Джон Диксон Карр

Десять чайных чашек, или Убийство павлиньими перьями

John Dickson Carr

THE TEN TEACUPS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1937

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. Н. Скляренко, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава первая

Павлиньи перья

В среду, тридцать первого июля, ровно в пять часов пополудни, в доме номер четыре на Бервик-Террас будет накрыт чай на десять персон. Присутствие столичной полиции крайне желательно.

На первый взгляд в этом письме, адресованном старшему инспектору Хамфри Мастерсу, Скотленд-Ярд, не было ничего, что могло бы вызвать у вышеупомянутого старшего инспектора беспокойство. Оно прибыло с утренней почтой, в ту самую среду, когда дьявольская жара, обрушившаяся на Лондон, – вы, возможно, помните ее – достигла своего апогея. Текст был напечатан в центре плотного листа почтовой бумаги. Подписи в письме не было. В этот знойный день для молодого сержанта Полларда, помощника Мастерса, оно стало еще одним поводом для раздражения.

– Однако же, – не без сарказма заметил он, – мероприятие может получиться довольно шумным, раз они приглашают всех и каждого. Как вы думаете, сэр, это розыгрыш или какая-то реклама?

И конечно, реакция Мастерса стала для него полнейшей неожиданностью. Мастерс, который носил синий саржевый костюм с жилетом круглый год, невзирая на погоду, обливался потом за письменным столом, заваленным бумагами. Когда он поднял голову, его мясистое лицо, обычно невозмутимое, как у карточного шулера, и лысина, просвечивающая сквозь начесанные на нее седеющие пряди, пылали малиновым цветом. Он смачно выругался.

– Что такое? – удивился Поллард. – Не хотите же вы сказать…

– Так-так, – проворчал Мастерс. В скверном расположении духа он имел привычку брать на себя роль родителя, распекающего своего пустоголового отпрыска. – Не лезь с замечаниями, Боб, пока не вникнешь в суть дела. Вот поишачишь здесь с мое… Ладно. Ну-ка сбегай принеси мне папку, подписанную «Дартли». Да поживее!

На папке стояла дата двухлетней давности. Поллард не успел перелистать дело по пути назад, но даже по заголовку было понятно, что речь идет об убийстве. Его скука исчезла без следа, сменившись жгучим любопытством. До сих пор Поллард, попавший в полицию после окончания Кембриджа, не сталкивался ни с чем, кроме унылых секретарских обязанностей. Даже когда он был патрульным, его работа состояла главным образом из магических пассов руками на дороге да арестом каких-то 1322 автомобилистов. Поэтому он с интересом следил за Мастерсом, который, зловеще кряхтя, яростно перелистывал бумаги.

– Что-то интригующее? – наконец не выдержал сержант.

– Интригующее? – ядовито переспросил Мастерс. Несмотря на присущую ему осторожность, он не смог сдержаться: – Это убийство, мальчик мой, вот что это такое! Мы так и не поймали парня, который его совершил, и вряд ли когда-нибудь поймаем. Уж поверь на слово: за те двадцать пять лет, что я отпахал на этой работе, это единственное убийство, в котором не было никакого смысла. Интригующе, что и говорить.

Поллард растерянно моргнул:

– Совсем никакого смысла?

– Именно так, – сердито кивнул Мастерс. По его глазам было видно, что он только что принял решение. – Бери свою шляпу, Боб. Подожди минуту, я позвоню помощнику комиссара, а потом мы нанесем короткий визит человеку, который тебе хорошо знаком…

– Надеюсь, это не сэр Генри Мерривейл?

– Почему бы и нет?

– Ради бога, сэр, не делайте этого! – взмолился Поллард. – Только не в такую погоду! Он сейчас злой как дьявол. Он разорвет нас на куски, а потом спляшет на наших костях. Он…

Несмотря на жару, Мастерс расплылся в ухмылке.

– Да, черт возьми, старикан способен задать нам жару, – признал он. – Как ни крути, он действительно трудится в поте лица. Ладно, его я беру на себя. Тут главное, Боб, дать ему заглотить наживку. А потом – раз… Стоит старику заинтересоваться – и дело в шляпе.

Десятью минутами позже он, снова такой же благодушный, как обычно, стоял у двери в кабинет Г. М., на пятом этаже похожего на крольчатник старого здания на задах Уайтхолла. От густых запахов нагретой древесины и бумаги жара здесь казалась еще невыносимей. Из-за двери донесся сварливый голос: похоже, Г. М. диктовал письмо. Мастерс толкнул дверь, не удосужившись постучать, и обнаружил хозяина кабинета, развалившегося в кресле, с расстегнутым воротником и ногами на письменном столе. Он мстительно сверлил глазами телефонный аппарат.

– Записывайте! – пробасил Г. М. с пафосом вождя индейского племени. Надо сказать, что, несмотря на очки, съехавшие на самый кончик крупного носа, рубленые черты лица и более чем скудная мимика действительно делали его похожим на индейского вождя, а мрачно сложенные на груди руки только усиливали это впечатление. Его лысый череп сверкал в солнечных лучах, бьющих из окна, а крупное тело, казалось, от зноя слегка усохло.

– Редактору «Таймс». Дорогой Стинкер[1], – продолжал Г. М. – я хочу подать жалобу на проклятых ублюдков с душонками гиен, имеющих бесчестье составлять наше нынешнее правительство. Доколе, я спрашиваю вас, сэр… Это выражение придает тексту почти цицероновскую экспрессию, согласны? Ага. Мне оно нравится. Непременно оставьте его… Доколе, я спрашиваю вас, сэр, свободнорожденные англичане будут вынуждены выносить зрелище того, как государственные деньги расходуются впустую, на всякий вздор, в то время как существует великое множество действительно обоснованных трат? Возьмем, к примеру, меня. Каждый божий день я вынужден преодолевать пять лестничных пролетов, а все почему? Потому что грязные, жалкие скупердяи отказываются установить…

– О сэр! – приветливо воскликнул Мастерс.

Г. М., прерванный на самом пике своего яростного спича, слишком разомлел от жары, чтобы убедительно зарычать в ответ.

– Ладно, – пробормотал он, злобно щурясь. – Мне следовало догадаться, что ты сегодня непременно явишься, Мастерс. Чаша моих страданий наполнена до краев. Почему бы тебе не войти и не опрокинуть ее мне на голову? А?

– Доброе утро, мисс Фоллиот, – произнес Мастерс с галантной улыбкой.

Лоллипоп, секретарша Г. М., была ослепительной блондинкой в старомодных бумажных манжетах. При появлении старшего инспектора и сержанта она молча поднялась со стула, захлопнула записную книжку, страница которой, как успел заметить Поллард, осталась девственно чистой, и выскользнула из комнаты. Пыхтя и отдуваясь, Г. М. стащил ноги со стола и сдвинул в сторону веер из пальмовых листьев.

– Откровенно говоря, – проговорил он неожиданно миролюбивым тоном, – я соскучился по какому-нибудь занятному дельцу. От этих дипломатических проблем меня оторопь берет. Представьте, кто-то снова стрелял по нашим линкорам. А кто это с тобой? Боб Поллард? Ага, так я и думал. Присаживайтесь. Что привело вас ко мне?

Такая легкая капитуляция ошеломила даже добродушного Мастерса. Впрочем, Поллард подозревал, что Г. М. в последние дни был так завален работой, что хватался за любую возможность от нее увильнуть. Мастерс положил на стол письмо о чаепитии для десятерых. Г. М. изучил его с постной миной, постукивая большими пальцами по столешнице.

– И что теперь? – поинтересовался он. – Ты идешь?

– Да, – мрачно кивнул Мастерс. – Более того, сэр Генри, я собираюсь поставить вокруг дома номер четыре на Бервик-Террас такое оцепление, что туда даже мышь не проскочит. Вот именно. А теперь взгляните-ка на это.

Он достал из портфеля папку с досье Дартли, порылся в нем и осторожно вытащил лист писчей бумаги точно такого же размера, как тот, который только что рассматривал Г. М. Текст письма тоже был напечатан на машинке. Мастерс положил два листа на письменный стол рядом друг с другом, и Поллард прочитал второе сообщение:

В понедельник, тридцатого апреля, в девять тридцать вечера, по адресу: Пендрагон-Гарденс, дом восемнадцать, квартира восемь, будет накрыт чай на десять персон. Полиции следует держать ухо востро.

– Тут стиль попроще, – заметил Г. М., перевел взгляд с одного письма на другое и нахмурился. – Ага, оба дома в районе Кенсингтона. Ну?

– Письмо про Пендрагон-Гарденс будем называть «экспонат А», – объявил Мастерс, постучав по листочку пальцем. – Оно пришло в Скотленд-Ярд днем тридцатого апреля два года назад и было адресовано мне. А теперь позвольте спросить вас, сэр, – с горечью осведомился он, – что я мог тогда предпринять? А? Ну, то есть кроме того, что я все-таки сделал. Так началось расследование убийства Дартли. Помните такое?

Г. М. не ответил, хотя его блеклые глазки слегка оживились. Он взял веер из пальмовых листьев и передвинул им коробку с сигарами в центр стола.

– Я достаточно прослужил в Ярде, – Мастерс наклонился вперед, опираясь локтями о стол, – чтобы понимать, что такие письма не следует игнорировать, потому что иногда они содержат ценную информацию. Н-да. Но, кроме как сообщить о записке в окружной полицейский участок, мало что можно было сделать. Дом номер восемнадцать на Пендрагон-Гарденс я обшарил сверху донизу. Это тихая, довольно фешенебельная улица в Западном Кенсингтоне. Дом оказался необитаемым, но опустел он не больше недели назад, потому что свет и воду еще не отключили. Единственное, что мне удалось выяснить, так это то, что людей этот дом чем-то пугал и надолго они там не задерживались. Понимаете меня, сэр?

– Ты просто мастер слова, сынок, – кивнул Г. М., с любопытством на него поглядывая. – Хо-хо! Я так и жду, что старый бабай подкрадется и цапнет тебя…

– Напрасно смеетесь, – поморщился Мастерс. – Говорю же вам, там происходила какая-то чертовщина. Констебль, который дежурил возле дома номер восемнадцать всю ночь, не видел ничего странного. Но на следующее утро, часов в шесть, мимо проходил сержант, направляющийся в полицейский участок. И он заметил, что парадная дверь приоткрыта. Он поднялся на крыльцо, пересек вестибюль и обнаружил, что внутренняя дверь тоже не заперта. И это еще не все. Хотя в доме никто не жил, в холле стояла вешалка для шляп и пара стульев, а пол был застлан ковровой дорожкой. Сержант решил осмотреть комнаты. Все они были абсолютно пусты, все, кроме одной – той, что находилась слева от входной двери и, по-видимому, служила гостиной. Ставни на окнах были прикрыты, но и в полутьме сержант разглядел, что комната меблирована. Причем обставлена она была вполне прилично: ковер, шторы и все такое. Висела даже новехонькая люстра. Впрочем, в мебели не было ничего особенного – если не считать большого круглого стола, стоявшего в центре комнаты. Кто-то расставил на нем десять фарфоровых чашек с блюдцами. Никаких других чайных принадлежностей не было – только чашки, к тому же пустые. Эти чашки… Знаете, сэр, они были довольно необычными. Я вернусь к ним чуть позже, потому что, видите ли, это была не единственная странность в комнате. Там находился еще и мертвец. – Мастерс глубоко вздохнул, с шумом втянув через нос воздух. С его покрасневшего лица не сходила скептическая улыбка, хотя он, казалось, был горд добросовестностью своего изложения и произведенным драматическим эффектом. – Мертвец, – повторил он, вытряхивая на стол бумаги из папки. – Где-то здесь была его фотография. Такой невысокий пожилой господин в смокинге и легком пальто. (Цилиндр и перчатки обнаружились на стуле, в противоположном конце комнаты.) Мертвец распластался ничком между столом и дверью, но ближе к столу. В него дважды стреляли из автоматического пистолета тридцать второго калибра, попав один раз в шею, а другой – в затылок. Оба выстрела были сделаны с такого близкого расстояния, что остались следы ожога на шее, и волосы были подпалены. Похоже, убийца почти прижимал дуло пистолета к жертве. Судя по всему, старик подошел к столу, чтобы взглянуть на чайные чашки, убийца приставил к нему пистолет и спустил курок. Согласно медицинскому заключению, смерть наступила ночью, между десятью и одиннадцатью часами.

Улики? Н-да… Не было никаких улик. Отпечатков пальцев в комнате было хоть отбавляй, в том числе и самого убитого, а вот чашки оказались кристально чистыми, на них не обнаружили даже следов от перчаток или ткани, которой их протерли. Не было окурков или остатков выпивки, ни один стул не был отодвинут от стола – ни намека на то, сколько людей находилось ночью в комнате и чем они там занимались. Нашли только одну зацепку. Ночью топили камин, и в пепле были обнаружены обгоревшие остатки большой картонной коробки и оберточной бумаги. Причем к упаковке от чайных чашек эти остатки отношения не имели. Чашки принесли, как я потом объясню, в куда более презентабельной таре – в деревянном ящике. Но этот ящик исчез.

Мастерс наконец разыскал в бумагах фотографию мужчины с длинным вялым лицом, крючковатым носом, коротко подстриженной седой бородой и усами.

– Опознать старика не составило труда, – продолжал он. – А вот дальше, увы, глухая стена, иначе не скажешь. Черт возьми, сэр, старик казался последним человеком, которого кто-нибудь захотел бы убить! Его звали Уильям Моррис Дартли. Он был холост, богат, не имел никаких родственников, кроме незамужней сестры (весьма грозной особы), которая следила за хозяйством. У него не было не только врагов, но и друзей. Правда, в молодые годы он был замешан в парочке историй, связанных с шантажом, но это все давно быльем поросло. Его сестра клялась (и ей-богу, я ей верю), что может расписать по минутам, как он жил последние пятнадцать лет. Мотив? Половина его состояния досталась сестре, другая половина – музею Южного Кенсингтона. Поскольку у сестры было железное алиби – она играла в бридж (впрочем, мы никогда всерьез ее и не подозревали), подозреваемых у нас не осталось. Последними арендаторами этого дома были мистер и миссис Джереми Дервент. Сам Дервент был адвокатом с патологически безупречной репутацией, с Дартли супругов не связывало вообще ничего, так что мы опять оказались в тупике. Единственным увлечением Дартли было коллекционирование предметов искусства, и особенное предпочтение он отдавал керамике и фарфору. Вот теперь давайте вернемся к нашим десяти чайным чашкам.

Понимаете, сэр, меня не назовешь знатоком искусства. Все эти художественные финтифлюшки не по моей части. Но даже мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что эти чашки – нечто особенное. На каждой из них были нарисованы павлиньи перья, переплетенные друг с другом – оранжевые, желтые, голубые. Они казались мягкими и невесомыми и словно бы колыхались, когда на них останавливаешь взгляд. А еще эти чашки выглядели очень старинными. Какой-то свет исходил от них, честное слово. Я сразу подумал, что они ценные, и не ошибся. Вот что написал нам эксперт из музея Южного Кенсингтона:

Эти чайные чашки – превосходнейший образчик майолики раннего итальянского Возрождения, до сих пор мне не приходилось видеть ничего подобного.

Они произведены в мастерской маэстро Джоржио Андреоли из Губбио, на них есть его подпись и дата – 1525 год. По моему мнению, эти чашки уникальны. Они, разумеется, не использовались для чаепитий, поскольку Европа не была знакома с этим напитком вплоть до середины семнадцатого столетия. Признаться, их предназначение для меня загадка. Могу предположить, что они были созданы для церемониального обряда какого-нибудь тайного общества, коих было достаточно в те времена в Венеции. Они представляют немалую ценность и на аукционе могли бы уйти за две-три тысячи фунтов.

– Ага. – Г. М. заломил бровь. – Это большие деньги. Звучит многообещающе.

– Да, сэр, я тоже так подумал. Первым делом мы стали искать владельца чашек; оказалось, что они принадлежат самому Дартли. Похоже, он приобрел их в тот же день, тридцатого апреля, в художественной галерее «Соар» на Бонд-стрит. Чашки продал ему старик Соар лично; сделка держалась в большом секрете, и обошлись они Дартли в двадцать пять сотен наличными. Мы решили, что нащупали какой-то мотив, пусть и патологический. Предположим, некий малахольный коллекционер решил во что бы то ни стало заполучить эти чашки и использовал для этого дьявольски сложный способ. Да, идея выглядит безумной, но попробуйте придумать лучше.

Убийца продумал все до мелочей. Взять, к примеру, мебель. Мы выяснили, что двумя днями раньше, двадцать восьмого апреля, в офис компании «Мебель для дома», расположенный на улице Холборн, – это один из тех гигантских магазинов, где можно купить все – от громоотводов до занавесок, – было доставлено анонимное письмо, к которому прилагалось двадцать пятифунтовых банкнот. Отправитель выразил желание приобрести самую лучшую мебель для гостиной и прихожей. Далее следовало распоряжение подготовить мебель к отправке. Что ж, мебель упаковали для перевозки. Транспортная компания «Картрайт» тоже получила анонимное письмо с вложенной пятифунтовой банкнотой. В письме содержались следующие указания: отправить мебельный фургон в магазин «Мебель для дома», чтобы забрать там груз и доставить его по адресу: Пендрагон-Гарденс, восемнадцать (ключ от входной двери находился в том же конверте), мебель следовало занести в дом и оставить внутри. Все было сделано в срок, хотя никто заказчика и в глаза не видел. Грузчики просто сгрузили мебель в холле, не дожидаясь хозяев. А заказчик, должно быть, уже сам потом расставил ее по комнатам. Конечно, соседи заметили суету вокруг дома, но не обратили на это особого внимания, решив, что въезжает новый жилец.

Г. М. поморщился, словно ему докучала невидимая муха.

– Постой-ка, – сказал он. – Анонимные письма были написаны от руки или напечатаны на машинке?

– Напечатаны на машинке.

– Ага… На той же машинке, на которой напечатано приглашение на чаепитие?

– Нет, сэр. На другой. К тому же – как бы это сказать – напечатаны они по-разному. В записке про чаепитие, как видите, строчки неровные и неумелые. А два других письма напечатаны очень чисто. Руку опытной машинистки сразу видно.

– Угу… Что там дальше?

Мастерс вздохнул:

– Значит, мм, заключение, мм, к которому мы не могли не прийти, таково: убийца подготовил нечто вроде ловушки. Так? Он нашел пустующий дом, постарался создать впечатление, что живет там: для этого было достаточно меблировать только те комнаты, которые мог видеть его гость. Дартли вошел внутрь, неся под мышкой ящик с десятью чайными чашками, и по какой-то причине был убит. Может, из-за этих чашек.

До этого момента поведение Дартли согласуется с нашей гипотезой. В тот вечер, когда его убили, он покинул свой дом на Сауз-Одли-стрит в половине десятого. Его сестра к тому времени уже уехала играть в бридж на их общем автомобиле, но дворецкий видел Дартли и даже говорил с ним. С собой у Дартли была большая коробка, упакованная в оберточную бумагу, как раз впору для десяти чайных чашек. Однако он не сказал дворецкому, куда собирается идти. Возле дома он поймал такси, и мы даже смогли разыскать таксиста. Он отправился прямиком на Пендрагон-Гарденс, восемнадцать. – Мастерс мрачно усмехнулся. – Таксист хорошо его запомнил. Тут нам повезло. Поездка до Пендрагон-Гарденс стоила три шиллинга шесть пенсов, и Дартли раскошелился еще на два пенса чаевых. Похоже, старый скряга нелегко расставался с деньгами. На этом наша удача и кончилась. Таксист так разозлился, что рванул с места, даже не оглянувшись. Проклятье, а ведь мог бы заметить, кто открыл Дартли дверь! Он запомнил только, что в доме совсем не было света. – Мастерс безнадежно махнул рукой. – Вот и все, что нам удалось выяснить. А дальше мы все время упирались в чертов тупик. Никаких странностей, никаких врагов – ничего! Если вы скажете, что его… гм… завлекли… – Мастерс поежился от неловкости за мелодраматический оборот, – что его заманили в тот дом и убили из-за чайных чашек… Что ж, сэр, осмелюсь заявить, что это первое, что приходит в голову. Но я не вижу смысла. Вот именно! Про убийцу не скажешь, что он без гроша в кармане. Чтобы расставить свою ловушку, он пошел на нешуточные расходы. Да за одну только мебель ему пришлось выложить сто фунтов – за такие деньги моя дочь могла бы с шиком обставить весь дом. Если он с такой легкостью разбрасывается деньгами, почему ему было просто не купить эти чашки у арт-дилеров? Все-таки это не музейные экспонаты. И наконец, раз уж он так потрудился, чтобы подготовить сцену для убийства, почему потом не унес эти злосчастные чашки с собой? Ведь вот же они, на столе, во всей красе – только руку протяни. Но он буквально пальцем к ним не прикоснулся, сэр, – никаких отпечатков на них не нашли.

Я рассказывал вам, что мы собрали в доме отличную коллекцию отпечатков пальцев, включая отпечатки Дартли, но толку с этого не было. Остальные отпечатки пальцев принадлежали грузчикам. Убийца, похоже, ни разу не снял перчаток. И все-таки – почему он не забрал чашки? Его никто не беспокоил, впереди у него была вся ночь. И вот тебе пожалуйста. Нет, эта история не имеет смысла, с какой стороны на нее ни посмотри, а ничего не выводит меня из себя так, как бессмысленные преступления. И что же еще делает наш убийца? Он не дотрагивается до чашек, но уносит с собой коробку из-под них и оберточную бумагу. Представляете? А сегодня утром, через два года после истории с Дартли, я опять получаю письмо о чаепитии на десять персон. Чего мне теперь ждать – нового убийства? Как вы считаете?

Глава вторая

Полицейский участок

Какое-то время Г. М. сидел молча, щурясь и поглаживая живот большими пальцами. Его губы изогнулись подковой, словно он получил на завтрак протухшее яйцо. В комнате было тихо, и закатные лучи солнца проникали сквозь пыльное оконное стекло горячими стрелами. Г. М. снова потянулся за коробкой с сигарами. На этот раз он достал из нее сигару, откусил кончик, зажег и так яростно выпустил струю дыма, что она почти достигла камина в другом конце комнаты.

– Если ты спросишь меня, дурной ли это знак, – произнес он наконец, дернув носом, – то я отвечу: дурной. Я опять чую запах английской крови. Разрази меня гром, Мастерс, ты умудряешься впутываться в самые паскудные дела, какие только можно представить. Стоит произойти какому-нибудь невероятному убийству, и ты тут как тут. Чует мое сердце, этот случай из той же оперы.

Мастерс знал, как подзадорить этого человека, сохраняя почтительность.

– Конечно, сэр, я не жду от вас многого. Глупо надеяться, что вы увидите какой-то просвет, когда весь Скотленд-Ярд плутал в темноте два года. Простите меня, в конце концов, вы ведь всего лишь любитель. Но даже если это за пределами ваших возможностей…

– Хотите пари, эй, вы? – Г. М. даже поперхнулся от возмущения. Он возопил о черной неблагодарности с такой экспрессией, что Поллард испугался, не перегнул ли старший инспектор палку. Однако Мастерс оставался невозмутимым, и Г. М. быстро смягчился. – Судя по всему, – злобно проворчал он, – люди не могут уснуть спокойно, пока не объяснят мне, какое я никчемное, пустоголовое ископаемое. Травля – вот как это называется. Прекрасно. Следи за моей мыслью. Просто чтобы показать, что это дело далеко не так загадочно, как считаете вы, недоумки, я задам тебе пару вопросов. Но сначала надо разобраться еще кое с чем. – Он показал на письмо, которое пришло этим утром. – Глянь-ка сюда, сынок. «В доме номер четыре на Бервик-Террас, ровно в пять часов пополудни». Почему пополудни? В том, как это звучит, есть что-то фальшивое. Я не скажу, что это мистификация или розыгрыш, но чувствуется в этом что-то подозрительное. Вот как кончается письмо, которое вы получили два года назад: «Полиции следует держать ухо востро» – прямо и недвусмысленно. «Присутствие столичной полиции крайне желательно» – режет глаз ненатуральностью, и мне это совсем не нравится. Смахивает на издевательство. Надеюсь, у тебя хватило ума удостовериться, что это не розыгрыш? В смысле, ты убедился, что дом номер четыре на Бервик-Террас пустует и годится для того, чтобы совершить в нем элегантное убийство?

Мастерс фыркнул:

– Можете не сомневаться, сэр. Я позвонил в полицейский участок Кенсингтона и попросил тамошнего инспектора подготовить мне подробную справку об этом месте. Кстати, вы напомнили мне… Как раз сейчас он уже должен что-то выяснить. Если позволите…

Он потянулся к телефону и взял трубку. Через минуту его соединили с инспектором Коттерилом, и он углубился в беседу, но до Полларда доносились только обрывки разговора. Наконец Мастерс прикрыл ладонью трубку и повернулся к ним. Румянец с его лица почти сошел, а взгляд сделался злым.

– Все верно, – сказал он Г. М. – Это необитаемый дом. Он пустует уже с год. В окне – табличка агентства недвижимости: «„Хьюстон и Клейн“, площадь Сент-Джеймс». Коттерил говорит, что Бервик-Террас – это небольшая улочка, оканчивающаяся тупиком, тихая, степенная, на ней и дюжины домов не наберется. Знаете, такая типично викторианская солидность и респектабельность. Причем пустует не только дом номер четыре, там вообще почти никто не живет.

– Да неужели? А в чем дело? Чума?

Мастерс снова прижал к уху телефонную трубку.

– Кажется, даже хуже, – доложил он спустя минуту. – Собираются расширять подземку, и новую станцию решено строить прямо у поворота на Бервик-Террас. Ветку еще не протянули, но начало строительства не за горами. Обитатели Бервик-Террас были так возмущены, что их приватность разрушит станция метрополитена, что съехали из своих квартир почти в полном составе. Цены на жилье рухнули в одночасье. Что-нибудь еще, Коттерил? Что? Ну вот и все. – Когда Мастерс повернулся к ним снова, его лицо было до странности отрешенным. – Дежурный констебль сообщил, что вчера в дом номер четыре в фургоне была доставлена мебель.

Г. М. присвистнул.

– Шутки кончились, сынок, – сказал он. – У убийцы, похоже, стальные нервы.

– Чтобы провернуть еще раз тот же самый трюк и прищемить нам хвост, – взорвался Мастерс, – ему придется стать человеком-невидимкой! Я устрою ему чаепитие на десять персон! Алло! Коттерил? Тут может быть связь с делом Дартли, но мы пока не знаем наверняка. Пусть два ваших лучших сотрудника в штатском следят за домом спереди и с тыла. Если у вас есть ресурсы, можете поставить человека и внутри, но с дома глаз не спускать! Я возьму ключи в агентстве. Наши люди тоже будут и внутри, и снаружи. Да, незамедлительно! Но предупредите своих, чтобы держались в тени. Правильно. Увидимся позже. Пока.

– Ладно-ладно, – успокаивающе проговорил Г. М., когда Мастерс с яростью бросил на рычаг телефонную трубку. Он наконец раскурил сигару, и теперь дым маслянистым облаком висел над его головой. – Не выпрыгивай из штанов, сынок. Еще только полдень. Если убийца придерживается графика, у вас есть еще пять часов. Хотя, соглашусь, было бы крайне наивно верить ему на слово. Пф-ф.

– А вы совсем не обеспокоены? – мрачно осведомился Мастерс.

– О, разумеется! Разумеется, я чертовски обеспокоен. Метод этого парня – вот что беспокоит меня, Мастерс, и причина, по которой он ведет себя так вызывающе. Но горем я не убит. Главная наша проблема в том, что мы не имеем ни малейшего представления, кто выбран на роль жертвы.

– Простите, сэр, – робко спросил Поллард. – А откуда вы знаете, что произойдет убийство?

Возникла пауза. Оба собеседника уставились на сержанта. Мастерс скептически выгнул бровь, словно намереваясь сказать: «Ну-ну» – тем суровым тоном, какой приберегал для молодых, особенно для тех, кого, по его мнению, нужно было вышколить. Под началом Мастерса легко служилось, но в выражениях он не стеснялся. Однако воображение Полларда было сейчас полностью захвачено этой странной картиной: десять чайных чашек, украшенных узором из павлиньих перьев, расставлены по кругу и как будто бы светятся, затмевая собой все обыденные вещи.

– Продолжай, сынок, – глухо проговорил Г. М. – Что ты имеешь в виду?

Поллард наклонился к письмам и постучал по ним пальцем:

– Вот это. Ведь на самом деле здесь нет ни угроз, ни намеков на какие-то неприятности. В них просто сообщается, что там-то и там-то состоится чаепитие. Может статься, убийство Дартли произошло случайно, а совсем не по плану. Кажется, пока у нас есть лишь одна подсказка, что могут означать чашки. Эта подсказка содержится в сообщении работника музея Южного Кенсингтона. Послушайте. «Могу предположить, что они были созданы для церемониального обряда какого-нибудь тайного общества, коих было достаточно в те времена в Венеции». Не знаю, что в Венеции было с тайными обществами, но, по крайней мере, это хоть какая-то версия. Я имею в виду, вдруг это собрание какого-то тайного общества?

– Мм, – почесал в затылке Г. М., – нечто вроде клуба самоубийц, полагаешь? Только в нашем случае это больше похоже на клуб убийц.

– Не годится, – отрезал Мастерс. – Боб, мы ведь это уже обсуждали. Версия с тайным обществом была выдвинута сразу после убийства Дартли. Какая-то газета раскручивала эту идею. Они даже опубликовали целый цикл забористых статей о всевозможных тайных обществах, древних и современных. Эта версия выеденного яйца не стоит. Что за тайное общество, о котором никто слыхом не слыхивал?

– Не знаю, не знаю, – хмыкнул Г. М. – Ты, Мастерс, мыслишь слишком прямолинейно. Ты представляешь себе тайное общество как своего рода благотворительную организацию, а я имею в виду совсем другое. Тихие воды глубоки, сынок. Похоже, у тебя в голове не умещается, что может существовать организация, о которой никому ничего не известно и которой управляют без лишней шумихи. Имей в виду, я не утверждаю, что это наш случай. Как раз наоборот, я в этом сильно сомневаюсь. Но есть ли у тебя резоны утверждать, что этого не может быть?

Мастерс был непоколебим.

– Есть, – заявил он. – У меня имеется очень веский довод: сестра Дартли Эмма. Эта женщина могла бы сколотить состояние на поприще частного сыска. Я отродясь не встречал такого потрясающего чутья. Так вот, она клянется, что ничего подобного в жизни ее брата не было и быть не могло. Я полностью доверяю ее суждениям; если бы вы с ней познакомились, вы бы со мной согласились. Кроме того, это происшествие должно было вывести нас на то самое общество. Но сколько мы ни искали, не нашлось ни единой улики, подтверждающей его существование. Все указывало на то, что той ночью в доме на Пендрагон-Гарденс было только два человека – Дартли и его убийца. Я не знаю, сэр, может ли существовать тайное общество без шумихи, но абсолютно уверен, что оно не может существовать без собственных членов.

Г. М. смерил Мастерса взглядом.

– Ты совершенно отбился от рук, – проворчал он. – Будем придерживаться фактов, если так тебе больше нравится. Ты сам вспомнил о Дартли, так давай поговорим о нем. У него была довольно солидная коллекция, насколько я понимаю?

– Да, обширная и весьма ценная. Музейный работник уверял нас, что там экспонатов тысяч на сто.

– Какого рода экспонаты? Керамика?

– Керамика, да. Но много и других ценностей. Где-то здесь у меня осталась опись. Довольно разномастное собрание: несколько картин, табакерки, книги, есть даже пара мечей.

– Он часто имел дело с галереей «Соар» на Бонд-стрит?

Мастерс посмотрел на Г. М. с удивлением:

– Частенько, судя по всему. Он был дружен со старым Бенджамином Соаром, – может, помните, тот умер с полгода назад? Теперь там всем заправляет его сын. Кстати, музейный работник заметил, что, несмотря на неказистую наружность, Дартли должен был обладать необычайной деловой хваткой и острым умом. В его письменном столе лежала пачка оплаченных счетов; так вот, многие коллекционные вещи он приобрел у Соара практически за бесценок. – Мастерс бросил на Г. М. острый взгляд. – Не то чтобы, – осторожно добавил он, – это имело значение…

– Действительно. Скажи-ка, когда Дартли покупал чашки, как они были упакованы?

– Они были сложены в обычный ящик из тикового дерева, около двух футов в длину и одного фута в высоту, – ничего особенного. Каждый чайный предмет был обернут в папиросную бумагу, а промежутки между ними наполнены упаковочной стружкой. Но, как я уже говорил, коробку так и не нашли.

– Еще один вопрос, сынок, и не торопись с ответом. Если Дартли оставил свою коллекцию музею, значит после его смерти провели инвентаризацию. Так вот, когда музейные эксперты добрались до нее, все ли там оказалось на месте?

Мастерс медленно опустился на стул. На его мясистом лице появилась удивленная полуулыбка.

– Я мог бы догадаться, – ответил он после паузы, – что вы непременно вытащите кролика из шляпы. Откуда вы знаете, что там чего-то не хватает?

– О, я просто сидел и думал. И мне пришло в голову, что нечто подобное могло иметь место. И что же пропало, сынок?

– А вот это самое странное. Насколько я помню, пропала сущая безделица – одна из немногих вещей в коллекции старика, которая не представляла никакой ценности. Дартли держал ее у себя как курьезную игрушку. Это так называемый чайник-головоломка. Наверняка вы такие встречали. Большой кувшин, фарфоровый, ну или из похожего материала, с тремя носиками и полой ручкой с отверстием. Носики торчат во все стороны. Забава состоит в том, чтобы наполнить чайник водой и предложить кому-нибудь опорожнить его через один из носиков, не вылив ни капли через два других. – Мастерс замолчал и прищурился. – Но объясните неразумному, какое отношение кувшин-головоломка имеет к убийству Дартли и как он связан с чайными чашками, расставленными по кругу?

– Не имею ни малейшего представления, сынок, – признался Г. М. Он горестно посмотрел на свои руки и пошевелил большими пальцами. – По крайней мере, в данный момент. Просто во время твоего рассказа мне пришло в голову, что из коллекции Дартли могло что-то пропасть. Нет-нет, не спрашивай меня почему. Разрази меня гром, Мастерс, у тебя есть чем сейчас заняться! Ты – человек действия, и, мне кажется, пора начинать действовать.

Мастерс поднялся, испустив тяжелый вздох.

– Я и собираюсь, – сказал он. – Прямо сейчас. Но в Скотленд-Ярде совещание по поводу случая в Бирмингеме, и мне необходимо там присутствовать. – Он посмотрел на Полларда. – Так что это ты, Боб, человек, который возьмет в свои руки наше дело – по крайней мере, его первую часть. Справишься?

– Да, – выпалил Поллард.

– Вот и хорошо. Заскочи в агентство недвижимости «Хьюстон и Клейн», возьми ключи от дома номер четыре на Бервик-Террас и разрешение на осмотр. Не признавайся, что ты коп, – они могут начать кочевряжиться. Напусти на себя спеси, заяви, что подумываешь о покупке недвижимости. Все понял? Разузнай, не интересовался ли ключами кто-нибудь еще. Затем направляйся прямиком в дом, найди там комнату с мебелью и не выходи оттуда ни при каких обстоятельствах. Я присоединюсь к тебе, как только смогу. Приступай!

Последнее, что услышал сержант, перед тем как покинул комнату, был сатанинский хохот Г. М. и возглас Мастерса, смахивающий на рычание. Поллард не мог не признаться себе, что в восторге от задания, хотя и понимал, что в случае провала Мастерс спустит с него три шкуры. Над Уайтхоллом нависли свинцовые тучи, обещая к вечеру дождь. Поллард так торопился на автобус, что взмок от пота, ему пришлось даже вытирать лицо носовым платком. Зато через десять минут он уже был в агентстве «Хьюстон и Клейн» и смотрел в глаза импозантному джентльмену, доверительно наклонившемуся к нему через стол.

– Дом номер четыре на Бервик-Террас, – медленно произнес агент, словно бы роясь в памяти. – Ах да, конечно. Мы с удовольствием предоставим вам возможность осмотреть этот дом. – Он взглянул на Полларда с некоторым любопытством. – Кстати сказать, сэр, дом приобретает популярность среди наших клиентов.

– Популярность?

– Да. Как раз сегодня утром мы передали комплект ключей и ордер на осмотр еще одному покупателю, – улыбнулся он. – Разумеется, очередность осмотра не дает никаких преимуществ при покупке…

Поллард состроил озабоченную гримасу.

– Да что вы говорите? Досадно, если это окажется тот человек, о котором я подумал. Кстати, как он представился? Понимаете, мы заключили своего рода пари…

– Ах, пари! – воскликнул клерк с видимым облегчением. Его нерешительность исчезла без следа. – Что ж, сэр, тут нет никакого секрета. Его зовут мистер Вэнс Китинг.

Эта информация давала простор для интерпретаций. Поллард смутно помнил, что видел этого Китинга на какой-то вечеринке и тот не произвел на него большого впечатления, хотя сержант частенько встречал его имя на страницах газет. Вэнс Китинг был из тех молодых людей, которые купаются в деньгах и без устали жалуются на скуку. «Мы принадлежим, – публично заявил он однажды, дав острословам повод позубоскалить, – к племени авантюристов, такому же древнему, как и культ рыцарей. Мы звоним в чужие дома. Выходим на заброшенных полустанках. Проникаем в гаремы, прыгаем в бочках в Ниагарский водопад. Мы всегда разочаровываемся, но продолжаем верить, что впереди нас ждут захватывающие приключения и сказочные богатства». Надо признать, на счету Китинга было несколько действительно рискованных предприятий, хотя ходили слухи, что его выносливость не всегда соответствовала амбициям. Например, однажды он погнался за двенадцатифутовым тигром и буквально упал без сил, так что назад его пришлось нести на носилках. Поллард припомнил, что не так давно читал о его помолвке с мисс Френсис Гэйл, гольфисткой.

– Ах Китинг! Ну конечно, так я и думал! – воскликнул сержант. – Похоже, вам придется наблюдать, как мы сражаемся за этот дом. А кто-нибудь еще проявлял к нему интерес?

Агент задумался.

– Насколько я помню, за последние полгода – никто. Полной уверенности у меня нет, но, если хотите, я сверюсь с записями. Подождите минутку, мистер Грант. – Он величаво вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с документами. – Оказывается, я ошибся, сэр. Молодая леди осматривала дом три месяца назад, десятого мая, если быть точным. Мисс Френсис Гэйл. Полагаю, молодая леди… э-э?..

– Спасибо, – оборвал его Поллард и поспешно удалился.

Если в этом деле был замешан Вэнс Китинг, можно было ожидать чего-то поистине впечатляющего. Пресные истории Китинга не привлекали. Сержант Поллард спустился в душную подземку, доехал до Ноттинг-Хилл-Гейт и по круто уходящей вверх безлюдной улице двинулся на запад.

Было всего четверть второго, но весь район словно вымер. Грязно-желтое небо давило на крыши домов; неподвижный воздух изредка колыхался, обдавая жаром, словно дыхание раскаленной печи, и шуршал сухими листьями платанов. Найти Бервик-Террас не составило труда. Небольшая улочка, оканчивающаяся тупиком, производила впечатление тихой заводи, настолько уединенной, словно была отделена от многолюдной площади запертыми воротами. Она была примерно шестидесяти ярдов в длину и двадцати ярдов в ширину. На ней уместилось десять домов: по четыре с каждой стороны и два в конце – с узкими фасадами и окнами, выходящими в тупик. Все дома были одинаковыми – добротными, из тесаного серого камня с белой облицовкой, эркерными окнами, крутыми каменными ступенями и длинными вестибюлями. В каждом было по три этажа и мансарда. Они были построены в одно время, давно потемнели от сажи и выглядели бы как близнецы, если бы не лестницы с перилами, поднимающиеся к входным дверям от общей ограды. Но накрахмаленные кружевные занавески виднелись в окнах лишь четырех домов. Возможно, именно пустые окна придавали этому месту разоренный, необитаемый вид и заставляли Полларда ежиться от смутного беспокойства. Улица словно уснула летаргическим сном. Единственным признаком жизни была детская коляска в вестибюле дома номер девять, в самом конце улицы, а единственным цветным пятном – пронзительно-красная телефонная будка, расположенная в ее начале. Все остальное казалось серым, и лишь дымоходы чернели на фоне пасмурного неба. Когда большая часть арендаторов выехала, Бервик-Террас начала приходить в упадок с поразительной быстротой.

Дом номер четыре располагался на левой стороне улицы. Поллард пошел по правому тротуару, вслушиваясь в эхо собственных шагов. Остановившись напротив дома номер четыре, он неторопливо достал сигарету и оглядел дом. Тот ничем не отличался от других, разве что был еще более обветшалым. Некоторые окна в нем были закрыты ставнями, стекла в других посерели от пыли, а два или три окна оказались и вовсе раскрыты настежь. Когда Поллард посмотрел вверх, ему почудилось, что ставни на окне мансарды качнулись, словно кто-то коснулся их, чтобы выглянуть наружу. В доме явно кто-то прятался, и этот человек наблюдал за ним, Поллардом.

– Сержант, – прошептал за его спиной чей-то голос.

Дом номер два, у которого Поллард остановился, тоже был без жильцов. Краем глаза он заметил, что вертикальная створка окна на первом этаже, возле прохода между домами, была приподнята примерно на полдюйма. Голос доносился оттуда, хотя из-за толстого слоя пыли на стекле ничего не было видно.

– Уоллис, подразделение «Л», – доложил голос. – Я здесь уже около часа. Портер наблюдает с тыла. Выйти отсюда можно только через переднюю или заднюю дверь, мы все осмотрели. Не знаю, за этим ли человеком вы охотитесь, но он сейчас в доме.

Закурив, Поллард проговорил, не разжимая губ:

– Будьте осторожны, он наверху, у окна. Смотрите, чтобы он вас не заметил. Кто это?

– Я не знаю. Молодой парень в светлом костюме. Он пришел сюда минут десять назад – пешком.

– Что он делает?

– Непонятно. Пока открыл пару окон, иначе он бы там просто задохнулся. Здесь жарко, как в преисподней.

– Вам удалось попасть в дом?

– Нет, не получилось. Дом заперт, как сейф. Незаметно попасть туда мы не смогли, а инспектор сказал…

– Все верно. Ждите здесь.

Поллард от души затянулся сигаретой, перешел улицу и с любопытством поглядел на дом. Потом вытащил ключи, к которым была прикреплена картонная бирка с названием агентства, и задумчиво повертел в руках. Эркерное окно слева от двери было плотно закрыто ставнями. Вероятно, за ним и находилась меблированная комната, подумал сержант. Он начал подниматься по ступеням к входной двери, но остановился, озирая улицу из конца в конец.

