми силами.

– Как ты спал, мой медвежонок? – теребил Михаил своего лесного друга, который становился на задние лапы и вступал в веселую игру с юношей, – ты хочешь бороться? Изволь, поиграем!

Они становились друг против друга, обнимали один другого, и игра начиналась.

Привычные к этим играм, зайцы с любопытством влезали на ближайшие пни, чтобы следить за движениями обеих сторон; сороки и кукушки оживленно обменивались на ближайших деревьях своими мнениями по поводу происходившей внизу борьбы. Даже сам корявый пожелтевший дуб, который водил знакомство с нечистою силою и по ночам то странно размахивал своими грубыми лапами, то испускал какой-то свет скрытыми под толстой корой глазами, – даже и этот сухой старик брался за бока и дрожал от смеха при каждом сильном движении обоих борцов. И лес оглашался веселыми возгласами человека, добродушным ревом медведя, криками птиц, треском валежника.

Днем беседовал юноша под оврагом с болтливым ручьем, который рассказывал своему товарищу про теплые земли далеко в глубине, и юноша говорил в ответ ему, что на воздухе под открытым небом жить все-таки лучше, так как не может быть полной теплоты там, где не бывает никогда яркого света.

По вечерам, перед молитвой, когда красное солнце уходило домой, и когда на потемневшем небе от жалости к исчезнувшему дню показывались сверкающие слезы, – Михаил сидел около хижины и прислушивался.

И откуда-то, издалека, к нему шли странные звуки. Он не знал, откуда они: из лесу, или из груди его самого, но они что-то пели, о чем-то просили, кого-то звали. Кто это пел? Кто просил? Кто звал? Кто настойчиво тянул, хватал за грудь, заставлял тихо вздыхать и иногда плакать… Не злой ли дух?

Отогнав от себя всё это молитвой, юноша шел под благословение старца, и тихий сон уносил его через лес и горы в новые страны, где чей-то звонкий, прекрасный голос шептал странные неведомые слова, о которых он ничего не слыхал ни от старого дуба, ни от солнца, ни от болтливого ручья.

Однажды утром Иероним взял юношу за руку и сказал:

– Мы пойдем в мир.

– К медведям?

Старец вздохнул.

– Увы, нет. Не к медведям, а к людям. Собирайся, мой сын.

Они взяли с собой грибов, сушеных ягод, попрощались с медведем, козами, птицами и отправились. Шли долго, долго; солнце поднималось и опускалось, поднималось и опускалось, а они шли. Наконец, перевалили одну гору, и Михаил вздрогнул, увидя впереди себя сверкавшую на солнце равнину.

– Что это? – спросил он, протягивая руку.

– Это море, – ответил старец. – Это вода.

– Оно больше ручья! – воскликнул юноша.

Они спустились с горы и пересекли большую дорогу. Тогда Иероним благословил юношу и сказал:

– Ты иди направо. Я пойду налево. Прощай, сын.

Точно с камнем на сердце шел по указанному пути Михаил. Слезы навертывались на глазах, в горле что-то сжималось.

– Куда идешь? – спросил юношу около ворот, за которыми виднелась церковь, грубый голос.

– Не знаю.

Сидевший у ворот рассмеялся.

– Хо-хо-хо! Не знаю. Ты кто будешь?

– Я Михаил.

– Михаил! Очень мне нужно знать имя. Ты случайно не из соседних монахов, а?

– Я раб Господа Бога.

– Вот, значит, как мы. Только странно выражаешься как-то! Послушай, брат, денег случайно у тебя с собой нет? Тогда пущу в монастырь. А пока что, пошли бы в соседнюю деревню, дернули, а?

Незнакомец странно щелкнул себя по горлу пальцем.

– Кого дернули?

Михаил невольно попробовал тоже щелкнуть себя по горлу, но опустил сейчас же руку.

– Кого? Хо-хо… Глупая твоя голова! Ты из блажных будешь, что ли? Не кого дернем, а что. Одним словом – запузырим по шкалику. Понял?

– Шкалику? А что это такое?

– Ну, скажу тогда просто, раз ты такой болван: водки, брат, не хочешь?

Михаил задумался.

– Я бы, пожалуй, съел, – ответил, наконец, он, – я давно голоден.

– Съел! Хо-хо-хо! Есть водку! Ах ты, дьявол тебя заешь! Ну, а деньги-то есть с тобой? Говори прямо!

Незнакомец перестал смеяться и сосредоточенно смотрел на юношу.

Михаил осмотрел себя внимательно, поглядел в свою котомку и ответил нерешительно:

– У меня, правда, были грибы, но я их съел. Если хочешь, есть сушеные ягоды.

– Деньги мне нужны, а не ягоды! – крикнул резко незнакомец. – Плевать я хотел на твои ягоды, деньги нужны! Что с тобой есть? Ну?

– Все, что видишь. Да, вот, еще под рубахой крест на груди.

Незнакомец покраснел и затрясся.

– Подавись ты! – вскричал он. – Дурачить меня вздумал, юродивая твоя башка? Пошел вон! Каналья!

– Послушай, брат… не сердись. Я…

– Пошел, пошел! Смотри, камнем двину, если не уйдешь, собака!

Михаил повернул обратно и быстро пошел по дороге, скрывшись за поворотом. Что такое говорил этот странный человек? Шкалик, водка, деньги…

Он шел долго, несколько дней. По ночам было холодно, тучи низко спускались к прибрежным горам, обнимая леса, и, гонимые резким ветром, цеплялись судорожно за ветви деревьев. Там, где видно было раньше голубое, бесконечное пространство воды, там распростерлась теперь унылая серая равнина и оттуда, опрокинувшись вниз головой, глядели наверх хмурые тучи.

Вот вдали показались большие красные здания. Там, на самом берегу, около них был гладко расчищен песок, и росли выстроенные в длинный ряд красивые пальмы. Между пальмами стояли железные скамьи со спинками.

– Вот где удобно было бы отдохнуть!

Михаил подошел к скамьям, снял котомку с плеч, сел и начал доедать последние ягоды. Вдруг вблизи раздался шорох песка, и по аллее мимо прошли две прелестные женщины.

Женщины! Михаил до сих пор не видел их ни разу, но знал со слов Иеронима. И это, наверно, они! Но почему он сам в таком странном волнении?

Дамы, увидев на скамье мужчину, остановились и одна, смеясь, сказала другой:

– Бетти! Смотри: прекраснейший экземпляр из всех мужчин, каких я видела на этом дивном Кавказе.

Вторая дама немного смутилась, но приставила к глазам какую-то длинную штучку с двумя отверстиями. Она внимательно оглядела Михаила.

– Il est charmant[113], – кивнула головой Бетти, – у него действительно поразительное лицо. Помнишь Иоанна на «Тайной Вечере» Леонардо да Винчи?

Первая дама, как более смелая, подошла к Михаилу.

– Скажите, милейший… Вы откуда забрели сюда в санаторию, а? Из деревни, наверно?

Михаил смутился. Кровь ударила в голову. Почему эта женщина так ему нравится? Он собрался с духом и ответил.

– Я из лесу, женщина.

Мари захохотала.

– Бетти… C’est très intéressant[114]. Послушайте: но живете-то вы где? Далеко отсюда?

– Я шел семь дней. Мы жили в горах, в лесу.

– Ах, счастливец! Вы, наверно, женаты, неправда ли?

– Женат? Я не понимаю, что ты говоришь.

Обе дамы звонко расхохотались. Затем они перестали стесняться и сели на скамейку рядом с юношей: – одна с одной стороны, другая – с другой.

– Послушайте, комик, – заговорила снова Мари, – неужели вы не знаете, что такое жениться? Может быть, вы жили с кем-нибудь, знаете, так… ха-ха-ха! Нет, Бетти, я не могу! Я умру со смеха, право!

– Ты говоришь: жил? Да, я жил. С отцом Иеронимом.

– Нет, нет, я не то… Ну, скажите… Или лучше будем на «ты»: скажи, дорогой, ты обнимался, например, с кем-нибудь там, в лесу? А?

– Мари!

– Оставь, Бетти. On ne nous entend pas[115]. Ну, обнимался?

– Конечно.

– Она была красива?

– Кто она?

– Да та… твоя женщина.

Михаил почесал лоб.

– Он был не женщина, а медведь. Мы с ним по утрам играли, и я его схватывал руками за шею, а он меня лапами. Зайцы любили смотреть, как мы боремся.

Обе женщины прилегли на скамейку и хохотали, как сумасшедшие. Михаил с удивлением поглядывал то на одну, то на другую.

– Что вас разобрало? – наконец, спросил недовольно он. – Точно сороки. Эх, была у меня одна приученная сорока! Всё понимала. Картошку вместе жарили.