Бервик-Террас начиналась от большой площади под названием Кобург-Плейс. Листва деревьев на площади ярко блестела в ослепительном солнечном свете. Вдруг тишину улицы разорвал треск мотора. На Бервик-Террас въехал голубой двухместный «талбот». Женщина на водительском сиденье почти высунулась из окна, вглядываясь в дома на улице, и машина вильнула в сторону. Сержант стоял слишком далеко, чтобы разглядеть выражение ее лица, но даже в тарахтении мотора было что-то напряженное и испуганное. Через минуту машина умчалась прочь.

Словно где-то повернулось колесо, вдруг подумалось Полларду, и дирижер взмахнул дирижерской палочкой, запуская череду стремительных и зловещих событий. Но обдумать все это он не успел. Хлопнула внутренняя дверь дома. Потом послышались шаги по мраморному полу вестибюля и распахнулась наружная дверь. На пороге стоял мужчина и пристально смотрел ему прямо в глаза.

– Ну? – требовательно спросил мужчина.

Глава третья

Обещание убийцы

Пол вестибюля был выложен красно-белой мраморной плиткой, а внутри царил полумрак. Поллард поначалу не разглядел лица человека на пороге, однако сразу узнал в нем Вэнса Китинга. Китинг стоял, засунув большие пальцы рук в карманы пиджака, и его костюм из светло-серой фланели был заметно измазан сажей. Это был худой, жилистый юноша с длинным носом и поджатыми губами. Обычно его лицо не покидало выражение высокомерного презрения, но сейчас оно горело от возбуждения. Волнение в сочетании с подозрительностью – вот что Поллард успел заметить во взгляде мужчины, прежде чем тот отвел глаза. И еще одна деталь делала его облик почти гротескным – он впопыхах надел чужую шляпу. Хомбург[2] из мягкого серого фетра был на пару размеров ему велик и сидел так глубоко, что почти закрывал уши.

– Где эта женщина? – с раздражением спросил он.

– Женщина?

– Да. Женщина, которая… – Китинг остановился на полуслове, но Поллард уже сообразил, что в доме проходит какая-то тайная встреча или нечто вроде конклава, а его приняли за одного из участников. Однако Китинг тоже оказался не лыком шит: он быстро взял себя в руки, и возможность проникнуть в логово заговорщиков для Полларда была потеряна.

– La tasse est vide; la femme attend[3], – четко произнес Китинг.

«Что за любовь к мелодраме?» – сердито подумал Поллард. Очевидно, это был пароль, на который следовало дать правильный ответ. И он его, разумеется, не знал. Сержанта понесло.

– Цыплята моей тетушки в саду, – решительно ответил он. – И что теперь?

– Кто вы, черт возьми, такой? – свистящим шепотом осведомился Китинг. – Что вы хотите?

– Я собираюсь осмотреть дом, с вашего позволения.

– Осмотреть дом?

– Послушайте, – примирительно начал Поллард. – Давайте проясним ситуацию. Я хочу осмотреть дом, чтобы купить его, если цена не окажется чрезмерной. Разве в «Хьюстон и Клейн» вас не предупредили? Я давно ищу что-нибудь в этом роде. Поэтому взял в агентстве разрешение на осмотр, как, полагаю, сделали и вы.

– Но они не могли так со мной поступить! – вскричал его визави дрожащим голосом, в котором недоверие граничило почти с ужасом. Очевидно, такого поворота событий он не ожидал. – Они не могли, они отдали ключи мне…

– Нам ведь ничто не мешает осмотреть дом вместе? – простодушно поинтересовался Поллард, протискиваясь мимо него в холл.

Это был довольно просторный холл, однако очень темный, отделанный тяжелыми дубовыми панелями по моде шестидесятилетней давности, – настоящая ловушка для пыли и мрака. Через круглое окошко на лестничной площадке, с витражом из толстого стекла в тусклых красных и синих тонах, едва пробивался дневной свет, только подчеркивая темноту по углам. Казалось, эти слабые лучи делают окружающую атмосферу еще более тягостной. Стук башмаков по голым мраморным плиткам разносился по дому гулким эхом. С независимым видом Поллард пересек вестибюль и открыл дверь в комнату слева. Мебели в ней не было. Несмотря на закрытые ставни, это ему разглядеть удалось. Неприятно удивленный, он огляделся в поисках какой-нибудь западни, не забывая краем глаза следить за Китингом. Поскольку надвигались какие-то ужасные события, нужно было решить, какую роль в этой истории играет Китинг – хищника или жертвы.

– Простите, старина, – внезапно сказал Китинг совсем другим тоном. Его лицо менялось так же быстро, как у актера на сцене, – теперь оно излучало неподдельное обаяние. – Видите ли, я сегодня немного на взводе. Это все вчерашняя вечеринка. Почему бы, действительно, нам не осмотреть дом вместе? Если на то пошло, я сам могу показать его вам. Э-э, как у вас со временем?

Поллард посмотрел на часы: без двадцати два. До предполагаемого чаепития оставалось еще три часа двадцать минут.

– Боюсь, я пришел слишком рано, – признался он. – Теперь придется как-то убивать время. Понимаете, я договорился встретиться здесь со своей сестрой – она ведет мое хозяйство и, естественно, тоже хочет посмотреть на дом – в половине пятого. Но с нее станется и опоздать, она ведь вечно опаздывает. Так что торопиться мне некуда. Если хотите, я могу сейчас уйти и вернусь в половине пятого или в пять.

Китинг опустил голову. Когда он опять взглянул на Полларда, на его лице застыло высокомерное выражение.

– Не будете ли вы так любезны, – вежливо предложил он, – немного со мной прогуляться?

– Куда прогуляться?

– Туда, – неопределенно махнул рукой Китинг и вышел из дома.

Конечно, Поллард должен был последовать за ним, в этом не было никаких сомнений. Не важно, кем был Китинг – хищником или жертвой, с него нельзя было спускать глаз. Но если у Полларда и возникли подозрения, что его собираются заставить побегать, они быстро рассеялись. Китинг не пошел дальше телефонной будки на углу Бервик-Террас. Придерживая дверь, чтобы телефонный разговор можно было услышать снаружи, он набрал номер.

– Могу я поговорить, – произнес он новым, властным тоном, – с мистером Клейном?.. Алло, Клейн? Венс Китинг у телефона. Я принял решение насчет дома на Бервик-Террас. Сколько вы за него хотите? Да, и безусловное право собственности… Да, меня это устраивает… Я покупаю его, при условии… Один момент… Рядом со мной еще один ваш клиент. Может, вы желаете, друг мой, предложить больше трех тысяч пятисот? Ага, так я и думал… Клейн? Да, я его покупаю. Сделка считается заключенной с момента, когда я принял решение, не так ли? Дом принадлежит мне даже до того, как на руках у меня окажутся все документы, я прав? Вы в этом абсолютно уверены?.. Прекрасно. Всего доброго.

Китинг аккуратно повесил трубку и вышел из телефонной будки.

– Что ж, друг мой, – удовлетворенно объявил он, – не думаю, что этот дом все еще представляет для вас интерес. Я привык получать, что хочу, и теперь он принадлежит мне. Любые визиты в дом номер четыре на Бервик-Террас, светские или еще какие, отныне запрещены. Так что вы весьма обяжете меня, если уберетесь отсюда к чертовой матери.

Серый хомбург, расплющивший уши Китинга, весьма лихо сидел на его затылке. Он зашагал прочь размашистым шагом, очевидно полностью удовлетворившись тем, как уладил дело. Весь его беззаботный вид свидетельствовал, что эта легкая заминка через пару мгновений полностью сотрется из его памяти. Сержант Поллард вскипел от совсем-не-характерной-для-Роберта ярости так, что едва не лопнул. Он уже совсем было решил броситься за Китингом вдогонку, когда услышал знакомое покашливание. Обернувшись, он встретился взглядом с синими глазами старшего инспектора Хамфри Мастерса, высунувшегося из-за будки со стороны Кобург-Плейс. Мастерс покачал головой и поманил его к себе.

Сержант немного помедлил, чтобы убедиться, что Китинг зашел в дом, и присоединился к Мастерсу, который в котелке выглядел весьма угрожающе.

– Учить тебя еще и учить, – проворчал Мастерс. – Не суйся в воду, не зная броду. Бери пример с меня. – Он посмотрел в сторону дома. – Проклятье, выбросить такие деньги! Тридцать пять сотен – коту под хвост! Вот что не укладывается у меня в голове… Ладно, не важно. Докладывай.

Поллард кратко доложил обо всем, что произошло, и Мастерс задумался.

– Кроме Китинга, в доме кто-нибудь был?

– Точно не знаю. Похоже, что нет, судя по тому, как он бросился мне навстречу – за кого бы он там меня ни принял, – когда я постучал в дверь. Он, кажется, ждет женщину, причем с большим нетерпением.

– Все же это громадные деньжищи, – несколько невпопад заметил Мастерс. – Н-да… Стало быть, никакой мебели в гостиной? Тем не менее это ничего не значит. Дом окружен со всех сторон. Говорю тебе, Боб, сюда даже мышь не проскочит. Потому что это невозможно! А теперь слушай: ты должен попасть внутрь. Незаметно прокрасться, разумеется. Ключи у тебя имеются, попытайся проникнуть туда через черный ход. Если он тебя поймает, будешь выкручиваться сам, так что в твоих интересах, чтобы этого не случилось. А я пойду к Холлису, он наблюдает из дома напротив. – Старший инспектор погрузился в раздумья, потирая подбородок. – Проблема в том, что, как ты правильно заметил, нам неизвестно, жертва он или преступник. В любом случае мы не можем раскрывать свои карты кому ни попадя. Если мы начнем ломиться в дом с криками «полиция!», он может не пустить нас на порог. Имеет на это полное право. Есть только один способ. Возможно, это к лучшему, что до пяти часов вечера еще три полноценных часа. Ты проберешься внутрь, выяснишь, в какой он комнате, и будешь сидеть под его дверью как приклеенный.

От Кобург-Плейс за Бервик-Террас тянулся узкий проход. У каждого дома имелся просторный задний двор с садом, огороженный шестифутовой деревянной оградой. Поллард с облегчением убедился, что все окна дома номер четыре, выходящие в сад, закрыты ставнями. Когда он проскользнул через калитку, его окликнул Портер, констебль в штатском, дежуривший в полуразвалившейся беседке.

– Оттуда не слышно ни звука, – объяснил он Полларду. – Видал я такие ставни. Сквозь них и изнутри ничего не разглядишь. Заскакивайте на крыльцо, и он вас не заметит, даже если будет стоять у окна.

Над крыльцом черного хода нависала крыша с чугунными завитушками. Спрятаться под ней от посторонних глаз не составляло труда, и Поллард опасался только одного: что дверь заперли изнутри на засов – тогда от его ключа не будет никакого проку. Но ключ сработал как надо, и дверь, к облегчению сержанта, под нажимом подалась внутрь почти бесшумно.

Он шагнул в полумрак кухни и погрузился в жар от нагретого сухого дерева, как в пыльный холщовый мешок. Хотя старые полы неплохо сохранились, полное отсутствие мебели или простейших предметов обихода, хоть чего-то, напоминающего о людях в этой пустой оболочке человеческого жилья, словно бы съедало звуки его шагов. Он осознал, что ноги дрожат от напряжения, когда попытался ступать бесшумно, и пожалел, что не выкурил сигарету перед всей операцией. Планировка первого этажа не отличалась сложностью: в задней части дома находились кухня и кладовая, к ним вел центральный холл, по обе стороны которого располагались две довольно просторные комнаты. Ни в одном помещении не было никакой мебели, за исключением пустого цветочного горшка, брошенного хозяевами за ненадобностью. И хотя никакими экстрасенсорными способностями Поллард не обладал, в этом доме у него кошки на душе скребли. Однажды Мастерс упомянул, что дом номер восемнадцать на Пендрагон-Гарденс, где убили Дартли, пользовался такой дурной репутацией, что никто не поселился бы в нем ни за какие коврижки. Интересно, подумал Поллард, нет ли у этого места подобной славы? От дома на Бервик-Террас даже в жару мороз, как говорится, пробегал по коже. Кем бы ни был его предыдущий владелец, он страстно любил маленькие картинки: стены в комнатах были испещрены, как сыпью, рядами крошечных крючков, прибитых гвоздиками.

Не успел Поллард проскользнуть в комнату справа, как услышал скрип лестничных ступеней под чьими-то ногами.

Шаги были стремительными и уверенными. Он понял, что спускается Китинг, еще до его появления. Через дверную щель Поллард наблюдал, как тот пересекает холл, насвистывая какой-то мотивчик, выходит через парадный вход и запирает за собой дверь. Затем снова наступила тишина.

Сержант осторожно выглянул из комнаты. Это могла быть ловушка: после всех усилий, которые Китинг приложил, чтобы остаться в доме в одиночестве, покинуть его казалось нелогичным. С другой стороны, он мог отправиться за нужными аксессуарами для намечающегося события – чайными чашками, например. В общем, завершить все приготовления.

Сержант, рассудив, что игра стоит свеч, выскочил из комнаты и бросился вверх по лестнице. Несколько минут он прислушивался, не хлопнет ли входная дверь и не зазвучат ли в вестибюле шаги, потом осмелел и принялся обследовать два верхних этажа. На каждом из них было по пять комнат, подходящих для спален или гостиных, и старомодная ванная. Царящее запустение навевало чувство потерянности и тоски. А ведь когда-то здесь звучали детские голоса: обои в одной из комнат явно указывали на детскую, но невозможно было представить, что дети были здесь счастливы. Однако комнату с мебелью Поллард так и не нашел.

Оставалась только мансарда, если Китинг вообще не водил всех за нос. Поллард вдруг живо вспомнил, как час назад подходил к дому. Первое, что он тогда увидел, была темная фигура (предположительно, Китинга), высунувшаяся из окна мансарды. Ага! На самом верхнем этаже, в конце коридора, он обнаружил дверь, выходящую на узкий лестничный пролет, крутой, как стремянка. Через минуту Поллард поднялся по нему на «полностью благоустроенный чердак», как выразился бы агент по недвижимости. Протиснувшись через нечто похожее на люк, он попал в просторный холл с деревянными перегородками от пола до потолка. Эти перегородки, по-видимому, образовывали четыре отдельные комнаты, поскольку в них имелись четыре двери. В холле стоял полумрак, но жара была еще более удушающая, и Поллард почувствовал, как по спине ручьями течет пот. Похоже, именно здесь должно было состояться чаепитие, подумал сержант, хотя кто в здравом уме потащит мебель под самую крышу, когда все комнаты внизу свободны? Но именно в одной из этих комнат – скорее всего, в той, что слева, если стоять лицом к фасаду, – находилось окно, из которого час назад выглядывала неизвестная личность.

Поллард подошел к двери в комнату и повернул ручку. Дверь была заперта. И это была единственная запертая комната в доме.

Он обошел весь чердак – все двери распахнулись, даже не скрипнув, но внутри ничего интересного не обнаружилось. Значит, предмет их поисков – именно эта мансардная комната, площадью около пятнадцати квадратных футов. Ключа в замке не было, и он заглянул в замочную скважину. Грязная белая штукатурка на стенах, в центре комнаты – стол, покрытый тканью цвета тусклого золота – вот и все, что ему удалось разглядеть. Заметив слабую полоску света под дверью, он опустился на колени, но выяснил лишь то, что ковер в комнате имеет темный густой ворс. Очевидно, в данный момент в комнате никого не было, но и толку от этого для них было не много. Пользоваться отмычками Поллард не умел, а выломанный замок сразу покажет Китингу, что в доме незваные гости.

Он провел два часа, дожидаясь хозяина, и за время тоскливого ожидания его пресловутая флегматичность начала давать трещину. Он успел изучить каждый уголок в доме, включая подвальное помещение, и убедился, что дом абсолютно пуст. Наконец в пятнадцать минут пятого хлопнула входная дверь, и Поллард услышал в холле шаги Китинга. Вернулся тот один.

Сержант на цыпочках пробрался на чердак и спрятался в задней комнате справа. Сквозь дверную щель запертая дверь обозревалась превосходно. Ступени чердачной лестницы заскрипели под чьими-то тяжелыми шагами, потом в люке показалась голова. Лицо Китинга пылало от волнения. Вытащив ключ из кармана пальто, он открыл заветную дверь и так быстро заскочил внутрь, что Поллард толком ничего не разглядел. Однако он успел заметить тусклое золото скатерти и расставленные по кругу чашки – черные чашки. Китинг не запер за собой дверь, оставив ключ в дверном замке снаружи. Молодой авантюрист совершил только одно действие, когда вошел в этот своеобразный храм: он снял шляпу.

Четыре пятнадцать. Четыре тридцать. Полларду казалось, что его мозги плавятся от жары. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука, и было непохоже, что в комнате, кроме Китинга, есть кто-то еще. Сержант почти не двигался, вытянув шею и не сводя глаз с закрытой двери. Минутная стрелка его наручных часов медленно ползла вверх. Без четверти пять. Его замечательные гипотезы рушились на глазах, и он вспомнил слова Мастерса: «Я не знаю, может ли существовать тайное общество без огласки. Но уверен, что оно не может существовать без собственных членов». Он оказался прав. Вэнс Китинг сидел в одиночестве в запертой комнате, под такой тщательной охраной, какую только могут обеспечить вооруженные до зубов полицейские. Без пяти пять.

Крик Китинга и выстрел Поллард услышал как раз в тот момент, когда минутная стрелка на его часах встала вертикально.

И крик, и выстрел были настолько неожиданными, а сам звук выстрела настолько невнятным (как будто оружейное дуло вдавили в тело), что Поллард с трудом сообразил, что именно это было. Послышался звон бьющегося фарфора и глухой удар. Следом раздался второй выстрел, уже гораздо громче, так что даже ключ вздрогнул в замочной скважине. Получается, за дверью стреляли дважды, и оба раза из тяжелого револьвера. Стало необычайно тихо, и в наступившей тишине Поллард услышал оглушительное тиканье собственных часов.

Запах пороха чувствовался даже в холле. Сержант пинком открыл дверь и оказался в комнате с низким потолком и белыми оштукатуренными стенами. В правой части стены располагалось единственное окно. Предгрозовое небо за окном налилось свинцом, к тому же бархатные шторы были частично задернуты, но в комнате оставалось достаточно света, чтобы разглядеть на круглом столе десять чайных чашек. Две чашки были разбиты вдребезги. Вэнс Китинг лежал у стола, вытянувшись во весь рост, головой к двери. Он лежал на левом боку, уткнувшись лицом в ковер и слегка согнув правую ногу. В него стреляли дважды (позже экспертиза это подтвердила) из револьвера сорок пятого калибра, который валялся рядом, по его левую руку. На затылке Китинга, в том месте, куда вошла пуля, расползлось черное обгорелое пятно. Еще одна пуля прожгла в его сером пальто аккуратную дыру, которая все еще дымилась, и тлеющие края ткани светились алыми угольками. К запаху порохового дыма примешивался запах горелой шерсти и волос. Стреляли в упор, понял Поллард. Кровь продолжала сочиться из ран, но ее еще было очень мало, потому что жертва умерла только что, прямо на глазах у своего стража.

Стоя в дверном проеме, Поллард старался смотреть на комнату не как на скопище отдельных вещей, а как на единое целое. Каким бы способом сюда ни проник убийца, он все еще должен был находиться здесь. Поллард был уверен, что из комнаты через дверь не выходил никто. А единственное окно находилось в сорока футах[4] от земли.

«Спокойно! – приказал себе он. – Успокойся. Немедленно успокойся…»

Вытерев слезящиеся от порохового дыма глаза, он подошел к двери и закрыл комнату изнутри на ключ. Потом медленно обошел ее по кругу, тщательно осматривая все, что попадалось на пути. Он никого не нашел – потому что в комнате никого не было. На густом ворсе черного ковра отпечатались только две цепочки пыльных следов: его собственные и те, которые вели прямо к загнутым носкам туфель Вэнса Китинга. Поллард подошел к окну.

Надвигалась буря. Свежий порыв ветра хлестнул его по лицу. До тротуара отсюда было не меньше сорока футов. Он осознал, как мало времени прошло с тех пор, как прозвучали выстрелы, когда увидел Мастерса в котелке, бегущего через дорогу к дому. Перегнувшись через подоконник, он обвел глазами пустынную улицу, тянущуюся вдоль глухого фасада дома до самого перекрестка, – ни один беглец не ушел бы по ней незамеченным.

– Он выскочил в окно! – огорченно крикнул Поллард.

На другой стороне улицы, в доме напротив, где сидел в засаде сержант Уоллис, с безобразным скрежетом поднялась вверх оконная рама. Уоллис сердито высунулся из окна.

– Ничего подобного, – послышался его протестующий вопль. – Из того окна никто не вылезал!

Глава четвертая

Адвокатские конторы

Ровно в половине шестого Блейн, энергичный полицейский врач, поднялся с колен, закончив осматривать тело Вэнса Китинга, и отряхнул пыль с брюк. Работали фотографы, и в комнате то и дело сверкали фотовспышки. Мак-Алистер (дактилоскопист) сидел у окна с револьвером сорок пятого калибра и миниатюрными сильфонами[5], пытаясь поймать свет. Блейн посмотрел на старшего инспектора Хамфри Мастерса.

– Итак, – сказал он, – что вас интересует?

Мастерс снял котелок и промокнул лоб носовым платком. Он, по-видимому, страдал клаустрофобией, но, опасаясь насмешек, старался выглядеть безмятежным.

– То, что в него стреляли, я и сам вижу, – заметил он. – А вот из какого оружия? Из этого револьвера?

– Ну, ответ на ваш вопрос вряд ли в моей компетенции. Пусть решают специалисты. Хотя в данных обстоятельствах не вижу причины сомневаться. Вот эти два ранения, – указал он пальцем, – от пули пистолета сорок пятого калибра. Причем оружие – устаревшего образца, как и использовавшиеся патроны. Выстрел из современного крупнокалиберного пистолета, с пулями в стальной оболочке, пробил бы тело навылет. А у вас тут как раз револьвер, который полностью подходит под описание, и две стреляные гильзы. – Он кивнул в сторону Мак-Алистера, явно озадаченный мрачным взглядом, которым одарил его старший инспектор.

Мастерс направился к дактилоскописту, который сдувал остатки магнитного порошка с рукоятки револьвера. Поллард последовал за ним.

Этот револьвер, без сомнения, являлся прекрасным образцом оружейного искусства. Несмотря на большой размер, он был довольно изящным и оказался гораздо легче, чем можно было предположить. Серебро на стволе и барабане стерлось почти до черноты, но причудливая перламутровая инкрустация на рукояти отлично сохранилась, как и маленькая серебряная пластинка с выгравированным на ней именем «Том Шэннон».

– Это имя, вот здесь… – Мастерс указал на серебряную пластинку. – Вы же не думаете…

– На вашем месте, старший инспектор, – заметил Мак-Алистер, сдувая с рукояти револьвера оставшиеся пылинки, – я бы не стал рассылать ориентировки на Тома Шэннона. Это было бы похоже на попытку арестовать Чарли Писа[6]. Шэннон уже лет сорок как кормит червей. Этот красавец принадлежал ему. Что за вещь, скажу я вам! – Он поднес револьвер ближе к глазам. – Знаете, что это? Оригинальный шестизарядный револьвер «ремингтон», изготовленный в 1894 году. Если вам доводилось читать о Диком Западе, вы представляете, что это значит. Сам Шэннон был из первых «плохих парней». Удивительно, что на револьвере нет зарубок; но вполне возможно, он просто не любил резать свои пушки. Как вы думаете, где в наше время можно достать патроны для такого оружия? А ведь барабан полнехонек, если не считать две стреляные гильзы. Да и как вообще такой револьвер мог оказаться в Англии? Рискну предположить, что ответ на оба вопроса – один: эта вещица принадлежит коллекционеру.

– Ох уж эти мне коллекционеры! – сердито воскликнул Мастерс. Казалось, его глубоко удручают множащиеся виды коллекций, включающие в себя чайные чашки, кувшины-головоломки, а теперь еще и шестизарядные револьверы. – Ладно, не важно. Что там насчет отпечатков пальцев?

– На этой игрушке нет ни единого отпечатка. Парень был в перчатках.

Обернувшись к Блейну, Мастерс попытался вернуться к своей обычной любезной манере поведения:

– Дело вот в чем, док. Вы спрашивали, что конкретно мы хотим знать. У меня к вам один-единственный вопрос: можете ли вы поклясться, что эти два выстрела были сделаны в упор?

– Я в этом совершено уверен.

– Только не спешите, – предостерег его старший инспектор, понижая голос для убедительности. – Сейчас объясню, что я имею в виду. Я не впервые сталкиваюсь с так называемым преступлением в запертой комнате, и все время узнаю какой-нибудь новый способ из нее выбраться. Это стало моим ночным кошмаром, понимаете, о чем я? Но в первый раз в моей практике (если вы, простите, не ошиблись в своем заключении) убийца, вне всяких сомнений, находился в этой самой комнате. Кроме того, это первый случай, когда именно полиция может подтвердить данный факт под присягой, что исключает всякую возможность подтасовок. Вот так! – Он постучал пальцем по ладони. – Мы с сержантом Холлисом из подразделения «Л» следили за улицей из дома напротив. Особенно внимательно мы наблюдали за окном этой комнаты. Мы, можно сказать, глаз с него не сводили. Парень, которого убили – мистер Вэнс Китинг, – вернулся сюда в четверть пятого. Немного погодя мы увидели, как он выглядывает из этого окна. Это было единственное окно с раздвинутыми шторами в доме, и мы предположили, что оно в пресловутой «меблированной комнате». В общем, мы продолжили наблюдение. В то же самое время сержант Поллард, – Мастерс кивнул в сторону сержанта, – находился непосредственно у двери комнаты и может подтвердить, что никто из нее не выходил. В общем, если вы допускаете хоть малейшую вероятность, что в парня стреляли издалека – тогда дело становится элементарным, потому что окно было открыто и с противоположной стороны улицы пару выстрелов можно было сделать без проблем. Но если вы настаиваете на том, что убийца находился в комнате (признаться, я и сам так думаю), тогда мы в тупике.

– В доме полно пыли, – проворчал Блейн, – мы затоптали грязными ногами весь ковер.

– Да, – кивнул Мастерс. – Я интересовался у Полларда, и тот уверяет, что, когда он обыскивал комнату, там были всего две цепочки следов – его и Китинга.

– Так, значит, мебель там расставил сам Китинг? – удивился Мак-Алистер.

– Мм, нет, не обязательно. Под лестницей мы видели метлу. Мебельщик мог подмести ковер, после того как закончил расстановку. Отсутствие следов ни о чем не говорит.

– За исключением того, – сухо заметил Блейн, – что, когда в него стреляли, Китинг был в комнате один. Если, конечно, его не пристрелил Поллард.

Мастерс сдавленно простонал.

– А как насчет потайных дверей или чего-нибудь в этом роде? – задумчиво поинтересовался Блейн.

– Потайных дверей? – фыркнул Мастерс. – Оглянитесь вокруг!

Комната больше всего походила на бункер. Две ее стены – та, которая напротив двери, и та, в которой окно, – были внешними стенами самого дома, а значит, сделаны из прочного камня. Еще две были образованы деревянными перегородками и упирались в крышу. Все стены и потолок заштукатурили грязно-белой краской, и их поверхность была идеально ровной, если не считать нескольких микроскопических трещин. Из центра низкого потолка спускалась короткая труба демонтированного газового рожка, запечатанного свинцовой пробкой.

На полу из толстых досок лежал ковер с густым темным ворсом. У стены напротив окна стояло кресло из красного дерева, у стены слева располагался довольно потертый диван. Но первое, на что падал взгляд, был круглый складной стол красного дерева, около пяти футов в диаметре, покрытый квадратной скатертью, отливающей тусклым золотом, с узором, напоминающим павлиньи перья. Скатерть была слегка сдернута набок со стороны двери. Чайные пáры из тонкого фарфора кто-то расставил по кругу, как цифры на циферблате, и две чайные чашки, стоявшие ближе к двери, разбились весьма любопытным образом. Осколки чашек не разлетелись в стороны, а остались лежать на треснувших блюдцах, словно их расплющило чем-то тяжелым.

– Последнее место, где я стал бы искать потайную дверь, – проворчал Мастерс, – это голая отштукатуренная стена. Послушайте, док, нас всех ждет сущий ад. Мы уже толчемся на месте преступления, как стадо баранов, – и что? Неужели вы не можете доказать, что выстрелы были сделаны не здесь?

– Но они были сделаны именно здесь, – возразил Блейн. – Вас должны были убедить в этом собственные уши. Черт возьми, неужели никто их не слышал?

– Я слышал, – вмешался Поллард. – Я стоял в дюжине футов от двери и готов поклясться, что выстрелы раздались отсюда.

Блейн удовлетворенно кивнул.

– Взгляните сначала на рану на голове. Дуло держали примерно в трех дюймах от кожи. Стреляли полуоболочной пулей, поэтому череп здорово разворотило. Обратите внимание: ожог от пороха неровный, значит, патрон – старого образца. Пуля, попавшая в спину, сломала бедолаге позвоночник. Похоже, тоже стреляли в упор. Вы должны были оказаться здесь довольно быстро, сержант. Вы что-нибудь заметили?

– О, много чего, – воскликнул Поллард, живо восстановив в памяти недавние события. – Ткань все еще тлела, я видел искры. И запах пороха. И дым…

– Мне очень жаль, Мастерс, – сказал Блейн. – Но тут не может быть никаких сомнений.

В комнате повисла тишина. Фотографы собрали аппаратуру и ушли. Стало слышно, как на улице шумит толпа, и полицейский призывает зевак разойтись. Из холла, где дежурил инспектор Коттерил, доносился топот ног. Мастерс кружил по комнате, как паук по паутине, простукивая стены кулаками.

– Закончили? – спросил он Мак-Алистера, который возился поблизости.

– Почти, сэр, – ответил дактилоскопист. – И это самое подозрительное местечко, в какое я когда-либо попадал. Здесь вообще нет отпечатков пальцев, за исключением нескольких довольно нечетких, на подлокотниках кресла и еще нескольких, более отчетливых, на оконной раме. Но я почти уверен, что все они оставлены покойным.

– Никто не дотрагивался ни до стола, ни до чашек?

– Нет, разве что в перчатках.

– Ах да… Перчатки. Значит, у нас опять что-то вроде дела Дартли, только с более замысловатой отделкой. Проклятье, как же я ненавижу преступления, в которых нет смысла! Ладно, Мак-Алистер, это все. Не могли бы вы попросить инспектора Коттерила, чтобы он поднялся сюда на минуту? И спасибо, доктор, вы тоже свободны. Я был бы очень признателен, если бы вы написали заключение как можно скорее, нам необходима уверенность насчет этого револьвера. Тело пока не трогайте. Сначала надо проверить карманы. А потом сюда прибудет джентльмен… мм… Его зовут сэр Генри Мерривейл, и я хочу, чтобы он осмотрел труп.

Когда Блейн ушел, Мастерс еще раз медленно обошел вокруг стола, разглядывая все, что на нем находилось.

– Ерунда! – наконец воскликнул он, тыча пальцем в чашки. – Полная ерунда! Вся эта затея с чашками – всего лишь уловка, чтобы сбить нас с толку. Какое тайное общество в наше время? Ты скажешь, Китинг назвал пароль. Но повернется ли у тебя язык сказать, что вместо одного убийцы здесь собрались десять членов тайного общества, а потом растворились в воздухе? Ладно, выше нос! Не смотри на меня так печально. Мы сели в лужу, с этим не поспоришь, однако сделали все, что смогли, и нас не в чем упрекнуть. К тому же скоро появится наш старикан. Он приедет злой, как тысяча чертей, но, признаться, мне доставит немалое удовольствие втянуть его в дельце, в котором он завязнет по уши. – Мастерс посмотрел на труп. – Этот парень, Китинг… Тебе о нем что-нибудь известно, Боб?

– Все, что знал, я рассказал вам днем, после того как он купил дом и вышвырнул меня оттуда.

– Н-да. Похоже, он был решительно настроен умереть, – задумчиво пробормотал Мастерс.

Поллард взглянул на обмякшее тело в сером фланелевом костюме: сломанный позвоночник, светлые волосы потемнели и слиплись от крови.

– У Китинга была уйма денег, – сказал он. – И ему нравилось называть себя последним авантюристом. Вот почему я подумал, что он клюнет на любое тайное общество, лишь бы оно было достаточно таинственным или достаточно зловещим. Он все время ныл, что помирает от скуки. Кажется, у него квартира в Вестминстере, на Грейт-Джордж-стрит.

Мастерс вскинул голову:

– Ах, Грейт-Джордж-стрит? Значит, вот куда он мотался.

– Мотался?

– Да. Сегодня. Помнишь, он ушел отсюда в десять минут третьего и вернулся только в четверть пятого? Именно так. Я выяснил, куда он ходил, – самодовольно объявил Мастерс. – Потому что лично его выследил. Но это к делу не относится – по крайней мере, на нынешнем этапе расследования. Что насчет его родственников или друзей? Что-нибудь разузнал?

– Не очень много. У него есть кузен по имени Филипп Китинг, а еще он был помолвлен с Френсис Гэйл. Вы могли о ней слышать: она неизменно побеждает на всех турнирах по гольфу.

– Э-э… Да, я видел ее фотографию в газете. – Мастерс задумался, пытаясь, вероятно, воспроизвести фотографию в памяти. – Держу пари, в такие игры она бы играть не стала, – наконец сказал он. – Ладно, не важно. Давай-ка поднатужимся и перевернем беднягу на спину. Э-э, легче…

– Господи! – непроизвольно вырвалось у Полларда.

– Говоришь, ему хотелось острых ощущений? – произнес Мастерс после минутного молчания, во время которого было слышно лишь его астматическое дыхание. – Выглядит не очень, что верно, то верно.

Они одновременно поднялись на ноги. Лицу покойника, которое теперь можно было разглядеть без труда, не было нанесено физического вреда – ущерб был духовным. Разум покинул его вместе с жизнью, и на лице навсегда застыло тупое, бессмысленное выражение, причиной которого явился страх. Поллард много читал о лицах, которые были до неузнаваемости изуродованы страхом. Во время службы патрульным констеблем ему пришлось столкнуться с парой особенно страшных трупов: первый был самоубийцей, выбросившимся из окна, второй получил заряд дроби в лицо. Ужас от подобного зрелища объяснялся картиной разрушения человеческой плоти – превращением лица в кровавое месиво. Тот же самый ужас охватил Полларда и теперь, хотя лицо покойника осталось невредимым, светло-голубые глаза были широко открыты, а соломенного цвета волосы аккуратно уложены. Китинг, так жаждавший острых ощущений, очевидно, увидел перед смертью что-то пострашнее заурядных страшилок для обывателей.

– Послушай, парень, – грубовато предложил Мастерс, – как ты смотришь на то, чтобы провести ночь в этой комнате?

– Нет уж, спасибо.

– Вот именно. А попробуй объяснить, что с ней не так. Ведь на первый взгляд место заурядное. Интересно, кто были последние жильцы? – Внимательно оглядев комнату, Мастерс присел на корточки рядом с покойником и принялся выворачивать его карманы. – Постой-ка, а ведь тут что-то есть! Что ты скажешь, к примеру, об этом?

«Это» оказалось тонким, отполированным до блеска серебряным портсигаром. Он лежал не в кармане Китинга, а прямо на полу, скрытый складками пальто. Открыв его с легким щелчком, Мастерс обнаружил, что он до отказа заполнен сигаретами «Крейвен А»[7]. Старший инспектор держал портсигар аккуратно, за края, потому что на полированной поверхности были явственно видны несколько отпечатков пальцев.

– Там в углу монограмма! – воскликнул Поллард. – Видите буквы? «Дж. Д.» Именно так: Дж. Д. Этот портсигар явно не Китинга! Похоже, нам наконец-то повезло!

– Будь старик здесь, – многозначительно заметил Мастерс, – он бы сказал, что ты мыслишь чересчур прямолинейно, мой мальчик. Убийца слишком хитер, чтобы оставить свои пальчики там, где нам приятнее всего их найти. Мы, разумеется, все проверим, но я могу предложить тебе небольшое пари: на портсигаре обнаружатся только отпечатки Китинга, потому что по какой-нибудь причине у него с собой был чужой портсигар. – Мастерс аккуратно завернул портсигар в носовой платок. – Вопрос в том, почему эта вещь оказалась под его телом? Он там не курил, да и никто в комнате не курил – точно как в случае с Дартли. По крайней мере, окурков здесь нет и портсигар полон. Если он держал при себе чужой портсигар… Ага, это мне напомнило еще кое о чем. Что за шляпа на нем была? Точно не его. И кстати, где она теперь?

Поллард пересек комнату, подошел к дивану, который был немного отодвинут от стены, и пошарил рукой за спинкой, через секунду выудив оттуда слегка помятый серый хомбург. Он заметил его на диване, когда в первый раз осматривал это импровизированное святилище. Повертев шляпу в руках, он передал ее Мастерсу, показав на вшитую внутри ленту: на ленте золотыми буквами было написано «Филипп Китинг».

– Филипп Китинг, – задумчиво пробормотал Мастерс. – Мм… Тот самый кузен, о котором ты упоминал? Мистеру Филиппу Китингу повезло, что мы знаем, на ком была его шляпа, иначе ему пришлось бы отвечать на очень неприятные вопросы. До чего же непосредственным джентльменом был этот Китинг, Боб! На голове – чужая шляпа, в кармане – чужой портсигар. Уф! Знакомы мне подобные субчики. Что ты можешь рассказать о мистере Филиппе Китинге?

– Ну, в общем, сэр, я думаю, если он окажется замешанным в дело об убийстве, его хватит удар от злости. Кажется, он биржевой маклер. Довольно приятный в общении господин, надо признать, но чертовски добропорядочный.

Мастерс с сомнением хмыкнул:

– Ладно, разберемся. А кто-нибудь с инициалами Дж. Д. связан хоть с одним из кузенов?

– С ходу и не скажу.

– Тогда давай посмотрим, что там еще в карманах у нашего покойника. Выкладывай все в ряд. Итак – бумажник. Восемь фунтов десять шиллингов банкнотами, пара собственных визиток. Ага, на них как раз есть адрес: Грейт-Джордж-стрит, семь. Больше в бумажнике ничего нет. Авторучка. Часы. Связка ключей. Спичечный коробок. Носовой платок. Шесть шиллингов и четыре пенса монетами. Вот и все. И что из этого следует? Ничего, кроме того, что парень был заядлым курильщиком: в каждом кармане табачные крошки.

– Если только он не напялил чей-то чужой пиджак, – заметил Поллард. – Заядлый курильщик, а за три четверти часа ожидания ни разу не закурил. Послушайте, сэр, а может, у них здесь происходило нечто вроде церковного богослужения?

Мастерс пожал плечами:

– Да нет, костюм принадлежит ему – там метка портного. Только не пытайся шутить, мой мальчик, – это совсем не смешно. Мне вот не до смеха. Ладно, придется работать с тем, что есть. Бывали у меня и куда более странные дела. А, инспектор! Входите!

Участковый детектив-инспектор Коттерил был высоким худощавым мужчиной с длинным лицом, меланхоличность которого он пытался уравновесить любезными манерами. Увидев лежащее на спине тело Вэнса Китинга, он присвистнул:

– Святые угодники, зрелище не для слабонервных! В общем, мы обшарили весь дом, дюйм за дюймом. Теперь я могу сказать вам со всей определенностью: здесь никого нет и никого не было, но вы это и так знаете. А значит, мы оказались в тупике. Хотелось бы узнать, старший инспектор, наше подразделение будет вести это дело или Скотленд-Ярд заберет его себе? Полагаю все же, оно перейдет к Скотленд-Ярду?

– Скорее всего. Сегодня это решится окончательно. А пока выясните, какая транспортная компания привезла сюда мебель два дня назад и где они ее получили, – может, удастся выйти на заказчика. Думаю, револьвером лучше заняться нам: вещь антикварная, серийного номера на нем нет. Но мне нужна еще кое-какая информация. Вам ничего не известно о последних жильцах этого дома?

Коттерил на секунду задумался.

– Пожалуй, тут я смогу вам помочь. Однажды эти жильцы заходили к нам в участок заявить о пропаже золотистого кокер-спаниеля, и я запомнил их, потому что у меня самого такая же собака. Проклятье, как же их звали? – простонал Коттерил, сжимая ладонями виски. – Мистер и миссис… Не думаю, впрочем, что эта информация вам поможет. Муж, помнится, был солидным юристом, такой сварливый старый законник. А вот жена была премиленькой. Черт возьми, какая же у них была фамилия? Все помню, а вот фамилию забыл. Они уехали отсюда около года назад. Причем фамилия какая-то необычная… Кажется, начиналось с буквы «Д». Вспомнил! Мистер и миссис Джереми Дервент!

Мастерс изменился в лице.

– Вы в этом уверены?

– Вполне. Именно так их и звали. А у собаки была кличка Пит.

– Приятель, послушай! Неужели это имя ничего тебе не говорит? Разве ты не помнишь дело Дартли?

Прищурившись, Коттерил сухо ответил:

– Слава богу, лично меня оно не коснулось. Меня перевели сюда из подразделения «С», когда вся эта суматоха уже улеглась. Конечно, я о нем слышал. И вижу, что между тем и этим делом есть параллели.

– Дартли схлопотал пулю в затылок в доме номер восемнадцать на Пендрагон-Гарденс. Последние жильцы выехали из этого дома меньше чем за неделю до убийства. Их звали мистер и миссис Джереми Дервент. Это были настолько заурядные и респектабельные обыватели, что нам и в голову не пришло заподозрить их в причастности к смерти Дартли, так что мы никогда ими особенно не интересовались. И вдруг вы заявляете, что последними жильцами дома на Бервик-Террас были те же самые люди. А тут еще портсигар с инициалами «Дж. Д.», который обнаружился под телом Китинга! – Мастерс нахмурился, стараясь собраться. – Ладно. Мне любопытно, мой мальчик, что по этому поводу скажет сэр Генри Мерривейл.

Глава пятая

Глаза мертвеца

– Хочешь знать, что я думаю? – взревел Г. М. – Нахальства тебе не занимать – вот что я думаю! Сначала ты умоляешь меня прийти сюда, потому что завалил дело. Вынуждаешь меня карабкаться вверх три лестничных пролета – как будто в моей жизни без того недостаточно ступенек – в проклятую турецкую баню, выбравшись из которой я наверняка заработаю пневмонию. И после этого у тебя хватает невероятной, ошеломляющей, космической наглости предлагать, чтобы я, раз уж мы собираемся нанести визит воспитанным и утонченным людям, вел себя достойно и напялил воротничок. О мой бог! Всему есть предел! С меня довольно!