– A propos, как тебя зовут?

– Михаил.

– Послушай, Михаил. Ты мне очень нравишься. У тебя нос римский, строгий. Твой нос – одна прелесть, ей – Богу.

– Нос, как нос, – заметил юноша. – А что тебе до моего носа?

– Я люблю твой нос. И твои глаза. Ты мне нравишься, Михаил.

– Мари, – укоризненно заметила Бетти, оглядываясь по сторонам, – prends garde[116]!

– Mon mari dort[117], – ответила подруга, подсаживаясь поближе к Михаилу, – послушай Мишенька… – сказала она, наклоняя на сторону голову и взяв юношу за руку, – я тебе нравлюсь? Ну, говори?

– Нравишься. Только, видно, у тебя в голове не ладно: всё ты смеешься и всё прыгаешь, как стрекоза. Мне тебя жалко.

– Комик… дай руку. Нравится тебе моя ручка? А? Правда, нежная? И маленькая? А ну, посмотри, как пахнет. Ха – ха – ха! Хорошо? Скажи, где ты живешь сейчас, мне нужно было бы знать. Сегодня вечером, если ты хочешь…

Но вдруг Мари пронзительно закричала. Бетти вскочила и начала размахивать руками.

– Оставь! – закричала испуганная Мари, стараясь освободиться от объятий соседа, – не сейчас! Погоди!.. Бетти! Бетти! Зови на помощь! Помогите!

У ворот показалось несколько испуганных лиц. Откуда-то вырос стражник.

Через полчаса Михаил стоял перед письменным столом окружного начальника и неловко переминался с ноги на ногу.

– Имя твое?

– Михаил.

– Фамилия?

– Я не знаю, что ты хочешь.

– Молчать! Ты смеешь мне говорить: «ты»? Синерылов, дай ему раз по морде. Так. Я тебя спрашиваю: как твоя фамилия?

– Я в лесу жил, – мрачно ответил Михаил. – Я ничего не знаю.

– Разговаривай! Всё вы ничего не знаете. Паспорт где?

– Что?

– Паспорт у тебя есть?

– Я в лесу жил.

– Паспорт, каналья! Синерылов, дай ему еще раз по морде! Так. Ну, теперь скажешь, где паспорт?

– У меня нет никакого паспорта.

– А свидетельство о рождении?

– Я просто родился. Я без свидетельства.

– Что? Просто родился? Синерылов, дай ему по морде. Постой, постой… я лучше сам. Вот тебе! Будешь запираться теперь, а? Говори, а то хуже будет. Знаем мы вас: с виду ничего не знает, а в кармане прокламации. Покажи карманы!

– У меня нет карманов.

– Синерылов, обыщи. Нет? А что это на груди?

– Это крест.

– Что за крест еще? Деревянный? Синерылов, посмотри, что внутри! Ничего нет? Всё равно, веди его, каналью: по роже видно, что анархист.

– Зачем сломали мой крест? – бормотал жалобно Михаил, идя впереди стражника. – Что я вам сделал? За что это?

Было ясное весеннее утро. Чуть сквозила светлая зелень в серых сучьях деревьев, и в овраге с веселым шумом журчал ручей о молчаливо проведенной скучной зиме. Солнце ярко светило, целуя прорвавшиеся нежные почки, и звонкие торопливые голоса добрых старых знакомых перекликались беспорядочно и шумно вверху…

Михаил сидел возле медведя, гладил его по бурой пушистой шерсти и радостно говорил сквозь слезы:

– Ну, брат, натерпелся же я там, у людей, просто ужас! Сначала ругали меня, потом дразнили меня, затем побили меня. И наконец, посадили. А я никого не трогал.

И сидел бы я там, у людей, без конца, если бы не разогнул в окне железную балку. Ну, здорово, зайцы, здорово, сорока! Теперь к этим людям меня не заманит даже та красивая женщина, которую я видел у них!

Михаил задумался, грустно опустив голову, но сейчас же радостно снова поднял ее, так как медведь весело тронул своего друга мягкой лапой по плечу, открыл, смеясь, зубы и сказал:

– Бррро!..

Приложение

А. А. Бурнакин[44]

Рассказы А. М. Ренникова

Сангвинический склад литературного темперамента делает дарование Ренникова интересным не только в психологическом, но и в художественном отношении. Прихотливой смене настроений сопутствует богатство изобразительных средств. То шарж, то скользящая ирония, то чистый юмор, то вздыхающий сентиментализм, то сарказмы беспощадного глумления, то глухой ропот философского осуждения мира.

Но всё это без крайностей и разноголосицы, без той крикливой пестроты, которая вносит разлад и дисгармонию. Настроения А. Ренникова переливаются незаметно, сплетаются нежными, кокетливыми узорами. В этом несомненная и психологическая, и житейская правда. Смех ради смеха, подряд, во что бы ни стало, утомляет, а этого ни в натуре, ни в жизни не бывает. Мягко и неслышно одно настроение переходит в другое. Ренников в своих «сменах» верен и своему складу, и жизни. Да в этом ясно также и чувство меры. Как говорить мудрый Экклезиаст: «Время плакати, и время смеятися». Ренников хорошо знает это «время», не идет вопреки натуре, как делают многие нарочитые смехотворцы.

«Чувство меры» соблюдено им и в моральном отношении. В его юморе отсутствует предвзятое намерение «высмеять», «обличить». В этом существенное отличие Ренникова от современных авторов (Аверченко, Тэффи), которые, в чрезмерном усердии «обличения», нередко просто досаждают навязчивым дидактизмом, обращая свою притворную борьбу с «пошлостью» в пошлость сугубую.

Ирония Ренникова нарочито никому не перебежит дороги, – сама по себе она мягка и беззлобна, но ежели она натолкнется на что, достойное осмеяния, то уж тут не поздоровится (рассказ «Счастливый случай», где так удачно столкнулись карьера и любовь). Но и это на минуту, я снова то беспечный, задорный мальчишеский смех, то нежные улыбки и тихие мечтания. И дети, дети! Это у Ренникова самое главное, самое любимое, самое поэтическое. Дети, детское – счастливое отдохновение его юмора, то светлое и чистое, которое, единственно красит жизнь и облегчает ее тяготы. У Ренникова дети – его «положительные герои», его меткое оружие против лжи и безобразия жизни, и только с ними не меняется его благодушие, не омрачается его смех.

Среди малышей, среди шалостей и проказ, среди детской правды и чистоты он чувствует себя особенно хорошо, и возбужденно-серьезно отдается ребяческим затеям и интересам. Тут, его друзья и тут он их полный единомышленник («Детский спектакль», «Бабушка-именинница», «Ученический журнал», «Лунная дорога»). Любит также Ренников описывать смешную, наивную, но трогательную и чисто юношескую «первую любовь» («Ранней весной», «По-латыни»).

Смех – основное движение у Ренникова, но в природе его смеха лежит гуманное отношение к человеку – снисходительность к слабостям, жалость, прощение. Его отношение к людям – отношение ласкового доктора к больным, и за его добродушным смешком ясно слышится сокрушение о человеке. «Слаб человек», и не «бичевать» его хочется, а смеяться («Хиромант»).

Временами у Ренникова среди смеха вдруг вспыхнет идеалистический порыв – мечта о чистом и правдивом человеке. Но у писателя, слишком хорошо знающего «правду жизни», невольно создается ряд комических положений, смахивающих, как пыль, химеры идеализма («Один день правды», «С гор»).

Ирония Ренникова, сталкиваясь с современностью, часто переходит в ядовитую сатиру. Художественно-обработанная в форме рассказа, она бьет наотмашь своею меткостью и остротою («Таинственные галоши», где так зло вышучены авторы рождественских рассказов, «Пуаро пьет чай», «Проповедник», «В редакции газеты», «Каменный век»).

Любит Ренников «отвести душу» и в чистом смехе, в забавных и нелепых положениях. Тут его юмор зачастую соперничает по силе и остроте с чеховским. Как бесподобно рассказано, у него купание «дачевладелицы Синичкиной», какую прелестную жанровую сценку он создаст из этого незатейливого эпизода. («Она купается»).

Смех у Ренникова часто заразителен, но никогда не переходит в то противное «гоготанье», которое у нас нередко становится главной задачей юмора. Ренников никогда не бывает груб, у него не встретите ничего рискованного, в своем юморе он необычайно чист и опрятен. Везде спасает чувство меры. В минуты пессимизма он не делается плаксивым, чувствительность не делает его циничным.

Но зато он роскошествует в веселости, непосредственен в забавных положениях, возбужден среди шалостей. Где можно от души, незлобиво, весело посмеяться, – там уж Ренников не знает удержу.