– Тише, тише, – успокаивающе проговорил Мастерс. – Я всего лишь предположил…

Прибытие Г. М. в начале седьмого на место преступления было сопряжено с некоторыми трудностями. Как выяснилось, они были вызваны настойчивыми попытками секретарши заставить его надеть воротничок, от чего он с гневом отказался. Победа в этой битве подарила ему ощущение такого триумфа, что он взялся за сомнительное и почти неслыханное дело – решил сам вести свою машину. В результате, величественно сворачивая с Хорс-Гардс-авеню не в ту сторону, он едва не сбил мистера Джеффери Медден-Бирна, министра транспорта, и немного подпортил ограду Королевского музея объединенных служб. Однако высокое мнение Г. М. о собственном искусстве вождения было непоколебимым, и, надо признать, он действительно добрался до Кенсингтона целым и невредимым, чтобы теперь, рассевшись на диване в мансарде дома номер четыре на Бервик-Таррас, ворчать и жаловаться на жизнь.

Мастерс не возражал. Напротив, он почувствовал, как гора свалилась с его плеч, потому что брюзжание, которое он хотел, но не мог себе позволить, теперь обрело словесную форму, а он наконец вернулся к своей обычной любезной манере поведения.

– Я просто решил, – продолжал Мастерс, – что в такую жару удобнее носить воротничок пониже, чем вы обычно носите. Я сказал, не подумав. Слова просто сорвались с языка. Но вы прицепились к ним и напридумывали себе невесть что. А вот что я действительно хотел бы знать, сэр, так это ваше мнение по поводу данного дела.

– Ты имеешь в виду предполагаемое участие Дервентов? Дьявольская история, не правда ли? Престарелый судейский и его хорошенькая жена переезжают из одного тихого места в другое, и стоит им выехать, как появляется убийца и вершит свое ужасающее дело. Даже дрожь пробирает. Что я могу сказать, Мастерс? Все это очень поэтично.

– Благодарю вас, – буркнул Мастерс. – Меня редко обвиняют в поэтичности. Но я имел в виду не столько Дервентов, сколько этого убийцу.

– Который способен раствориться в воздухе?

– Вот именно. Можете ли вы поверить, что кто-то стоял рядом с Китингом, выстрелил в него в упор два раза и после этого просто-напросто исчез?

– А что еще остается делать? – ответил Г. М. серьезным тоном. – Судя по твоему давешнему рассказу, убийца был чертовски в себе уверен, и я предупреждал тебя, что он выскользнет из любых сетей, которые вы тут расставите. Это-то меня беспокоит. Ты твердишь о мастерстве преступника, но никто за пределами Бедлама[8] не назначит встречу полиции, если у него нет абсолютной уверенности в возможности выйти сухим из воды.

– Или если он настоящий псих.

Г. М. свирепо нахмурился:

– Никаких «или». Ни один псих, за исключением политических убийц, не бывает настолько помешанным, чтобы добровольно лезть в петлю. Взять, к примеру, Джека-потрошителя – вот уж всем психам псих, и любил писать полиции, но он никогда не предупреждал заранее, где собирается орудовать бритвой. Кроме того, в нашем деле нет ни малейшего налета безумия, в чем, надеюсь, я смогу тебя убедить. Нет, Мастерс, наш убийца знал, что ему ничего не угрожает и он запросто совершит убийство, как бы вы ни пытались ему помешать.

– Все это прекрасно, сэр. Но будем придерживаться фактов! Известен ли вам хоть один безопасный способ совершить убийство?

– Нет, сынок, – усмехнулся Г. М. – И остается только молить Бога, чтобы мы его не нашли.

И снова сержант Поллард почувствовал беспокойство. За окном сгущались сумерки и воздух был все еще плотным, как перед грозой, но гроза пока так и не разразилась. Острые глазки Г. М. дюйм за дюймом осматривали комнату.

– Что ж, давайте рассмотрим имеющиеся факты, насколько я смог их вычленить из той тарабарщины, которую вы тут нагородили. Первым делом я бы хотел задать вам пару вопросов, а потом мы восстановим картину преступления. Начнем с самого начала. Значит, ты, сынок… – Глазки Г. М. остановились на Полларде, приведя того в полное замешательство. Г. М. поправил очки на переносице, задумчиво бормоча что-то под нос. – Ага, понятно. Ты отправился в «Хьюстон и Клейн». Там тебе сообщили, что Вэнс Китинг получил ключи от дома сегодня утром. Кроме того, ты узнал, что до этого дом осматривали три месяца назад и ключи тогда брала Френсис Гэйл, невеста Китинга. Правильно?

– Да, сэр.

– И что это означает? – вяло поинтересовался Мастерс.

– О, возможно ничего. Однако нам известно, что вчера к дому подъехал мебельный фургон и грузчики занесли в дом мебель. А это значит, что у них были ключи. И мне интересно, где они их взяли, если у Китинга их не было до сегодняшнего утра… И не перебивай меня, черт возьми! Продолжим, сынок. Когда ты поднимался на крыльцо, по улице проехал двухместный «толбот», за рулем которого сидела особа, которая как-то по-особенному посмотрела на дом, верно?

– Да, сэр.

– Ох-хо. Сможешь ли ты узнать девчонку, если снова увидишь?

– Думаю, да. Она молодая и совсем не уродина. Но все-таки машина прошла не очень близко от меня, и быстро умчалась. Зато я запомнил номер машины: МХ 792.

– За машиной следят, – сообщил Мастерс.

– А вот теперь мы выслушаем твою часть истории, – повернулся к старшему инспектору Г. М. – Несмотря на то что Китинг из шкуры лез, чтобы никого не впустить в дом, не пожалев даже внушительной суммы денег, он сам покинул его в десять минут третьего. Куда он направился?

Мастерс достал свой блокнот, откашлялся и принялся читать вслух:

– Человек, о котором идет речь, отправился на поиски такси. Чтобы найти его, ему пришлось пройти пешком до Кенсингтон-Хай-стрит. Там, на стоянке такси, он взял машину. Я последовал за ним в следующем такси.

– Могу себе представить. Небось запрыгнул в такси, шипя на весь салон: «Скотленд-Ярд. Следуйте за той машиной!» Хо-хо! Эта картина прямо-таки стоит у меня перед глазами, сынок.

– Прошу меня извинить, но ничего подобного я не делал, – спокойно возразил Мастерс. – Никогда не следует сразу говорить им, что ты коп. Они тут же начнут препираться по поводу платы, и можно считать, слежка провалилась. Па-бам! – Он вернулся к официальной манере изложения. – Вышеупомянутый господин через Пикадилли, Хеймаркет, Кокспур-стрит и Трафальгарскую площадь был доставлен к таверне «Галеон» в Уайтхолле. Он дважды заказывал выпивку, но ни с кем не общался. Ушел, когда бар закрылся, в три часа. По всей видимости, никуда не торопился. Прошел пешком по Уайтхоллу, пересек Грейт-Джордж-стрит и вошел в многоквартирный дом под названием «Линкольн-Мэншнз». Там у него квартира. Поднялся наверх на лифте. Я подошел к швейцару и только собрался его расспросить, как этот господин вышел из лифта в холл, сказал швейцару: «Не позволяйте мистеру Гарднеру уйти», после чего покинул помещение…

– Постой-ка секунду. Что все это, по-твоему, значит?

– Понятия не имею, – признался Мастерс, снова становясь человеком. Он криво усмехнулся. – Просто в наш список добавляется еще одно имя. Френсис Гэйл. Филипп Китинг. Мистер и миссис Джереми Дервент. И кто-то по имени Гарднер. Надеюсь, других имен не будет. Итак, вернемся к Китингу. Он пробыл в квартире не больше трех-четырех минут. Потом вышел из дома и с минуту бродил по улице, озираясь по сторонам. В три двадцать он поймал такси и был отвезен сюда, на Кобург-Плейс. По дороге мы попали в пробку и добирались почти час. Китинг пересек Кобург-Плейс, прошел по Бервик-Террас и поднялся в дом. Не очень-то много информации, не правда ли?

– Да. Во всяком случае, ничего особенно впечатляющего. Полагаешь, он просто решил как-то убить время, а? Н-да. Что ж, посмотрим, что можно сделать для реконструкции преступления. Возможно, сразу не получится объяснить, как убийца провернул этот трюк. Но давайте вспомним лежащего на полу мужчину с револьвером возле левой руки и портсигаром под боком. Давайте представим, где он мог стоять или сидеть, когда в него стреляли; какой из выстрелов был сделан первым и почему и от какого страшного зрелища так исказилось его лицо перед смертью. Кстати, Мастерс, уже известно, кому принадлежат отпечатки пальцев на портсигаре – Китингу или кому-то другому?

– Нет еще. Когда мы нашли портсигар, Мак-Алистер уже ушел. Но мы отправили эту вещь в Скотленд-Ярд, так что заключение может прийти в любую минуту. Как и отчет о вскрытии, надеюсь.

Г. М., бормоча что-то под нос, кряхтя и вздыхая, поднялся с дивана и доковылял до центра комнаты. Узор из павлиньих перьев на золотой скатерти таинственно поблескивал в мягком вечернем свете, черные чайные чашки выглядели дорого и роскошно и вместе с креслом из красного дерева казались в обычной мансарде чужеродными и опасными, словно приманка в мышеловке. Г. М. остановился возле стола, таращась на него по-совиному.

– И все сосуды для питья у царя Соломона были золотые, – внезапно произнес он, – и все сосуды в доме из Ливанского дерева были из чистого золота; из серебра ничего не было, потому что серебро во дни Соломоновы считалось ни за что, ибо у царя был на море Фарсисский корабль с кораблем Хирамовым; в три года раз приходил Фарсисский корабль, привозивший золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов[9].

Это была одна из тех резких перемен настроения сэра Генри, которые до сих пор заставляли Мастерса вздрагивать. Г. М. закатил глаза и ухмыльнулся:

– Хо-хо, удивлен, что старик способен цитировать Ветхий Завет? Бог мой, Мастерс, это же такая поэзия! Я тут думаю о настойчиво появляющемся рисунке павлиньих перьев. Дартли ведь застрелили рядом с десятью чашками с узором из павлиньих перьев? И Китинг упал у стола, накрытого скатертью с похожим рисунком. О чем это говорит? Провалиться мне на месте, если я понимаю. Могу поделиться знанием античной мифологии: павлин был любимой птицей Юноны. В Средние века самые торжественные рыцарские обеты приносились в присутствии павлина. Рыцарство… Рыцарство… Чему же тогда я удивляюсь?

Мастерс с любопытством посмотрел на него:

– Откуда вам все это известно?

– Ох, не знаю. Листаю книжки, ну и что-то в голове застревает. Кроме того, я до зубовного скрежета не люблю современные романы, исключая, пожалуй, детективы, так что у меня остается время на достойное чтение. Но сейчас речь не о книгах, Мастерс, смотри. – Он дотронулся пальцем до скатерти. – Это настоящее золото. Помнится, я рассказывал тебе, когда мы работали над делом Красной Вдовы, о своей поездке в Рим в связи с делом Бриоччи, коллекционера, который отравился в принадлежащем ему музее. Н-да. Мне там показывали похожую скатерть, правда не с павлиньими перьями, а с какими-то религиозными мотивами. Уж поверь мне, эта штука стоит кучу денег. Работа средневековых итальянских мастеров, в ткань вплетены нити из сусального золота. Что из этого следует? Пункт номер один: в Англии не так много людей, которые владеют настолько ценными артефактами, и еще меньше торговцев, способных с ними работать. Соар с Бонд-стрит из их числа. Пункт номер два: кое-кто может позволить себе вот так безжалостно с ней обойтись, как, например, это сделал Китинг. Кроме того, не надо забывать о мебели. Конечно, на музейный экспонат она не тянет, но сделана качественно, а значит, довольно дорогая. И наконец, чайные чашки.

– Вот-вот, чайные чашки. Сколько они могут стоить?

– Так, один момент. – Г. М. взял одну из хрупких черных чашек и повертел в пальцах. – Шесть пенсов за штуку, то есть шесть шиллингов за весь набор.

– Шесть пенсов за штуку? – удивленно переспросил Мастерс.

– Да, за каждую чайную пару, – подтвердил Г. М. после некоторой паузы, с любопытством наблюдая, как Мастерс вскакивает на ноги. – Ими торгуют в «Вулворте»[10]. На донышке каждой чашки есть штамп: «Слон. Сделано в Англии» – и инвентарный номер «Вудворта». Тот, кто все это устроил, расставил здесь дорогую мебель, застелил стол практически бесценной скатертью и аккуратно расположил на ней чашки стоимостью в три пенни. Говорю же, Мастерс, кто-то издевается над нами, и мне это не по вкусу.

– Я все больше убеждаюсь, – пробурчал Мастерс, – что мы преследуем форменного психа.

– Это не так, сынок. Беда как раз в том, что каждая мелочь здесь имеет значение. Но давайте вернемся к реконструкции убийства. За отправную точку я предлагаю взять чашки – те, которые разбились. Посмотрите на них внимательно и скажите, что вы видите.

Мастерс сосредоточился. Если предположить, что стол – это часы, обращенные к двери, тогда чашки стоят примерно на тех местах, где должны быть цифры, а две разбитые чашки находились на месте шестерки и семерки. Мастерс внимательно осмотрел осколки.

– Да, я думал об этом, – неохотно признал он. – Чашки разбиты весьма странным образом. Их не смели со стола, как могло случиться в потасовке, они даже не сдвинуты с блюдец, хотя блюдца треснули. Осколки не разлетелись по комнате, как было бы, если бы в них попала пуля. Вот именно. Все выглядит так, словно на них сверху упал тяжелый груз. Что-то вроде набитого чемодана. – Он посмотрел на потолок и запнулся.

– А как насчет мертвеца? – осведомился Г. М. – Вот что случилось, сынок. Пуля из револьвера сорок пятого калибра сбивает с ног не хуже удара лошадиным копытом, особенно с такого близкого расстояния. Следи за моей мыслью. Китинг направлялся к столу – как когда-то Дартли. Он шел к двери или, по крайней мере, к чему-то, что находится у стены рядом с дверью. В противном случае, падая, он разбил бы больше чашек, а они даже не сдвинуты. И тут в него попадает первая пуля. Он падает плашмя, либо с пробитым черепом, либо со сломанным позвоночником, лицом на стол.

Г. М. хлопнул ладонями, и Мастерс кивнул.

– Полагаю, так и было, – пробормотал старший инспектор. – Уф! Что еще могло бы раздавить чашки? В таком случае как получилось, что мы нашли его, растянувшегося во весь рост, головой в противоположную сторону?

– Видите ли, сначала стреляли ему в спину. Если бы первая пуля попала в голову, он бы остался лежать на столе, потому что умер бы на месте. Он, конечно, мог соскользнуть вниз, но тогда потянул бы за собой всю скатерть. А она помята ровно настолько, чтобы показать нам, что он… Ага! Догадались?

– Что он поднялся и оглянулся назад? – предположил Поллард.

– Именно так, сынок. Думай, думай дальше, выпусти джинна из бутылки. – Острые глазки Г. М. снова остановились на сержанте, заставив того покраснеть от смущения. – Похоже, на тебя накатило вдохновение? Отвечай не задумываясь: что тебе пришло в голову?

Поллард опустил глаза на стол.

– Это не вдохновение, сэр. Совсем наоборот. Все это как-то не стыкуется. Китинг увидел что-то ужасное, от чего у него стало такое странное выражение лица, и в то же время в него дважды выстрелили сзади. Если он сначала это увидел, как потом убийце удалось подобраться к нему практически вплотную, а он даже не попытался закричать, или убежать, или защищаться? Словно все произошло слишком быстро. Подождите, кажется, я понял! Китинг не услышал, как сзади к нему подкрадывается убийца из-за этого толстого ковра. Он приставил револьвер к спине Китинга, наверняка собираясь выстрелить ему в сердце. Китинг вздрогнул и начал оглядываться…

– Помнится, ты что-то говорил про крики? – заметил Г. М.

Повисла пауза.

– Что-то бесконечно уродливое есть в этой истории, ребятки, – продолжал Г. М. с отсутствующим видом. – И я просто спрошу вас: отчего так страшно изменилось лицо Китинга, когда он оглянулся через плечо? Итак, наш «некто», наш Старик с горы[11], спускает курок, и Китинг падает вперед, лицом на чайные чашки. Но это еще не конец. Он пытается подняться и убежать, а может, даже как-то противостоять опасности за его спиной. Он еще способен двигать руками, но позвоночник сломан, и ноги его не держат. Так что когда он поднимается и поворачивается налево, то теряет равновесие и снова падает, только уже в другую сторону. И пока он лежит на левом боку, абсолютно беспомощный, убийца наклоняется и стреляет ему в затылок.

– Уф! – выдохнул Мастерс после минутного молчания.

– Соглашусь, картина не из приятных.

Мастерс обхватил пальцами подбородок.

– Ваша способность к быстрым умозаключениям весьма впечатляет, сэр Генри. Но я несколько более осторожен. Конечно, все это звучит логично… Кстати, как в вашей реконструкции объясняется портсигар, найденный под телом?

– Мой ум не настолько быстр, сынок. Зависит от того, чьи на портсигаре отпечатки пальцев – Китинга или кого-то другого. Я не спешу что-то объяснять, пока не узнаю, что именно я должен объяснять. – Он фыркнул и задумался. – Кажется, эта вещица становится вашей навязчивой идеей, но лучше смириться с мыслью, что для нас это пока чересчур крепкий орешек. Зачем понадобился портсигар, если никто не курил? Ну? Какой в этом смысл?

– Вот именно, какой?

Чьи-то быстрые шаги зазвучали сначала на лестнице, а потом в коридоре. В комнату вошел сержант Холлис, который дежурил внизу с двумя констеблями. В руке у него был листок бумаги.

– А это, если не ошибаюсь, прибыли новости о нашем клиенте, – довольно промурлыкал Г. М. – Не тушуйся, сынок. Принес информацию из центра?

– Да, сэр. Но я хотел вас видеть не по этой причине. Мы…

Старший инспектор взял у него листок бумаги и мрачно произнес:

– Ну вот. Во всяком случае теперь у нас есть ответы на два вопроса. Во-первых, об отпечатках пальцев на портсигаре. Они принадлежат паре человек: самому Китингу и какой-то женщине. Говоря вашими словами, это наводит на размышления. Во-вторых, установлен владелец голубого двухместного автомобиля «толбот» с номером МХ-792. Автомобиль принадлежит мисс Френсис Гэйл.

– Именно об этом я и хотел сказать, сэр, – торопливо вставил Холлис. – О мисс Френсис Гэйл. Она сейчас внизу. Она находится здесь с тех пор, как мы вынесли тело мистера Китинга. Она видела, как мы грузили его в фургон. В истерику не впала, но, похоже, очень расстроена. И все время задает нам вопросы, на которые мы не можем ответить. Не могли бы вы поговорить с ней? Я знаю, вы запретили вас беспокоить, что бы ни случилось, но я подумал, что, может быть…

Глава шестая,

в которой выясняется, что рядом с револьвером находились шестеро

Когда Френсис Гэйл вошла в комнату, Поллард слегка опешил: он ожидал увидеть особу куда более крупную и мускулистую. Мисс Гэйл, девушка лет двадцати, была скорее ниже среднего роста и, несмотря на очевидно хорошее здоровье, отличалась такой стройностью и хрупкостью, что совсем не походила на спортсменку. Однако это была та самая девушка, которую Поллард видел за рулем автомобиля. Ее коротко подстриженные волосы казались шелковистыми, темно-карие глаза были обрамлены пушистыми черными ресницами, но твердый подбородок выдавал весьма решительный характер. Хотя она не являлась красавицей в общепринятом смысле, здоровье и живость делали ее очаровательной. Она была в белом шелковом платье с ярко-алой пряжкой на поясе и шляпке из белой соломки и с такой силой сжимала сумочку, что та почти сложилась пополам. Казалось, она не столько убита горем или охвачена страхом, сколько ошеломлена обилием событий, которые навалились на нее разом.

– Я… Я… – начала она и остановилась.

Мастерс почувствовал себя в своей стихии. Старший инспектор учтиво поднялся, всем своим видом демонстрируя такую убедительную почтительность, с какой обычно просят совета у мудрецов, – он считал такое поведение весьма полезным для дела.

– Прошу вас, не расстраивайтесь так, мисс, – мягко проговорил он. – Тысяча извинений за то, что мы заставили вас подняться сюда, но в этом доме больше негде сесть. Не согласитесь ли вы нам помочь? Вот именно. Не хотите ли присесть на диван? Так-то лучше. Теперь…

– Но что, черт возьми, все это значит? – воскликнула девушка, кивая в сторону мебели. Какое-то новое чувство охватило ее с такой силой, что затмило все остальные, и потрясение было настолько велико, что впервые за весь вечер на ее глаза навернулись слезы. – Кто вы такие? Что случилось? Что здесь вообще происходит? Я помню, что видела вас раньше. – Прищурившись, девушка оглядела Г. М. с ног до головы. – Я видела вас, и отец что-то о вас рассказывал. Он говорил, что вы всегда носили смешные шляпы – что-то в этом роде. Но я никак не возьму в толк, что вы здесь делаете?

– Тише, тише, – пророкотал Г. М. с удивительно мягкостью. – Разумеется, вы меня знаете, а я хорошо знаком с вашим стариком. Вы дочь Боки Гэйла, самого великого капитана среди игроков в регби 1906 года. Вот видите, вы среди друзей. И если вы дочка Боки Гэйла, то нет нужды осыпать вас лепестками роз, вы вполне способны смотреть в лицо неприятностям, девочка моя.

– Я пытаюсь, – ответила она после паузы. – Все это довольно-таки ужасно. Но что с ним случилось и почему? Я видела, как его выносили, но даже не знаю, как он умер. Я пыталась спрашивать, но мне отвечали, что произошел несчастный случай, и больше ничего.

Она сжала руки и обвела присутствующих жалобным взглядом. Мастерс покачал головой:

– Боюсь, мисс, это был не несчастный случай. Это было преднамеренное убийство.

– Я так и подумала.

– В самом деле? А почему вы так подумали, мисс?

– Ну это же понятно. Что еще я могла подумать, учитывая все обстоятельства? Как он… пострадал?

– В него стреляли. В спину.

Поллард заметил, что при этих словах на лице девушки появилось недоумение. Видно было, как она напряглась, когда Мастерс продолжил:

– У вас были причины подозревать, что кто-то хочет его убить?

– Нет. Конечно нет. Это…

– «Конечно нет». Мм… – Мастерс по-отечески улыбнулся. – Звучит как-то не совсем убедительно, мисс Гэйл. Скорее всего, это действительно не важно, но не хотите ли вы сказать, что ему кто-то угрожал?

– Не совсем. Я это ляпнула сгоряча. Ну, понятно, что Рон угрожал ему, раз уж пообещал пристрелить, но он просто вспылил. Точно не знаю, что у них произошло, потому что меня там не было. – Она подняла на него простодушные карие глаза. – Я рассказала вам это только потому, что вы, скорее всего, все равно об этом узнаете. И будет лучше, если узнаете от меня, потому что я точно знаю, что вся эта история не стоит и выеденного яйца. Во-первых, потому что Рон просто не способен никого убить – конечно нет. Во-вторых, Рон ни при каких обстоятельствах никому бы не выстрелил в спину.

– А кто такой Рон?

Френсис Гэйл посмотрела на него с удивлением:

– Ну, Рональд Гарднер. Он лучший друг Вэнса. Понимаю, может показаться, что на правду это не похоже, но он действительно его лучший друг. Я решила, что вы могли о нем слышать. Он делает многое из того, что делал Вэнс, просто не поднимает из-за этого шума. – Внезапно она покраснела и заторопилась, словно боясь, что не успеет договорить. – То есть я думала, что вы читали книгу, которую написал Рон, замечательную книгу о путешествии вверх по Ориноко[12]. Кроме того, у него есть ранчо в одном из западных штатов Америки, – кажется, в Аризоне, я никогда не могла запомнить все эти штаты, их так много. Рон…

Мастерс уже сделал знак Полларду, и тот сидел за столом, прилежно стенографируя слова девушки. Теперь старший инспектор решил ее прервать.

– Одну минуту, мисс. Вы сказали, что у мистера Китинга и мистера Гарднера вышла ссора? А когда это случилось?

Френсис задумалась.

– Кажется, позапрошлой ночью. Подождите… Сегодня среда, не так ли? Да, должно быть, это было вечером в понедельник. По крайней мере, так сказал Филипп. Филипп – это кузен Вэнса, и именно он рассказал мне об этой неприятности.

– И из-за чего произошла неприятность, мисс?

– Не имею ни малейшего представления! Честное слово.

– И вы не стали расспрашивать, пытаться что-то выяснить? В конце концов, угрожали застрелить вашего жениха, а?

Снова к ее глазам подступили слезы.

– Ели бы вы только позволили мне объяснить! Вот как это было. До вчерашнего дня я и не подозревала, что возникли какие-то проблемы. Понимаете, вчера была грандиозная вечеринка. Мы с Вэнсом собирались пойти, договорились об этом еще неделю назад. Так вот, вчера днем я позвонила ему, чтобы узнать, во сколько он за мной заедет. И вдруг как гром среди ясного неба: ему очень жаль, но появились неотложные дела, и на вечеринку он никак не попадает. Дело может затянуться на пару дней, и он даст мне знать, когда освободится.

Мастерс, поглядывая на нее искоса, поглаживал подбородок. Старший инспектор с трудом скрывал нетерпение.

– Он рассказал, в чем суть этого дела, мисс? Хм. Я имею в виду, он упоминал о ссоре?

– Нет. Полагаю, он и не собирался. Он говорил тем холодным, чопорным, «будьте-любезны-почистить-мне-ботинки» тоном, какой использовал, когда хотел, чтоб от него отстали. Сначала я попыталась сообразить, чем могла его обидеть. Потом разозлилась. Не знаю, нравится ли вам, когда вами демонстративно пренебрегают, но мне это совсем не нравится. И я решила: прекрасно, значит пойду на вечеринку сама. Разумеется, там все спрашивали, где Вэнс. Даже у Рона Гарднера хватило наглости поинтересоваться, почему тот не явился. Наконец мне удалось отвести Филиппа Китинга в сторонку, чтобы расспросить об этом таинственном «деле», которое не позволило Вэнсу прийти. Филипп начал мямлить, запинаться… Он вообще считает себя очень тактичным… Но в итоге все-таки признался, что Вэнс и Рон поссорились и это могло стать причиной… Больше ничего он сказать не мог, а может, просто не захотел.

– Вот именно. А вы спросили об этом мистера Гарднера?

Глаза девушки сузились.

– Да, естественно. И получилось так глупо! Рон притворился, что очень удивлен. Он поклялся своей честью, что между ним и Вэнсом не было никакой ссоры. Сказал, что даже не представляет, как мне в голову могла прийти такая идея. Но я считаю, он решил, что, как джентльмен, должен солгать, особенно с тех пор, как…

Г. М., который сидел в углу дивана, безмятежный, как Будда, открыл один глаз. Потом вытащил свою черную курительную трубку.

– Так… ладно, – пробормотал он с сомнением в голосе. – А вот тут поподробнее… Особенно с тех пор, как – что?

– Я… Я не знаю.

– Мастерс подтвердит, – продолжал Г. М., – что у меня отвратительно подозрительный характер. И мне бы не хотелось, чтобы дочка старины Боки Гэйла так запуталась в этом сомнительном деле, что мне пришлось бы с ним объясняться. Ну-ка не темните: есть ли у вас какие-то основания подозревать, что ссора произошла из-за вас?

Френсис Гэйл медленно повернулась к нему лицом и уперлась ладонями в диван.

– Конечно нет! – воскликнула она и добавила после паузы: – Почему вы так подумали?

– Ну, только в одном случае мужчина может лгать как джентльмен, – извиняющимся тоном произнес Г. М. – В любом другом он лжет как обычный лгун. Похоже, были предприняты мучительные попытки скрыть от вас суть дела. Мне вообще показалось, что вы в гораздо большем восхищении от талантов и моральных качеств этого парня Гарднера, чем вашего жениха Китинга. Вы влюблены в Гарднера или он в вас?

– Да, мне нравится Рон. Естественно. Но так получилось, что помолвлена я с Вэнсом. Все, хватит, я больше не могу выносить этой бессмысленной болтовни! Вы приводите меня в ту самую комнату, где убили Вэнса, и я не знаю, кто и как это сделал, а вы ничего не объясняете, напротив – начинаете меня запугивать…

Мастерс перевел взгляд с Г. М. на девушку, прокашлялся и заговорил успокаивающим тоном:

– Не обращайте внимания на старика, мисс. Он всегда такой. Мы с удовольствием расскажем вам все, что вы хотите узнать. Вот именно. К примеру, вы говорите, что у мистера Гарднера есть ранчо в Америке?

– Есть.

– Ага. Тогда вас может заинтересовать оружие, которым был застрелен мистер Китинг. Показать его я, к сожалению, не смогу, так как оно было отправлено в Скотленд-Ярд, так что поверьте мне на слово. Это «ремингтон» сорок пятого калибра, старинное оружие, с рукояткой, инкрустированной жемчугом, с выгравированным на ней именем «Том Шэннон», а этот Шэннон, как мне сообщили, был разбойником в стародавние времена. Э?

– О господи! – прошептала девушка, и ее глаза заблестели. – Вы ведь не обманываете меня? Это ведь не один из тех приемчиков, о которых пишут в книгах, когда вас заставляют что-то признать, а потом заявляют: «Ха-ха, вот ты и проболтался!»

– Нет, мисс, никоим образом.

– Не обижайтесь, я только спросила. Надеюсь, что это правда, потому что этот ваш револьвер мне очень хорошо знаком. Если, конечно, в округе не разбросаны и другие «Томы Шэнноны», что вряд ли. Револьвер принадлежит Рону. У него целая коллекция оружия, и он очень ею гордится. Да я сто раз видела этот револьвер! И это еще не все. Помните, я рассказывала про вечеринку прошлой ночью? Этот револьвер был там. Мы использовали его для игры в убийство.

– Убийство? – взревел Мастерс. Потом, помолчав, потер подбородок. – Играли в убийство? Ага, понимаю. Вы имеете в виду ту игру, где всем достается по карте и туз пик – убийца, а потом гаснет свет и… Послушайте, мисс, вы же не использовали в игре настоящий пистолет?

– Использовали. Он был заряжен холостыми патронами, разумеется. Все было очень хорошо продумано. Кроме револьвера, была еще петля душителя из обрывка тонкой бечевки. И жестяной кинжал с лезвием, которое выпрыгивает из ручки, и маленькая бутылочка яда с черепом и костями на этикетке. Они были орудиями убийства и лежали в ряд на каминной полке в гостиной, а убийце надо было незаметно утащить одно из них. Эта вечеринка и задумывалась как «вечеринка с убийством», но куда интереснее, чем обычно. Идея принадлежала мистеру Дервенту. Он и устроил саму вечеринку. Он сказал, что всегда хотел развлечься таким образом.

Мастерс заговорил осторожно, слегка наклонив голову:

– О, это случайно не Джереми Дервент, юрист?

– Да. А вы его знаете? Он адвокат Вэнса.

– Доводилось о нем слышать, мисс. Он был… э-э… в дружеских отношениях с мистером Китингом? И с вами?

По какой-то причине взгляд ее выразительных карих глаз метнулся от Мастерса к Г. М. Потом девушка сказала равнодушным голосом:

– Я не особенно хорошо его знаю. Мы познакомились не больше полугода назад. Вот Вэнс знаком с ним целую вечность. Мистер Дервент всегда вел дела его семьи. На самом деле он очаровательный старичок. Кстати, они с женой живут тут неподалеку, на Вернон-стрит. Я вообще пошла на вечеринку, потому что… ну, понимаете… Это была не обычная пьянка – это был прощальный прием. В следующем месяце они уезжают с Вернон-стрит и переселяются за город.

Сержант Поллард поднял голову, оторвавшись от своих записей. Старший инспектор Мастерс подошел к окну, заложив руки за спину, и уставился на темнеющую улицу. Днем в мансарде было настолько душно, что теперь, когда жара начала спадать, казалось, стало почти прохладно.

– Мисс, – сказал Мастерс, резко обернувшись и глядя скорее на ее пушистые каштановые волосы, чем в лицо. – Я должен поблагодарить вас за то, что вы сегодня сохранили самообладание, и за то, что вы, как мне кажется, честно и прямо ответили на наши вопросы. Пожалуйста, расскажите об этой вечеринке все без утайки. Кто-то из гостей украл револьвер, из которого был убит мистер Китинг, если только мистер Гарднер не забрал его с собой. Во-первых, кто на ней присутствовал?

– С Вэнсом нас должно было быть семеро, – быстро ответила она. – Для игры использовался весь дом, разумеется. Ведь если участники соберутся в одной комнате, они станут путаться друг у друга под ногами. Там был мистер Дервент. Была я, само собой. Был Филипп Китинг. Был Рон Гарднер. Был мистер Соар…

– Соар? Довольно необычное имя. Не имеете ли вы, часом, в виду Бенджамина Соара, торговца произведениями искусства?

– Да-а, полагаю, это он. – Девушка нахмурилась. – Но не уверена. Я впервые встретилась с ним вчера вечером. Очень милый господин. Мне он понравился.

– Мисс Гэйл, можете ли вы подтвердить, что даже теперь слова «десять чайных чашек» ничего для вас не значат?

Френсис Гэйл окинула взглядом круглый стол в центре комнаты, расставленные на нем чашки с блюдцами и стул из красного дерева. Затем она как зачарованная снова перевела глаза на диван.

– Вы имеете в виду, – медленно проговорила она, и Поллард готов был поклясться, что эта мысль впервые пришла ей в голову, – что тот человек – я не знаю его имени, но слышала, как говорили об этом случае, – тоже был убит в комнате, где на столе стояли десять чашек?

– Помилуйте, мисс Гэйл. Вы же не думаете, что комнаты в покинутых домах обычно обставлены таким образом? Неужели вы считаете, что я поверю, будто вы не связали все происшедшее с делом Дартли?

Белая сумочка соскользнула у нее с колен. Она наклонилась, чтобы поднять ее, а когда выпрямилась, ее лицо порозовело и стало еще более озадаченным.

– Мне нет никакого дела до того, во что вы верите! Да, я заметила эти чашки. Но от этого все становится только хуже, потому что я не вижу… Ладно, инспектор, это не важно. Вы свернули куда-то не туда. Только я дала вам список всех, кто присутствовал на вечеринке с убийством, как вы ни с того ни с сего набросились на меня. Так что это я говорю вам: «Помилуйте».

Мастерс замялся.

– Хорошо, – согласился он, рассудив, что лучше сдать немного назад. – Но вы предоставили мне неполный список. Мистер Дервент, мистер Филипп Китинг, мистер Гарднер, мистер Соар и вы. Даже включая мистера Вэнса Китинга, здесь только шесть имен. А где же седьмое? Мм… Как насчет молодой миссис Дервент?

– Не знаю, кого вы называете «молодой миссис Дервент». Нынешней миссис Дервент сорок пять. Кажется, у них есть сын, лет этак восемнадцати, который учится в какой-то школе.

– Но как я понял…

– О, совершенно верно, инспектор, – согласилась мисс Гэйл с неожиданной горячностью. – Большинство людей действительно дают ей гораздо меньше. Я собиралась упомянуть о ней. Она тоже участвовала в игре, но недолго. Около половины девятого она сказала, что у нее ужасно разболелась голова, и попросила извинить ее. После ее ухода вечеринка с убийством скисла. Начать с того, что для хорошей игры нас было слишком мало. И почему-то вдруг показалось, что бродить по дому в темноте – ужасно глупая затея.

– Значит, вы не доиграли?

– Да, так получилось. Мы успели сыграть только одну короткую игру, а потом миссис Дервент поднялась наверх. Кстати сказать, именно она была трупом. Ее удавили. Кажется, я упоминала, что все орудия преступления были разложены на каминной полке в гостиной. А ее удавили в логове мистера Дервента, на софе. Сам мистер Дервент был детективом и прекрасно исполнял свою роль. Филипп был убийцей. Его поймали через пятнадцать минут. Для члена фондовой биржи бедняга Филипп на удивление плохой лжец.

– С точки зрения полицейского, мисс, это лучшая рекомендация, – любезно заметил Мастерс. – Но сейчас меня занимают не столько убийства понарошку, сколько этот револьвер. Расскажите, пожалуйста, все, что помните: когда вы видели его в последний раз, кто мог его взять? Любая мелочь имеет значение.

Она посмотрела ему в глаза:

– Мне нечего вам рассказать. И я вас не обманываю. Сколько ни ломаю голову, ничего не вспоминается. Единственное, что я могу сказать наверняка, – в начале игры револьвер лежал на каминной полке. Его туда положил Рон, а перед этим с гордостью продемонстрировал всей компании. Не помню, брал ли его кто-нибудь в руки после этого. Поклясться, что никто этого не делал, я тоже не могу – я могла просто не заметить.

Глаза Мастерса засверкали почти гипнотическим блеском.

– Вспоминайте, мисс, вспоминайте! Вы наверняка что-то видели. По крайней мере, вы должны были видеть револьвер, когда игра закончилась. Если оружие принадлежит мистеру Гарднеру, значит он взял его с полки и забрал с собой, не так ли? Вряд ли он бы промолчал, если бы обнаружил, что оно пропало, как вы считаете?

– Этого я тоже не знаю. – Девушка задумалась. – Я пошла к своей машине чуть раньше остальных, потому что у меня тоже разболелась голова, я чувствовала себя подавленной, и мне хотелось быстрей оттуда сбежать. Но в одном я абсолютно уверена – Рон Гарднер не уносил револьвер домой.

– Почему вы так считаете?

– Потому что он поехал домой в моей машине. У него сейчас нет машины. Он… потерял много денег… большую часть своего состояния. Так что я его подвезла.

– Ну и что же, мисс?

– Нет нужды постоянно меня понукать. На нем был легкий летний костюм. Такой, знаете, пиджак без подкладки, никакого жилета. И на обратном пути он снял пиджак. Если вы видели этот револьвер, то понимаете, что на себе его так просто не спрячешь.

Мастерс наблюдал за ней с нескрываемым подозрением.

– Значит, так тому и быть, – вздохнул он, как человек, которому пришлось на ходу принимать решение. – Вы можете все еще раз хорошенько обдумать. А я пока хотел бы прояснить один-два момента, и надеюсь, вы мне поможете. Дайте-ка сообразить… Ага, скажите на милость, почему, проезжая здесь на вашей машине (МХ792) сегодня днем, вы так заинтересовались этим домом?

– Я не проезжала здесь сегодня днем.

Мастерс вопросительно взглянул на Полларда, который решительно кивнул, хоть и безо всякого удовольствия.

– Помилуйте, мисс, если вы будете продолжать в том же духе, мы так ни до чего и не договоримся, – с наигранной жизнерадостностью воскликнул старший инспектор. – Знаете ли, вас видел офицер полиции. Так что давайте не торопясь во всем разберемся. Я повторю вопрос: когда вы проезжали…

– Я не проезжала! – крикнула Френсис Гэйл и, совершенно как школьница, закатила такую истерику, что Мастерс ошеломленно заморгал. Однако за ее слезами скрывалась настоящая ярость. – Сегодня днем меня и близко здесь не было! Не было, не было, не было, и вы не заставите меня признать, что я была!

– Хорошо, хорошо, как скажете. Вы никогда не проявляли интерес к этому дому? Никогда не видели его раньше?

– Никогда!

– Мы не можем принять такой ответ, вы же понимаете. Около трех месяцев назад (десятого мая, если быть точным) вы получили ключи от этого дома в агентстве «Хьюстон и Клейн», на площади Сент-Джеймс. И данный факт не подлежит сомнению.

Хотя это утверждение не вызвало такой бурной вспышки ярости, как предыдущее, но тоже произвело весьма драматический эффект. Девушка не поднялась, а словно бы слетела с дивана, так стремительно, будто приготовилась к драке. Но глаза у нее сделались абсолютно несчастными.

– Этого я тоже не делала, и вы не докажете обратного. А сейчас я иду домой, и никто меня не остановит. От вас нет никакого проку, вы только задаете бессмысленные вопросы. Вы ничего не рассказали мне о бедном Вэнсе или о том, кто мог его убить, только намекали, что подозреваете Рона, хотя я прекрасно знаю, что это невозможно. Жаль, что здесь нет моего отца. Или что у меня в руке нет какого-нибудь кирпича, тогда бы я, тогда бы я… – Она замахнулась рукой и стремительно пошла к выходу, на секунду задержавшись в дверях, так что взметнулась белая шелковая юбка.

– А что до вашей миссис Дервент, то вы можете передать ей от меня, что она фантастическая старая…

Облегающая белая шляпка съехала набок, и мисс Гэйл с усилием натянула ее на голову, словно пытаясь с помощью этого жеста дать выход эмоциям. Потом выбежала из комнаты, и уже с лестницы до них донеслись ее бурные рыдания.

Мастерс шумно выдохнул.

– Провалиться мне на месте, – проговорил он с интонацией человека, вопрошающего о смысле бытия. – И что это на нее нашло? – Он закатил глаза. – Конечно, она совсем еще ребенок и ведет себя хуже, чем мои собственные ребятишки. А поначалу казалась такой разумной. И все же, несмотря на эту истеричную выходку, ей удалось заставить меня почувствовать, что я не совсем прав. Мм… Должен сказать, сэр Генри, что вы мне не очень-то помогали. Сидели в углу, как мумия, и попыхивали себе трубкой.

– Я просто размышлял, – пробормотал Г. М. – И как мне показалось, ты нуждался не в помощи, а в тормозе. Ты же не хочешь в первый же день забить мозги под завязку ненужными деталями, сынок? – Поднимаясь с дивана, он оперся рукой о грязную коричневую обивку, и вверх поднялось облачко пыли. – Что до девочки… Хм. Почему-то мне кажется, что завтра утром она появится в моем кабинете и расскажет все, как есть. Господи, но до чего же она ненавидит миссис Дервент! «Совсем не мне, а только ей все фимиам кадят. Затем, что мне семнадцать лет, а ей под пятьдесят»[13]. Не исключено, что миссис Д. – полногрудая загадочная красотка с томными очами. И злосчастный старина Китинг вполне мог быть от нее без ума.

– Полагаете, между Китингом и миссис Дервент что-то было? И эта девочка Гэйл все знала? Да, мне тоже так показалось.

– О, не исключено. Миссис Дервент представляется мне особой весьма себе на уме. В любом случае, после того как мы немного подкрепимся, предлагаю нанести визит зловещему адвокату с Вернон-стрит, адвокату, который в следующем месяце снова переезжает.

Пока Г. М. сыпал проклятиями, спускаясь по темной лестнице, Мастерс задержался в комнате. С минуту он разглядывал потолок, потом опустил глаза на пол – туда, куда упало тело, потом наклонился и поскреб ковер. Когда он последовал за Г. М., который уже бушевал внизу, на его губах играла улыбка человека, сорвавшего джекпот.

Глава седьмая

Лимузин для леди

Дом мистера Джереми Дервента назывался «Сады». В саду они и застали хозяина. Это было солидное квадратное здание, огороженное высокой стеной. Когда они до него добрались, фонарщик со своим шестом уже прошел по центральным улицам, и слабые желтые огоньки фонарей замерцали в сгущающихся сумерках.