Богатый в настроениях, щедрый в красках, Ренников производит своими рассказами очень яркое и сильное впечатление.

«Новое время» (Петроград), 13 (26) июля 1916, № 14494, с. 5

Примечания

1

См. также книгу воспоминаний «Минувшие дни» (Нью – Йорк: Rossiya publishing Co., 1954), а также наш сборник «Было всё, будет всё» (СПб.: Алетейя, 2020).

2

Еп. Никон (Рклицкий). Памяти Андрея Митрофановича Ренникова // Россия, Нью – Йорк, 3 дек. 1957, № 6241. С. 2.

3

См. также книгу воспоминаний «Минувшие дни» и наш сборник «Было всё, будет всё».

4

Письмо митрополита Анастасия (Грибановского), первоиерарха РПЦЗ, А. М. Ренникову от 25 июня 1953 г. (из Бахметевского архива русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета Нью – Йорка).

5

Мир О. Умер А. М. Ренников // Русская мысль, Париж, 30 ноября 1957, № 1141. С. 4.

6

Мейер Г. А. «Возрождение» и белая идея // Возрождение, Париж, авг. 1955, № 44. С. 103–105.

7

Позволяйте идти, позволяйте делать! (фр.) – принцип невмешательства, экономическая доктрина, согласно которой государственное регулирование экономики должно быть минимальным.

8

Тем самым (лат.).

9

Сама по себе (нем.).

10

Дурной тон (фр.).

11

Не забыть переодеть нижнее белье (лат.).

12

Испытуемый (нем.).

13

Случайные причины (лат.).

14

Не следует множить сущее без необходимости (лат.).

15

«Что такое и чего хотят цифры» (нем.). Рихард Дедекинд (1831–1916) – немецкий математик, известный работами по общей алгебре и основаниям вещественных чисел.

16

«Новости астрономии» (нем.).

17

Кто будет жить – увидит! (фр.)

18

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

19

Жизнеописание, резюме (лат.).

20

«Тартарен в Альпах» (фр.), роман из трилогии А. Доде «Тартарен из Тараскона».

21

Многие лета (груз.).

22

Первое издание вышло в 1912 г.

23

С большим удовольствием (фр.).

24

Отрывки из латинского перевода басни Эзопа «Ворона и кувшин»: «Ворона нашла кувшин?» / «В кувшине была вода!» / «Но воды было не так уж много?» / «И кувшин был глубоким!» / «Ворона подошла к урне».

25

В курсе (фр.).

26

В раздел включены два сборника А. М. Ренникова: «Спириты. Юмористические рассказы» (СПб., 1911; для переиздания использовано 2–е изд. – Пг.—М.: Товарищество М. О. Вольф, 1916) и «Лунная дорога. Рассказы» (Пг.: Товарищество А. С. Суворина «Новое Время», 1916 г.).

27

«Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои…» (лат.) – начало поэмы Вергилия «Энеида» (пер. С. А. Ошерова).

28

О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.).

29

Где (нем.).

30

Внимание! (нем.)

31

Зал для лежачих больных (нем.).

32

Здесь заканчиваются рассказы из сборника «Спириты» (1911 г.) и начинаются рассказы из сборника «Лунная дорога» (1916 г.).

33

Итальянизм: fiascо – плетеная бутыль.

34

Так проходит… [мирская слава.] О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.).

35

«Руководство по классической античности» (нем.).

36

«Ученый Николай Дроздов», «Знаменитый профессор» (нем.).

37

«Морской альманах» (англ.).

38

«Сферическая и наблюдательная астрономия» (англ.).

39

Начало текста Цицерона «Тускуланские беседы»: «[В эти дни, когда я отчасти или даже совсем освободился] от судебных защит и сенаторских забот» (пер. М. Л. Гаспарова).

40

Функция (лат.).

41

Работа (лат.).

42

Мистер Зигварт, пожалуйста, подойдите сюда. Вход бесплатный! (нем.)

43

Письменные упражнения в дореволюционной школе, заключавшиеся в переводе русского текста на иностранный язык (обычно на латинский или греческий) без предварительной подготовки.

44

Анатолий Андреевич Бурнакин (?–1932) – критик, поэт, журналист. Сотрудник газеты «Новое время». С 1919 в эмиграции. Жил в Белграде.

45

Слова (фр.).

46

Время – деньги (англ.)