Но сначала Г. М. решил угостить своих двух компаньонов ужином. Любезным (а на взгляд стороннего наблюдателя, омерзительным) тоном он предложил подвезти их до таверны в собственной машине. Поездка оказалась лучше, чем можно было ожидать. Несмотря на любовь Г. М. к высоким скоростям, передвигались они в довольно умеренном темпе, перемежающемся таинственными рывками, которые весьма озадачивали дорожных полицейских. Желая сохранить собственную шею в целости и сохранности, Поллард воздержался от замечания, что машина работает лучше, если снять ее с ручного тормоза. Машина скакала по улицам, как заводная игрушка, а Г. М., раздувшийся от гордости, только улыбался деревянной улыбкой, но прекрасный ужин полностью восстановил их силы. После ужина, когда все снова загрузились в автомобиль и он плавно тронулся с места, Мастерс перешел к делу.

– Вы утверждаете, – начал он, вытаскивая серебряный портсигар, который недавно ему доставили, – что девушка завтра придет к вам в кабинет, чтобы… гм… очистить свою совесть? Допустим. Однако что вы о ней скажете? Кое-что, конечно, лежит на поверхности…

– Что, например? – рассеянно осведомился Г. М., сосредоточившись на пешеходном переходе.

– Я рассуждаю так. Мы считаем, что Китинг и мисс Гэйл любили друг друга, – во всяком случае, они были помолвлены, если в наше время это что-нибудь значит.

– Решил стать циником?

– Я был им с пеленок, – проворчал Мастерс. – С другой стороны, возникает впечатление, что ей довольно симпатичен этот Рональд Гарднер. И когда она узнает о ссоре между Китингом и Гарднером, она сразу начинает думать, что причина в ней. Но неужели это все, что приходит ей в голову? Вы следите за моей мыслью, сэр? Предположим, Гарднер говорит Китингу: «Послушай, приятель, ты помолвлен с мисс Гэйл, так что прекрати увиваться за миссис Дервент». Китинг, понятно, не обращает на это внимания. Дело, на которое он сослался в разговоре с мисс Гэйл и которое якобы может занять несколько дней, – в реальности свидание с миссис Дервент. Мисс Гэйл что-то подозревает. Ее подозрения еще больше усиливаются, когда тем же вечером миссис Дервент исчезает с вечеринки в половине десятого. Что вы на это скажете?

– Скажу, что все это чушь собачья.

– Ну знаете, сэр…

– Чушь собачья, – решительно повторил Г. М. Он обернулся, и Мастерс увидел, что его лунообразное лицо сморщилось от смеха, словно печеное яблоко. – Кстати говоря, меня весьма удивляет, что именно ты, известный поборник осторожности и взвешенных суждений, вдруг бросаешься строить теории о взаимоотношениях людей, которых в глаза не видел. Ладно, это не важно. Тебе нужны аргументы? Хорошо. Ты предположил, что мистер Китинг и миссис Дервент запланировали на прошлый вечер свидание. Но, при всем своем богатом и циничном жизненном опыте, сталкивался ли ты с такой дурацкой манерой назначать свидания? Смотри, как это выглядит. Допустим, голубки выбрали для своей встречи ночь «вечеринки с убийством» – время, когда отсутствие их обоих будет особенно бросаться в глаза, единственную ночь, когда избегнуть внимания множества людей вообще не представляется возможным, – и не придумали для себя ни малейших оправданий. Напротив, Китинг намеренно оскорбляет свою невесту, а миссис Дервент демонстративно покидает вечеринку в разгар игры. Даже если ее уход из дома остался незамеченным, ей пришлось бы многое объяснить мужу по возвращении. Ну не чепуха ли?

Мастерс покачал головой:

– Я так не думаю, сэр. А что, если им было наплевать на остальных, потому что они собирались вместе сбежать? Что, если они планировали все это как… мм… некий драматический жест? Китинг предупреждал, что будет занят несколько дней. Налицо все признаки побега влюбленных или же попытки такового. Как вам такая идея?

– Угу… Проблема лишь в том, что они никуда не сбегали. Они вообще ничего не делали прошлой ночью. Просто вспомни, как сегодня вел себя Вэнс Китинг, и скажи, был ли он похож на человека, ввязавшегося в подобное предприятие? Ну? Твоя версия никуда не годится. Сегодня, в час дня, одинокий и беззаботный, он сидит в пустом доме со своими чайными чашками. Потом всячески убивает время: катается на такси, выпивает в пабе, явно находясь в лихорадочном возбуждении из-за какого-то предстоящего события. Чего он ждет? Встречи с женщиной?

Мастерс промолчал.

– Понимаешь теперь, куда я клоню, олух царя небесного? – осведомился Г. М. – Если бы ты сказал: «Китинг собирался встретиться с миссис Дервент в доме номер четыре на Бервик-Террас сегодня днем. Их свидание либо подразумевало определенного рода шалости, либо нет, но, по крайней мере, касалось десяти чайных чашек. Френсис Гэйл искренне верила, что между этими двумя что-то есть; поэтому, когда Китинг отправился на Бервик-Террас, она последовала за ним на своей машине. Вот почему девчонка Гэйл впала в истерику, когда ты затронул эту тему: ей было стыдно признаваться, что она настолько ревнива, что принялась шпионить за женихом…» – Г. М. задиристо нажал на клаксон. – Вот как я это себе представляю. И если бы эту историю рассказал мне ты, я бы поверил. Потому что примерно так все и произошло. Гм. Но я со всей ответственностью заявляю: насколько нам известно, вчера вечером никакого свидания у Китинга и миссис Дервент не было.

Мастерс почесал в затылке.

– Следующий поворот – на Вернон-стрит, – подсказал он. – И номер дома Дервента – тридцать три. Я нашел адрес в телефонной книге. Все эти ваши рассуждения… Черт меня подери, если я понимаю, на что вы намекаете. Какое это имеет значение?

– Какое значение? – взревел Г. М.

– Вот именно. Все эти мелкие придирки. Если, скажем, у миссис Дервент и Китинга был роман, то суть именно в том, что у них был роман и они договорились встретиться сегодня днем на Бервик-Террас. Я не понимаю, какое, черт возьми, имеет значение, виделись они прошлой ночью или нет.

– Ох, Мастерс, сынок! – с некоторым унынием проговорил Г. М. – И это после всех трудов, которые я на себя взял? Ну смотри. Я пытался медленно и деликатно подвести тебя к тому, что считаю настоящим противоречием – сущностным, вопиющим противоречием, самым жгучим вопросом во всем этом деле. А вопрос таков. Почему Китинг отказался пойти на «вечеринку с убийством» прошлой ночью?

Старший инспектор уставился на него в изумлении.

– Противоречие? – медленно повторил он. – Где здесь противоречие? Я не из тех, кого можно упрекнуть в богатом воображении, но мог бы придумать полдюжины веских причин. Ума не приложу, почему из всех странностей и загадок вы выбрали именно эту мелочь. Почему, например… – Но Мастерс так и не успел закончить.

Дом номер тридцать три на Вернон-стрит находился с правой стороны улицы. На фоне темнеющего неба, словно разрисованного кистью темно-синей и черной краской, дрожали призрачные огоньки газовых фонарей. Один из уличных фонарей горел прямо перед домом. За высокой оградой из тесаного камня и двойными арочными воротами, выкрашенными в тусклый зеленый цвет, виднелись верхушки деревьев. Справа от ворот, на табличке рядом с дверным колокольчиком, черной краской было выведено: «Сады». У тротуара перед домом стоял лимузин «даймлер» с включенными подфарниками, рядом с ним в ожидании застыл шофер.

Зеленые ворота открылись, и на тротуар ступила женщина. Шофер взял под козырек и проворно подскочил к ней.

– Миссис Дервент, мэм? – спросил он.

– Выходите, Мастерс, – тихо сказал Г. М.

Она стояла прямо под уличным фонарем, слегка повернув к ним голову, и нельзя было отрицать ее необычайной, чтобы не сказать – чрезмерной, красоты. Она не была высокой, но казалась таковой. Позже Мастерс клялся, что она весила больше одиннадцати стоунов[14], но это была злостная клевета. Такой же клеветой, по мнению Полларда, было утверждение Френсис Гэйл насчет ее возраста. На ней была вечерняя накидка из черного бархата с высоким воротником. Но именно ее глаза – вот что привлекало внимание в первую очередь. В них можно было увидеть милосердие и скорбь, однако мужская природа брала верх и в голову начинали лезть мысли об открытых экипажах, изящных дамских будуарах и мадемуазель де Мопен[15]. У нее был взгляд – такой же приписывали некой известной танцовщице, – способный, выражаясь вульгарно, открыть устрицу с шестидесяти шагов.

Но, несмотря на ошеломляющее впечатление, которое производил этот редкостный цветок, вдруг распустившийся на пригородной улочке, сержанта Полларда терзали сомнения. Это, конечно, хорошо – быть таинственной, тоскующей и одухотворенной, но, если всего этого немного чересчур, наблюдательный мужчина начинает подозревать притворство и жеманность, присущие тем леди, которые любят порассуждать о душе на светских приемах. Дама, вероятно, неплохо контролирует огонь очей, иначе она просто врезалась бы в фонарный столб. Но все это были довольно смутные соображения, и они без следа растаяли под лучами женской привлекательности.

Старший инспектор Хамфри Мастерс приблизился к ней, держа шляпу в руках, и вдруг почувствовал такой озноб, словно его окатили из ведра ледяной водой.

– Уф! – выдохнул он. – Прошу прощения, мэм.

– Да? – откликнулась она низким контральто. Когда она повернула голову, Поллард обратил внимание на ее густые белокурые волосы. Они были убраны в тяжелый старомодный пучок и, может быть, поэтому навевали мысли об открытых экипажах и «Новых арабских ночах»[16]. – Да?

– Прошу прощения, мэм, – ошалело повторил Мастерс. – Не имею ли я чести разговаривать с миссис Джереми Дервент?

– Да, это я, – напевно проговорила великолепная блондинка. Она посмотрела на старшего инспектора так, словно пыталась тайно его о чем-то предупредить. – Вы… э-э… хотите поговорить со мной? Или, может, с моим мужем? Вы найдете его в саду.

– Я бы предпочел повидаться с мистером Дервентом немного позже, мэм. Но прежде я должен сказать, что являюсь офицером полиции из Скотленд-Ярда и хотел бы побеседовать с вами, если вас это не затруднит.

Казалось, это заявление не произвело на нее особенного впечатления, хотя светло-голубые глаза под тяжелыми веками на мгновение блеснули, а на лбу классической формы пролегла морщина.

– Видите ли, боюсь, что как раз сейчас это не совсем удобно, – мягко заметила она. – У меня весьма срочная встреча. О господи! Наверное, речь опять пойдет о том утомительном деле Дартли. Я так надеялась, что все уже позади. Э-э… так это действительно насчет Дартли?

– Отчасти, мэм.

– Ну вот – разумеется, Дартли.

– Нет, мэм. Я сказал… – Мастерс расправил плечи и прокашлялся. – Должен сказать, что не могу задержать вас силой, но побеседовать с нами – в ваших интересах. Уверяю вас, мэм.

На ее лице отразилось сомнение.

– Не знаю, как вам помочь, разве что… – Она порывисто наклонилась, глядя на него из-под прикрытых век, и улыбнулась. – Разве что вы согласитесь прокатиться со мной в машине.

Что скрывать, затылок Мастерса налился кирпичной краснотой.

– Пусть так, – грубовато согласился он. – Как вам будет угодно, мэм.

– Боюсь только, что тут есть место только для одного из вас. Так что, если хотите…

Вполне возможно, что, когда, шурша черными кружевами, миссис Дервент величественно и грациозно садилась в лимузин, она толкнула Мастерса случайно. Что-то вылетело у него из руки, блеснуло в свете фонаря, и на тротуар, звякнув, упал серебряный портсигар. Миссис Дервент обернулась и, совершенно по-женски, негромко ойкнула. Она заметила портсигар раньше, чем Мастерс успел подобрать его, и на долю секунды в ее лице появилось что-то такое, от чего Полларда бросило в дрожь. И все же она смогла улыбнуться.

– О, откуда у вас мой портсигар? – безмятежно поинтересовалась женщина.

– Этот портсигар ваш, мэм?

– Думаю, да. Могу я посмотреть ближе? Ну конечно. В углу моя монограмма. Видите буквы «Дж. Д.»? Имя, данное мне при крещении – Джанет. Ну что, вы едете?

Шофер захлопнул за старшим инспектором дверцу лимузина. Машина промчалась мимо Полларда, но все, что он успел заметить, это как в роскошном мягком салоне миссис Дервент, словно высеченное в мраморе олицетворение скромности, склоняется к Мастерсу, надвинувшему на глаза котелок.

Из машины Г. М. раздался хриплый, немелодичный, сдавленный звук, который Поллард определил как смех. Хотя выражение лица Г. М. почти не изменилось, он раскачивался взад и вперед в каком-то механическом экстазе. Веселье все длилось и длилось. Вряд ли Полларду вспомнилась реплика Уэллера-младшего[17]: «Никогда в жизни не встречал такого странного типа! Что вас так рассмешило, пузан вы этакий?» – но подумал он примерно то же самое. Однако вслух произнес:

– Ну и дела! Как вы думаете, он сможет позаботиться о себе?

– О, он будет в порядке, сынок, – успокаивающе хрюкнул Г. М. – Мастерс – человек долга и долг свой выполнит. Так что этой женщине предстоит провести весьма неприятную четверть часа. Но разрази меня гром, если я думал, что доживу до такого! Она затащила его в машину быстрее, чем ты бы произнес: «Фокус-покус!»

– Да, адвокаты могут себе позволить лимузин «даймлер», – вздохнув, заметил Поллард. – Как вы думаете, куда она направилась?

Г. М. выбрался из-за руля не без некоторых усилий.

– Ты про эту машину? Она взята напрокат. Тут есть компания, которая сдает их на вечер, если кому-то хочется произвести впечатление на друзей. Гм… Пойдем, сынок. Мы с тобой сейчас организуем небольшую вечеринку с Дервентом. Приказ? Никогда не зацикливайся на приказах. И не забывай, тут я командую, черт тебя подери. А уж как я рад слышать, что старина Джем Дервент дома! Мне нравится этот парень.

– Вы хотите сказать, что знаете его?

– Я знаю всех, сынок, – устало ответил Г. М. – Разумеется, я с ним знаком, и именно поэтому в присутствии Мастерса держал язык за зубами. Джем Дервент – хороший человек, к тому же чертовски умный. И мне интересно…

Он толкнул створку ворот и шагнул вперед. Сразу за высокой стеной начинался слегка запущенный тенистый сад. В глубине его стоял дом, квадратный, основательный, без лишних украшений. Дом был погружен во мрак. Вместо того чтобы направиться к парадному крыльцу, Г. М., пыхтя, свернул на боковую дорожку, которая привела их на задний двор. Здесь казалось, что Лондона не существует вовсе. Через сад шла тропинка, ведущая к летнему домику, который неярко светился в темноте. Легкий ветерок донес до них запах сигары.

На веранде стоял стол, а на столе горела настольная лампа под абажуром. Рядом, в плетеном кресле, скрестив длинные ноги, сидел высокий худой мужчина в смокинге. Он сидел не двигаясь и, казалось, был полностью погружен в себя. Вокруг лампы вились ночные бабочки, а самая большая, коричневая, металась зигзагами по всей веранде, но человек не обращал на нее никакого внимания. Он поднес ко рту сигару так медленно, что столбик пепла на ней даже не дрогнул. В этой медлительности было что-то настораживающее и немного (почему-то Полларду опять пришло в голову это слово) зловещее. Но когда мужчина встал, оказавшись полностью на виду, это впечатление сразу же развеялось.

Джереми Дервенту было на вид немного за шестьдесят. Его манеры были сдержанны почти до сухости, несмотря на присущее ему чувство юмора. Сухость была его отличительной чертой; даже его волосы или, скорее, то, что от них осталось, были жесткими как проволока. У него были впалые виски, острый, гладко выбритый подбородок и взгляд, в котором невозможно было ничего прочитать.

– Неужели сам Мерривейл? – произнес он надтреснутым голосом. – Глазам не верю. Мой дорогой сэр, какое неожиданное удовольствие. Входите, прошу вас.

Г. М. неуклюже поднялся на веранду.

– Здравствуйте, Джем, – сказал он. – Мне о многом нужно с вами поговорить. Надеюсь, у нас будет для этого время. Разрешите представить – детектив-сержант Поллард из известной вам организации, а я помогаю ему по просьбе помощника комиссара. Боюсь, мы здесь по делу.

На лице Дервента не дрогнул ни один мускул. Он учтиво поздоровался с Поллардом, пододвинул к столу два стула и не садился, пока не уселись гости.

– Я не собираюсь расставлять вам ловушки или прятаться под носовым платком, чтобы выскочить оттуда с криком «Бу!» – продолжал Г. М. – Вы юрист и знаете, как себя вести. Если вы начнете вилять, мы можем просидеть здесь всю ночь. Чтобы не терять время, я познакомлю вас с известными мне фактами и буду задавать вопросы, а Боб запишет ваши ответы. Вам знаком парень по имени Вэнс Китинг, не так ли?

Зрачки Дервента слегка сузились.

– Да.

– Джем, сегодня днем он был убит в комнате, дверь и окно которой охранялись полицией. Кто-то дважды выстрелил ему в спину, практически в упор, а затем буквально растворился в воздухе. Проблема в том, что застрелен он был в доме номер четыре на Бервик-Террас, откуда вы не так давно съехали. И на столе там снова стояли десять чайных чашек.

Дервент стряхнул пепел с сигары, аккуратно положил ее на край пепельницы и пару минут сидел неподвижно, сцепив руки и глядя в пол.

– Это шокирующая новость, – наконец проговорил он. – Действительно ужасная… – Он поднял глаза. – Но что вы хотите от меня?

– Да, это известие может шокировать. Но удивляет ли оно вас?

– Вне всяких сомнений. И это еще мягко сказано. Надо же, чтоб это был именно Китинг! А ведь мы должны были встретиться с беднягой вчера вечером. Вдобавок, откровенно говоря, это очень похоже на то, что случилось на Пендрагон-Гарденс…

– Угу. Давайте с этого и начнем, – мягко предложил Г. М. – Я не стану интересоваться, что за злой рок преследует вас. Ведь стоит вам выехать из дома, там кто-то умирает. Постараюсь быть более прагматичным. Какого лешего вы мечетесь по городу, словно вас преследуют судебные приставы? Вы добропорядочный гражданин. В вашем положении иначе и быть не может. Но за последние два года вы успели пожить в доме номер восемнадцать на Пендрагон-Гарденс, в доме номер четыре на Бервик-Террас, в доме номер тридцать три на Вернон-стрит, и вот теперь я узнаю, что на следующей неделе вы опять собираетесь переезжать. Почему?

Было бы преувеличением сказать, что Дервент улыбнулся, скорее – едва заметная сардоническая складка появилась в уголках его рта. Но манеры адвоката остались столь же чопорными.

– Моя жена, – сказал он, – боюсь, что моя жена весьма чувствительна к окружающей атмосфере.

– Да ладно, сынок! Вы же это не всерьез? Вы действительно хотите сказать, что каждый раз, когда ей прискучит дом, она настаивает на переезде? А вы соглашаетесь?

– Именно так. Моя жена в совершенстве владеет искусством убеждать. Боюсь, вы можете меня неправильно понять, – сухо добавил он. – Я имею в виду силу слова. Слово может быть грозным оружием в руках любого человека, который желает спокойной жизни. Полагаю, не я первый сделал это открытие.

– И это единственная причина?

– Да, единственная.

– В таком случае, – сказал Г. М., сонно щурясь на мотыльков, вьющихся вокруг абажура, – вам лучше выслушать остальную часть истории.

Он выложил Дервенту все известные ему факты, и ему почти удалось поколебать невозмутимость адвоката. Тот даже встал с кресла и принялся мрачно вышагивать по веранде. Время от времени он ерошил редкие седые волосы на затылке, но это был единственный жест, в котором проявлялась его нервозность.

– Теперь вам понятно, как узок круг подозреваемых? – спросил Г. М., закончив свой рассказ. – Исключив версию с чужаком (полагаю, вы со мной в этом согласитесь), мы можем с уверенностью предположить, что похитил револьвер и застрелил из него Китинга кто-то из тех шестерых, которые прошлой ночью играли здесь в убийство. К тому же не стоит забывать, что под трупом был найден портсигар вашей супруги…

– Логически из этого ничего не следует, – с сомнением произнес Дервент. – Хотя признаю, что ваши соображения довольно убедительны. Что до миссис Дервент, то, уверяю вас, идея о ее возможной причастности к этому делу совершенно абсурдна. Я в этом абсолютно уверен. Сам портсигар ничего не доказывает, даже если на нем найдут отпечатки ее пальцев. У Вэнса Китинга была привычка ненароком прихватывать чужие вещи. Вы сами только что сказали, что на нем была шляпа его кузена. Если бы я обнаружил, что его карманы набиты моими сигарами, а в его винном погребе нашли полдюжины бутылок моего портвейна, я бы ничуть не удивился. Чего я действительно не могу понять и что кажется мне чистой дьявольщиной, так это… эти чайные чашки. Словно бы действительно что-то преследует меня по пятам.

– Мм… не исключено. Но давайте поговорим о Китинге. Я слышал, вы были его поверенным, значит довольно хорошо его знали?

Дервент задумался.

– Скажем, я был неплохо осведомлен о его юридических и финансовых делах.

– Для начала и этого достаточно. Он был богачом, не так ли?

– Об этом известно всему миру.

– Скажите-ка, Джем, вряд ли он удосужился составить завещание, а?

Вернувшись к креслу, Дервент поудобнее расположил в нем свое тощее тело и взял еще одну сигару.

– К чести Китинга надо сказать, он это сделал. Если помните, бедняга вечно пропадал в каких-то опасных экспедициях. Насколько я могу судить, без всякой полезной цели, а лишь для того, чтобы доставить всем как можно больше неудобств и заработать дурную славу. Мы с мистером Филиппом Китингом уговорили-таки его составить завещание. Наверняка вы захотите узнать его содержание. – Он помолчал, наблюдая, как большой коричневый мотылек выписывает круги под потолком. – Поскольку Китинг мертв, я, пожалуй, могу познакомить вас с ним. За исключением некоторых незначительных пожертвований, все его состояние поровну разделено между его кузеном, мистером Филиппом Китингом, и его невестой, мисс Френсис Гэйл.

– Обычно, сынок, вы не делитесь информацией… хм… безвозмездно, – заметил Г. М., приоткрывая один глаз. – Так с какой целью вы мне это сообщили?

Дервент нахмурился:

– Насколько я понимаю, задавая этот вопрос, вы хотели найти возможный мотив убийства. Так вот, я не вижу мотива. Это правда, что родители мисс Гэйл небогаты. Верно и то, что Филипп Китинг, как любой из нас, время от времени терпел неудачи в бизнесе. Но, откровенно говоря, Мерривейл, крайне маловероятно, что кто-то из них убийца. Кроме того…

– Кроме чего? Похоже, именно сейчас мы добрались до действительно важной информации.

– Завещание больше не имеет силы, – мрачно продолжал Дервент. – И здесь, признаться, я нахожусь в затруднительном положении. Я не могу сказать вам, откуда мне стало известно о существовании нового завещания. Юридическая этика – тонкая штука, а информация пришла ко мне не по официальным каналам. Думаю, нет необходимости добавлять, что новое завещание составлял не я. Но я точно знаю, что бедняга Китинг написал его около недели назад. Оно очень простое. Все свое состояние он завещал моей жене.

Глава восьмая

Отсутствие мотыльков

Какое-то время Г. М. глядел на Дервента поверх очков, сдвинутых на нос, и лицо его было так же бесстрастно, как у самого адвоката. Потом в его глазах мелькнуло нечто похожее на ироническое восхищение.

– Разрази меня гром, сынок, – воскликнул он, – я всегда считал вас крепким грецким орешком! Расколоть такой, может, и не сложно, но чтобы извлечь содержимое, приходится попотеть. Значит, так. Было ли широко известно о существовании нового завещания?

– Нет. Кроме Китинга и моего приятеля, который его составил, думаю, о нем знал только я.

– А как насчет миссис Дервент?

– Ох… Этого я не могу вам сказать, поскольку никогда ее не спрашивал. Но, – сухо признал адвокат, – мне представляется вполне возможным, что Китинг коснулся этой темы в разговоре с моей женой.

– Держу пари, что так оно и было. Видите, к чему это нас ведет? Это дает ей отличный мотив, но вы же понимаете, что мотив появляется и у вас?

– Разумеется. Поэтому я и рассказал вам об этом, – объяснил Дервент. – Через день-два история с завещанием станет общеизвестной. И я предпочитаю обсудить этот вопрос здесь, а не полагаться на умозаключения, к которым вы придете за моей спиной. Поэтому окажите мне любезность – выслушайте меня сейчас. – Он снова отложил сигару в сторону и наклонился вперед, остановив на Г. М. взгляд проницательных светло-серых глаз. – Я – не богатый человек. Некоторые капризы моей жены влетают мне в копеечку. Даже не хочу упоминать, например, во сколько мне обошлась аренда лимузина, чтобы отправить ее с помпой сегодня вечером в Стритхем навестить двух незамужних тетушек.

– Двух незамужних тетушек… Бедный Мастерс! – ухмыльнулся Г. М. – Так что же?

– Но, уверяю вас, Мерривейл, я не убивал Китинга, если у вас вдруг появилось такое подозрение. Не думаю, что вообще пошел бы на убийство… за деньги. И я не держал зла на этого мальчика. Напротив, я желал ему всяческой удачи.

– Вы желали ему удачи, – повторил Г. М. глухим голосом. – Это дело таит в себе массу сюрпризов. Ладно. Ответьте тогда, ухлестывал ли Китинг за вашей женой?

– Насколько мне известно, да.

– Между ними что-то было?

– К несчастью, нет.

Сержант Поллард поднял глаза от блокнота с записями.

– Я плохо расслышал последнюю фразу, сэр. Вы сказали: «к несчастью» или «к счастью»?

Дервент посмотрел на него с холодной снисходительностью.

– Я сказал «к несчастью»? Ах ты ж… Прискорбная оговорка, сэр. Конечно, я имел в виду «к счастью». В конце концов, нам всем известно, что добродетель – лучшее украшение красавицы. Поэты практически единодушны на этот счет, а некоторые шекспировские героини просто превращают ее в культ. Да, миссис Дервент добродетельна. Не побоюсь заявить, что, при всей ее любви к мужчинам, она одна из самых добродетельных женщин, которых я знал. К счастью, я еще способен вспомнить один или два эпизода из нашей ранней супружеской жизни, в противном случае мне бы оставалось только удивляться, какому биологическому процессу – более подходящему, пожалуй, для лимерика[18], чем для реальной жизни, – наш сын Джереми обязан своим существованием.

Он улыбнулся, и его улыбка была полна сдержанного обаяния.

– Вы застали меня, джентльмены, в настроении для откровенного разговора. Оно не часто меня посещает. Скорее всего, его вызвало ясное осознание того, что, когда это дело станет достоянием общественности, меня ожидает профессиональный крах. Я слишком стар, чтобы разразиться горькими стенаниями по этому поводу, хотя все же рассчитывал спокойно дожить оставшиеся годы. Даже если не принимать во внимание разоблачений, касающихся моей жены, факт остается фактом – я был последним жильцом в двух домах, где произошли странные и жестокие убийства. Именно поэтому я собираюсь рассказать вам обо всем, что случилось между Китингом и миссис Дервент.

Должен с сожалением признать, что никакой супружеской неверности не было и в помине, иначе у меня бы появились основания для развода. Моя жена знала, что, если Китинг захочет на ней жениться, я немедленно соглашусь развестись. Но в реальности и я, и она прекрасно понимали, что Китинг не женится на ней никогда и ни при каких обстоятельствах. Врожденное благоразумие миссис Дервент не позволяло ей вступить с ним в связь на каких-либо других основаниях. Она последняя женщина в мире, которая пустится во все тяжкие под влиянием импульса, уверяю вас. Так что роман закончился, не успев начаться.

– Понятно. Вы когда-нибудь говорили об этом с Китингом?

– Никогда, – ответил Дервент с некоторой брезгливостью. – И если не возражаете, я бы предпочел больше не возвращаться к этой теме.

Г. М. наклонился вперед:

– Успокойтесь, Джем. Я хочу задать вам последний вопрос. Неужели вы и в самом деле не верите, что ваша жена собиралась сегодня днем встретиться в доме на Бервик-Террас с Китингом? Не торопитесь, черт возьми! Подумайте, прежде чем отвечать. Я не намекаю на свидание известного толка. Я уверен, что ничего подобного быть не могло. Не часто свидания в заброшенном доме назначают, чтобы выпить чаю на пыльном чердаке, раскаленном до сорока градусов. Однако там вполне мог проходить мистический обряд, только вот ума не приложу какой. Но если бы с чайными чашками был связан определенный ритуал, вроде созерцания магического кристалла или собрания тайного общества, была бы ваша жена настолько заинтригована, чтобы прийти? Если ее не соблазнишь заняться любовью, то, может, ее привлекают глупости такого рода?

Дервент задумался.

– Да, это возможно. Дженет любит тайны так, как другие женщины любят сласти, хотя ее любовь к сладкому я тоже не нахожу предосудительной, – за неделю она съедает пятифунтовую коробку шоколадных конфет. Но собственная душа ее волнует больше. Поэтому…

– Что же?

– Поэтому я уверен, что на Бервик-Террас ее не приглашали, иначе она, вероятно, пошла бы. Дело в том, Мерривейл, что мне абсолютно точно известно, чем моя жена занималась сегодня днем. Минуту назад я упоминал двух ее тетушек и те расходы, на которые мне пришлось пойти, чтобы отправить ее к ним в личном лимузине. Если бы дело ограничилось только вечерним визитом, это обошлось бы гораздо дешевле. Но праздник должен был длиться весь день. Ей хотелось устроить для тетушек то, что она называет «днем удовольствий»: дневной спектакль, чай…

– Вы же не хотите сказать, – перебил его Г. М., – что арендовали машину на целый день?

Дервент кивнул:

– Да, начиная с полудня. Весь день она провела в обществе своих теток. Сержант может записать их имена и адрес: Элис и Лавиния Беркхарт, «Голубятня», Парк-роуд, восемнадцать. Днем они ходили в театр Шафтсбери на «Шекспировское возрождение». Потом пили чай у Фраскати – мне было поручено заказать его на пять часов. – Он иронически посмотрел на них и после паузы продолжил: – Вечером она переоделась в свое самое нарядное вечернее платье и отправилась к тетушкам на вечеринку, чтобы встретиться с их друзьями. Поскольку это мероприятие планировалось за неделю, если не за две, я очень сомневаюсь, что ее перемещения сегодня были хоть как-то связаны с десятью чайными чашками.

– Состряпано чертовски аккуратно, сынок. – Г. М. смерил адвоката странным, подозрительным и даже недоброжелательным взглядом. – Не хочется придираться по мелочам, но вы уверены, что все это происходило на самом деле? А если это всего лишь ее слова?

– А уж тут, мой дорогой Мерривейл, решайте сами.

– Ох, – вздохнул Г. М., неуклюже вставая со стула.

Он двинулся к выходу и остановился, принюхиваясь, как людоед, в теплую ночь. Хотя ночные мотыльки то и дело бились о его массивное тело, ни один из них не задел прямого, как струна, элегантного старого адвоката. Старик, очевидно, чем-то пугал их.

Поллард, заметив, как хозяин дома искоса бросает на Г. М. настороженные взгляды, с удовлетворением подумал, что поймал того по крайней мере на одной лжи. Он хорошо запомнил, что они остановились у дома номер тридцать три на Вернон-стрит как раз тогда, когда водитель лимузина спрашивал женщину, выходящую из двери, не она ли миссис Дервент. А ведь если машина была арендована на целый день, шофер уже давно должен был с ней познакомиться. Но что из этого следует?

– Джем! – Г. М. заговорил, не оборачиваясь, словно обращался к ночи. – Нам многое удалось запутать в этом коротком разговоре, но, что бы еще ни было сокрыто, надеюсь, вы не станете отрицать, что Китинга кто-то убил. У вас есть на этот счет какие-то соображения?

– Есть. Я предлагаю вам поискать связь.

– Связь?

– Вот именно. Тот единственный фактор, который является общим для случаев Китинга и Дартли, – произнес Дервент с легким оттенком раздражения. – Боюсь, мальчик мой, что из-за сенсационности смерти Китинга вы рискуете забыть о смерти Дартли. Какой общий для обоих случаев элемент сразу бросается в глаза? В деле Дартли появляется имя старого Бенджамина Соара, который с тех пор уже успел отойти в мир иной. В случае Китинга, в списке из шести человек, которые посетили вчера вечером мой дом для увлекательной, хотя и довольно глупой игры в убийство…

– Да, я как раз к этому и вел.

– …Есть имя молодого Бенджамина Соара, который работал со стариком рука об руку последние несколько лет.

– Не знаю, единственный ли это общий фактор. Ваше имя и имя вашей жены тоже фигурируют в обоих делах. Так что все зависит от перспективы. А вы что вообразили? Кровожадного антиквара, рыщущего среди своих безделушек? Так, сынок? А действительно, разве вам никогда не приходило в голову, что в антикварных лавках есть что-то жутковатое? Многих писателей эти магазинчики просто зачаровывали. Вспомните Маркхейма[19], затаившегося с кинжалом среди часов, или Готье, купившего в подобном месте ногу мумии[20], или…

– Вздор! – оборвал его Дервент, сверкая глазами. – Соар-младший – способный и компетентный бизнесмен, который занимается своим делом, как принято выражаться, «с огоньком». Я и не думал намекать, что он убил Дартли или беднягу Китинга. Его присутствие в моем доме на вечеринке с убийством – не совпадение. Я давно с ним знаком. Мы познакомились во время расследования убийства Дартли, оказавшись… э-э… общим фактором в уравнении.

– Тогда в чем же совпадение?

– А вот в чем, – начал Дервент каким-то другим, напряженным голосом. Полларду показалось, что он пытается скрыть волнение, но его выдавали руки: он бессознательно царапал ногтями поверхность стола. – Возможно, вы помните, что Дартли за день до своей смерти предположительно купил у старого Бенджамина Соара набор чайных чашек из майолики с узором из павлиньих перьев?

– Да.

– И что покупка чашек держалась в секрете, чтобы не сказать – в большой тайне?

– Да.

– Тогда, может статься, вам будет интересно узнать, что вчера, за день до смерти, Китинг тоже купил в магазине Соара некую вещь. И тоже на условиях определенной секретности. Причем он не посещал магазин лично, как, в свое время, и Дартли. Предмет, который приобрел Китинг, представлял собой миланскую ткань или шаль необычайной красоты и очевидной древности, сотканную из нитей с добавлением сусального золота и украшенную орнаментом из павлиньих перьев, – не удивлюсь, если это та скатерть, которую вы нашли в комнате с чайными чашками.

Дервент откинулся на спинку кресла и впервые улыбнулся – с большим удовольствием и совсем по-человечески. Но если он ожидал, что его сообщение произведет фурор или окажется для Г. М. новой головоломкой, то просчитался. Г. М. лишь покачал головой:

– Откровенно говоря, чего-то в этом роде я и ожидал. Этот эпизод может оказаться довольно значимым, но тем не менее меня больше интересует ваша вечеринка с убийством. Вам известны какие-нибудь подробности сделки?

– К сожалению, нет. Только сам факт.

– Как вы вообще об этом узнали?

– Мистер Соар мимоходом упомянул об этом на той злополучной вечеринке, которая вас так интересует. – К Дервенту снова вернулась обычная сдержанность, и его голос зазвучал ровно и холодно. Он сложил ладони, постукивая кончиками пальцев. – Не следовало допускать этого… этого глупого ребячества, хотя, признаюсь, идея поначалу показалась мне привлекательной. Вы, конечно, знаете, что мистер Китинг не явился, и мы все гадали почему. А мистер Соар…

– Ага, вот мы и перешли к делу! – проурчал Г. М., оживившись впервые за весь вечер. Он повернулся на сто восемьдесят градусов. – Значит, вас удивило, что Китинг не пришел на вечеринку?

– В высшей степени. Как раз Китинг ожидал эту игру с особенным энтузиазмом. Кажется, это была именно его идея. Ему не терпелось попробовать свои силы в роли детектива. Могу я узнать, почему вас так интересует эта вечеринка?

– Не так быстро, сынок. Вы не пытались выяснить, почему он не явился?

Дервент нахмурился:

– Да ладно вам, Мерривейл! Я ожидал, что он будет сопровождать мисс Гэйл. Она приехала одна, несколько на взводе и явно не расположенная беседовать о женихе. Я решил, что между ними произошла размолвка. В сложившихся обстоятельствах беспокоить ее было бы бестактно.

– Ну разумеется. А знаете ли вы что-нибудь о ссоре между Китингом и парнем по фамилии Гарднер – возможно, из-за той же девочки Гэйл?

– Впервые об этом слышу.

– Кажется, вас это удивило. Вы уверены? Давайте оставим старомодную чопорность и рыцарство. Вся эта неприятная история произошла накануне вашей вечеринки, в понедельник вечером. Дошло даже до того, что Гарднер угрожал убить Китинга.

Адвокат задумался.

– Да, для меня это новость. Могу лишь заметить, что считаю эту историю крайне маловероятной. Подумать только! Рон Гарднер! К тому же во вторник утром я видел Китинга. У меня были дела в Вестминстере, и кое-какие вопросы нужно было обсудить с самим Китингом, поэтому я зашел к нему домой. Могу вас уверить, он не упоминал ни о каких неприятностях. Напротив, был в отличном расположении духа и с нетерпением ждал вечера и игры.

– То есть во вторник утром, – с нажимом проговорил Г. М., – Вэнс Китинг все еще рассчитывал прийти на вашу вечеринку, а? Значит, за те несколько часов между утром вторника и обедом, когда он сообщил Френсис Гэйл, что никуда не пойдет, произошло нечто такое, что заставило его передумать… О господи! Говорил я Мастерсу, что это самый важный для нас вопрос. – Он помолчал. – Теперь давайте вернемся к вопросу, который считает самым важным Мастерс. Джереми Дервент. Джанет Дервент. Филипп Китинг. Рональд Гарднер. Френсис Гэйл. Бенжамин Соар… Джем, кто из этих людей умыкнул револьвер из вашего дома?

– Не знаю, Генри, – устало ответил Дервент.

Наступила тишина.

– Я боялся, что вы так и скажете, – признался Г. М. – Наш шутник слишком тонок, чтобы позволить поймать себя с объемным револьвером, и умудрился умыкнуть его из-под самого вашего носа. Тем не менее вы – хозяин. Вы должны были заметить куда больше, чем Френсис Гэйл.

Дервент закрыл глаза и сосредоточился, снова соединив ладони.

– Вы правы. Посмотрим, что мне удастся вспомнить. Около половины десятого моя жена оставила игру и поднялась к себе, сославшись на головную боль. Я отчетливо помню, что револьвер в это время оставался на каминной полке в гостиной. После того как она нас покинула, мы больше не играли. Просто сидели в гостиной и болтали. Где-то в половине одиннадцатого Филипп Китинг сообщил, что ему пора уходить. Остальные тоже начали прощаться. Я предложил всем напоследок выпить по стаканчику в моем кабинете. Мужчины согласились, к нам присоединилась и мисс Гэйл. Из гостиной я выходил последним. Мой взгляд упал на револьвер, и я подумал, что надо обязательно напомнить Рональду Гарднеру, чтобы он не забыл его забрать. Я достаточно ясно все излагаю? – На мгновение он открыл глаза, но тут же снова прикрыл их. – Мы прошли в мой кабинет. Мужчины взяли себе виски с содовой, мисс Гэйл предпочла легкий херес. За все время никто из нас не покидал комнату. Мисс Гэйл, как я уже говорил, в ту ночь казалась немного взвинченной. Едва пригубив свой херес, она вдруг разнервничалась, да так, что слезы выступили из глаз. Извинившись, она почти выбежала из комнаты. Мы были просто ошарашены. Рональд Гарднер залпом допил свой виски и поспешил за мисс Гэйл, объяснив нам, что она обещала подвезти его до дома. Я пошел с ним к выходу. К двери гостиной, которая, думаю, была закрыта, Гарднер не приближался. Когда я напомнил ему о пистолете, он пробормотал что-то вроде: «О, все в порядке, он остается в хороших руках». Тогда я просто решил, что он торопится за мисс Гэйл и ему сейчас не до пистолета. Девушка уже сидела в машине. Я проводил Гарднера до ворот и немного задержался там, наблюдая, как они трогаются.

Вернувшись к дому, я увидел на крыльце мистера Соара. В холле Филипп Китинг доставал из гардероба шляпу. Понятия не имею, заходил ли кто-нибудь из них в гостиную. У Филиппа Китинга была машина, а мистер Соар решил прогуляться до ближайшей станции метро «Нотинг-Хилл-Гейт» пешком. Я обнаружил, что револьвера нет, только когда стал запирать дом и гасить свет. Тогда я не понял, что означают слова Гарднера, как не понимаю и сейчас. Это все.

Хотя сигара Дервента давно погасла, он стряхнул пепел в пепельницу изящным движением костлявой кисти, словно ставя в своем рассказе финальную точку. Затем снова исподтишка бросил взгляд на Г. М., и в его глазах блеснул живой ум. Поллард всегда потом вспоминал его таким, каким запомнил в тот момент: слегка взъерошенные, редкие седые волосы, легкая улыбка на губах, рука, зависшая над пепельницей, словно для того, чтобы передвинуть шахматную фигуру. Слабый ветерок зашуршал в листьях деревьев возле веранды, и воздух наполнился ароматом белых цветов.

– Никаких вопросов, Генри?

– Никаких вопросов. Вы сказали все, что хотели, – пожал плечами Г. М., грузно поднимаясь со стула. – Полагаю, нам пора. Сегодня ночью мне есть о чем подумать.

– Значит, я удовлетворил ваше любопытство?

– Мое любопытство? Вы же понимаете, что нет, – довольно резко ответил Г. М. – Хотел бы я знать, что сейчас у вас на уме. Я отдаю должное вашей старомодной порядочности и нежеланию обвинять кого-то за его спиной в краже револьвера или совершении этого невероятного преступления.

– Это не порядочность. Это осторожность.

– Да, конечно. Но эти понятия часто означают одно и то же. Видите ли, я никак не возьму в толк, к чему вся эта порядочность по отношению к мебели?

– Прошу прощения?

Г. М. сморщил нос.

– У меня есть друг по имени Мастерс. Его особое беспокойство вызывают вещи, которые никак не могли произойти, однако произошли: например, сегодняшнее убийство. Казалось бы, самое загадочное в этом деле – это таинственное исчезновение убийцы из комнаты на чердаке. Однако это исчезновение вас совершенно не беспокоит, более того, оно не вызвало у вас даже малейшего проблеска интереса, вы не сочли нужным даже упомянуть о нем. Мне бы хотелось знать – почему? Сама комната вас тоже не заинтересовала. Я упомянул кучу мебели, которую туда занесли грузчики: стол и стул из красного дерева, довольно неплохой ковер, диван. И вы почему-то меня не поправили: «Не знаю насчет остального, но диван туда никто не привозил».

Хотя это именно так, Джем: перевозчики до дивана даже не дотрагивались. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы об этом догадаться. Дивану явно много лет, и он порядком потерся. Когда я хлопнул по нему ладонью, в воздух поднялось облако пыли. Значит, его оставили в доме последние жильцы. И мне просто любопытно…

– Почему я не упомянул о диване? О господи! – рассмеялся Дервент. – Ну разумеется, я не упомянул о нем. Потому что просто не придал этому никакого значения. Да, он принадлежал нам, и мы не стали забирать его с собой. Видите ли, Джанет всегда любила этот диван. Осмелюсь предположить, что для нее он был символом восточной роскоши. Даже когда он несколько обветшал, мы не выбросили его, а отправили на чердак.

– Видимо, он действительно обладает каким-то особым очарованием. Френсис Гэйл тоже им заинтересовалась. Причем настолько, что не обратила внимания ни на что другое и даже не заметила чайных чашек. Вот любопытство у меня и разыгралось, только и всего. Ладно, не будем вас больше задерживать. Спокойной ночи.

Дервент поднялся и прошел с ними до выхода.

– Спасибо. Говорю – bientôt[21], джентльмены, потому что не сомневаюсь, что полиция вскоре захочет встретиться со мной опять. Уверен, полицейские захотят узнать, чем я занимался сегодня днем. – Он заговорил с внезапной серьезностью: – Поверьте, я искренне благодарен за этот визит. Большего я сказать не могу. Жаль, что нам не удалось обсудить искусство убийства в более дружелюбной обстановке, за сигарой и бутылкой портвейна, а не на веранде, кишащей ночными насекомыми. Тем не менее одну вещь вы должны были заметить…

Г. М. обернулся.

– Вы могли заметить, – странно улыбнувшись, проговорил Дервент, – что меня не коснулась ни одна ночная бабочка. Спокойной ночи, джентльмены. Спок-о-о-йной ночи!

Глава девятая

Совесть биржевого маклера

Едва пробило девять утра, а сержант Поллард уже поднимался по грязной лестнице в кабинет с видом на набережную. Приказ явиться к Г. М. он получил еще вчера вечером, после визита к Дервенту. В восемь он успел заскочить в Скотленд-Ярд. Во время расследования убийств сержант был для старшего инспектора кем-то вроде секретаря, и в его обязанности входило составление информационной сводки обо всем, что случилось за ночь. Отчет, содержащий несколько новых жутковатых фактов, был готов, но Мастерс так и не появился.

Впрочем, не было и Г. М., в чем Поллард убедился, переступив порог кабинета. В большой захламленной комнате было так тихо, словно этажом ниже и не стрекотали пишущие машинки, и казалось, что ее от Уайтхолла отделяет непроницаемая стена. Повсюду виднелись следы неряшливого присутствия Г. М. – от разбросанных бумаг до окурков сигар. День обещал быть жарким, и Поллард открыл оба окна. Потом обошел комнату, задержавшись у мефистофелевского портрета Фуше[22], висевшего над каминной полкой. Наконец он уселся за стол Г. М., закурил сигарету и начал перечитывать собственный отчет.

Отчет о вскрытии: покойный был убит двумя пулями, выпущенными из револьвера сорок пятого калибра. Одна пуля пробила верхнюю затылочную кость и застряла в лобной кости над левым глазом. Другая пуля вошла в спину между третьим и четвертым поясничными позвонками, перерезав нервы спинного мозга и, пройдя под углом вверх, остановилась рядом с правым легким. Оба выстрела были произведены в дюйме от тела.

Баллистическая экспертиза: обе пули, извлеченные из тела, без всякого сомнения, были выпущены из револьвера «ремингтон» сорок пятого калибра, представленного на экспертизу (регистрационный номер отсутствует).

– И это все, – произнес Поллард вслух. Он перевернул страницу и углубился в чтение выжимок из отчета участкового инспектора.

Мебель. Утром во вторник, 30 июля управляющий мебельной компании «Атлас», расположенной на Оксфорд-стрит, получил напечатанное на машинке письмо с просьбой прислать один складной стол из красного дерева, два легких стула из того же материала, один однотонный черный ковер размером 10 × 12, один комплект черных бархатных штор с карнизом на окна размером 4 × 5. (Это не та компания, которая поставляла мебель в случае Дартли.) В конверт были также вложены десять банкнот по десять фунтов стерлингов. Вся мебель была заказана на имя некоего Гранта. В тот же день транспортная компания «Картрайт», Кенсингтон-Хай-стрит, получила письмо с указаниями забрать мебель и отвезти на Бервик-Террас, четыре. Ключа к письму не прилагалось: предполагалось, что дверь будет не заперта. Мебель была оставлена в холле на первом этаже, но из-за ошибки магазина «Атлас» доставили только один из двух заказанных стульев. (Компания «Картрайт Лтд» занималась перевозкой мебели и в случае с Дартли.)

На этом месте Поллард, который бессознательно прислушивался к шагам на лестнице, оторвался от записей.

– Извините, – довольно холодно произнес чей-то голос, но его холодность, возможно, объяснялась излишней нервозностью.

В дверях, прижимая к груди котелок, стоял полный, суетливого вида мужчина. Его круглое лицо, несмотря на отливающие сталью серые глаза, лучилось довольством и добродушием, жидкие каштановые волосы были зачесаны назад и блестели в солнечных лучах, поблескивал на солнце и сшитый на заказ черный костюм. Мужчина был явно чем-то встревожен. Он ступил в комнату с опаской, словно ожидая, что на него опрокинется ведро воды, подвешенное над дверью. Поллард узнал его сразу.

– Вы же не можете быть Мерривейлом? – неуверенно проговорил визитер, дружелюбно улыбнувшись. – Мне сказали… э-э… подняться сюда. Я считаю, все на свете можно уладить, но мне никогда не доводилось дергать за такое количество ниточек, чтобы получить от полиции хоть каплю информации. И заметьте, я – родственник погибшего. Черт знает что такое, вот как я это называю. Меня зовут Китинг. Филипп Китинг.

– Да, сэр. Входите. Сэр Генри Мерривейл скоро подойдет.

– Послушайте, а я вас, случаем, не знаю? – с интересом взглянул на сержанта Филипп. – Конечно знаю; мы с вами где-то встречались. Нет, не подсказывайте – я никогда не забываю лиц. Я бы вспомнил ваше имя с легкостью, если бы эта ужасная история не выбила меня из колеи.

Известие о том, что Поллард – офицер полиции, казалось, слегка его обескуражило, но он умело выудил из него подробности их встречи, тем самым подводя под знакомство твердую базу, что, с его точки зрения, позволяло рассчитывать на определенные преференции. Пододвинув стул поближе к столу, он понизил голос. Поллард подумал, что, беседуя с этим субъектом, лучше держать ухо востро.

– История довольно мерзкая, – со вздохом сказал Китинг. – Как вы считаете?

Поллард согласился с этим утверждением.

– В каком-то смысле, – задумчиво продолжил Китинг, – это заставляет меня чувствовать себя совершеннейшей свиньей.

– Что именно?

– О, вчерашняя небольшая перепалка с Вэнсом перед самым его уходом. Что ни говори, Вэнс нередко пытался втянуть меня в свои психологические игры, ну и я отвечал ему тем же. Ничего серьезного, но вы знаете, как такие вещи застревают в голове. Остается осадок, и все время думаешь, что в последний раз, когда видел человека живым, ты сказал…

Доверительный рассказ Филиппа Китинга был прерван шумным появлением Г. М. В этот раз действительно было на что посмотреть. Из чистой вредности, причину которой Поллард хорошо понимал, сегодня Г. М. не отказался нацепить на себя воротничок. Напротив, в дополнение к своему древнему цилиндру, он вырядился в великолепный, хотя и несколько тесноватый, утренний костюм, который состоял из сюртука-визитки, полосатых брюк, треугольного воротничка «под бабочку» и серого шейного платка. Обильно потея и яростно вращая глазами, он ввалился в дверь, элегантный, как двухколесный экипаж. Его внешний вид являл собой живую иллюстрацию того, что ждет от своих служащих правительство. Правда, драматический эффект несколько смазался, когда он достал трубку из кукурузного початка и, водрузив ноги на стол, раскурил ее с видимым удовольствием.

Филипп Китинг приветствовал его с деликатной сердечностью.

– Если бы не печальные обстоятельства, сэр Генри, я был бы счастлив познакомиться с вами, – со вздохом проговорил Китинг. – Но эта история абсолютно выбила меня из колеи, как я уже признавался сержанту Полларду. Мы с Вэнсом относились друг к другу скорее как родные братья, чем как кузены.

– Спасибо, сынок. Да, это должно было стать для тебя своего рода шоком, – ответил Г. М., отводя взгляд в сторону. – Старик Боко сообщил тебе все факты, не так ли? Я попросил его об этом.

– Комиссар? Да. Но дело не только в смерти Вэнса. Видите ли, эта история может иметь для меня определенные последствия, – проговорил Китинг, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что дверь закрыта. – Я часто повторял Вэнсу: легко идти против традиций, когда не нужно зарабатывать себе на хлеб. Вы можете счесть меня ханжой, но это не так. «Играй по правилам и не валяй дурака» – вот мое кредо. Понимаете, что я имею в виду? К тому же я помолвлен с леди Прунеллой Аберистуит, дочерью графа Глэмбейка. Это ни для кого не секрет, – добавил он несколько смущенно. – А старина Глэмбейк…

– Не хочу тебя перебивать, сынок, – буркнул Г. М., вынимая трубку изо рта. – Однако не мог бы ты внятно объяснить, о чем ты тут толкуешь?

– Разве вы не выяснили, кто убил Вэнса?

– Пока еще нет. А ты?

– Я не могу сказать, кто конкретно это был. Но я точно знаю, что это было тайное общество под названием «Десять чайных чашек».

Наступила пауза. Г. М. отложил трубку в сторону. Филипп Китинг смотрел на него с такой обезоруживающей искренностью и с такой тревогой на добродушном круглом лице, что Г. М., казалось, несколько опешил.

– Очень интересно, сынок. И что тебе известно об этом обществе?

– Боюсь, не очень много. Пара туманных намеков от Вэнса, ну и сам я кое-что разузнал… Хорошо… Я думаю, это что-то вроде религиозной организации.

– Религиозной?

– Не в хорошем смысле этого слова. Члены этого общества чему-то поклоняются, но я так и не понял, чему именно. То ли занимаются магией, то ли ищут вечной жизни, то ли верят в переселение душ – что-то из разряда подобной богомерзкой чепухи. Как бы то ни было, один из законов этого общества гласит, что любой мужчина, принявший членство, имеет право назвать своей невестой, принеся обет или еще что-то в этом роде, любую женщину-члена, какую только пожелает. Ну, все мы всего лишь люди, и я вовсе не против маленьких удовольствий, при условии сохранения приватности, разумеется. Но не этот же оккультный нонсенс! И вот в чем дело… Видите ли, у меня есть веские основания подозревать, что жена Дервента является членом этого, так сказать, клуба.

– Да, ваша версия имеет смысл, – согласился Г. М., внимательно изучая носки своих туфель. – Однако возникает ряд вопросов. Насколько велико это общество? Когда оно было создано? Кто его основал? Что означают чайные чашки? И гарантирует ли это общество своим членам вечную жизнь после выстрела в голову?

Филипп покачал головой:

– Боюсь, у меня нет для вас ответов. Информация собиралась мной по крупицам. Понимаете, что я имею в виду? Мне кажется, Вэнс должен был получить посвящение в члены тайного общества, в котором жена Дервента – что-то вроде идейного вдохновителя.

Интересно, подумал Поллард, что история о десяти чайных чашках, на первый взгляд совершенно неправдоподобная, теперь не выглядела таковой ни в малейшей степени. Она не только укладывалась в его первоначальную гипотезу. Она ее подтверждала. Образы Вэнса Китинга и Джанет Дервент неожиданно с легкостью вписались в узор из павлиньих перьев. Поллард сам был свидетелем, как Китинг, входя в комнату с чайными чашками, снял шляпу. Он сам мог подтвердить, что даже в душный летний полдень в этой комнате царила особенная жутковатая атмосфера. И можно сколько угодно рассуждать о шарлатанстве, но факт остается фактом: Китинг завещал миссис Дервент состояние в несколько сотен тысяч фунтов.

У Полларда было достаточно времени, чтобы все это обдумать, поскольку Г. М. довольно долго хранил молчание. Наконец тот взял в руки трубку, словно подводя под разговором черту.

– Ты принес нам настоящую бомбу, мальчик мой, – начал он. – И мне понадобится время, чтобы хорошенько над всем поразмыслить. Видишь ли, твой рассказ стал для меня большим сюрпризом. Я ожидал услышать от тебя совсем другую историю. Когда ты спросил: «Разве вы еще не выяснили, кто убил Вэнса?» – я ошибочно предположил, что знаю, на что ты намекаешь. Я решил, что ты имеешь в виду парня по имени Гарднер.

Филипп открыл было рот и снова закрыл его. Почему-то казалось, что ему стало как-то неуютно.

– Нет. Нет. Тьфу, пропасть! Это же сущая ерунда. По крайней мере, я не вижу…

– Подожди-ка, кажется, тут возникла какая-то путаница. Разве не ты вечером в понедельник на вечеринке с убийством сказал Френсис Гэйл, что между Гарднером и Китингом произошла ссора и Гарднер даже угрожал застрелить Китинга? Я долго пытался разобраться в этой истории и хочу наконец узнать правду.

– Боже милостивый! – воскликнул Филипп с неподдельным изумлением. – Послушайте меня! Вы все перепутали. Это не Рон угрожал убить Вэнса. Это Вэнс угрожал убить его и, черт возьми, едва не убил. Я видел это своими глазами. Вэнс вопил, что убьет Рона, загнал того в угол, чтобы выбить признание. Потом выстрелил в него, но не думаю, что он на самом деле хотел убить, потому что пуля пролетела довольно далеко и разбила бокалы, которые Бартлетт, камердинер Вэнса, нес на подносе.

– Что ж, рад слышать, что их встреча прошла без недоразумений, – заметил Г. М. – Просто приятный светский вечерок, а? Когда, говоришь, это произошло?

– В понедельник вечером, в квартире Вэнса. – Филипп нахмурился, но, похоже, не слишком разволновался. – И все же на вашем месте я бы не придавал этому происшествию большого значения. Вэнс становился дьявольски раздражительным, когда заводился. Он называл это артистическим темпераментом или еще какой-то белибердой. Я открою вам маленький секрет. Вэнс был хорошим человеком, и мужества у него было вдвое больше, чем у любого другого, но в глубине души он страшно боялся огнестрельного оружия. Ума не приложу почему. Он бы скорее умер, чем признал это, и с детских лет пытался победить свой страх. Возможно, схватив пистолет, он просто потерял голову…

– По-моему, это не такая уж и мелочь, сынок. Расскажи, что там в точности произошло?

– Ну, если это необходимо… – Филипп замялся, скосив глаза на свои тщательно отполированные ботинки. – Так получилось, что у меня квартира в том же доме, что и у Вэнса, но двумя этажами выше. Мы довольно часто заходили в гости друг к другу. В понедельник вечером, около восьми, я решил к нему заглянуть. Стучать в дверь я не стал, ее никто никогда не запирает. Надо сказать, что через всю квартиру Вэнса проходит длинный холл. – Он помолчал. – К сожалению, я не из тех парней, которые, подслушав мимолетный разговор, способны пересказать его слово в слово. Всегда удивляюсь, как ловко это у них получается в зале суда. К тому же все произошло очень быстро. В общем, я находился в холле, когда услышал, как Вэнс бушует в гостиной. Он вопил: «Теперь я загнал тебя в угол, просто признай это!» – ну или что-то в этом роде. Рон что-то невнятно ответил, потом Бартлетт – камердинер Вэнса – закричал: «Ради бога, сэр, осторожней!» И – бах! – пистолетный выстрел и звон бьющегося стекла. Сначала я просто растерялся и не знал, что делать. Затем я… э-э… подкрался к двери гостиной и осторожно заглянул в нее. Предо мной стоял Вэнс с револьвером в руках, немного поодаль – мрачный Рон, а у приставного столика с подносом, бутылкой и парой разбитых вдребезги бокалов, съежился Бартлетт. Дверь с другого конца комнаты была приоткрыта, и из нее выглядывал Хокинс – это официант, который подает блюда. Все застыли, как чертовы восковые фигуры.

– Понятно. И что ты предпринял?

– Дело в том… – с горячностью начал Филипп и остановился. – Войдите в мое положение, – продолжил он, сменив тон на что-то вроде голубиного воркования. – Вэнс мог сколько угодно манкировать условностями, но для меня оказаться замешанным в какой-то скандал или, боже упаси, в судебный процесс… Что сказал бы отец Прунеллы?

– Ты намекаешь, что на цыпочках попятился от двери и умчался оттуда так быстро, как только смог?

– Коротко говоря, так оно и было. Поймите меня правильно. Я решил не вдаваться в подробности этого дела. В конце концов, меня оно не касается. Знаете, в добрый час молвить, а в худой промолчать – такое у меня правило. Поэтому я решил, – признался он с самодовольством, граничившим с истинной прозорливостью, – не портить ни с кем отношений и не заводить речь об этом случае, пока кто-то сам меня о нем не спросит. Никто и не спросил. Но, конечно, я счел своим долгом намекнуть о случившемся Френсис Гэйл. Это замечательная девушка, сэр Генри. И на вечеринке у Дервента я почувствовал, что просто обязан объяснить ей, почему Вэнс не захотел прийти…

Г. М. бросил на него недобрый взгляд.

– И напугал ее до полусмерти, – заметил он. – Представляю, как ее романтическое воображение рисует картину дуэли на пистолетах в двадцати шагах от Гайд-парка. Ты просто эталон тактичности, сынок. Я знаком с ее интерпретацией твоей истории. Значит, ссора произошла из-за Френсис Гэйл?

– Так мне представляется, – чопорно ответил Филипп. – Я определенно слышал, как Вэнс произнес ее имя.

– Получается, кузен Вэнс ревновал? Пытался заставить Гарднера признаться в интрижке с его невестой?

– Я такого не говорил, – невозмутимо возразил Филипп. – Я понятия не имею, о чем там шла речь, и упомянул ее имя лишь для того, чтобы вы лучше уяснили, какой взрывной темперамент был у Вэнса. Френсис – порядочная девушка, и никто не скажет о ней худого слова. – Он откинулся на спинку стула, сложив пухлые руки в замок. – Их ссора – сущие пустяки. Десять чайных чашек – вот что имеет значение. Вы должны в этом разобраться. Этот трюк с исчезновением убийцы тревожит меня больше всего. Я ушам своим не поверил, когда мне о нем рассказали. Кстати, сегодня днем, когда, должно быть, все и случилось, я был на коктейльном приеме в Дорчестере. Так вот, исчезнувший убийца наверняка как-то связан с чайными чашками. Если хотите знать мое мнение, то там где-то спрятан механизм, который…

– Опять же, жаль тебя перебивать, – прервал его Г. М., – но так просто отмахнуться от истории с ссорой у нас с тобой вряд ли получится, сынок. Хм, нет-нет. После твоего заявления фигура Гарднера предстает в весьма зловещем свете…

– Не делайте поспешных выводов, – возразил Филипп, явно не желая наживать себе врагов. – Рон – достойный человек. Он бы мог отлично играть в крикет, если бы держал себя в хорошей форме. Я так прямо и заявил ему: нельзя глушить виски и рассчитывать на хороший глазомер. Это же и младенцу ясно. Вдобавок он написал неплохую книгу о путешествиях, – во всяком случае, мне ее хвалили. – Филипп озорно улыбнулся. – Я часто дразнил его, спрашивая, кто же настоящий автор. Но, боюсь, он полный осел во всем, что касается денег. Потому и потерял почти все свое состояние. Да, из песни слов не выкинешь. Хотя, честно говоря, я не замечал, чтобы его это сильно волновало. Одна только вещь меня беспокоит…

– Оружие, а?

– Значит, вы тоже заметили, – проговорил Филипп слегка изменившимся голосом. – Ну да, оружие. Сэр Генри, Вэнс выстрелил в Рона в понедельник вечером из того же револьвера, из которого был убит он сам.

– Ты в этом абсолютно уверен?

– Абсолютно. Я часто видел этот револьвер у Рона – его не перепутаешь ни с каким другим. Когда я заглянул в гостиную, то сразу его узнал. Освещение, конечно, было так себе, горела только пара настольных ламп. Но Вэнс стоял как раз рядом с одной из них, и свет падал прямо на револьвер. Господи, представьте, как я был ошарашен, когда увидел этот револьвер в среду на вечеринке у Дервента! И заметьте, Рон сам его туда притащил. По правде говоря, он больше беспокоился о жестяном кинжале, который тоже был с ним, чем о револьвере. Конечно, я не стал его ни о чем спрашивать. И не могу сказать, что это вообще произвело на меня какое-то впечатление. Даже Рон не такой болван, чтобы убить Вэнса из своего собственного револьвера. Но, конечно, как ни крути, это вызывает вопросы. Оружие принадлежит Рону. Он принес его в дом Дервента. Потом унес его с собой, а значит, был последним человеком, который держал его…

– Постой-ка! – взревел Г. М., так резко выпрямившись в своем кресле, что Филипп вздрогнул. – Думай, что говоришь, сынок. Сосредоточься как следует и смотри ничего не напутай. Ты уверен, что Гарднер унес этот револьвер из дома Дервента после вечеринки?

– Да, конечно. Спросите молодого Бена Соара, если не верите мне.

На столе Г. М. пронзительно зазвонил телефон. Несколько мгновений он сидел, глядя перед собой пустым взглядом, а потом поднял трубку и прижал к уху. Когда он положил трубку и поднялся с кресла, его лицо было абсолютно непроницаемым.

– Сынок, – обратился он к Филиппу будничным голосом. – Я хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Не мог бы ты подождать минут десять в комнате внизу, пока я не позову тебя обратно? Это хорошая комната. Все высоколобые сиятельные дипломаты обычно дожидаются в ней. У меня там «La Vie Parisienne»[23], юмористические скетчи – то, что любит эта публика. Спасибо. Эй, Лоллипоп!

Когда Китинга, подозрительного, но все еще настроенного вполне дружелюбно, выпроводили из кабинета, Г. М. повернулся к Полларду.

– Это Мастерс звонил, – пояснил он не без ехидства. – Вернулся из своей увеселительной поездки в Стритхем. Он не один. С ним – Френсис Гэйл. И кажется, она желает рассказать нам что-то о диване.

Глава десятая

Отметина на ковре

Старший инспектор Мастерс появился один, зато с почти королевским величием. Он был свежевыбрит, бодр и любезен. В одной руке он держал портфель, в другой – небольшой саквояж.

– О сэр, – пророкотал он безо всякого смущения, а может, просто хорошо его скрывая, и с величайшей аккуратностью положил на стол шляпу. – Сегодня немного прохладнее, вы не находите? Доброе утро, Боб.

– Хо-хо! Да брось, Мастерс, тебе меня не одурачить. Разрази меня гром, я целую ночь дожидался рассказа об интервью с «проклятием Кенсингтона», так что и не думай лишить меня пикантных подробностей. Ну, не тяни!

Мастерс зыркнул на него исподлобья:

– Что ж, сэр, я готов признать, но только между нами…

– Значит, вот как оно бывает. Признавайся, Мастерс, она нагнала на тебя страху?

– Вовсе нет, сэр, – ответил старший инспектор с достоинством. – Дело совсем не в этом. Однако не могу не признать, что то и дело думал: мамочка дорогая, вот был бы номер, если бы миссис Мастерс сунула сейчас голову в машину! Вы же знаете этих женщин. – Он достал носовой платок и промокнул лоб. – Ладно бы только это. Если бы кто-нибудь сказал мне, сэр Генри, что после двадцати пяти лет службы в полиции какая-то чертова кукла сможет с легкостью выставить меня дураком… Уф… Минуточку, Боб, ты, кажется, находишь в этом что-то смешное?

– Да, сэр, – бойко отрапортовал Поллард.

– Ты лучше молча веди свои записи, мой мальчик, – буркнул Мастерс. – А остальное оставь тем, кто в этом разбирается. Так вот, сэр Генри… Не в том смысле выставить дураком, как вы могли подумать. Я коп и знаю свой долг. Но… Ладно, лучше сразу перейти к делу. Не знаю, много я выяснил или мало, – он для убедительности стукнул кулаком по столу, – но две вещи я установил наверняка. Во-первых, отпечатки пальцев, найденные на портсигаре, – женские отпечатки – не принадлежат миссис Дервент. Во-вторых, на день убийства миссис Дервент имеет железобетонное алиби. Э-э?..

Г. М. хмуро кивнул.

– Да, что-то в этом роде мы и предполагали, – проворчал он, закатывая глаза к потолку. – Мы тоже собрали кое-какую информацию. Спокойно, Мастерс, никто не собирается тебя дразнить. Что там у вас произошло?

Мастерс замялся.

– Полагаю, лучше покончить с этим сразу. Но учтите… – Он снова вытер лицо носовым платком. – Значит, так. Мы сели в машину – это вы видели. Сначала я стал расспрашивать ее о портсигаре: где она видела его в последний раз, и так далее. Она только смеялась в ответ. Потом вдруг вспомнила совершенно точно, что отдала его днем в понедельник одному своему другу. Этим другом оказался мистер Вэнс Китинг. Вроде бы она, Китинг и ее муж (улавливаете, сэр?) в понедельник вместе пили чай. Китинг угощался сигаретами и забыл вернуть портсигар. Тут меня осенило. Если исходить из предположения, что Китинг собирался встретиться именно с ней, становится понятно, почему он захватил с собой ее портсигар – просто, чтобы вернуть. Потом я сообщил ей о его смерти…

– И что? – поторопил его Г. М.

– Должен признаться, я не был готов к тому, что последовало. Какое-то мгновенье она просто смотрела на меня странным взглядом… Не знаю, как объяснить… Потом откинулась на спинку сиденья и закричала. Вот именно – закричала. Господи боже мой, – произнес Мастерс благоговейным голосом, – эта леди – нечто особенное. За всю жизнь мне не доводилось слышать такого визга. Машина вильнула в сторону, едва не снеся бордюр. Шофер выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу. К тому времени женщина замолчала, забившись в угол, а из ее глаз покатились слезы. Правой рукой она словно бы пыталась прикрыть лицо.

И представьте, сэр, шофер вдруг хватает меня за руку со словами: «Не знаю, в какие игры ты играешь, приятель, но выметайся-ка из машины». Я стал объяснять, что я – офицер полиции. Он ответил: «Да хоть хрен собачий, надулся, что твой пузырь» – и попытался вмазать мне… Говорю вам, вот такая атмосфера вокруг этой женщины. Все начинают вести себя…

– Ешкин кот! – выдохнул Г. М., не сводя с Мастерса изумленных глаз. – И что ты сделал?

– Ничего не оставалось, как дать ему сдачи. Потом я заломил ему руку за спину, но к тому времени он уже орал благим матом. Зеваки слетелись как мухи на мед. И… Ладно, нет нужды вдаваться в детали. Главное тут в том, – проворчал Мастерс, – что, пока продолжался переполох, который устроила эта женщина, то ли по злобе, то ли чтобы выиграть время и что-то сочинить, она полулежала на сиденье машины, притворяясь, что плачет, а на самом деле смеялась, прикрывшись рукой.

Я видел это. И она знала, что я вижу. А потом именно она утихомирила толпу. Эх… Высунулась из окна, вся такая прекрасная и печальная, и сказала, что не о чем волноваться. Но сказала это таким тоном, что каждый в толпе, включая копа, понял, что она просто пытается избежать скандала. У меня уши горели от реплик, которые бросали мне в спину…

Потом мы вернулись к нашему разговору. Она все не унималась и продолжала хватать меня за колено. Говорила, как все это ужасно и что все знают, что Китинг был от нее без ума, хотя их отношения были совершенно невинны. Сказала, боится, что ее могут даже заподозрить. Я ответил, что это не исключено. Тогда она заявила, что ничего не остается, кроме как отвести меня к людям, которые могут подтвердить, что она чиста как стеклышко. Не поверите, но она повезла меня прямо в…

– Знаю, – сонно пробормотал Г. М. – В «Голубятню», Парк-роуд, восемнадцать.

Мастерс уставился на него немигающим взглядом.

– Постойте. Вы ведь со мной это не обсуждали? Поправьте меня, если я ошибаюсь…

– Нет-нет, ты прав. Продолжай.

– Да, именно туда, – угрюмо подтвердил старший инспектор, – в «Голубятню», Парк-роуд, восемнадцать, гнездо двух ее незамужних теток. Там как раз намечалось что-то вроде суаре с партией в бридж. И прежде чем я сообразил, что к чему, она втащила меня прямо в центр комнаты и объявила свою сногсшибательную новость. Черт возьми, вся компания собралась вокруг и взирала на нее как на героиню трагедии или что-то в этом роде. А потом они принялись за меня. О, можете не сомневаться, миссис Дервент добилась, чего хотела, – это умнейшая леди из всех, каких я встречал. Вместо того чтобы допрашивать ее, я отбивался от возбужденной толпы старушенций. Они без устали трещали, как это интересно – встретиться с настоящим детективом из Скотленд-Ярда. Они наперебой интересовались, правда ли, что мы ходим в штатском для маскировки, и об этой истории с трупом в багажнике в Борнмуте, и о куче других вещей. Да, в конце концов мне удалось отбиться от них, но все, что я получил за свои страдания, – алиби величиной с дом для миссис Дервент и доказательства того, что она и пальцем не прикасалась к портсигару.

Отчет Мастерса о передвижениях Джанет Дервент днем в среду ни на йоту не противоречил рассказу самого Дервента.

– На секунду, – вздохнул старший инспектор, – мне показалось, что я ее подловил. Я имею в виду машину, нанятую на весь день. Шофер, который ждал на Вернон-стрит (вы заметили?), не узнал ее, когда она вышла из дома. Не сработало. Как выяснилось, в таких компаниях имеются дневные и вечерние водители. Днем ее возил совсем другой человек. Утром я заскочил в «Меркури мотор-сервис» и поговорил с ним. В пять часов пополудни, когда мистер Китинг был застрелен, миссис Дервент как раз выходила из ресторана на Оксфорд-стрит; с ней были две ее тетушки и еще три человека, присоединившиеся к ним в театре. Алиби. Неопровержимое. – Долгий вздох Мастерса напоминал стон. – Теперь вы знаете столько же, сколько я.

– Да, у тебя выдалась та еще ночка, – признал Г. М. – Тебе необходимо выпить, и немедленно. Может, наши новости тебя немного взбодрят. Но сначала скажи мне, какое впечатление произвела на тебя миссис Дервент? Исключая ее необыкновенные умственные способности.

– Не тот она человек, – быстро ответил Мастерс. – Холодна как лед. Знаю я этот тип женщин. Неста Лейн, которую мы повесили лет восемь или девять назад, была такая же. Только без тех способностей и возможностей, какие есть у нашей леди. Такие особы, как правило, убийств не совершают. Они стоят рядом и наблюдают, как убивает кто-то другой, и никогда потом не впадают в истерику. Я признаю, что алиби у нее надежное, но мне оно не нравится. Слишком уж похоже на постановку. И если бы миссис Дервент что-то выигрывала от смерти Китинга, я бы начал искать человека, стоящего за ней.

– Она действительно выигрывает от смерти Китинга, – признал Г. М. – Не знаю размера его состояния, но там никак не меньше двухсот тысяч. И она получает все. – С поразительной лаконичностью он пересказал Мастерсу беседу с Дервентом. – А теперь можешь делать из этого любые умозаключения, какие пожелаешь. Но ради бога, Мастерс, не торопись с выводами, пока сам не встретишься с Джемом Дервентом. Лады?

– Вы не должны забывать, сэр, что я никогда не тороплюсь с выводами, – проворчал Мастерс.

Г. М. посмотрел на него с подозрением, но Мастерс, казалось, совсем не шутил.

– Хотя кое-какие мысли пришли мне в голову. Я пока оставлю их при себе, беря пример с вас, сэр. Но Дервент! Дервент! Да ведь я только сегодня утром кое-что слышал об этом джентльмене.

Мастерс принялся расхаживать по комнате странной косолапой походкой. Потом взглянул на Г. М. и покачал головой:

– Нет ничего порочащего Дервента. Как раз наоборот, эта история делает ему честь. Я услышал ее утром от помощника комиссара, когда был официально назначен руководить расследованием. Представляете, мистер Дервент убеждал его заново открыть дело Дартли. Вот так вот. Кажется, у него появилась собственная теория. Последний месяц он приходил в Скотленд-Ярд три или четыре раза, пытаясь получить наше досье на Дартли. Его теория как-то связана с тем, что довольно респектабельная фирма «Бенджамин Соар и сын» в прошлом несколько раз подозревалась в продаже поддельного антиквариата.

По хитрым взглядам, которые Мастерс время от времени бросал на Г. М., Поллард предположил, что это была приманка. Но Г. М. только сказал:

– И в комиссариате, без сомнения, сообщили вам, что послали ко мне Филиппа Китинга. Занятный экземпляр этот Филипп. Слушай, Боб, не мог бы ты зачитать Мастерсу несколько наиболее важных абзацев из его показаний?

Пока Поллард зачитывал выдержки из своих записей, Г. М. наблюдал за старшим инспектором с мрачным удовлетворением.

– Не думаю, что идея тайного общества «Десять чайных чашек» покажется тебе теперь такой смешной, а, Мастерс?

– Похоже, вы правы, сэр.

– Да ничего все это не значит. Ну ладно. Ты обратил внимание на самую интригующую часть?

– Их там более чем достаточно, и все сомнительные, – заметил Мастерс. – Либо тайное общество «Десять чайных чашек» существует, либо оно не существует. Либо миссис Дервент является его членом, либо не является. Гарднер и Китинг либо повздорили, либо нет. После вечеринки Гарднер либо забрал револьвер Китинга из дома Дервента, либо пальцем его не касался…

Г. М. поморщился:

– Либо завтра будет дождь, либо его не будет. Нет-нет, сынок, если все, что ты делаешь, – это подбираешь к каждому утверждению противоположное, проблемы будут возникать на пустом месте. Дело, без сомнения, не настолько сложное. Нет, под интригующей частью я подразумевал характер Филиппа Китинга. Ты согласен со мной, Боб?

– Китинга? – удивленно переспросил Поллард. – Вы имеете в виду – Дервента?

– То есть ты не согласен? Ладно… хорошо, – пробормотал Г. М. – Ради поддержания дискуссии, будь любезен, поделись со мной своими впечатлениями о нем в виде короткого очерка.

Сержант задумался.

– Я бы назвал его скорее обыкновенным. Приятный, – по крайней мере, на первый взгляд. Осторожный. Предпочитает поддерживать со всеми дружеские отношения. Гордится своей прямотой, но, вероятно, несколько нерешителен. Он может обвести вас вокруг пальца, но вряд ли пойдет на убийство. Предан людям, которые ему симпатичны. Ему явно нравится Френсис Гэйл, и так же очевидно, что он ненавидит миссис Дервент.

– Н-да. Тогда почему, – возразил Г. М., – он убил ее?

Наступила тишина. Оба собеседника ошеломленно уставились на Г. М., и он зашелся в омерзительном смехе.

– Почему он убил миссис Дервент? Нет, ребятки мои, я не имею в виду реальную жизнь. Я говорю об игре в убийство, которая происходила в доме Дервента во вторник вечером. Помните, девочка Гэйл рассказывала нам, что они успели сыграть одну короткую игру, прежде чем миссис Дервент пожаловалась на мигрень и поднялась к себе. Ага. Убийцей был Филипп Китинг, а трупом – миссис Дервент. Он нашел ее на диване в кабинете Джема и задушил удавкой. Слушайте, Мастерс, вы когда-нибудь играли в салонную игру под названием «Убийство»?

Старший инспектор дал понять, что у него имеются дела поважнее, чем валять дурака подобным образом. Он явно решил, что Г. М. в очередной раз отклонился от темы.

– Кстати, о мисс Гэйл, – заметил он. – Не лучше ли будет пригласить ее сюда? Она ждет внизу и по какой-то причине не желает говорить ни с кем, кроме вас.

– Понимаете, у меня душа ребенка, – принялся объяснять Г. М., уставившись в пространство и полностью проигнорировав слова Мастерса. – Я играю в эту игру с большим удовольствием. И, играя, часто замечал одну вещь. Если у вас роль убийцы, вы всегда убиваете тех, кто вам нравится или с кем вы достаточно близки. Почему так происходит, я не знаю, а просто констатирую факт. Кажется, убивать тех, кто не нравится, вовсе не так весело. И игроки всячески этого избегают. Я ни разу не сталкивался с убийцей, который бы с легкостью прикончил кого-то, с кем не ладил в обычной жизни. Люди будут слоняться по комнатам полвечера, изо всех сил стараясь оттянуть этот момент. Если хотите, можете сказать, что я опять витаю в облаках. Наверняка вы так и подумали. Но если Филипп Китинг искренне недолюбливает миссис Дервент, тогда почему, разрази меня гром, почему он убил ее?

Мастерс ухмыльнулся:

– Боюсь, для меня это слишком тонко. Может, это одно из тех подавленных желаний, о которых пишут в газетах. Ну же, сэр! Есть ли у вас что-то более приземленное?

– Нет. Только еще одна причуда, сынок. Почему наш друг Филипп так уверен, что его кузена Вэнса убили с помощью какого-то механического устройства?

Мастерс уставился на него, фигурально выражаясь, как громом пораженный.

– Механического устройства? – вскричал он. – Что он сказал насчет механического устройства? Какого устройства?

– Хо-хо! Ваше старое пугало с тридцатью девятью хвостами, не так ли, Мастерс? У меня нет для вас ответов. Мне просто показалось до крайности странным, что Филипп счел нужным громогласно заявить о некоем механическом приспособлении прямо посреди своего рассказа. Это не вписывалось в плавный ход его повествования, да и вообще было не в его духе. Хотя, возможно, я снова витаю в облаках. Э-э? Разрази меня гром!.. Боб, у тебя с собой отчет о вскрытии?

Мастерс слегка опешил. Он взял отчет, перечитал и передал Г. М. Что-то в нем, очевидно, озадачило сэра Генри, и старший инспектор следил за ним с подозрением.

– Нашли какую-то зацепку? Как по мне, там ни к чему не подкопаться. Застрелен из револьвера сорок пятого калибра. Механическое устройство! Вы имеете в виду что-то вроде ловушки, которая сработала, когда он дернул за какую-то веревочку? Но как это устройство могло выстрелить дважды? Или направить пулю в разные части тела? И куда, черт возьми, оно подевалось? – Старший инспектор не сводил с Г. М. недоверчивого взгляда. – Странно, сэр. Очень странно, что вы упомянули о механическом устройстве. Не могу не признаться, что мысль о нем приходила мне в голову. Я не большой любитель беллетристики, но однажды в какой-то пьесе я наткнулся на трюк, довольно интересный с практической точки зрения. В телефонной трубке там был спрятан оружейный механизм. Когда раздавался звонок, жертва поднимала трубку, прижимала ее к уху, и – бах! Выстрел в ухо, и никаких следов убийцы поблизости. Вот так вот. Поэтому, признаться, я немного поразмышлял об этом газовом рожке.

– Газовый рожок? – взревел Г. М., подскочив в кресле. – Какой газовый рожок?

Легкая усмешка скользнула по губам Мастерса, хотя он и пытался сохранять вид полнейшей невинности.

– Разве вы его не заметили? Хм. Я решил, что вы не могли не обратить на него внимание…

– Мастерс, – взорвался Г.М, – ты опять что-то от меня скрыл, как это всегда за тобой водилось! Опять взялся за свои старые фокусы, а? Разрази меня гром, если я стану это терпеть! Ничто, по-видимому, так не радует твою душу, как возможность посадить меня в калошу.

– Ну, со мной вы всегда так поступаете, – философски заметил Мастерс. – Спокойнее, сэр, нет нужды так нервничать из-за ерунды. Я просто напомню вам, если позволите, как выглядит эта чердачная комната. Помните, там довольно низкие потолки, всего восемь или девять футов, не больше?

– Полагаю, мне придется это выслушать. Ну?

– И вы, конечно, помните, что с потолка свисает прямая газовая труба, никак не закрепленная, но со свинцовой заглушкой на конце? Так вот. Эта труба идет не к центру комнаты, а скорее к двери. Интересно, что она кончается почти над тем местом, где лежал труп. – Опять старший инспектор бросил на сэра Генри внимательный взгляд. – Это мелочи, и я предпочитаю особо о них не распространяться, пока не пойму, как связать все это между собой. Но вот в чем дело. Диаметр обычной газовой трубы совпадает с диаметром дула револьвера сорок пятого калибра. Как вам такой факт, сэр?

Г. М. взглянул на старшего инспектора с неподдельным любопытством:

– Понятно, сынок. Неужели тебе так не терпелось посадить меня в лужу, что ты даже не удосужился снять эту штуку с потолка и хорошенько рассмотреть? «Смертельная газовая труба», сочинитель – Х. Мастерс. Да ты романтик. И даже если в трубе есть какое-то хитроумное приспособление, кто же так услужливо заткнул ее свинцовой затычкой?

– О, этим сегодня займется Коттерил, – ухмыльнулся Мастерс, но потом помрачнел. – Имейте в виду, я не утверждаю, что все именно так и есть. Все же в отчете черным по белому написано, что был использован именно этот револьвер. Но я хочу дать вам еще одну ниточку, которую вы, возможно, не заметили. Прямо под этой трубой на ковре осталось пятно от сгоревшего пороха. Ну как?

Раздался решительный, чтобы не сказать – сердитый, стук в дверь. Потом она распахнулась – и в комнату вошла Френсис Гэйл.

Глава одиннадцатая

Ничья шляпа

Разговор о странных приспособлениях для убийства оборвался так внезапно, словно кто-то прикрыл его крышкой, и Мастерс снова стал самим собой – любезным и обходительным. Френсис Гэйл стояла в дверях, независимо выпятив подбородок, и переводила глаза с одного мужчины на другого. Хотя, казалось, она была готова благосклонно принять их извинения за вчерашний разговор, все же в ней чувствовался какой-то вызов – скорее всего, из-за излишнего смущения. Сегодня она выглядела старше, бледнее, но, как ни странно, задорнее – может, из-за сдвинутой набекрень синей шляпки.

– Если это еще один способ допроса третьей степени, – холодно сказала она, – то он мне не по душе. Я не намерена ждать более ни минуты. Вы обещали честную игру, мистер Мастерс. Мой отец говорил, – она бросила на Г. М. обвиняющий взгляд, – что вы играете честно. Он… он собирался везти меня сюда в сопровождении толпы адвокатов. Но я этого просто не вынесу. Пока они дискутировали, я улизнула из дома.