47

Пусть земля тебе будет пухом! (лат.)

48

Смеясь, говорить правду (лат.).

49

Хорошо смеется тот, кто смеется последним (фр.).

50

Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

51

Большая медведица (лат.).

52

Какими должны быть туманности (нем.).

53

У Вас есть (фр.).

54

Сравнение – не доказательство (фр.).

55

Святое божье имя! (фр.) Употребляется как междометие в значении «Проклятье!».

56

«Эней созвал» (лат.).

57

Здесь и ниже – склонения латинских слов.

58

Форма сослагательного наклонения.

59

Что такое «ась»? Я не понимаю (нем.).

60

Что у Вас здесь? (нем.)

61

Не быть (нем.).

62

Так… и что здесь? (нем.)

63

Здесь? Здесь… вещи… вещи обо мне и для меня (нем.).

64

Я не понимаю (нем.).

65

Это Русский Будильник (нем.).

66

Бомба (нем.).

67

Не бомба, нет, но… но… (нем.).

68

Время (нем.).

69

Это газета! Понимаете? (нем.) Игра слов: Zeit – Zeitung (Время – газета).

70

Это часы! Часы! (нем.).

71

Скорый поезд (нем.)

72

Добрый день, господин! (нем.)

73

Добрый вечер, сударыня! (нем.)

74

Как у Вас дела? (нем.)

75

Спасибо, хорошо (нем.).

76

Мне плохо (нем.).

77

Так! (нем.)

78

Я давно Вас не видел (нем.).

79

Я тоже (нем.).

80

Прощайте! (фр.)

81

Удачи! (нем.)

82

Багги (нем.), повозка, запряженная одной лошадью.

83

Северный вокзал (нем.).

84

Западный вокзал (нем.).

85

На Инсбрук! (нем.)

86

Пожалуйста… Два билета… на Инсбрук! (нем.)

87

Табак – сигареты (нем.)

88

Где мой носильщик? (нем.)

89

Скорее! Пожалуйста, скорее! (нем.)

90

Достаточно времени! У нас две минуты (нем.).

91

Еще одну кровать, пожалуйста (нем.).

92

И поцелуй! (нем.)

93

Что? (нем.)

94

Так! Подушка? Я понимаю. Сию минуту, мой господин! (нем.)

95

На помощь! (нем.)

96

Соблюдайте тишину! (нем.)

97

Умеренно – быстрый (ит.).

98

Добрый день, мои люди! (нем.)

99

Ничего! Вы понимаете? Закон! (нем.)

100

Вы знаете? Платить деньги! (нем.)

101

Смотрите! Эти! (нем.)

102

Давосское озеро.

103

Он устал (фр.).

104

Да здравствует Франция! (фр.)

105

Я не говорю по – французски (фр.).

106

Это Вам (фр.).

107

Разрешите поздравить Вас (фр.).

108

Блестяще! (фр.)

109

Мои комплименты (фр.).

110

«Новая свободная печать» (нем.).

111

«Утро» (фр.).

112

«Время» (фр.).

113

Он очаровательный (фр.).

114

Это очень интересно (фр.).

115

Нас не слышно (фр.).

116

Будь осторожна (фр.).

117

Мой муж спит (фр.).

Content

Андрей Митрофанович Ренников
Под теми же звездами

Предисловие

Сеятели вечного Сатирический роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Тихая заводь Иронический роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Юмористические рассказы

Спириты

Коля

Жених

Опаздываем

На берегу моря

На даче

Философия лентяя

Любовь злодея

Жара

После думских каникул

Экзамены

Последний дачный день

История одной провинциальной газетки

I

II

III

IV

V

Веселая масленица

Из записок студента

Глаша

Рождественская песнь

По дороге в Швейцарию

I

II

III

* * *

Лунная дорога

Барометрическая дама

I

II

III

IV

V

Детский спектакль

Воспоминание

Ранней весною

Друг детства

Под теми же звездами. Листки старого дневника

I

II

III

Таинственные галоши. Рождественский рассказ

Счастливый случай

Пуарэ пьет чай

Сон астронома

Живая сирена

Проповедник

По-латыни

Бабушка-именинница

Лиловый рок декадента

В редакции газеты

Каменный век

Ученический журнал

Хиромант

Один день правды

Она купается

Страшная ночь

Небесный пожар

С гор

Приложение А. А. Бурнакин Рассказы А. М. Ренникова

Примечания