– Я, признаться, надеялся, что Боки пришлет вас сюда, – начал Г. М., по непонятной причине ежась под ее взглядом. – И если вы хотите облегчить свою душу…

– Я думаю, что вы звери, все до одного, – выпалила мисс Гэйл. – Но я готова рассказать вам все, что хотите. Если вам так обязательно нужно это знать.

– О, мисс, вот что я называю настоящей силой духа, если вы позволите мне так выразиться! – улыбнулся Мастерс с притворной сердечностью и засуетился, пододвигая ей стул. При этом он как бы ненароком достал из кармана портсигар Джанет Дервент. – Простите, что мы заставили вас так долго ждать, но вы же понимаете, как здесь все происходит… – Он протянул ей портсигар. – Не желаете сигарету, мисс?

Она кинула на него безучастный взгляд, и вдруг ее щеки вспыхнули.

– О, это тот самый портсигар, который вы нашли под телом бедняги Вэнса?

– Не в бровь, а в глаз, сынок, – вяло заметил Г. М. – Не везет вам с женщинами последнее время.

– Могу ли я поинтересоваться, мисс, – продолжал Мастерс, подобравшись, – откуда вам это известно? Я вчера не упоминал при вас о портсигаре. И в утренних газетах не было этой информации.

– Моя дорогая подруга миссис Дервент сегодня утром обзвонила всех своих друзей. Не забыв даже меня. – Впервые за все время их знакомства в ее карих глазах мелькнули живые, почти проказливые искорки. – И теперь, мистер старший инспектор, вам меня не запугать. У меня на вас кое-что есть. Мне известно, как прошлой ночью в машине вы неистово пытались принудить ее заняться с вами любовью.

– Боже правый, Мастерс, вы действительно это делали? – осведомился Г. М., глядя на старшего инспектора с живейшим интересом.

Мастерс скрипнул зубами, собрав в кулак всю свою железную волю.

– Нет, сэр, не делал, – ответил он с невероятным спокойствием.

– Я и не думаю, что это случилось на самом деле, – признала девушка. – Бедняжка миссис Дервент рассказывает такие истории обо всех мужчинах. Даже о бедном Филиппе. Но чтобы вас не бояться, мне теперь нужно просто представлять ту машину, и вас в ней, и все в таком духе. Я поняла, что вы хотите узнать. Вы хотите узнать, есть ли на этом портсигаре мои отпечатки пальцев. Что ж, полагаю, что они там есть.

– Ха-ха! – фальшиво засмеялся Мастерс. – Вы намерены признаться в убийстве, мисс?

– Никогда не говорите так, даже в шутку. – Она серьезно посмотрела ему в глаза. – Во всяком случае, иногда россказни миссис Дервент содержат крупицы правды. В понедельник днем, после их совместного чаепития, у Вэнса действительно остался этот портсигар. Я это точно знаю, потому что видела его и даже держала в руках.

– Все это немного странно, мисс. Припоминаю, как читал в одной из газет, которые покупает моя жена – «Христианский страж семьи» или что-то в этом роде, – что вы пример для всех молодых спортсменов, так как не пьете и не курите.

Она снова посмотрела на него оценивающим взглядом:

– Обычно я этого и не делаю. Хотя иногда могу выпить немного вина. Но я вовсе не собиралась курить. Оказалось, что зеркальце в моей пудренице разбилось. (Это всегда к несчастью, так я и сказала отцу.) Я жутко занервничала, и Вэнс предложил мне свой полированный портсигар, отражающий все, как зеркало. Когда я увидела, чей это портсигар, я едва не швырнула его Вэнсу в лицо, потому что решила, что он сделал это нарочно. О, я была в ярости! Но он ничего не имел в виду. Просто таким он был человеком.

При упоминании о столь необычном использовании портсигара лоб Г. М. собрался в гармошку от удивления. Он забрал портсигар у Мастерса и долго разглядывал, но так ничего и не сказал.

– Теперь, мисс, вернемся к нашему вчерашнему разговору, – предложил старший инспектор. – Вчера я задал вам пару вопросов, а вы в ответ предпочли закатить сцену. Не будете ли вы так любезны ответить на них сейчас. Во-первых, вы отрицали, что вчера днем проезжали по Бервик-Террас на синем «толботе» и смотрели на дом, где…

– Разумеется, я отрицала это. И вы знаете почему, не так ли? Раз уж вы побеседовали с дорогой миссис Дервент, полагаю, вам известно все. Я шпионила – вот чем я занималась.

– Вы проследили за мистером Китингом до Бервик-Террас?

– Да. То есть… Поначалу я совсем не собиралась этого делать. – Она выглядела абсолютно несчастной. Не столько от горя, подумал Поллард, сколько от унижения. Ее пальцы еще сильней впились в подлокотники кресла. – Я заехала в «Линкольн-Мэншнз», где живет Вэнс, чтобы выяснить у него, что стряслось. А он как раз садился в такси. Когда я поняла, что он направляется в этот дом на Бервик-Террас, то не знала, что и думать. Поэтому проехала дальше на несколько кварталов и вернулась. Какой-то другой мужчина, – она искоса взглянула на Полларда, – поднимался по лестнице, но я его не разглядела.

– Вас не удивило, что мистер Китинг заходит в необитаемый дом?

– Нет.

– Почему, мисс?

Она медленно провела пальцем по подлокотнику кресла.

– У вас был еще один вопрос, мистер Мастерс. Вчера вы спрашивали, для чего я брала ключи от этого дома три месяца назад. Я не хотела осматривать это отвратительное место. Будь моя воля, я бы не стала и близко к нему приближаться. Но это был единственный способ получить ключи в агентстве. Потому что, естественно, я не могла назвать настоящую причину…

– И какую?

– Меня послала миссис Дервент, – ответила Френсис Гэйл, задиристо выпятив подбородок. – Я говорила вам, что мы с ней знакомы всего лишь полгода, – продолжала она, помолчав. – И в то время я ее почти не знала. Но, попав в этот дом, сразу поняла, зачем эта старая драная кошка меня туда послала. Видите ли, каждые три месяца, или около того, у нее бывает нечто вроде психического приступа – словно бы ее душа заболевает. – Френсис скривилась. – Она ложится на кровать, убранную почти как королевское ложе, пытается загипнотизировать себя и говорит о своих любовниках. Так вот, как-то раз этот припадок произошел в моем присутствии: она вдруг села в постели, словно бы в трансе, и начала говорить о письмах. Сказала, что только что вспомнила. В доме, где они жили раньше (на Бервик-Террас, как вам известно), есть потайное место, и она оставила там свои письма. Она сказала, что ей невыносима самая мысль о том, что новые хозяева найдут их. Сказала… О, это было ужасно! Я даже немного напугалась. Да, я была напугана. Она заставила меня пообещать, что я найду эти письма и заберу оттуда. Сначала она говорила, что у нее остались ключи от дома, которые она забыла вернуть в агентство. Но потом обнаружила, что ключей нет. Поэтому попросила меня пойти в агентство и…

Знаете, почему она сделала это? Я нашла эти письма, без проблем. Да потому что несколько из них были от Вэнса! Разумеется, эта драная кошка понимала, что я прочитаю их все.

Френсис Гэйл горестно вздохнула. Вместе с тем она, казалось, испытывала облегчение, поделившись с кем-то этой историей. Г. М. фыркнул и положил портсигар на стол.

– Уф! Ну и девка! Однако нас больше интересует не это. Вы сказали, что письма были спрятаны в каком-то потайном месте. Есть ли у меня основания полагать, что это потайное место находилось рядом или даже внутри старого коричневого дивана, оставшегося на чердаке?

– Да, основания у вас есть. Она обожала этот диван, рассказывала, что раньше часто лежала на нем и грезила. Говорила, что этот диван был особенным… – Девушка запнулась. – Как бы то ни было, письма лежали в нем. Понимаете, он внутри пустой.

– Пустой? – переспросил Мастерс, привстав со стула.

– Не то чтобы совсем пустой. Просто половина сиденья там закреплена на петлях, и эту половину можно приподнять. Ну, то есть диван нельзя разложить, как кровать, потому что он и так достаточно большой. Но часть его можно открыть и найти место для подушек, одеял и прочего. Однако вы никогда не догадаетесь, что там есть эти петли, если только… В чем дело?

– Минуточку, мисс! – воскликнул Мастерс, замахав перед ней рукой, как гипнотизер. – Вы хотите сказать, что внутри дивана достаточно места, чтобы спрятаться?

– Нет, не хочу, – опешив, возразила она. – Разве что этот человек будет совсем крохотным и тонким, как… как подушка. Да нет, все равно ничего не выйдет. Кроме того, в нем можно задохнуться.

Тем не менее Мастерс, бормоча под нос ругательства, потянулся к телефону, чтобы позвонить инспектору Коттерилу. Г. М., не выказав ни малейших признаков волнения, продолжал посасывать трубку из кукурузного початка.

– Не думаю, что ларчик открывается так просто, сынок, – заметил он. – Я согласен с девочкой: ни один убийца не сможет поместиться в том отсеке. Но кое-что интересное может найтись… Послушайте… – Он задумчиво посмотрел на Френсис Гэйл. – Вы ответили сегодня на множество вопросов, на которые отказывались отвечать вчера. А не хотите ли вы взять какие-то свои слова обратно?

– Обратно? Не понимаю…

– Ну, к примеру, – Г. М. сделал вялый жест рукой, – вы сказали, что ваш друг Гарднер не только не похищал револьвер марки «ремингтон» из дома Дервента в ночь игры в убийство, но даже не имел такой возможности.

– И что же?

– Вы подтверждаете свои слова?

– Полностью! – вскричала девушка, трагически заламывая руки. – Вы должны прекратить это! Вы превращаете Рона во что-то вроде… вроде куклы, или козла отпущения, или не знаю, во что еще. Говорю вам, он не мог! Не мог! Почему вы не пойдете и не спросите его сами? Сегодня утром он в «Линкольн-Мэншнз». Он… Кто вообще сказал, что он его брал?

– Филипп Китинг. Кстати, Мастерс, думаю, нам лучше пригласить дружище Филиппа сюда.

Мастерс завершил свой телефонный разговор, и Г. М. дал ему необходимые инструкции. Девушка успокоилась, но всем своим видом выражала возмущение. Поглядывая на нее, старший инспектор открыл саквояж, который принес с собой, и выложил на стол серую фетровую шляпу с именем Филиппа на подкладочной ленте и револьвер сорок пятого калибра. При виде револьвера она вздрогнула, но ничего не сказала. Спустя мгновение в комнату вошел Филипп Китинг. Опешив от неожиданной встречи, он опасливо улыбнулся.

– Френсис, старушка, – произнес он со сдержанной сердечностью, – у меня не было возможности увидеться с тобой, чтобы сказать, как я сочувствую твоему великому…

– Ну-ну, – оборвала его она, вспыхнув до корней волос. – Филипп Китинг, я хочу знать, что на тебя нашло? Это совсем на тебя не похоже! Ты выставляешь себя настоящим посмешищем. Ты действительно сказал этим людям, что Рон Гарднер унес этот пистолет, – она ткнула в револьвер пальцем, – домой во вторник вечером? Филипп Китинг, тебе прекрасно известно, что он этого не делал! И ты просто обязан сказать правду.

– Так вот в чем дело, – пробормотал Китинг, заметно напрягшись. И снова Поллард обратил внимание на его холодный взгляд. – Итак, джентльмены?

Мастерс представился. Поллард мог бы поклясться, что Г. М. в это время мирно задремал в своем кресле.

– Знаете, сэр, – начал старший инспектор. – Мы высоко ценим ваше предположение о возможном использовании… э-э… механического устройства, убившего мистера Вэнса Китинга. – Он сделал паузу, словно дожидаясь, пока сработает приманка. Но Филипп только настороженно кивнул, и Мастерсу пришлось продолжать: – Насколько нам известно, роковые выстрелы были сделаны из этого оружия. – Он взял револьвер со стола. – Можете ли вы опознать его, сэр? Вот именно. Значит, вы утверждаете, что мистер Гарднер унес это оружие из дома мистера Дервента во вторник вечером?

– Секундочку, – остановил его Китинг. – Не понимаю, почему вину за это следует возлагать на меня. Но насколько мне известно, именно так все и произошло.

– Вы своими глазами видели, как он брал его?

– Нет. Мне об этом сказал мистер Бенджамин Соар. С чего бы Бену Соару лгать?

Тон Китинга слегка изменился, как и манеры в целом. Возможно, ему было любопытно, о чем они говорили в его отсутствие, а может, тому была другая причина. Доверительная сердечность исчезла без следа; на круглом честном лице сохранилось выражение вежливого внимания, не более того. Он вытащил из кармана маленький перочинный ножик, и механически щелкал лезвием, словно не зная, чем занять руки.

– Давайте, сэр, ограничимся вашими собственными наблюдениями, – бодро предложил Мастерс. – Когда вы в последний раз видели револьвер?

– Во вторник вечером, на вечеринке с убийством. В половине двенадцатого. Или около того.

– Откуда такое точное время?

– Вечеринка не задалась. Мы засобирались домой. Дервент предложил всем выпить на посошок. Мы согласились, и из гостиной вернулись в его кабинет. И я могу сказать с абсолютной уверенностью: в это время револьвер лежал на каминной полке. Я лично его там видел.

До сих пор, подумал Поллард, рассказ Филиппа Китинга полностью совпадал с рассказом Дервента. В очередной раз щелкнуло лезвие перочинного ножа.

– Значит, так. И кто последним выходил из гостиной?

– Дервент. Думаю, он закрыл дверь. Черт возьми, я понимаю, что значит ваш взгляд, но мне больше нечего рассказать. Мы вернулись в кабинет и выпили.

– Ясно, сэр. И что было дальше?

– Ну, пока мы пили, мисс Гэйл разнервничалась, или что там с ней случилось, и пошла к своей машине. Рон Гарднер побежал за ней.

– Один момент. Пока вы все находились в кабинете, еще до ухода мисс Гэйл, кто-нибудь из вас выходил из комнаты?

– Нет. Мы и пробыли-то там всего пару минут.

– Через какое время мистер Гарднер последовал за мисс Гэйл?

Китинг задумался.

– Наверняка не скажу. Через полминуты, минуту – максимум. Я советовал Рону не ходить. Сказал ему: «Слушай, старина, когда они вот так взбрыкивают, самая мудрая тактика – оставить их в покое». Не буди лихо, пока тихо, – я так считаю. Но он меня не послушал.

– Он вышел один?

– Нет, Дервент проводил его до выхода.

– Таким образом, мистер Гарднер мог взять оружие только в промежутке между моментом, когда оставил вас в кабинете и когда вышел из дома с мистером Дервентом?

– Наверное. Я их не видел. – Голос Китинга прозвучал неуверенно. Похоже, тяжеловесная, безличная деловитость Мастерса после умственных блужданий Г. М. внушала ему некоторую тревогу. – Вы хотите услышать что-то еще? Ну естественно. Мы с Соаром остались в кабинете. Потом Соар отправился вслед за Дервентом и Роном и остановился, прислонившись к дверному косяку. Я задержался, потому что не мог найти свою шляпу. Подумал, что оставил ее в столовой, и пошел туда. Однако там ее не было. Когда я вернулся в холл, Соар выходил из гостиной. Вот так я все и узнал.

– Узнали, сэр?

– Да, узнал. Соар сказал мне: «Этот парень, Гарднер, просто ставит меня в тупик. Он таки забрал револьвер с собой». Я спросил, что случилось. Он объяснил, что Рон пообещал одолжить ему револьвер для какой-то демонстрации и разрешил взять его сегодня вечером. Закончил Соар довольно раздраженно: «Он унес его с собой. Может, он решил меня оскорбить?» – и показал пальцем в сторону гостиной. Действительно, на каминной полке пистолета не было. Вот и все. Соар вышел на улицу, а я пошел к гардеробу в прихожей, где и нашел свою шляпу. Уж поверьте, Соар был просто в бешенстве из-за этой истории.

Мастерс задумался. Филипп Китинг в последний раз щелкнул лезвием перочинного ножа и спрятал его в жилетный карман.

– Вы говорите, мистер Китинг, – начал Мастерс, откашлявшись, – что мистер Соар сказал: «Он решил меня оскорбить». Что он под этим подразумевал?

– О нет, тут все в порядке. Это же Соар. Понимаете, он валлиец. Очень обидчивый. Гордый, как сатана. Голова набита всякой чепухой. Не то чтобы у Бена не все в порядке с головой, вовсе нет. Антикварный бизнес, которым он заправляет, – настоящая золотая жила. А с таким обхождением он мог бы удержать на плаву любую компанию в Сити[24], одна его наружность уже внушает доверие. Котелок варит, чутье как у собаки – прирожденный делец.

Неожиданно Мастерс решил вести разговор с позиции широкой терпимости.

– Много интересного вы нам рассказали, сэр. Однако сами признайте: ваш рассказ никак не исключает того, что мистер Соар сам тихонько проскользнул в гостиную, пока вы искали в столовой свою шляпу, и умыкнул оттуда револьвер. А?

– Полагаю, у него была такая возможность. Но, заметьте, я так не думаю.

– Вот именно. Насчет этой столовой, сэр. Она находится в той же части дома, что и гостиная?

– Да. Мне действительно не было видно двери в гостиную. Но…

– А нет ли между этими комнатами сообщающейся двери?

– Есть. И что?

– Всего лишь предположение, мистер Китинг, которое, смею надеяться, никак не может оскорбить джентльмена вашего интеллекта, – невозмутимо продолжал Мастерс. – Однако если вы не видели мистера Соара, значит и он вас не видел. Так что вы могли спокойно пройти в гостиную и взять оттуда револьвер еще до того, как там оказался мистер Соар.

Какое-то мгновение Китинг молча таращился на Мастерса, затем что-то забулькало в его круглом животе, начало волной подниматься вверх, топорща жилет, заклокотало в горле и выплеснулось наружу таким безудержным смехом, что слезы покатились из его глаз. Он подмигнул, хихикнул, потом зажмурился и снова расхохотался. Однако сообщил после этого представления не много:

– Что ж, я этого не делал. А вчера днем был на коктейльном приеме. Если хотите, предоставлю имена и адреса свидетелей. По крайней мере, я могу доказать, что находился именно там.

– Если вас не затруднит, я был бы не прочь получить имена. Но не могли бы вы объяснить, что вас так рассмешило?

– То, что я могу сойти за убийцу, – хохотнул Филипп.

– Да, себя частенько бывает трудно представить в такой роли. Итак, мистер Китинг, насколько я понял, вы в конце концов нашли свою шляпу у мистера Дервента. Не эту ли шляпу, позвольте спросить? – осведомился Мастерс, поднимая со стола серую фетровую шляпу.

– Нет.

– Вы слышали от комиссара, что эта шляпа была на голове мистера Вэнса Китинга незадолго до выстрела. Чисто для проформы, – промурлыкал Мастерс, протягивая шляпу Филиппу, – не могли бы вы подтвердить, что она принадлежит вам.

Филипп повертел ее в руках. Заглянул внутрь. Положил обратно на стол.

– Боюсь, этого я подтвердить не могу, ребятки, – сказал он с беспокойством в голосе. – Потому что шляпа, без всяких сомнений, не моя.

Г. М. утверждает, что есть определенные вещи, на которые следователь имеет полное право опираться в ходе расследования, но которые порой заводят его в тупик. Например, следователь не опасается, что стул умчится вприпрыжку, когда он попытается на него сесть, или какой-нибудь избитый трюизм вдруг развалится на глазах. Г. М. также сказал, что этот казус стал для него хорошим уроком, пробудил сонный ум и помог прийти в себя. Однако старшего инспектора Хамфри Мастерса в тот момент меньше всего волновали философские вопросы.

– Ничем не могу вам помочь, – упорствовал Филипп Китинг, отвечая на взгляд Мастерса, в котором явственно читалось: «Не мелите ерунды». – Эта шляпа мне не принадлежит.

– Но вы признаете, что на ней написано ваше имя?

– Ну, я не могу это отрицать, – усмехнулся Филипп. – И что из того? Когда вы покупаете в магазине шляпу, у вас не спрашивают ваше чертово свидетельство о рождении, чтобы проверить имя, которое вы назвали. К тому же я никогда в жизни не просил написать внутри шляпы свое полное имя, ограничиваясь лишь инициалами. Больше мне нечего сказать. Вы сами должны понимать, что кто-то пытается втянуть меня в свою грязную игру.

– А можете вы объяснить, каким образом кто-то пытается вас куда-то втянуть, если мистер Вэнс Китинг в тот день собственноручно надел на себя эту шляпу?

– Нет.

– И вы признаете, что эта шляпа вам подходит?

– Она моего размера, если вы это имеете в виду. Но если вы пойдете со мной ко мне домой, думаю, что смогу доказать, что она никак не могла быть моей. – Филипп обратился к девушке: – Послушай, Френсис, ты ведь можешь подтвердить мои слова. Мы знакомы сто лет. Ты видела хоть раз, чтобы я надел хоть какую-то шляпу, кроме котелка?

– Никогда, – решительно ответила девушка. – Ну, если не считать цилиндра, конечно. У нас даже есть такая шутка: «Филипп и его котелок».

Мастерс выразительно постучал по столу:

– Полноте, сэр! Я бы хотел напомнить вам, что ваша шляпа, обнаруженная в комнате, где застрелили вашего кузена, вовсе не означает, что на вас падают какие-либо подозрения. Пожалуйста, поймите это. Мы знаем, что ваши с ним квартиры находились в одном доме, мы знаем, что он с легкостью заимствовал вещи…

– Благодарю вас, я тоже это знаю, – отрезал Филипп. – А теперь послушайте. Когда я услышал, что в той комнате нашли мою шляпу, меня это не удивило. Я так и сказал комиссару. Да у меня и сомнений-то никаких не возникло. А теперь используйте здравый смысл. Вы только что сами признали, что шляпа не бросает на меня никаких подозрений. Тогда почему, черт возьми, если шляпа действительно принадлежит мне, я стану это отрицать?

С минуту все в замешательстве смотрели друг на друга. Наконец Г. М. заявил, что пришло время выпить.

Глава двенадцатая

Злоключения камердинера

«Линкольн-Мэншнз» на Грейт-Джордж-стрит был новой многоэтажкой, казавшейся пронзительно белой на фоне сочной зелени деревьев и серого величия Вестминстера. Весь район, когда туда прибыли Г. М., Мастерс, Филипп Китинг, Френсис Гэйл и сержант Поллард, из-за одуряющей жары напоминал сонное царство. Но на горизонте собирались тучи, и Мастерс всю дорогу подбадривал компанию рассуждениями о приближающемся дожде.

На «Линкольн-Мэншнз» им неожиданно привалила удача. В вестибюле дома Филиппа приветствовал швейцар.

– Надеюсь, все в порядке, сэр, – сказал он. – Мистер Гарднер и мистер Соар ждут вас наверху. Я подумал, что вы не будете возражать…

Филипп подтвердил, что все в порядке, но вид у него был смущенный. Мистер Гарднер и мистер Соар не теряли времени даром, это стало понятно визитерам, кода лифт поднял их на четвертый этаж. Филипп открыл дверь своей квартиры, и они попали в длинный, роскошно декорированный холл. Из открытой комнаты слева доносился мужской голос. Кто-то там, по всей видимости, вел телефонный разговор.

– …Она сказала, что он это сделал? – послышался насмешливый голос. – Да, но послушайте, Дервент, при всем моем уважении… Ну вы же знаете Джанет… Да, я понимаю, что это неплохая возможность сформулировать наши доводы. Если мы соберемся здесь на военный совет, а потом всем скопом отправимся в Скотленд-Ярд… Но что еще сделал этот парень? Сунул свою руку под ее… Чт-о-о? Да ну, не может… Я не верю. Вот старая потаскушка. Как зовут этого парня? Костер? А, Мастерс… Старший инспектор Мастерс… Да, хорошо, если он…

В полутемном холле Поллард видел только затылок Мастерса, но уже испытывал к нему нечто вроде сочувствия. Страдания старшего инспектора, должно быть, достигли апогея. То, что его начальник все же не лопнул от злости, Поллард воспринял как должное. Мастерс тяжелой поступью зашагал вперед по коридору и встал в дверном проеме.

В комнате находились двое мужчин. Один сидел за телефонным столиком, другой расположился на диване с журналом в руках. Комната была отделана панелями из темной полированной древесины и освещалась скрытыми светильниками. Кресел с гнутыми ножками, обитыми синим плюшем, вполне хватало и на новоприбывших. Когда Мастерс появился в дверях, мужчины дружно подняли головы, и их лица навсегда остались в памяти Полларда, словно запечатленные фотокамерой.

У телефона сидел дородный юноша лет этак под тридцать, смахивающий на располневшего спортсмена, с квадратным, довольно симпатичным лицом и хорошо очерченным подбородком. Его коротко подстриженные усы были немного темнее русых волос, но, несмотря на аккуратную стрижку, выглядел он несколько взъерошенным. Загорелая до черноты кожа оттеняла светлые глаза, смотревшие на старшего инспектора с приветливым любопытством. Он был в старой спортивной шапочке и видавших виды фланелевых брюках. Поллард, совершенно правильно идентифицировавший его как Рона Гарднера, начал понимать, почему окружающие затруднялись представить его в роли убийцы. Но первое впечатление, напомнил себе сержант, бывает обманчивым.

При взгляде на Бенджамина Соара тоже сразу было понятно, почему Филипп Китинг считает, что тот внушает доверие. Это не было связано с его внешностью или какими-то другими индивидуальными особенностями. Если останавливаться на деталях, то он был невысок ростом, плотной комплекции, темноволос и носил очки без оправы. Под внешней сдержанностью в нем можно было даже разглядеть следы излишней чувствительности. И однако, в нем чувствовалась какая-то глубинная основательность. Хотя он, по всей видимости, получал от телефонного разговора такое же удовольствие, как и Гарднер, но, в отличие от откровенного хихиканья последнего, проявлялось оно лишь в приподнятых уголках губ да насмешливом прищуре глаз за толстыми стеклами очков. При появлении Мастерса он заметно напрягся и сузил глаза.

– Приветик, – сказал Гарднер.

– Ур-р, – пробурчал Мастерс, или это был еще какой-то невнятный звук. – Приветствую, джентльмены. Надеюсь, не помешал? Должен сообщить, что я офицер полиции из Скотленд-Ярда… – Было очевидно, что сообразительный Гарднер угадал имя Мастерса еще до того, как старший инспектор его назвал. – И я именно тот старший инспектор Мастерс, о котором вы говорили минуту назад.

– Вот это человечище! – воскликнул Гарднер с неподдельным восхищением.

– …Я хотел бы предупредить вас, сэр, что собираюсь задать несколько вопросов, которые я… которые я…

– Ну, во всяком случае, вы не тратите слов попусту, – заметил Гарднер. Он поднялся было со стула, но тут же уселся обратно. – Эй, это что за шутки? Держитесь-ка от меня подальше. Вы зажали меня в угол. Кто-нибудь, уведите этого помешанного, пока он не начал буянить!

– Спокойнее, сынок, – раздался сонный бас Г. М., прозвучавший так властно, что все разом повернули к нему головы. – Привет, ребятки. Он придет в себя через минуту, но должен предупредить, что даже терпение полиции имеет свои пределы, а эта история с миссис Дервент превращается совсем уж в невесть что. В итоге дойдет до того, что Мастерс будет бежать по Пикадилли за миссис Дервент, облаченной в одни подвязки. Если мы собираемся рассказывать тут сказки, а я думаю, так оно и будет, давайте делать это по-честному.

При появлении Френсис Гэйл, за спиной которой маячил Филипп, Бенджамин Соар поднялся на ноги. Он оказался коренастым, почти квадратным человеком, с довольно-таки колючим взглядом. Вообразите модный нынче образ дикаря, однако выбритого, вычищенного и цивилизованного, с набриолиненными волосами и в очках с толстыми стеклами, к тому же щеголяющего хорошими манерами – и полýчите (подумал Поллард) довольно достоверное представление об облике Соара.

– А вы, полагаю, сэр Генри Мерривейл? – проговорил он приятным густым баритоном. – Дервент предупредил нас, что вы не замедлите появиться. Да, ваше предложение кажется мне разумным. По крайней мере, наша небольшая встреча поможет снять напряжение, и это уже говорит в ее пользу. Думаю, нет необходимости начинать разговор с упоминания того, насколько ужасна эта история и как мы все ею удручены. Каждый, кто считает себя другом мистера Китинга, представляет, что мы чувствуем. Предлагаю сразу приступить к делу.

– Меня это устраивает, сэр, – согласился Мастерс, который уже взял себя в руки. Он обернулся к юноше. – Кажется, я слегка переборщил. Прав ли я, полагая, что имею дело с мистером Гарднером?

– Да, – подтвердил дородный молодой человек с растрепанными волосами. – Послушайте, инспектор, все это полностью моя вина. Я не должен был насмехаться над вами. Но вы застали меня врасплох. Ну и у вас совсем не было причин кипятиться; если вы не поняли, что у меня и так уже поджилки трясутся, то я вас переоценил. Что же, во имя всего святого, я, по-вашему, натворил?

– Располагайтесь, как вам удобно, ребята, – вмешался Филипп Китинг. – А я пока, с вашего позволения, пойду позабочусь о напитках.

Мастерс помахал саквояжем:

– Минуточку, мистер Китинг. Вы нам сейчас понадобитесь.

Пока Мастерс обустраивал нечто вроде трибуны, Г. М., кряхтя, добрался до дивана и уселся поближе к Соару. Когда Френсис Гэйл попыталась что-то сказать, он яростно шикнул и усадил ее рядом с собой. Мастерс торжественно открыл саквояж.

– Итак, мистер Гарднер, обратите внимание на этот револьвер. Он принадлежит вам, а?

Гарднер поспешно взял револьвер в руки, словно только и ждал этого момента. Потом покрутил барабан, вынул один патрон и тщательно осмотрел.

– Да ладно, сэр! У вас ведь нет никаких сомнений на этот счет.

– Он действительно мой. Дервент рассказал, как его использовали. Но меня интересует не револьвер, а патроны. Здесь старые ремингтоновские пули, таких теперь не достать. В последний раз, кода я видел эту штуку, она была заряжена холостыми.

– Да? Но в понедельник вечером патроны в «ремингтоне» не были холостыми, не так ли?

– В понедельник вечером? Были.

– А что, если я скажу, сэр, что нам доподлинно известно, что вечером в понедельник револьвер был заряжен боевыми патронами?

– Значит, вы – отъявленный лжец, – отрезал Гарднер, обнаружив прискорбное отсутствие хороших манер, зато с несомненной искренностью. – Потому что именно тогда его и зарядили холостыми. Я собственноручно приобрел коробку холостых патронов по дороге сюда. Вы ведь тот вечер имеете в виду?

– Я говорю о прошедшем понедельнике, когда у вас с Вэнсом Китингом в его квартире произошла ссора из-за мисс Гэйл. Когда он пытался заставить вас в чем-то признаться и даже выстрелил из этого самого револьвера.

– Так вот в чем дело, – процедил Гарднер. На какое-то время он полностью погрузился в воспоминания: его плечи сгорбились, рукава рубашки вздернулись и обнажили широкие запястья, пальцы механически поглаживали ствол пистолета. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я думал обо всем, кроме этой истории, – наконец сказал он. – Из всех диких, безумных, извращенных толкований… – Неожиданно он отложил револьвер в сторону и добавил: – Бедняга…

Наступила пауза. В этом последнем слове была такая горькая искренность (а может, и немного иронии), что даже Мастерс засомневался. Этому нельзя было не поверить.

– Позвольте мне вмешаться, джентльмены, – пророкотал с софы зычный бас. До сих пор Г. М. просто молча разглядывал находящихся в комнате людей. – Пока Мастерс не узнает, что на самом деле случилось в квартире Китинга, он с тебя не слезет, и ты это знаешь, сынок. Давай посмотрим, не смогу ли я помочь тебе, проявив, так сказать, инициативу. Ты пришел сюда в понедельник вечером, чтобы встретиться с Китингом. Вероятно, он пригласил тебя на ужин, а?

– Совершенно верно…

– Неужели это случилось из-за меня? – спросила с софы Френсис Гэйл так жалобно, что всем стало неловко.

Гарднер тут же замолчал, но ободряюще ей подмигнул.

– Я попросил бы присутствующих помолчать, – сурово сказал Г. М. Он злобно взглянул на Гарднера. – Вы с Китингом уже договорились вместе пойти к Дервенту во вторник вечером на вечеринку с убийством. На этой вечеринке Вэнс Китинг хотел выступить в роли детектива? Ага. Не перебивайте меня. Не знаю, как насчет остального, но вот покрасоваться Китинг определенно любил. И раз он собирался выступить в роли детектива, значит его расследование должно было поразить всех точностью и быстротой. Чтобы, черт возьми, все просто ахнули. Особенно миссис Дервент. Так что он хотел подстраховаться и подготовить все дельце заранее. Это очень по-человечески, Мастерс, очень.

Не скажу вам обо всех деталях его замысла, но подозреваю, что каким-то образом вам, – он посмотрел на Гарднера, – должна была попасться карта убийцы. Вы, – он повернулся к Френсис Гэйл, – должны были стать жертвой. Финал должен был быть эффектным, как развязка в пьесе. «И когда я загоню тебя в угол, то заставлю признаться – тем или иным способом». Думайте что хотите, Мастерс, но я повторяю: все это по-человечески очень понятно…

Мастерс медленно обвел всех глазами.

– Вы пытаетесь убедить меня, оба… – начал он.

– Репетиция, – проворчал Г. М. – Это ясно как божий день. Видите ли, Мастерс, мне показалось совершенно невероятной сцена, когда человек яростно угрожает кому-то, причем упоминая собственную невесту, а его камердинер в это время безмятежно расставляет выпивку на стоящем рядом столике, не говоря уже об официанте, который с интересом наблюдает в дверях, дожидаясь паузы, чтобы сообщить, что ужин готов. Так же маловероятным я счел и то, что Китинг, приглашая Гарднера на обед, попросил того захватить с собой старинный револьвер только для того, чтобы попытаться его пристрелить. Этот шикарный пистолет выглядит как театральный реквизит. Как и рассказанная нам история.

– Спасибо, – сказал Гарднер. – Именно так все и произошло. Не верите мне на слово, спросите Бартлетта и Хокинса. Чего я не могу понять…

– Хочу напомнить вам, сэр, – возразил Мастерс, – что, согласно нашим источникам, был произведен вовсе не шуточный выстрел. Он даже разбил бокалы.

– Минуточку. – Гарднер набрал телефонный номер, и с кем-то коротко переговорил. – Позвольте, инспектор, я объясню, что произошло. На самом деле мы вовсе не собирались использовать револьвер в нашем убийстве. Я должен был заколоть Френсис оловянным кинжалом. Вэнс позвонил мне в понедельник днем. Пригласил на ужин и попросил принести мой самый красивый пистолет, заряженный холостыми патронами. Когда я пришел, он посвятил меня в свой великий план и показал кинжал.

Полагаю, вам рассказали, какой сложной должна была быть эта игра. Не просто «где-ты-был-в-такой-то-момент». По новым правилам, убийца должен был оставить существенную улику, которая, при правильной интерпретации, привела бы прямо к нему…

Г. М. приоткрыл глаза.

– Интересно, – пробормотал он. – Похоже, сынок, труднее разобраться в подоплеке этого дела, чем найти решение. Убийца должен оставить существенную улику… Кто же предложил это маленькое усовершенствование?

– Я, – ответил Бенджамин Соар.

Он сказал это с каким-то мрачным удовольствием, но не стал вдаваться в подробности.

– Да, но это требует недюжинной изобретательности, не так ли? То есть, наверное, непросто придумать улику, которая при должном размышлении укажет на убийцу, но которая ничего не значит на первый взгляд?

– О, мы изобретательные люди, – заметил Гарднер с обезоруживающей улыбкой. – Сами посудите. Мы спланировали версию «убийства левой рукой». Видите ли, в реальной жизни я не левша, и всем это известно. Изюминка этого дела – доказать чью-то леворукость. Когда я «убивал» Френсис, она должна была прижимать кинжал к груди под таким углом, чтоб детектив смог определить, что действовал левша. Конечно, само по себе это ничего не доказывает. Тогда детектив проверяет всех подозреваемых, и все они оказываются правшами. Он движется к кульминации медленно, с помощью долгих допросов. Потом… Лучше я вам покажу. Инспектор, я вижу, вы носите булавку для воротника?

– Не вижу во всем этом ни малейшего смысла, и это факт. Булавки… И при чем тут булавка? – вскинулся Мастерс.

– Ну вот, к примеру, знаменитая английская булавка под вашим галстуком. Вы втыкаете кончик этой штуки с одной стороны воротника и вытаскиваете с другой, а потом застегиваете, – объяснил Гарднер с неуклюжей серьезностью. – Взгляните на свою. Вы ведь правша, не правда ли?

– Точно, сэр. Я правша. И какое…

– Прекрасно. Это означает, что вы всегда будете втыкать острие в правую сторону вашего воротника. И головка этой булавки (поднимите руку и пощупайте ее) всегда окажется с правой стороны от вас, а застежка – с левой. Каждый может это видеть. В этом-то и заключается изюминка игры. Булавка для воротника, которую я должен был надеть на вечеринку с убийством, застегивалась бы слева направо, то есть наоборот, и доказывала бы, что я левша, а значит, именно я совершил убийство.

Пока Мастерс ощупывал свой воротник, никто не проронил ни слова.

– Конечно, не следовало этого рассказывать, – смущенно сказал Гарднер. – Но искаженная версия происшедшего распространилась так широко, что пришлось продемонстрировать вам, что именно Вэнс припас для своей головокружительной развязки. Вот почему он пришел в такое возбуждение. Это вообще для него характерно. Он собирался заставить меня поднести руки к моей булавке, угрожая пистолетом. Я сразу предупредил его, чтобы он был осторожней с этой игрушкой. Бартлетт, его камердинер, ко мне присоединился. Понимаете, хотя револьвер был заряжен холостыми патронами, пыжи в них довольно твердые и вполне могут выбить кому-нибудь глаз. Вы, наверное, обратили внимание на мой револьвер. Это оружие было сделано для плохого парня с Запада – из тех, кто стреляет без предупреждения и принимает решение в долю секунды. Другими словами, у него такой спусковой крючок, что оно может выстрелить, если косо на него посмотришь.

Когда Вэнс заканчивал свою драматическую речь, он взмахнул рукой и задел напольную лампу. И конечно же, его палец был на спусковом крючке. В меня пыж не попал, зато превратил в груду осколков стакан для коктейлей, из которого Бартлетт разливал напиток. С современным оружием никогда бы такого не случилось, но в старые времена несчастные случаи были нередки. Вот и вся история.

Мастерс уставился на него, не мигая.

– Сдается мне, сэр, – сурово проговорил он, – что никого из вас не упрекнешь в излишней осторожности. Значит, он предложил, а вы согласились использовать в игре такое опасное оружие? Оружие, которое может выстрелить от малейшего толчка и поранить кого-нибудь?

– Уж поверьте, какой-то здравый смысл у меня остался. Разумеется, мы не стали бы использовать опасное оружие. И обычно этот револьвер никому не может причинить вреда. Попробуйте выстрелить из него, и сами увидите. Сначала нужно взвести курок – в наше время об этом уже никто не задумывается. Вот потому мы и кричали на Вэнса: он размахивал револьвером с взведенным курком. Он мог… э-э… простите, – поправил себя Гарднер и добавил более мягким тоном: – Вот что я вам скажу, инспектор. Когда я впервые услышал об этом деле… то есть вы понимаете… о настоящем убийстве… Я подумал, что произошел еще один несчастный случай. Я даже подумал, что Вэнс сделал это сам, потому что кому вообще могло прийти в голову его убить? Но потом мне рассказали, что выстрелов было два; и я понял, что ни несчастным случаем, ни ошибкой это не назовешь. Один случайный выстрел с взведенным курком – да. Но между первым и вторым выстрелом кто-то должен был снова взвести курок. А это полностью исключает случайность.

Почему-то, подумал Поллард, то, что для выстрела надо было взвести курок, добавляло преступлению дополнительную жестокость. Казалось, именно теперь убийство стало действительно реальным, и они все это почувствовали.

Поллард обвел взглядом комнату. Щеки Френсис Гэйл алели с самого начала беседы. Один раз она даже попыталась встать и уйти, но Г. М. ее удержал. Филипп Китинг нервно ерзал в кресле, но, похоже, испытывал облегчение. Бенджамин Соар достал сигарету из пачки, лежавшей у его локтя, и принялся пускать дым, выпятив толстую нижнюю губу, что опять придало ему странное сходство с первобытным человеком.

Мастерс размышлял.

– Что ж, сэр, если вы сказали правду – а надо признать, было бы первосортной глупостью врать по поводу вещей, которые легко проверить у камердинера и официанта, – то это очень хорошо. Но что это нам дает?

– Черт возьми! – воскликнул Г. М. с внезапной энергией. – Вы считаете, что мы всего лишь избавились от мусора в наших рассуждениях? Нет, мальчик мой, это далеко не все. Это самая просветляющая и стимулирующая речь, какую я только слышал. Давайте только проясним пару моментов. – Он пристально посмотрел на Гарднера. – Вы были совершенно правы, когда сказали, что чрезвычайно изобретательны. Маленький трюк с булавкой для воротника определенно блестящая идея. Кто до этого додумался?

– Сам Вэнс, – ответил Гарднер. – Говорю же, многие недооценивают его ум. Послушайте, можно, я задам вам вопрос? Дервент говорил, что вы в чем только меня не подозреваете. Приятная была новость, ничего не скажешь. Но мне даже в голову не пришло, что все это из-за той неудачной репетиции в понедельник. И я до сих пор не могу взять в толк, откуда вообще пошла эта дурацкая сплетня про ссору. Я, конечно, не надеялся, что Бартлетт или Хокинс будут держать язык за зубами, но придумать такое, когда они оба видели, что произошло на самом деле…

– Они здесь ни при чем, сынок. – Г. М. посмотрел на него тяжелым взглядом. – Это был Филипп Китинг. В некотором смысле он там тоже присутствовал.

Филипп выступил вперед с серьезным, даже торжественным видом.

– Рон, старина, – начал он. – Я виноват перед тобой в известной степени; но я знаю, ты поймешь, что это я не со зла. Что мне сказать в свое оправдание? Я всегда считал, что честность – превыше всего, а закон есть закон. Человек должен помогать полиции, а иначе что будет с нашим правительством?

Гарднер растерянно моргнул:

– Ты нас видел? Черт с ним, с правительством, но где, дьявол тебя возьми, ты находился?

– В холле, у двери в гостиную, старик. Я не мог тебя видеть и не очень хорошо слышал, но скажи мне, как мужчина мужчине, без выкрутасов: как я мог догадаться, что вы замышляете такую несусветную глупость? Мне это даже в голову не пришло. Наверное, следовало вмешаться. Но я подумал, что, если Вэнс начнет буянить, втроем вы и без меня с ним справитесь.

– Да ладно, чего уж теперь, – хмыкнул Гарднер. Изумление в его взгляде исчезло, и он расхохотался. – Ничего страшного не случилось. Так вот из-за чего ты выглядел таким загадочным на вечеринке у Дервента. И почему ты…

Он посмотрел на девушку, но она упорно избегала его взгляда.

– Не будем отвлекаться, сынок, – остановил его Г. М. – Вернемся к вечеру понедельника. Вот вы закончили репетировать свой звездный номер, и что было потом?

– Ну, Вэнс пришел в отличное расположение духа. Мы напились вдрабадан.

– Отвратительно, – заметила Френсис.

– Вне всякого сомнения, – согласился Гарднер с подчеркнутой любезностью.

– Значит, говорите, настроение у него было хорошее и он с нетерпением ожидал предстоящую игру? – продолжал Г. М. – Рассказ Дервента это полностью подтверждает. Если помните, Мастерс, Дервент встречался с Китингом во вторник утром, и, по его словам, тот был все еще чертовски увлечен этой идеей. Как пить дать, так оно и было! И смотрите, Мастерс, к чему это нас привело. Круг замкнулся, змея вцепилась в собственный хвост. Мы продираемся сквозь заросли всевозможных версий, и каждый раз возвращаемся к одному и тому же вопросу: почему Китинг не захотел появиться на вечеринке с убийством? – Г. М. втянул голову в воротник. – Мастерс, этот вопрос вырос до вселенских масштабов. Скоро он начнет преследовать меня в ночных кошмарах. Не было ни единой причины, по которой он не мог там присутствовать, и куча причин, включая тщеславие и энтузиазм, по которым он непременно должен был появиться. Однако в тот короткий промежуток времени, между утренним чаем с Дервентом и обеденной телефонной беседой с миссис Гэйл, его планы кардинально переменились. Вот что я вам скажу: нет никакого смысла выяснять, кто украл револьвер. Мы должны сместить фокус внимания. Нам нужен полный отчет обо всех его передвижениях, встречах и телефонных беседах (если таковые случились) во вторник. Нужно как можно подробнее расспросить камердинера, и разговор с ним больше откладывать нельзя. Кстати, кто-нибудь из вас, кроме мисс Гэйл и Дервента, общался с Китингом во вторник?

Возникла пауза.

– Нет, – ответил Гарднер, приглаживая клочковатые усы. – Я видел его в среду, вчера, за пару часов до убийства. Заходил к нему домой, но наверх не поднимался.

Филипп Китинг кивнул:

– То же самое могу сказать и я, сэр Генри. Я звонил ему из офиса один раз в среду утром и один раз – днем. Но во вторник мы с беднягой не общались вовсе.

– Кто-то еще желает высказаться? – поинтересовался Г. М., из-за тесного воротника с некоторым усилием поворачивая голову в направлении Соара.

– Что-то наводит меня на мысль, – заявил тот, – что все это дознание затеяно исключительно ради меня. – Он раздавил сигарету в пепельнице, сложил руки на груди, поглядывая на присутствующих с мрачноватым добродушием. – Поверьте, я не пытаюсь увильнуть от ответа. Мне просто интересно…

– Дело вот в чем, сынок. Расследуя убийство Китинга, мы обнаружили три существенные улики.

– Наподобие той улики, которую нужно было преднамеренно оставить в предстоящей игре в убийство?

– Вот именно. Ты ухватил самую суть. Тем более что ни одна из этих улик на первый взгляд не имела особого значения. Во-первых, это портсигар. Во-вторых, весьма загадочная шляпа. В-третьих – вот это. Подай-ка мне саквояж, Мастерс.

Мастерс пододвинул к Г. М. саквояж, тот осторожно вынул из него миланскую скатерть с узором из павлиньих перьев и аккуратно расстелил на коленях. Даже в полутемной комнате было видно, какой редкой красоты была эта вещь. Тяжелое тусклое золото, насквозь пропитанное готическим духом, казалось в чопорном Вестминстере отголоском какой-то древней варварской цивилизации.

– Как, наверное, теперь известно любой газете, – пророкотал Г. М., – чайные чашки стояли на ней. Вчера вечером я разговаривал с Дервентом, и он рассказал мне одну очень забавную историю. Он сообщил, что за день до смерти – вероятно, во вторник – Китинг приобрел у вас этот музейный экспонат на условиях строжайшей секретности. Дервент утверждает, что вы сами упомянули об этом в разговоре с ним во вторник вечером. Не думаю, что Джем Дервент стал бы беспардонно лгать – для этого он слишком умен. Но что-то в его истории показалось мне подозрительным. Можете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу?

Глава тринадцатая

Золотая скатерть

Соар вытащил еще одну сигарету из пачки, лежавшей у его локтя.

– Боюсь, что да. Хотя не знаю, что все это значит, и не уверен, что хочу знать. Кстати, могу я поинтересоваться, что именно в рассказе Дервента показалось вам подозрительным?

– Надеюсь, вы извините меня, сэр, – вмешался Мастерс, – но вынужден напомнить, что вопросы здесь задаем мы. Так что лучше вам просто…

– Это чертовски важно, инспектор, – возразил Соар. Он чиркнул спичкой и прикурил, прикрывая лицо волосатой кистью. – Однако на какой именно вопрос вы хотели бы получить ответ?

– Эту скатерть Китинг у вас купил?

– В каком-то смысле да, в каком-то – нет, – улыбнулся Соар. – Спокойнее, инспектор. Прежде чем вы зажмете меня в углу, как сделали с нашим другом Гарднером, позвольте объяснить… То, что я пытаюсь рассказать вам, – чистая правда. Которая, как я заметил, изучив множество уголовных дел, воспринимается юристами и полицейскими хуже всего. Вы хотите знать, что произошло во вторник, насколько я понимаю? Именно в этот день кто-то, выдающий себя за мистера Китинга, позвонил мне в офис и сообщил, что хотел бы приобрести этот предмет. – Соар осторожно прикоснулся к тяжелым складкам золотой ткани. – Он пожелал, чтобы вещь была немедленно отправлена миссис Джереми Дервент, на Вернон-стрит, тридцать три.

– Блокнот, Боб, – коротко скомандовал сержанту Мастерс. – Вот это деловой разговор.

Г. М. нахмурился.

– Вы сказали: «Выдающий себя за Китинга». Значит, вы сомневались в том, что это был он?

– Не совсем. Это еще один вопрос, на который не ответишь ни да, ни нет. В общем-то, меня не удивил этот звонок. Китинг был нетерпеливым человеком и часто вел дела по телефону.

– Черт возьми, вот уж точно! Он купил по телефону целый дом, – воскликнул Мастерс и нахмурился. – Всего за несколько часов до собственного убийства. И что дальше, сэр?

– …Тем более что они с миссис Дервент за неделю или около того рассматривали эту вещь в моей галерее и пришли от нее в восторг. Вот и все, джентльмены. Любые другие соображения, откровенно говоря, были не моим собачьим делом. – Соар поднял брови, и его лоб собрался в гармошку, а глаза словно подернулись пеленой. – Я отправил эту вещь на Вернон-стрит с личным посыльным, моим ассистентом мистером Виверном. Позже Виверн сообщил мне, что отдал пакет горничной, которая открыла дверь. Меня беспокоил только один момент. Я не был уверен, что голос, который я слышал по телефону, принадлежал мистеру Китингу.

– Почему? – мягко поинтересовался Г. М.

– Я даже не могу этого объяснить. Он был каким-то старческим, что ли. Не скажу, что я тогда что-то заподозрил, просто это запало мне в голову, вот и все. Кстати, раз уж вы так любите точное время, звонок раздался в час дня. Я как раз собирался пойти пообедать. Вернувшись с обеда, я решил развеять свои сомнения. Поэтому я позвонил Китингу под тем предлогом, что хочу убедиться в соответствии доставленного товара его желаниям и все такое. Можете догадаться, что я услышал в ответ. Китинг мне не звонил и скатерть не покупал.

– Вот как? Неловко получилось, не правда ли?

Соар издал звук, похожий на «пуфф», – впервые он позволил себе выразить хоть какие-то эмоции, – и сигаретный дым окутал его лицо причудливыми клубами.

– Да, для нас обоих. Боюсь, поначалу он подумал, что я пытаюсь оскорбить его или разыграть. Естественно, я почувствовал раздражение. Но он сказал, что, при сложившихся обстоятельствах, раз уж товар доставлен, он предпочел бы купить его. Я ответил, что при сложившихся обстоятельствах товар не продается. Произошла глупейшая перепалка, которая закончилась тем, что он стал уговаривать меня… да, я знаю, что это звучит неправдоподобно, но так оно и было… Он заявил, что «не хочет упасть в глазах миссис Дервент» и пусть лучше все выглядит так, будто он послал ей подарок. Я согласился при условии, что он заплатит половину действительной стоимости.

Г. М. прищурился.

– Хм. Рассказывая мистеру Дервенту о продаже скатерти, затронули ли вы это обстоятельство? Он говорил, что вы упомянули об этой сделке лишь мимоходом.

Соар посмотрел на него с удивлением:

– У вас ведь репутация умного человека, сэр Генри. Даже не знаю, нужно ли отвечать на подобный вопрос. Я «мимоходом» упоминаю о своих сделках, особенно конфиденциальных, не чаще, чем врач упоминает о почках своих пациентов или хозяин отеля просит предъявить «мистера и миссис Джон Смит» свидетельство о браке.

– Считаете себя реалистом?

– Нет. Это Дервент – реалист. Я придерживаюсь немного другой философии. Но вряд ли вам захочется ее обсуждать. Да, я упомянул, что Китинг купил миланскую скатерть. Это был намек, который он мог истолковывать, как ему заблагорассудится. Вы же понимаете почему. Мы с Китингом стали жертвами дорогостоящей, бессмысленной и, возможно, опасной мистификации. Кто попросил отправить эту скатерть миссис Дервент? С какой целью? Мне хотелось выяснить, было ли Дервенту что-нибудь известно об этом, и – не поймите меня превратно! – выяснить, знал ли он вообще, что она получила эту вещь.

– И он знал об этом?

– Нет. По крайней мере, мне он об этом не сказал ни слова. Держу пари, – насмешливо заметил Соар, – что вам он об этом тоже ничего не сказал.

Мастерс вмешался прежде, чем Г. М. успел открыть рот:

– Не спешите, сэр. Нам вовсе не улыбается вот так, за здорово живешь, лишиться единственного солидного свидетельства. Если скатерть до убийства мистера Китинга находилась у миссис Дервент – ну, вы же понимаете, что это означает. Ни больше ни меньше как косвенное доказательство. А? Вот именно. Значит, вы утверждаете, что ваш ассистент отнес скатерть в дом и отдал горничной? А горничная передала ее миссис Дервент?

Соар внимательно разглядывал кончик своей сигареты.

– Скажем, у меня есть для этого все основания. Но своими глазами я ничего не видел и делать за вас вашу работу не собираюсь.

– Может, это и моя работа, – заметил Мастерс, – но скатерть-то принадлежала вам. Неужели вы даже не попытались разузнать о ней у миссис Дервент? Почему вы не спросили ее саму?

– Я спросил, – невозмутимо ответил Соар. – Вот почему в половине десятого она поднялась наверх с ужасной головной болью.

К этому моменту Полларду стало казаться, что разговор вот-вот пойдет на повышенных тонах. Возможно потому, что у этих двоих были зычные голоса, а может, просто из-за того, что все остальные как воды в рот набрали.

– Ага. Вот, значит, как это произошло, – пробормотал Мастерс. – Это… дополняет картину, так сказать. Хорошо, сэр, но что она вам ответила? Кажется, тут у нас какая-то неразбериха и загадки на пустом месте. То есть вы могли спросить ее: «Понравилась ли вам эта великолепная скатерть?» Это не прозвучало бы бестактно, ведь вещь доставили из вашего магазина. Ну и она могла бы ответить: «Разве не мило со стороны мистера Китинга прислать мне такую чудесную вещь?» – что-нибудь в этом роде, как водится у женщин.

– В том-то и дело, инспектор: она не ответила ничего. У нее внезапно разболелась голова. Вы совершенно правы: именно поэтому эта история показалась мне такой странной, и я обратился к самому Дервенту. – Соар нахмурился. – Насколько я понял, у вас… э-э… есть некоторый опыт общения с миссис Дервент. И вы не можете поверить, что она просто промолчала?

Это был выстрел не в бровь, а в глаз, и даже Мастерс молча признал его правоту, хотя ответ его совсем не удовлетворил. Соар обратился к Г. М.:

– Надеюсь, я в достаточной мере разъяснил историю, которой озадачил вас Дервент. Не знаю, поможет ли это найти ответ на интересующий вас вопрос: почему Китинг пропустил вечеринку с убийством? Как вы считаете, не является ли эта неприятная история достаточной причиной его нежелания участвовать в игре?

– Нет, – ответил Г. М.

– Я тоже так думаю. Но мы с вами прошли огонь, воду и медные трубы, так что, боюсь, наше поведение может сильно отличаться от того, как ведут себя обычные человеческие существа. Зато теперь вы можете представить, насколько Китинг был увлечен миссис Дервент. Как же слепо надо было быть очарованным ее прелестями, чтобы скорее оставить безнаказанным столь неприглядный обман, чем признаться, что никакого подарка не было!

В наступившей тишине Френсис решительно поднялась на ноги и, не говоря ни слова, независимой походкой через всю комнату направилась к двери. Она шла неторопливо, словно намеренно сдерживая себя, но в двух шагах от выхода не выдержала и побежала. Дверь за ней со стуком захлопнулась.

– Простите, – тихо произнес Соар. – Помоги мне Бог вымолить прощение у нее.

Рональд Гарднер посмотрел на него с возмущением.

– Просто замечательно, не правда ли? Кажется, у нас тут все смешалось в кучу. То-то ей приятно было это выслушивать.

– Разве вы меня останавливали?

– Нет. Я… не успел. Вы умеете заставить людей слушать…

– Особенно самого себя. Что ж, идите и успокойте ее. Иначе ее утешит кто-нибудь другой.

– Благодарю, – сухо ответил Гарднер. – Так я и сделаю.

Размашистым шагом он вышел из комнаты вслед за девушкой.

Эта пикировка была настолько неожиданной и короткой, что никто не знал, как реагировать. Да и Соар показал себя с новой стороны, впервые заговорив сквозь зубы. Молчал и Г. М., нахохлившись, словно ученая сова. Однако Мастерс не преминул броситься по свежему следу.

– Сэр Генри заявил, – энергично заговорил он, – что ему все равно, кто украл пистолет у Дервента во вторник вечером. Но мне совсем не все равно. И в связи с тем, что мы только что услышали, сэр, – особенно это касается объяснений мистера Гарднера, – вы все еще думаете, что именно он его умыкнул? Я считаю, что мог.

– Я совершенно уверен, что он этого не делал, – возразил Соар, выгибая бровь. – С чего вы вообще это взяли?

Филипп Китинг возмущенно поднялся и направился к нему.

– Слушай, Бен! Даже не думай отрицать, что ты сам мне это сказал. Что-то я начинаю уставать оттого, что меня все время обвиняют во лжи. Так и полиция может решить, что я отъявленный лгун. Ты сказал мне абсолютно недвусмысленно: «Черт бы побрал этого Гарднера. Он все-таки забрал пистолет с собой. Он что, пытается меня оскорбить?» – ну или что-то в этом роде. Я старался со всеми играть честно…

– Не буду отрицать, – хмыкнул Соар, – что у тебя были добрые намерения. Твоя единственная проблема – если позволишь мне так сказать – в том, что ты до крайности небрежный информатор. Я замечал это за тобой и раньше. – Казалось, ремарка об «оскорблении» задела Соара за живое. – Да, я помню, как говорил что-то в этом роде. Но потом я добавил: «Нет, Гарднер не мог этого сделать, потому что эта штука в половине двенадцатого лежала на каминной полке в гостиной, а он туда больше не заходил». Понимаете, инспектор, когда Дервент провожал Гарднера к выходу, я стоял в дверях его кабинета.

– Не могу же я запоминать все дословно, – проворчал Филипп. – Я искал свою шляпу. Потому что кто-то ее спрятал! Ну, по крайней мере, я точно знаю, кто чем занимался.

Соар затушил сигарету. В комнате стало темнее, в окнах заплясали тени, тучи наконец сгустились и потемнели, предвещая скорую бурю и окончание жары. Полларду показалось, что он расслышал глухой раскат грома, от которого даже слегка задрожали оконные стекла.

– И опять я с тобой не соглашусь, – мягко заметил Соар. – Полиция, вероятно, уже спрашивала тебя об этом. К примеру, вряд ли ты можешь сказать, чем в это время занимался я. Ты не можешь ручаться, что револьвер украл не я, так же как я не могу поручиться, что это не твоя работа. И мы оба не можем быть уверены, что это не сделала миссис Дервент, о которой все забыли по той курьезной причине, что с половины десятого ее вообще не было видно.

– Надо отдать вам должное, сэр, – грубовато заметил Мастерс, – вы на редкость хладнокровный человек.

– Или возьмем другой пример. Так получилось, что на время убийства Китинга алиби у меня нет. Это довольно необычно, потому что я почти всегда всю вторую половину дня провожу в доме номер тринадцать на Нью-Бонд-стрит. Но вчера я ушел раньше обычного, в четыре часа пополудни. Видите ли, я занимаюсь переездом. Похоже, вас это удивляет, инспектор, но иногда люди меняют место жительства. Я покинул офис, потом прошелся пешком и за все это время никого не встретил. Означает ли это, что я виновен или, наоборот, подтверждает мою невиновность, решать вам.

– Мистер Соар, – внезапно заговорил Г. М., – а что вы сами думаете об этом деле?

То, что он обратился к антиквару, как полагается, удивило даже Мастерса.

– О своей виновности? – ухмыльнулся Соар. – Нет, тут уж вы сами. Вдруг, пока я тут с вами шутки шучу, я балансирую на краю пропасти и обливаюсь холодным потом от страха, что любое неосторожное слово может изобличить меня как убийцу. А может, я невинен как агнец и безмятежен как дитя. А может, я хоть и невиновен, но так волнуюсь, что несу всякую околесицу. Выбирайте по своему усмотрению. И возможно, вы никогда не узнаете правды.

– Нет, сынок. Мне не это сейчас интересно. Спрошу тебя еще раз: что ты думаешь об этом деле?

– Позвольте мне ответить вопросом на вопрос, сэр Генри. Вы верите в дьявола?

– Нет. – Г. М. покачал головой.

– Очень жаль, – заметил Соар, наморщив лоб, словно Г. М. пропустил хорошую книгу или спектакль. Если бы вы были в доме Дервента во вторник вечером, то, думаю, могли бы изменить свои воззрения. Я, конечно, не утверждаю, что так оно и случилось бы. Такие люди, как Дервент, к примеру, – закоренелые материалисты.

– Ага. Значит, на вечеринке присутствовал сам дьявол?

– Да. Я не имею в виду старого Сатану или оперного певца в красном трико. Я не имею в виду ушлого персонажа пословиц и поговорок, который то и дело ссылается на Священное Писание, чтобы оправдать свои делишки, кто всегда найдет занятие для праздных рук и действует всегда лишь во имя собственной выгоды. Если подумать, этот черт вполне мог бы баллотироваться в парламент от лейбористов. Я имею в виду настоящего дьявола. Если вы не видите разницы, возможно, вам удастся ее почувствовать.

Вы, инспектор, кажется, все еще удивлены, почему я не смог добиться от миссис Дервент никакого ответа, когда спрашивал ее об этой вещи. – Соар приподнял край золотой скатерти, и она замерцала в тусклом свете. – Я расскажу вам, как это происходило. У меня не было возможности побеседовать с ней наедине, потому что мы все находились в одной комнате. Я знал, что такой шанс может появиться у меня только во время самой игры.

А теперь слушайте внимательно. Свет погасили, как только мы начали первую игру, которая продолжалась до половины десятого. Мы разбрелись по комнатам в полной темноте. Именно тогда я понял, что тьма скрывает что-то, чего и близко не было в полученных нами карточках. Под одной крышей собрались шестеро умных, изобретательных людей, каждый из которых был захвачен идеей убийства, и дьявол бродил среди нас. Это ощущение почти не поддается анализу, но мне оно было не в новинку. Мне приходилось сталкиваться с ним в Помпеях, переживать, разглядывая узор на флорентийской чаше, испытывать, ненароком заглянув в глаза домохозяйки из пригорода. Я пытался следовать по пятам за миссис Дервент. Луна светила так ярко, что предметы в комнатах даже отбрасывали тени, но я умудрился потерять ее.

Натолкнулся я на нее неожиданно, когда забрел в кабинет Дервента. В этом кабинете два окна, занавешенные викторианскими кружевными занавесями. Какой-то свет они пропускали, но совсем немного. У одного из окон, в углу, стоял мягкий викторианский диван. От того, что я там увидел, у меня кровь застыла в жилах. Миссис Дервент вытянулась на диване, головой к окну. Голова ее была немного приподнята, а на шее чернела удавка с узлом возле самого уха. Она смотрела на меня широко открытыми глазами.

Сумерки сгущались на глазах, и, кроме голоса Соара, в комнате не было слышно ни звука.

– Конечно, джентльмены, физические аспекты происходящего были просты и понятны. Кто-то из игроков «убил» ее, и она ждала оговоренное количество секунд, прежде чем закричать. Но физический аспект происходящего в тот момент не имел никакого значения. Казалось, что все происходит в сновидении: тот же призрачный свет, те же размытые краски – все словно расплывалось у меня перед глазами. Я тихо спросил: «У вас есть друг, который сегодня днем прислал вам роскошный подарок. Как давно вы принимаете от него дары?»

Не хочу преувеличивать, но, кажется, я никогда не был так близок к смерти, как в тот момент. Не поймите меня превратно. Опасность исходила не от миссис Дервент. Она не имела к этому никакого отношения. Она лежала на диване, как манекен или красивая кукла, а опасность – какая-то сущность или персона, как вам будет угодно, – надвигалась на меня сзади. Я начал говорить что-то еще, но она подала сигнал, который привлек в комнату остальных. Зажгли свет, и комната снова стала абсолютно обычной…

В дверь пронзительно позвонили, и почти гипнотический эффект голоса Соара развеялся. Тени словно бы съежились, и вещи приобрели свои обычные размеры. Обыденность вновь вступила в свои права, особенно когда Филипп Китинг, вернувшись из холла, сообщил, что подошли Альфред Бартлетт, слуга, и У. Гладстон Хокинс, официант, и ожидают допроса. Кроме того, для Г. М. принесли записку от мисс Фоллиот из Уайтхолла.

– Мы не возражаем против историй с привидениями, сэр, – добродушно заметил Мастерс. – Мы с сэром Генри с ними где-то даже свыклись. Но в качестве доказательства – увольте. К тому же должен вас предупредить, что у миссис Дервент железное алиби на время убийства.

– Мне казалось, я из кожи вон лез, чтобы объяснить, что не собираюсь впутывать в это дело миссис Дервент.

– Она вам нравится?

– В достаточной степени.

– А мистер Дервент? Что насчет него? Он производит впечатление немногословного джентльмена. И кстати, я был бы не прочь узнать, что он делал вчера около пяти вечера…

– Могу удовлетворить ваше любопытство, – широко улыбнувшись, предложил Соар.

– В самом деле, сэр?

– Он сидел в кабинете комиссара полиции.

Это был один из немногих случаев, когда Мастерс позволил себе выругаться, находясь на службе. Он произнес лишь одно слово, но с таким глубоким чувством, что отчаянные попытки Соара подавить смешок оказались тщетными.

От далекого раската грома снова задрожали оконные стекла. Стало так темно, что почти ничего нельзя было разглядеть. Мастерс бросил взгляд на Г. М., который вскрывал конверт с сообщением, отправленным Лоллипоп.

– Вы совершенно правы, – признал старший инспектор. – Кто-то, без сомнения, потешается над нами. А вы уверены в своей информации, мистер Соар?

– Нет. К сожалению, меня рядом с ним не было. Но не думаю, что Дервент стал бы лгать в подобных обстоятельствах. Возможно, вы слышали, что он пытается вытащить на свет дело Дартли.

– Вот именно, дело Дартли. Я как раз к этому подходил. Скажите, сэр, – Мастерс постучал пальцем по столу, – не удивило ли вас такое странное совпадение: когда был убит Дартли, рядом с ним нашли чашки с узором из павлиньих перьев, и когда застрелили мистера Китинга, возле него обнаружили скатерть с таким же орнаментом? Причем и та и другая вещь были куплены в вашем магазине.

– Разумеется, я был удивлен, – ответил Соар с некоторой резкостью. – Но если вы ждете объяснения, то его у меня нет.

– Вы когда-нибудь слышали о тайном обществе под названием «Десять чайных чашек»?

Соар бросил на Мастерса изучающий взгляд:

– Вновь по старому следу, инспектор? Я никогда с таким обществом не сталкивался, но, должен признаться, его существование меня бы не удивило. До меня доходила отрывочная информация…

– Любая информация будет кстати, – ободрил его Мастерс. Он с подозрением посмотрел на Филиппа Китинга, который с энтузиазмом закивал, и снова перевел взгляд на Соара. – Дело вот в чем. Нас до крайности беспокоит вся эта чертовщина. Если она, конечно, хоть что-то значит. Эти павлиньи перья, отказ от курения, а особенно – эти дьявольские чайные чашки. До нас дошли слухи о существовании некоего псевдорелигиозного общества, но какое отношение к культу может иметь посуда?

– А вы не можете рискнуть и высказать догадку?

– Никаких догадок. Это дело кажется мне чересчур… э-э… бытовым. При чем здесь чайные чашки? Какой от них вообще может быть вред? Когда я слышу «чайная чашка», мне представляются растопленный камин, чашка крепкого чая с сахаром и молоком – обыденные, повседневные вещи. Как они могут быть связаны с опасностью, убийством и прочими ужасами? Вот если бы в деле появилось нечто вроде той безобразной серебряной шкатулки, которую мы с сэром Генри как-то нашли у лорда Мантлинга…

– Вот именно. И тут, – воскликнул Соар, – тут, инспектор, вы проявляете воображение школьника. Этого-то я и боялся. Зловещее вам представляется не иначе как в образах скрещенных кинжалов или окровавленных рук. Попытайтесь шире взглянуть на вещи. Знаете ли вы что-нибудь об истории чая?

– Об истории чая? Нет. Кроме… постойте-ка!.. в справке о чайных чашках из музея Кенсингтона! Она у меня где-то здесь. Вот: «Эти чашки, строго говоря, не совсем чайные, поскольку чай в Европу был завезен только в середине семнадцатого столетия».

– Так не пойдет, инспектор. Ваш искусствовед имеет в виду (и это подтвердит любой справочник), что до семнадцатого столетия чай в Европе не был обычным напитком. Знаменитое замечание Пеписа[25] вызвало немалую путаницу в умах. На самом деле чай был завезен в Европу из Китая в 1517 году, когда Китай начал торговать с Италией и Португалией, а эта дата вполне сопоставима со временем изготовления чашек. Этот напиток не получил тогда широкого распространения. Поймите: то, что для вас является всего лишь обыденным удовольствием, когда-то считалось секретным, опасным и экзотическим наркотиком. Знаете ли вы, какие скандалы вызывало употребление чая в Англии еще в начале восемнадцатого века? Один писатель-медик клялся, что пить чай так же опасно, как курить опиум. А известно ли вам о том, что зеленому чаю приписывали способность вызывать галлюцинации? Вы читали новеллу Ле Фаню[26] о человеке, который его употреблял?

Мастерс переменился в лице.

– Послушайте! – запротестовал он. – Не хотите ли вы сказать, сэр, что в шестнадцатом веке кучка итальянцев создала тайное общество, чтобы вместе пить чай, как принято у старых дев на посиделках за шитьем?

– Это претит вашей романтической душе? – усмехнулся Соар, попав, как видно, в самое яблочко, потому что Мастерс недовольно фыркнул. – Не переживайте, инспектор. Этот чай очень отличался от того, к которому вы привыкли. По моим предположениям, этот зеленый чай был щедро сдобрен опиумом. Вы читали книгу путешествий Гарднера «Цыганский паттеран»?[27] В устье одной из бразильских рек он обнаружил маленькую португальскую колонию, полностью отгородившуюся от внешнего мира. Так вот, колонисты употребляли подобный напиток в ритуальных целях. Не знаю, какие секреты Лиссабона, Милана или Толедо могут обнаружиться в закоулках современного Лондона. Мне ничего не известно ни об обществе «Десять чайных чашек», ни об обрядах, которые там могут практиковаться. Но вот на что я хочу обратить ваше внимание. С 1525 по 1529 год, то есть примерно в тот период, когда были изготовлены эти майоликовые чашки, в Южной Европе свирепствовала инквизиция. Существуют свидетельства о как минимум четырех случаях, когда группы из десяти человек – пять мужчин и пять женщин – были приговорены к удушению и сожжению, причем подробности судебных процессов не разглашались. Подумайте над этим, инспектор.

Поллард посмотрел на Г. М., который не произнес ни слова с тех пор, как прочитал письмо, доставленное из его офиса. Тот сидел, прикрыв глаза рукой, настолько отрешившись от окружающего мира, что его неподвижность начинала вызывать беспокойство. Наконец он отнял руку ото лба.

– Кажется, я заснул, – пробормотал он. – Мастерс, Боб, давайте-ка выйдем в холл. Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Поднявшись с дивана, пыхтя от напряжения, он проковылял к выходу и, когда двое других вышли за ним, тщательно затворил за собой дверь. В холле он показал своим спутникам конверт и записку, написанную почерком его секретарши: «Письмо пришло с утренней почтой, которую Вы отказались вскрывать. Полагаю, лучше Вам с ним ознакомиться».

Тусклого света, проникающего из окна в конце коридора, едва хватило, для того чтобы разобрать отпечатанный на листе писчей бумаги текст. Из горла инспектора Мастерса вырвался звук, похожий на сдавленное рычание.

«В четверг, 1 августа, ровно в половине десятого вечера, в доме номер 5Б на Ланкастер-Мьюз состоится чаепитие на десять персон. Сэр Генри Мерривейл получает персональное приглашение, число его спутников не ограничивается».

Больше Поллард не смог разобрать ни слова, потому что за окном резко потемнело. Не было ни грома, ни каких-либо других предвестников бури, просто город внезапно накрыло плотной стеной дождя.

Глава четырнадцатая,

в которой читателю представляются важные документы

Около семи часов вечера, когда сержант Поллард усаживался в автобус, чтобы встретиться с Г. М. и Мастерсом в любимой таверне сэра Генри «Зеленый человек», расположенной недалеко от церкви Святой Бригитты, для дружеского ужина, город все еще полоскал дождь. Он монотонно лил с небес, не усиливаясь и не ослабевая, как шел весь этот день. Вымокший до нитки Поллард поднялся по ступенькам на верхнюю площадку автобуса, уселся в углу и снова уткнулся в свои записи.

В основном его интересовал совершенно определенный документ. Он перечитал его уже дважды и собирался перечитывать до тех пор, пока не разберется в словах Г. М., который уверенно, даже с некоторым апломбом заявил, что документ содержит несколько пунктов, указывающих на решение загадки. В тексте, который упорно изучал Поллард, не было ничего сенсационного. Это был отчет о передвижениях Вэнса Китинга с утра вторника до полудня среды, и, хотя в нем были наводящие на размышление моменты, Поллард до сих пор не смог обнаружить ничего даже отдаленно напоминающего путь к разгадке.

Документ назывался «Показания Альфреда Эдварда Бартлетта, камердинера». Сержант вспомнил, как Г. М. и Мастерс допрашивали Бартлетта сегодня днем в «Линкольн-Мэншнз». Альфред Эдвард был худощавым седеющим мужчиной, с тонким крючковатым носом и доброжелательными, спокойными манерами. Как это бывает с камердинерами после убийства хозяина, он вовсе не походил на пройдоху, а производил впечатление человека дельного, толкового и внушающего доверие. Первая часть показаний, взятых у него вместе с У. Г. Хокинсом, полностью подтверждала рассказ Гарднера о булавке для галстука, предназначавшейся для вечеринки с убийством. Во время допроса Бартлетт говорил спокойно и размеренно, сложив на груди свои сильные руки, и ни разу не повысил голоса.

Поллард углубился в чтение.

Вопрос (Мастерс): Значит, вы утверждаете, что, когда рука мистера Китинга задела ножку напольной лампы, револьвер выстрелил и пыж от холостого патрона разбил стакан на подносе, который был у вас в руках?

Ответ: Да, пыж ударил в стакан, пролетев всего в дюйме от моей руки. Вот почему я уронил поднос на стол.

В.: Как далеко от вас находился мистер Китинг?

О.: Примерно на таком же расстоянии, как я сейчас нахожусь от вас. (Шесть футов? Семь?)

В.: С того места, где вы стояли, была видна дверь в холл?

О.: Да, я мог бы ее увидеть. Но я не смотрел в ту сторону.

В.: Значит, вы не видели там мистера Филиппа Китинга?

О.: Нет.

В.: Что мистер Вэнс Китинг и мистер Гарднер делали после выстрела?

О.: Поужинали. Потом выпили и разговорились.

В.: Много ли они выпили?

О.: Да, изрядно.

В.: Присутствовали ли вы в это время в комнате?

О.: Да. Они не пустили меня спать, а заставили выпить вместе с ними. Когда-то я был барменом и могу сделать любой напиток.

В.: Упоминал ли мистер Китинг о десяти чашках или о встрече в среду?

О.: Нет. Ни о чем подобном он не упоминал, иначе я бы запомнил.

В.: Говорил ли он что-то о своих знакомых? Я имею в виду то, что помогло бы нам найти убийцу?

О.: Ничего особенного, насколько я помню. Он говорил о них, но в основном всякие пустяки.

В.: Как вы считаете, был ли он со всеми в хороших отношениях?

О.: Да, в очень хороших. Подождите, разок он хотел позвонить миссис Дервент, но была уже половина второго ночи, и мы его остановили.

В.: Много ли он говорил о миссис Дервент?

О.: Не больше обычного.

В.: Да ладно, не может быть! Что он говорил?

О.: Он сказал, что заполучит эту сучку, даже если это будет последнее, что он сделает в жизни.

В.: Что на это ответил мистер Гарднер?

О.: Мистер Гарднер сказал, что сейчас это не имеет значения, но когда он женится, ему придется оставить эти глупости. Мистер Китинг ответил: «Что верно, то верно». Они пять или шесть раз пожали друг другу руки и выпили еще.

В.: Не мог ли он сказать что-то, что вы не расслышали?

О.: Не думаю. Я находился рядом с ними, пока не ушел мистер Гарднер. Мистер Гарднер настоял на том, что спустится пешком по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Эти крутые изогнутые лестницы притягивают пьяных джентльменов как магнит. Мистер Китинг заявил, что пойдет его провожать. Пришлось идти с ними, чтобы убедиться, что все в порядке и они по дороге не начали горланить песни.

В.: Теперь расскажите, что происходило на следующее утро, во вторник. Я хочу знать о каждом посетителе, телефонном звонке или полученном письме. Пришла ли в то утро какая-нибудь почта?

О.: Нет.

В.: В котором часу мистер Китинг встал?

О.: Около десяти утра. То есть проснулся он около десяти, но не вставал почти до часу дня. Он оставался в постели с мокрым полотенцем на лбу и громко стонал. Еще к нему заходил мистер Дервент.

В.: В котором часу появился мистер Дервент?

О.: Думаю, где-то сразу после одиннадцати.

В.: Мистер Дервент часто бывал у него в квартире?

О.: Нет. Тот раз был единственным.

В.: О чем они разговаривали?

О.: Не знаю. Мистер Дервент прошел в спальню и закрыл за собой дверь.

В.: Может, вам удалось что-то подслушать?

О.: Ни словечка.

В.: Как вам показалось, беседа была дружеской?

О.: Ну, насколько я могу судить, да. Во всяком случае, когда мистер Дервент уходил, он был в полном порядке.

В.: А что насчет мистера Китинга?

О.: Он выглядел достаточно жизнерадостным.

В.: Не сказал ли мистер Дервент чего-нибудь напоследок?

О.: Действительно, он оглянулся через плечо и что-то сказал мистеру Китингу по-французски. Да, думаю, это был французский. Я по-французски не понимаю. Мистер Китинг ответил что-то на том же языке.

В.: У мистера Китинга были еще какие-нибудь посетители?

О.: Нет. Но около половины второго – думаю, так – позвонил мистер Соар. Он спрашивал о золотой шали или что-то в этом роде.

Тут, отметил Поллард, свидетель полностью подтверждает рассказ Соара, с учетом того, что слышал он только одного из собеседников. Бартлетт засвидетельствовал, что его работодатель не заказывал у Соара ничего подобного и уж точно не звонил тому в час дня. Это было весомое свидетельство в пользу антиквара.

В.: Прокомментировал ли мистер Китинг этот разговор?

О.: Нет.

В.: Но как он выглядел? Он был сердит? Расстроен?

О.: Довольно сердит.

В.: Что произошло потом?

О.: Он решил погреться в турецкой бане. В ванной комнате установлена парная кабинка. Именно тогда он сказал, что не собирается идти на вечеринку с убийством к мистеру Дервенту. Я спросил, какой костюм ему приготовить – официальный или неформальный. Он ответил: не важно, потому что он никуда не пойдет.

В. (Г. М.): Это вас удивило?

О.: Еще как!

В.: И что вы подумали по этому поводу?

О.: Я решил, что это из-за разговора с мистером Соаром о шали.

В.: Вам это показалось разумным? Если кто-то сыграл с ним скверную шутку, заказав шаль от его имени и заставив мистера Соара послать ее миссис Дервент, не лучше ли было поговорить с самой миссис Дервент и выяснить, в чем дело?

О.: Не знаю. Меня это не касается. Хотите, чтобы у вас не было неприятностей, – делайте хорошо свою работу и не лезьте в дела хозяев, я так считаю.

В. (снова Мастерс): Были ли в тот день еще какие-нибудь звонки?

О.: Мисс Гэйл позвонила, но уже вечером, около пяти. Не знаю, о чем они говорили. Я смешивал на кухне коктейль-после-турецкой-бани, и мистер Китинг сам поднял трубку.

В.: Как он провел этот вечер?

О.: Дома. Он отправил меня купить полдюжины детективных романов и весь вечер читал и слушал радио.

В.: Он всегда был таким домоседом?

О.: Нет, но иногда случалось.

В.: Теперь расскажите о среде – дне, когда его убили.

О.: Я как раз собирался к этому перейти. Утром в среду он получил письмо, которое, видимо, до крайности его взволновало.

В.: Вы читали это письмо?

О.: Естественно, не читал. Но в конверте лежали два ключа. Один походил на ключ от входной двери, другой был поменьше.

В.: Вы думаете, это были ключи от дома номер четыре по Бервик-Террас?

О.: Теперь полагаю, что да. Хотя это не мое дело. Я просто отвечаю на ваш вопрос.

В.: Что он делал потом?

О.: Он все утро бродил из комнаты в комнату, а в полдень заявил, что должен выйти. Как раз когда он выходил…

В.: Подождите. Посмотрите на эту шляпу: серый хомбург, размер семь и три четверти, на подкладке – имя Филипп Китинг. Когда в среду он выходил из квартиры, на нем была эта шляпа?

О.: Не было. Это не его шляпа.

В.: Тогда в какой он был шляпе?

О.: Ни в какой. Он редко надевал шляпу в жару.

Здесь, вспомнил Поллард, началась перепалка. Допрос Бартлетта происходил в гостиной Филиппа Китинга, отдельно от остальных свидетелей. Но самого Филиппа попросили присутствовать на этой части дознания. Опрос всех жителей дома вовлек в дискуссию швейцара, который заявил, что, когда днем в среду Вэнс Китинг вышел из лифта в вестибюль, на нем была серая шляпа. Однако, несмотря ни на что, Бартлетт не отступал от своих показаний: Китинг покинул квартиру с непокрытой головой.

В.: Мог ли он обзавестись этой шляпой на пути из своей квартиры к лифту?

О.: Может, так оно и случилось, но мне ничего об этом неизвестно. Я утверждаю только, что на нем не было шляпы, когда он выходил из квартиры. И если кто-то это отрицает, он врет.

В.: Мог он прихватить шляпу в квартире мистера Филиппа Китинга?

Филипп Китинг: Нет, не мог. Повторяю еще раз: я никогда в жизни не видел этой проклятой шляпы.

В.: Находились ли вы в своей квартире в полдень в среду?

Филипп Китинг: Нет, я был у себя в офисе, как любой человек, зарабатывающий на жизнь честным трудом.

После того как Филиппа утихомирили и выпроводили из комнаты, допрос Бартлетта подошел к концу.

В.: Итак, у нас есть свидетельства, что мистер Китинг отправился на Бервик-Террас сразу после полудня, ушел оттуда в десять минут третьего, взял такси и вернулся в свою квартиру на очень короткое время около трех часов дня. Зачем он возвращался?

О.: Понятия не имею. Таким уж он был.

В.: Что вы имеете в виду?

О.: Ну, он всегда носился туда-сюда.

В.: Что он сделал, когда вернулся?

О.: Зашел в спальню, прикрыв за собой дверь, и через пару секунд вышел снова. Не знаю, что он там делал.

В.: Была ли на нем эта пресловутая шляпа?

О.: Да, была. Ее трудно было назвать подобающим головным убором, так что мистер Гарднер даже спросил: «Где ты раздобыл такой забавный цилиндр?»

В.: Мистер Гарднер? Он там был?

О.: Да, был. Он зашел незадолго до возвращения мистера Китинга, чтобы узнать, почему тот не явился на вечеринку, и ждал его в гостиной.

В.: Что мистер Китинг ответил по поводу шляпы?

О.: Какую-то глупость. Я плохо помню.

В.: И все-таки?

О.: Он сказал, что шляпа обладает магической силой. Сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться, и если мистер Гарднер его дождется, то узнает грандиозную новость. И выскочил за дверь.

В.: Мистер Гарднер остался ждать?

О.: Он ждал до четырех двадцати, потом разозлился и ушел.

В.: Что-нибудь еще произошло, пока мистер Китинг находился в квартире?

О.: Нет, он задержался там всего на несколько минут. Ах да, позвонил мистер Филипп Китинг, но мистер Китинг сказал, что у него нет времени на болтовню. Они немного повздорили, обозвав друг друга по-всякому, но в этом не было ничего необычного.

В.: Из-за чего началась ругань?

О.: Кажется, мистер Филипп Китинг пытался занять денег. Утром он уже звонил по этому поводу.

В.: Можете ли вы объяснить, как обычная шляпа от «Пранс и Сыновья» за пятнадцать шиллингов шесть пенсов может обладать магической силой?

О.: Я так и не думаю. Просто передал вам слова мистера Китинга, а это большая разница.

Огромная разница, подумал Поллард, с отвращением закрывая блокнот со своими заметками, и уставился в окно, на серую пелену дождя. Автобус, с громыханием спускающийся по склону на Флит-стрит, казалось, неодобрительно ему просигналил. Все еще оставалась нерешенной загадка внезапного отказа Китинга участвовать в игре. По-прежнему было непонятно появление Ничьей Шляпы. Ни о никаких скандалах, которые могли бы хоть что-то прояснить, узнать не удалось. Даже та капля информации, которая, казалось бы, поддерживала одно из алиби, на самом деле вовсе не избавляла от сомнений. Поллард установил, опираясь на показания швейцара, что Рональд Гарднер действительно покинул квартиру Китинга в среду примерно без двадцати пять. Следовательно, чтобы добраться на Бервик-Террас ровно к пяти и убить там Китинга, ему надо было развить хорошую скорость. Однако, при феноменальном везении с пересадками на метро, задача была решаемой, а значит, ни один подозреваемый не мог быть исключен.

Как оказалось, не только сержант был не в духе. Прибыв в таверну «Зеленый человек», где Г. М. и Мастерс ждали его в уютной комнатке наверху, он нашел старшего инспектора вне себя от ярости.

– Значит, в доме номер пятьдесят шесть на Ланкастер-Мьюз нас будут ждать еще десять чайных чашек? – гневно вопрошал Мастерс. – И это произойдет сегодня вечером? Сегодня? Неужели этот маньяк думает, что это сойдет ему с рук два раза кряду?

Г. М. отложил в сторону меню и посмотрел на Мастерса поверх очков. Вид у него был мрачный.

– Не гони лошадей – вот все, о чем я прошу, – с тревогой пробасил он. – Послушай, Мастерс, а ты убедился, что это новое письмо о чайных чашках не фальшивка?

Старший инспектор смахнул со лба капельки пота.

– Ну так помогите мне, сэр! Я не знаю, что и думать! Вы на себя не похожи: не задаете вопросов, вообще не проявляете никакого интереса к делу. Да, письмо кажется вполне заслуживающим доверия, как и все эти убийства. Я разбирался с ним днем, когда у вас началась сиеста. У меня такое чувство, что сегодня произойдет нечто экстраординарное. Такого плохого предчувствия у меня не было со времен войны.

В маленькой столовой, обшитой темным деревом и украшенной газовыми светильниками и оловянной посудой восемнадцатого века, было очень жарко. Даже дождь, струившийся по оконным стеклам, казался теплым.

– Понимаю, – ответил Г. М. – Что там с домом?

– Сам дом довольно невзрачный, хотя улица, на которой он расположен, – Ланкастер-Мьюз – вполне респектабельная. В тесноте, да не в обиде, как говорится, – на задах Парк-Лейн. Ну, вы знаете, что собой представляют такие дома: бывшие конюшни или каретные сараи возле богатых особняков, которые со временем превратились в частные резиденции. Дом сейчас пустует. Принадлежит он лорду Хэйлингу. Лорда Хэйлинга нет в городе, и нам не удалось связаться ни с кем из его родственников. Впрочем, это не имеет значения. Ордер на обыск я получил, так что мы можем вломиться туда, когда захотим.

– Пустует? – свирепо зарычал Г. М. – Уж не хотите ли вы сказать, что сегодня туда, как обычно, доставили мебель?

– Доставили. Причем никто не знает названия транспортной компании. Вот именно. Если вы скажете, сэр, что все это становится жутковатым, я с вами соглашусь. Но почему вас это удивляет?

Официант принес суп, и за столом воцарилось молчание. Ладонь Г. М. на столе то сжималась в кулак, то разжималась. Наконец он сказал:

– Потому что в этом нет никакого смысла, вот почему! Этого просто не может быть, разве что те крохи разума, которые у меня остались, полностью заплесневели, и тогда придется начинать все сначала. Ты, конечно, можешь сказать, что так оно и есть… Подожди-ка… Не торопи меня, черт возьми! Что ты сделал, чтобы предотвратить очередной шабаш чайных чашек?

– За домом наблюдают…

– Да неужели? Помнится, что-то в этом роде уже бывало.

Мастерс сверкнул глазами:

– Ну да, но с тех пор мы кое-что выяснили о клиенте, с которым имеем дело. И не могли бы вы сказать прямо, какие еще меры нам предпринять, чтобы справиться с убийцей-невидимкой? Каждая дырка, каждая щель в доме зашпаклевана. Каждые полчаса мои люди присылают мне отчет. Пока к дому никто не подходил. Как только кто-нибудь попытается туда сунуться, мы прищемим ему дверью нос. И это еще не все. Теперь мы работаем не вслепую. У нас есть круг подозреваемых. С тех пор как пришло письмо, за каждым подозреваемым установлена слежка. Стоит кому-то из них чихнуть, и нам об этом сразу станет известно.

– Вот это уже лучше, сынок. Это уже на что-то похоже.

– Наша собственная группа начала работу. Как только придет информация, что кто-то проник внутрь, – Мастерс посмотрел на Полларда, – мы с тобой двигаемся…

– Ну… что ж, – пробормотал Г. М., почесывая подбородок. – Полагаю, что я и сам потянусь за вами следом.

– Там черт знает что может случиться. Злоумышленников может быть несколько. Жаль, что у нас нет оружия, но, увы, Министерство внутренних дел полагает, что британскому полицейскому следует действовать голыми руками и уповать лишь на Бога, – вздохнул Мастерс, испытывая явное облегчение, потому что почувствовал наконец знакомую почву под ногами. – Не думаю, что серьезные неприятности начнутся раньше половины десятого, как и указано в письме. Этот чашечный маньяк, похоже, повернут на пунктуальности и выполняет свою работу точно по графику. Но мы готовы встретиться с ним в любое время. Одного я не могу понять. Ведь этот парень знает, что мы готовимся. Как, черт возьми, он собирается выйти сухим из воды на этот раз?

Примечательно, что до сих пор никто из них даже не притронулся к своему супу. Их вниманием завладели куда менее приятные вещи.

– Все это выглядит подозрительно, – буркнул Г. М., начиная орудовать ложкой. – Слушай, ты сравнивал сегодняшнее письмо с другими «чайными» письмами? Они отпечатаны на одной и той же машинке?

– Боюсь, сэр, что это нам не поможет. Кажется, я уже говорил вам, что ни один документ, связанный с этим делом, не был отпечатан на одной и той же машинке.

– Намекаешь, что задействована целая организация?

– Называйте это как угодно, сэр. Пока вы спали днем – или размышляли, если вам так приятнее, – я раскопал еще кое-какую информацию. Что напомнило мне… – Он повернулся к Полларду. – Давай-ка теперь послушаем тебя, Боб. Хочу сообщить вам, сэр, что я отправил сержанта в Кенсингтон – побеседовать с миссис Дервент. Я подумал, что он лучше разбирается во всех этих реверансах, чем такая замшелая полицейская ищейка, как я.

Г. М. поглядел на Полларда с любопытством, но тот покачал головой.

– Совсем не лучше, – промямлил он. – Я ее даже не видел.

– Как не видел? – рявкнул Мастерс.

– Так получилось, сэр. У нее в доме были два доктора и медсестра. Я спросил докторов, собираются ли они писать какое-нибудь медицинское заключение. Они ответили, что у леди сильное нервное расстройство и посетители к ней не допускаются. Они действовали в рамках закона и знали это. Зато я поговорил с горничной – той самой, которая получила золотую скатерть от ассистента Соара во вторник. Она клянется, что передала пакет хозяйке. Миссис Дервент тогда сидела наверху, в гостиной. И с ней кто-то был.

– Кто?

– В этом-то и загвоздка. Горничная не знает. Она вообще не знала, что в доме посторонние, пока не услышала голос миссис Дервент за дверью. Но никого, кто входил или выходил бы из дома, она не заметила. Хозяйка приоткрыла дверь, забрала пакет и снова закрыла ее. Вот и все. – Поллард вздохнул, вспомнив тот унылый дом, окруженный унылым садом. – Хотя миссис Дервент еще передала мне записку. Она написала, что ей очень жаль, но она не может меня принять, потому что очень больна, и считает, что я должен немного отдохнуть после своего долгого и напрасного путешествия. Предложила выпить чашечку хорошего горячего чая.

Г. М. отложил ложку в сторону.

– И снова умный ход, а? – поразился он.

– Этого следовало ожидать, – мрачно заметил Мастерс. – Что еще она могла написать? А теперь я вам кое-что скажу. Можете похоронить все наши замысловатые идеи о людях, прячущихся в диванах, или об оружии, скрытом в газовой трубе. Инспектор Коттерил едва ли не по кирпичикам разобрал мансарду на Бервик-Террас. Что касается того коричневого дивана – в котором, по словам мисс Гэйл, есть тайник, – так этот тайник практически плоский. Там не спрячешь ничего толще почтовой открытки. Ума не приложу, зачем такая разумная девушка, как мисс Гэйл, вообще стала нас этим беспокоить. – Он помолчал. – Что касается газовой трубы, то она совершенно обыкновенная. И больше там нет ничего. Никаких глупостей. Никаких потайных дверей. Никаких спрятанных ружей. Никаких секретных механизмов…

Это один момент. Второй заключается в том, что мы можем вычеркнуть мистера Джереми Дервента из списка подозреваемых. Он совершенно точно ни при чем. Как выяснилось, у него железное алиби.

– Значит, Соар был прав, – пробормотал Г. М., – когда сказал, что в день убийства Китинга, в пять часов вечера, Джем Дервент сидел в кабинете комиссара полиции?

Мастерс улыбнулся безрадостной улыбкой:

– Он оказался прав даже в деталях. Он ведь не сказал: «у комиссара», он сказал: «в кабинете». На самом деле мистер Дервент сидел у него в приемной, дожидаясь, пока его пригласят. Тут нет никаких сомнений. Это тот редкий случай, когда Скотленд-Ярд действительно может поклясться, что подозреваемый невиновен. Так что он теперь полностью вне подозрений. Полностью. По крайней мере, хоть какая-то ясность.

Старший инспектор откинулся на спинку стула, наблюдая, как официант несет второе блюдо. Однако попробовать его им не удалось. Официант наклонился и прошептал Мастерсу:

– Внизу для вас сообщение, сэр.

Все понимали, что это означает. Г. М. достал свои часы, которые тикали просто оглушительно. На часах было пятнадцать минут десятого. Мастерс ушел, но отсутствовал совсем недолго. Вернувшись, он выглядел спокойным и почти веселым.

– Готовьтесь, сэр, – сказал он. – Машина уже ждет. В дом номер пять Б на Ланкастер-Мьюз только что вошел мужчина.

Глава пятнадцатая

Темное окно

Впереди разглядеть что-то было почти невозможно. Узкая, мощенная булыжником улочка вела на север. По правую сторону дороги тянулись строения с высокими стенами, похожие на склады. Слева теснились низкие дома, настолько закопченные, словно так и остались конюшнями и каретными сараями. Примерно на середине улицу под прямым углом пересекал еще более узкий переулок, который упирался в глухую стену. На перекрестке стоял приземистый двухэтажный дом с дверями, выходившими на обе стороны, – это и был дом номер 5Б на Ланкастер-Мьюз.

В какой-то дюжине ярдов от него торчал уличный фонарь, свет которого за пеленой дождя казался размытым светлым пятном. С его стеклянного корпуса потоками стекала вода, и газовый огонек внутри выглядел странно изломанным, искажая выступающие из темноты очертания предметов. Подойдя к дому номер 5Б достаточно близко, можно было заметить, что на улицу выходит парадная дверь (с железным молотком), а в переулок – дверь черного хода. Всего в сотне ярдов отсюда, на Парк-Лейн, бурлила жизнь: там начинался один из тех полуфешенебельных лабиринтов, которые выглядят грязнее, чем трущобы. За домом наблюдала дюжина глаз, но никакой наблюдатель ничего бы не расслышал за громким шумом дождя. Где-то дождевые капли смачно шлепали по мостовой, где-то висели в воздухе густой изморосью, где-то стучали мелкой дробью, но все это было вяло и скучно, как тепловатый чай.

Мастерс шел впереди, держась левой стороны дороги, Поллард и Г. М. гуськом следовали за ним. Сержант едва различал впереди очертания спины начальника и, когда тот внезапно остановился, едва в него не воткнулся. В темноте что-то задвигалось, и незнакомый голос прошептал:

– Все в порядке, сэр. Сейчас внутри их уже трое.

– Трое?

– Да. Похоже, там какое-то собрание. Первый подошел минут пятнадцать назад, и я сразу с вами связался.

– Вы хорошо его разглядели?

– Лицо увидеть не получилось. Да и вообще почти ничего. На нем был длинный макинтош и бесформенная шляпа. Голова, естественно, опущена. Он открыл входную дверь ключом и нырнул внутрь. Не знаю, включил ли он в доме свет. Отсюда не видно. Второй человек…

– Ш-ш-ш… – шепотом остановил его Мастерс, и Полларду показалось, что он разглядел, как тот махнул рукой. Монотонный шум дождя звучал громче их голосов. – Кажется, я что-то услышал. Нет, вроде все в порядке. Продолжайте.

– …Второй человек появился всего через минуту после первого. Тоже в макинтоше. Он потолкал парадную дверь, позаглядывал в окна и пошел к черному ходу – к той двери, что выходит в переулок. Не знаю, был ли у него ключ; думаю, был; так или иначе, ему удалось ее открыть. Третий прибыл незадолго до вас. Он был одет во что-то вроде накидки в широкую складку, на голове фетровая шляпа. Ему открыли переднюю дверь, причем в доме по-прежнему не светилось ни огонька. Ничего хорошего от этих типов ждать не приходится, сэр, это я вам точно говорю.

– Сколько в доме выходов?

– Только эти два. Все окна закрыты. У меня есть отмычка, которая подойдет к двери черного хода. Вот, сэр, возьмите.

– Хорошо. Ждите, пока… Бог мой, что задумал этот старый осел? – Мастерс, разворачиваясь во тьме, заговорил почти в полный голос.

Что-то прошуршало рядом с Поллардом. Потом расплывчатая фигура Г. М. появилась в круге тусклого света уличного фонаря и медленно двинулась к парадной двери дома номер 5Б. Чтобы защитить от непогоды тулью своего древнего цилиндра (подарок королевы Виктории), он накрыл ее огромным носовым платком, и эта драпировка делала его силуэт несколько необычным. Он решительно топал вперед, и платок покачивался из стороны в сторону в такт его шагам. Остановившись у двери, Г. М. тщательно осмотрел ее, затем взял в руки железный дверной молоток, и тишину на Ланкастер-Мьюз разорвал оглушительный стук.

Мастерс тронул Полларда за руку, безмолвно приглашая следовать за ним, и поспешил к дому. На стук, кроме эха и дождя, никто не ответил. Дом, казалось, замер. Они втроем стояли и смотрели на дверь. Наконец Мастерс забормотал утробным чревовещательным шепотом:

– Вы совсем рехнулись? Хотите, чтобы они хорошенько подготовились к встрече с нами? Что это на вас нашло?

– У меня появилось предположение, – откликнулся Г. М. таким же утробным шепотом.

– Всего-то? И что, оно оказалось верным?

– Нет, я ошибся. Не двигайтесь. И не смотрите вверх. Прямо над дверью – окно, а в нем – рука с пистолетом. И мне кажется, он направлен прямо вам в лоб.

Они застыли как вкопанные. Поллард чувствовал, как по плечам и спине колотит дождь и дождевая вода заливает глаза, но взгляда от двери не отводил. После минутного молчания Мастерс слегка качнул рукой и вложил ему в ладонь холодный кусок металла.

– Отмычка для черного хода, – объяснил он. – Иди назад, бери там Сагдена и Райта, и двигайте в переулок. Бэнкса пришли ко мне. Когда услышишь мой свист, беги к черному ходу. Мы с Бэнксом вышибем эту дверь и возьмем их тепленькими. Вы, сэр, после сигнала прижмитесь к стене…

– Зачем рисковать хорошими людьми? – проворчал Г. М. – Держись за стариком, сынок.

Он развернулся на сто восемьдесят градусов, расправил плечи и с кислым выражением лица зашагал прочь от двери. Остальным ничего не оставалось, как последовать за ним. Две секунды неспешной ходьбы, показавшиеся Полларду бесконечными, – и они достигли спасительной тьмы переулка, так и не услышав выстрела. Еще у двери Поллард успел бросить взгляд на окно. Сначала там не было никого. Потом вдруг появилась рука в грязной белой перчатке и распласталась по стеклу, как морская звезда.

По сточным канавам в переулке, где они держали совет, с ревом неслись потоки воды.

– Ну что, – спросил Мастерс, – мы входим или нет?

– Входим, – ответил Г. М., – но через ту дверь, где у нас есть реальный шанс. Неужели я растерял последние мозги? Что ж такое! Мне и в голову не приходило, что нас ждет грязная работа. И вот вам пожалуйста. Попробуй-ка открыть эту дверь, сынок.

Поллард ощупал тонкие доски, покрытые краской, которая когда-то, должно быть, была серой, но сейчас потемнела и почти полностью облупилась. Не успели его пальцы обнаружить замочную скважину, как раздался тихий щелчок и дверная ручка повернулась в руке. Он понял, что дверь не заперта, даже до того, как вставил в замочную скважину отмычку.

– Дверь была открыта, сэр, – доложил он. – У нас есть фонарик?

Мастерс зажег фонарик. Когда сержант ногой распахнул дверь, Мастерс заработал электрическим лучом, как метлой. Прямо перед ними простирался широкий холл с низким потолком. Здесь темнота была куда менее густой, чем снаружи, потому что из двери в конце коридора, приоткрытой на пару дюймов, пробивался слабый свет. Им удалось разглядеть, что пол устлан толстыми кокосовыми циновками тусклого желтоватого оттенка. В стенах с обеих сторон располагались вместительные ниши, похожие на те, которые делали на лестницах старомодных домов. В каждой нише стоял какой-нибудь причудливый фарфоровый кувшин или ваза с затейливой крышкой. Описание набора чайных чашек из отчета Мастерса невольно всплыло в памяти Полларда: «Оранжевые, желтые, голубые краски переливались так, что, казалось, изображение движется».

Мастерс прибавил шагу, но на полпути внезапно остановился и направил луч фонарика вниз. Пол был на удивление чистый: ни луж, ни грязных отпечатков ботинок, за исключением одного или двух у самого входа. Но в том месте, где он стоял, в двух футах от правой стены, на циновке расплылось темное пятно. Старший инспектор потрогал его пальцем и понял, что это кровь. Еще одно такое пятно он заметил рядом с приоткрытой дверью.

– Ладно, – пробормотал он себе под нос и толкнул дверь.

За ней оказалась довольно просторная комната с таким же, как в холле, низким потолком. У дальней стены, между двумя окнами, похожими на амбразуры, горела настольная лампа, почти не разгоняя темноту. Стены были обшиты местами потрескавшимися панелями светлого дерева века этак восемнадцатого и завешаны рядами книжных полок. Над камином висел портрет старика в очках, уже более современного вида. Но именно диван и кресла, тщательно упакованные в белые чехлы от пыли, – вот что сразу бросалось в глаза. В сырой и беспорядочной комнате эти белоснежные чехлы выглядели как-то особенно неуместно.

Потом они почувствовали запах дорогого табака.

– Добрый вечер, джентльмены, – приветствовал их мистер Джереми Дервент, поднявшись с кресла, повернутого спинкой к двери. – Я ожидал вашего прихода. Входите, прошу вас.

На несколько мгновений они просто онемели от удивления, и тишину нарушало только глухое шлепанье воды, тонкими струйками стекающей с их плащей.

Старый адвокат выглядел таким же тощим и прилизанным, как и в их прошлую встречу. Остатки его жестких седых волос были аккуратно зачесаны на лысый череп, а проницательные глаза из-под кустистых бровей смотрели на них с легкой насмешкой. На нем снова был смокинг. В одной руке он держал сигару, в другой – книгу, заложив палец между страницами. Казалось, в этом холодном заброшенном месте он чувствовал себя как дома.

– Кто вы?.. – выпалил Мастерс.

– Добрый вечер, Джем, – ответил Г. М. бесстрастным голосом. – Не думаю, что вы встречались со старшим инспектором. Знакомьтесь: старший инспектор Мастерс. А это пресловутый дружище Дервент.

Дервент представился в своей обычной несколько педантичной манере.

– Я рад, что вы привели с собой полицию, – продолжал он. – Я говорил вам вчера вечером, Генри, как сожалею, что мы не можем сесть и обсудить преступление за сигарой и бокалом портвейна. И подумал, что это упущение следует исправить. Между прочим, я тут перечитывал, – он показал им книгу, – эссе де Куинси об убийстве[28]. Потрясающее чтение; но боюсь, для современного читателя здесь слишком мало практических советов.

Мастерс вытер залитое водой лицо мокрым рукавом плаща.

– Я непременно ознакомлюсь с ним, – буркнул он. – Однако наглости, мистер Дервент, вам не занимать.

– Боюсь, это правда, – признал тот, задумавшись на мгновенье.

– Вы знаете, что дом окружен?

– Я заметил.

В его спокойствии, подумал Поллард, как и прошлой ночью, было что-то действительно зловещее. Мастерс вытащил из внутреннего кармана письмо, адресованное Г. М.

– Хорошо, тогда… Это написано вами?

– Позвольте взглянуть… Да, это письмо написал я. Но почему бы вам не снять плащи и не присесть, джентльмены? Вечер на редкость отвратительный, и…

– Спокойнее, Мастерс, – проворчал Г. М., хватая старшего инспектора за рукав. – Предупреждаю, Джем, лучше объясните прямо, что происходит, пока остальных в этой комнате не хватил удар. Мы восприняли это «чайное» письмо чрезвычайно серьезно, потому что парень, который их обычно пишет, не бросает слов на ветер. Сегодня вечером должно состояться собрание общества «Десяти чашек»? А вы его президент, или Великий Лама, или как там у вас это называется?

Дервент положил книгу на стул.

– Прежде всего, могу торжественно поклясться, что ни к какому тайному обществу чайных чашек не причастен. Кроме того, собрания общества не будет ни здесь, ни где-нибудь еще – ни сегодня вечером, ни в какое другое время, а причина простая. Его просто нет.

– Просто нет? – непонимающе переспросил Мастерс.

– Я имею в виду, что такого общества не существует. Джентльмены, простите мне эту маленькую мистификацию. Я написал письмо, которое ввело вас в заблуждение. Но у меня есть на то причина, и я хочу вам ее объяснить. Это был единственный доступный мне способ без ненужной суеты и споров установить над этим домом наблюдение. Это был единственный способ заполучить вас сюда быстро, с готовым ордером на обыск и, опять же, без лишней суеты. Быстрота в моем плане являлась ключевым моментом, но также важно было заставить понервничать определенную персону. Я много недель пытался расшевелить Скотленд-Ярд, пока не понял, что заставить правосудие шевелиться может только укол булавкой. Нашему правосудию не всегда присуща слепота богини, но у него плоскостопие, как у полисмена.

– Если вы заманили нас сюда охотиться за химерами, – огрызнулся Мастерс, – то предупреждаю…

– О нет, – прервал его Дервент, крутя в пальцах сигару. – Возможно, я не смогу показать вам ни одной чайной чашки, джентльмены. Зато смогу помочь раскрыть убийство Уильяма Дартли.

Откуда-то из глубины дома донесся звук шагов. Они звучали все громче и громче. Наконец дверь открылась, и в комнату вошел Бенджамин Соар.

В этом расследовании бывали встречи, которые приводили к удивительным результатам. Но Поллард даже представить не мог, что именно невысокий, смуглый, спокойный мистер Соар придаст делу неожиданный оборот. На мгновение на лице антиквара мелькнуло выражение, которое можно назвать атавистическим, – определенно угрожающее, не принадлежащее цивилизации чисто выбритых щек. Соар дотронулся до переносицы, словно для того, чтобы убедиться, что его очки на месте, и это выражение исчезло без следа. Антиквар плотнее запахнул домашний халат из тяжелой темной ткани.

– Привет! – произнес он немного охрипшим голосом. – Как вы все сюда попали? Что вы здесь делаете?

– Как раз это, сэр, мы хотели бы выяснить у вас, – мрачно ответил Мастерс. – Мы ожидали, что найдем тут десять чайных чашек или хотя бы труп…

– Это вы впустили их, Дервент? – осведомился Соар.

– Я.

– …А теперь нам говорят, что все это невинный розыгрыш, – продолжал Мастерс. – Но вот что я вам скажу: у нас есть веские основания полагать, что здесь что-то нечисто. Дом, например. Он ведь никому не принадлежит. Однако сюда привезли мебель, как и тогда, когда мистер Дартли и мистер Китинг были у…

– Что значит «никому не принадлежит»? – возмутился Соар. – Черт возьми, сэр, это мой дом, за который я полностью расплатился! Разумеется, сюда прибыл фургон с мебелью. Разве я не сказал вам сегодня, что занят переездом, потому и не имею алиби на время убийства Китинга?

В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как за окном стучит дождь.

– Да, Мастерс, он это говорил, – подтвердил Г. М., почесав нос. – А когда кто-то заявляет: «Я же вам говорил», – в деле об убийстве начинается полнейшая неразбериха. Это письмо с самого начала показалось мне подозрительным. Я полагаю, Джем, вы рассчитывали, что на нас подействует сочетание пустого дома и фургона с мебелью? По всему выходит, Мастерс, – он огляделся вокруг с глуповатым, но любознательным видом, – мы вломились в дом человека…

– …Который, как не устает нам повторять закон, является его крепостью, – добавил Соар. – Я не возражаю против вашего присутствия. Но не могу сказать, что приветствую его, – у меня был тяжелый день. Если у вас ко мне нет неотложных вопросов, думаю, мы могли бы пожелать друг другу спокойной ночи.

– Знаете, сэр, – ответил Мастерс с плохо скрытой бесцеремонностью, – у нас к вам есть кое-какие неотложные вопросы. Если, как вы уверяете, это всего лишь безобидный частный дом, почему не так давно кто-то стоял у окна на втором этаже в темноте с пистолетом в руках?

– Вы пьяны, – отрезал Соар, четко выговаривая каждое слово сквозь стиснутые зубы. – Или бредите. Сэр Генри Мерривейл, вы поддерживаете это? Дервент, будьте так любезны, объясните этому сумасшедшему, что в доме, кроме нас двоих, не было ни души.

Дервент, который, казалось, только сейчас очнулся от своих мыслей, выглядел удивленным.

– Не знаю, как все остальное, а это – истинная правда, – подтвердил он. – Насколько мне известно, мы с Соаром были здесь одни.

– Я поднялся наверх, чтобы переодеться в домашний халат, – с горячностью продолжал Соар, – а вовсе не дежурил у окна с пистолетом. Кто еще мог там быть? Слуг в доме пока нет. Вообще-то, дом еще не полностью готов. Обставлены только эта комната и моя спальня, а остальная мебель пока остается нераспакованной. И лампы есть только в этих двух комнатах, вот почему в доме так темно. Но если вы считаете…

Мастерс предостерегающе поднял руку:

– Может, вам будет интересно узнать, сэр, что за домом весь вечер велось наблюдение? – спросил он и заметил, как на лбу у Соара выступили капельки пота. – И нам доподлинно известно – в дом вошли три человека. Один пришел в четверть девятого и вошел через парадную дверь…

– Это про меня, – подтвердил Соар. Похоже, неприятности заставляли Бенджамина Соара забывать о правильной речи.

– Второй человек прибыл спустя пару минут и вошел через черный ход… – Мастерс сделал паузу, но и Дервент, и Соар промолчали, – открыв дверь своим ключом. Третий человек появился примерно в половине девятого, и его впустили через парадную дверь. На нем была плиссированная накидка.

– Это был ваш покорный слуга, инспектор, – поклонился Дервент. – Мне нравится моя накидка. Вы найдете ее в холле. Мистер Соар впустил меня через парадную дверь в половине девятого. Но я понятия не имею, кто вошел через черный ход. – Он учтиво повернулся к хозяину дома. – Может, это известно мистеру Соару?

– Нет, неизвестно. Чушь собачья. Ерунда на постном масле. Если сюда кто-то вошел, то где он сейчас?

– А это, – сказал Мастерс, – я и предлагаю выяснить. Потому что в холле, недалеко от двери черного хода, я обнаружил кровавое пятно…

– Не торопись, сынок, – оборвал его Г. М. – Его большая ладонь опустилась на руку Мастерса, не позволив тому поднести к губам полицейский свисток. – Не сейчас. Подождем пару минут. Мы знаем, что в доме есть еще один парень, и ускользнуть от нас ему не удастся. Если он мертв, он останется здесь; если жив – тоже никуда не денется. Стоит тебе начать облаву и пустить по следу ищеек – и мы никогда не узнаем причину, по которой сегодня здесь оказались. А я очень, очень хочу ее узнать… Мистер Соар, вам и без того есть о чем беспокоиться.

– Кровь. – Соар произнес это таким обыденным тоном, что глаза Мастерса непроизвольно сузились. – Кровь! Я определенно не могу этого объяснить. Вы, разумеется, можете проводить обыск, если вам… Простите, что вы сказали?

– Прочтите это. – Г. М. сунул «чайное» письмо в руки Соару.

Соар прочитал его без всяких комментариев, но потом пристально посмотрел на Дервента. В его взгляде было понимание. Казалось, эти двое способны читать мысли друг друга. В чем-то они были удивительно похожи – например, в умении жонглировать словами, но над Соаром верховодили эмоции, а Дервент подчинялся исключительно логике. Хотя не исключено, что все было как раз наоборот. В любом случае держать себя в руках Соару удавалось с большим трудом.

– Присаживайтесь, джентльмены, – предложил он и присел сам на подлокотник кресла в другом конце комнаты. Тусклый свет лампы отразился в его очках. – Дервент, – сказал он, – письмо – фальшивка. Это вы его написали?

– Да. Это я его написал.

– Зачем?

– И мне хотелось бы это знать! – сердито вмешался Мастерс. Он позволил было Г. М. усадить себя в кресло, но снова привстал, не в силах справиться с возбуждением. – Вы тут много наговорили, мистер Дервент. Но так и не привели ни одной реальной, веской причины этой идиотской выходки, которая, будьте уверены, навлечет на вас немалые неприятности, потому что здесь сейчас весь уголовный розыск.

– Я объясню, если позволите. – Откинувшись на спинку кресла, Дервент изящно качнул кистью руки с зажатой между пальцами потухшей сигарой. – Полагаю, смогу убедить вас, что это был единственный способ получить необходимые мне доказательства.

– Доказательства? – переспросил Соар.

– Доказательства того, кто убил Уильяма Морриса Дартли на Пендрагон-Гарденс, в ночь на понедельник, тридцатого апреля тридцать четвертого года.

– И вы считаете, что это я убил его?

– Как ни странно, нет.

– Тогда кто?

Глаза Дервента скользнули по портрету маслом, висящему над каминной полкой. Это был портрет очень старого человека, имевшего неоспоримое сходство с самим Соаром. Даже очки у обоих были практически одинаковыми, но старик на портрете казался куда более свирепым и хитрым.

– Я уверен, что его убил ваш отец, – ответил Дервент. – И даже могу это доказать.

Глава шестнадцатая

Синий кувшин

Дервент положил сигару на край стола, соединил ладони, ритмично постукивая пальцами, и поднял глаза на портрет, почти неразличимый в скудно освещенной комнате.

– Вы же не имеете в виду, – удивился Мастерс, – вы же не имеете в виду старого джентльмена, умершего полгода или даже год назад? Но он никак не мог убить Вэнса Китинга. Он мертв. Он…

– Вы меня неправильно поняли, – резко оборвал его Дервент. – Я не говорил, что он убил Китинга. Я сказал только, что он убил Дартли. Вот где ваше расследование пошло наперекосяк. А я предупреждал, что напрасно вы сосредоточились на Китинге, вместо того чтобы заниматься Дартли.

Г. М. издал что-то похожее на стон.

– Значит, вы додумались до этого, а? – спросил он.

Дервент с живостью повернулся в его сторону.

– Неужели вы со мной согласны? – осведомился он без особого удовольствия.

– Я хочу услышать твои идеи, сынок. Все, что ты там надумал.

– Хорошо. – Дервент прикрыл глаза. – Позвольте мне кратко перечислить – для ясности – факты, связанные с убийством Дартли.

В Уильяма Морриса Дартли выстрелили дважды из автоматического пистолета тридцать второго калибра в единственной меблированной комнате в доме номер восемнадцать на Пендрагон-Гарденс. Он лежал ничком между столом и дверью, одетый в пальто. Его шляпа и перчатки остались на стуле. В комнате были обнаружены его отпечатки пальцев, а также отпечатки пальцев грузчиков, которые доставили в квартиру мебель. Других отпечатков не было. В камине разжигали огонь, и в пепле были найдены остатки большой картонной коробки и обгорелые клочки оберточной бумаги. И коробка, и бумага не имели отношения к чайным чашкам, стоявшим на столе. Контейнером для десяти чайных пар служил темный деревянный ящик около двух футов в длину и одного фута в высоту, и он исчез вместе с оберточной бумагой, в которую был упакован.

Чашки были расставлены на столе по кругу. Отпечатков пальцев на них не обнаружили. На чашках не было не только отпечатков, но даже следов от перчаток или салфетки.

Я начал свое расследование, – бархатный баритон Дервента звучал мягко и спокойно, – с фактов, касающихся продажи чашек; в частности, меня заинтересовала та чрезвычайная, почти невероятная секретность, в которой эта продажа происходила. Было известно, что Дартли купил чашки в тот самый день, когда его убили, и что приобрел он их у старого мистера Бенджамина Соара, заплатив две с половиной тысячи фунтов наличными. Однако о самом факте продажи чашек мистер Соар-старший объявил уже после смерти Дартли, и для всех это стало полнейшей неожиданностью. Нам известно (и на этот момент я обратил внимание моего друга Мерривейла вчера вечером), что днем тридцатого апреля Дартли не заходил в магазин Соара, как не посещал Дартли и Соар, хотя оплата, по его словам, была произведена наличными. В банковских счетах Дартли не было найдено никаких расписок в получении подобной суммы – хотя, опять же, расплачивался он наличными. Помощники мистера Соара, включая его собственного сына, об этой сделке не знали ничего. Ни сестра Дартли, ни его слуги никогда не видели этих чашек своими глазами. Создавалось впечатление, что Дартли их вообще не покупал. Что свидетельствует в пользу версии о покупке? Все, что мы имеем, – это показания свидетелей, что тридцатого апреля, в половине десятого вечера, Дартли вышел из своего дома на Сауз-Одли-стрит, неся в руках большую коробку, обернутую бумагой, в которой могли находиться чайные чашки.

Но были ли они там? Вы опираетесь на предположение, что Дартли днем купил эти чашки и унес их домой. Разумеется, вы так и должны думать, раз считаете, что в половине десятого он вынес их из дома в большой коробке. Вы полагаете, что он сам принес их в Пендрагон-Гарденс. А теперь скажите, что первым делом сделает заядлый коллекционер, заполучив в свою коллекцию чудесный редкий экспонат? Он начнет исследовать его – прикасаться к нему, может быть даже гладить. Без сомнения, Дартли должен был изучить дома каждую чашку. К тому же если он сам отнес их на Пендрагон-Гарденс, то наверняка брал в руки, ведь его отпечатками пальцев усеяна вся комната. Его отпечатки есть везде – кроме чайных чашек. На этих чашках вообще нет никаких отпечатков, нет даже следов того, что их вытирали.

Следовательно, Дартли их не покупал и не относил на Пендрагон-Гарденс. Человек, который их туда принес, и был убийцей. Однако, кто бы их ни принес, как объяснить тот факт, что на них вообще не было отпечатков пальцев? Кто-то ведь дотрагивался до них, хотя бы для того, чтобы расставить на столе. Здесь может быть только одно объяснение. Мы знаем, что чашки были уложены в большую деревянную коробку, каждая обернута папиросной бумагой, а пустое пространство заполнено мягкой древесной стружкой. Значит, кто-то достал их из коробки и расставил на столе, вообще не дотрагиваясь до них голыми руками. Очевидно, это может быть только та персона, которая сообщила явно ложную информацию о продаже чашек и которая являлась их истинным владельцем – сам мистер Соар. Мне продолжать? – осведомился Дервент. Он взял со стола потухшую сигару и щелкнул зажигалкой. – С другой стороны, нам совершенно точно известно, что Дартли действительно нес с собой в тот вечер большую коробку, упакованную в бумагу. Это засвидетельствовали как его дворецкий, так и таксист. Если вы помните, в камине были найдены обгоревшие фрагменты картонной коробки и оберточной бумаги. Что же Дартли нес в этой коробке? Любопытно, что единственной пропавшей из его коллекции вещью, причем пропавшей необъяснимым образом, был большой кувшин-головоломка, который он почему-то очень ценил.

Мастерс вскочил со стула и прищелкнул пальцами:

– О господи, сэр, вы имеете в виду, что убийца назначил встречу, на которую Дартли принес кувшин, рассчитывая взамен получить чайные чашки? Вы хотите сказать, что Дартли был убит лишь для того, чтобы убийца мог украсть этот кувшин?

– Совершенно верно.

– Но ведь эта вещь ничего не стоила? – удивился Мастерс. – Ну, кувшин этот. Все так говорят. Зачем он понадобился убийце? А-а, подождите! Если это сделал старый мистер Соар (заметьте, пока это только ваше утверждение), то почему он оставил на столе чайные чашки, а? Все-таки они стоят две с половиной тысячи фунтов. Более того, они указывали прямо на него, так что ему пришлось нагородить гору лжи, чтобы объяснить, как они там оказались. Причем по всему выходит, что бедолага Дартли вообще не видел этих чашек. Ведь вы говорите, что убийца сам достал чашки из коробки, однако больше никто к ним не прикасался; значит, их расставляли уже после смерти Дартли. Зачем убийце это понадобилось?

Дервент наморщил лоб:

– Что касается последнего вопроса, инспектор, то ваша врожденная проницательность должна подсказать вам ответ. Что касается первого… Почему бы просто не взглянуть на этот кувшин-головоломку?

– Взглянуть на кувшин?

Дервент встал с кресла и взглянул на Соара-младшего. На какое-то мгновенье в его ледяном взгляде мелькнуло что-то человеческое.

– Молодой человек, – сказал он, – мне очень жаль. Но прежде чем вы начнете клясть старого черта на чем свет стоит, вспомните, что ваш отец совершил убийство в моем доме. – Он показал пальцем на портрет. – В стене за этой картиной находится потайной сейф. Чтобы его открыть, нужно ввести код – слово «Лидс». Вы найдете кувшин-головоломку, открыв замок-головоломку. Ордер на обыск у вас есть, джентльмены. Забирайте свою улику и отпустите меня домой.

Бенджамин Соар-младший по-прежнему сидел на подлокотнике большого кресла, закрытого чехлом.

– Не знаю, черт вы или нет, – проговорил он. – Знаю лишь одно – терпения вам не занимать. Дервент, ведь именно вы убедили меня снять этот дом.

– Да.

– Потому что видели его раньше и знали, как открывается этот сейф.

Соар поднялся с подлокотника, шлепая по полу подошвами ночных туфель, подошел к каминной полке, снял портрет и открыл дверцу мощного стенного сейфа. Из него он вытащил кувшин – монструозный предмет высотой более фута, с длинными носиками, похожими на руки, торчащие во все стороны, и большой ручкой в виде уха. Эта вещь больше походила на чайник, чем на кувшин, потому что имела плотно прилегающую крышку. Хотя кувшин-головоломка был по виду из синего фарфора или фаянса, он оказался чрезвычайно тяжелым и, когда Соар ставил его на стол, издал какой-то металлический звук.

– Вы больше двух лет пытались доказать, что эта вещь находится либо у моего отца, либо у меня. И, даже будучи уверенным в ее местонахождении, смогли добиться полицейского обыска только с помощью поддельного письма. Что ж, вы заслужили награду, – усмехнулся Соар. – А теперь забирайте свою чертову улику и ведите меня в тюрьму.

Мастерс подошел к столу:

– Вы признаете, сэр, что ваш отец?..

– Да, мой отец убил Билла Дартли, – воскликнул Соар с какой-то свирепой горечью. – Какая жалость, что вы не можете засадить его в тюрьму, не правда ли? Что ж, зато вы можете со спокойной совестью арестовать меня. – Он остановился. – Простите, инспектор. Я понимаю, что это ваша работа. Полагаю, нет смысла твердить, что я не подозревал, кто убил Дартли, и узнал о том, что убийца – отец, как и об этом кувшине, примерно за час до его смерти?

– Минуточку, сэр, подождите! – воскликнул Мастерс. – Но в чем загадка этого кувшина? Зачем он понадобился вашему отцу? И хотя для меня вышло очень удачно, что до сих пор он в целости и сохранности, но почему, черт возьми, вы его не уничтожили?

– Как, инспектор, – невесело осведомился Соар, засовывая руки в карманы халата, – можно «уничтожить» стальной ящик? Разве что бросить его в доменную печь. Под фарфоровой оболочкой скрывается толстый стальной корпус. Попробуйте снять эту крышку. Вам это не удастся: чертова штука имеет собственный кодовый замок. Знаете, что это на самом деле? Это маленький несгораемый шкаф. Вот почему Дартли им так дорожил. Здесь он держал самые важные бумаги. Знаете, чем он занимался?

– Теперь, кажется, понимаю, – кивнул Мастерс. – Фирма «Соар и сын» одно время подозревалась в продаже поддельного антиквариата. А Дартли, помнится, был замешан в историю с шантажом. Да, я отметил в отчете, что вещи, которые он покупал у вашего отца, приобретены по чрезвычайно низкой цене.

Густые брови Соара сошлись на переносице.

– Мой отец совершал ошибки, я этого не отрицаю. Было время, когда нам приходилось очень туго. Дартли тогда уже удалился от дел и превратил свое излюбленное занятие – шантаж – в хобби. Он выкупил все улики против моего отца. А потом заставил его подписать признательные показания. Когда я вспоминаю, как эта подобострастная лживая крыса взяла его в оборот, я готов… – Соар с такой силой стукнул кулаком по столу, что задрожал стальной кувшин, но через мгновение его лицо опять стало непроницаемым. – Это не был откровенный шантаж. Для этого у Дартли была кишка тонка. Он, к примеру, не заявлял напрямик: «Соар, мне нравится твоя канопа[29] восемнадцатой династии, давай ее сюда». Нет, он говорил: «Дружище, мне приглянулась та канопа восемнадцатой династии; я знаю, вы просите за нее шестьдесят фунтов, но, уверен, старому другу уступите за тридцать». Сам он не считал свои действия шантажом, а называл это умением заключать выгодные сделки. Что ж, такого рода сделками я не занимаюсь. Как не занимался и мой отец, упокой Господи его душу. Мы с Виверном понятия не имели, что происходит на самом деле. Мы решили, что старик повредился рассудком. Дартли сделался нашим постоянным клиентом. Разумеется, несколько лет такого бизнеса фактически привели фирму к финансовому краху.

– Ваши моральные ценности, – сухо заметил Дервент, – находятся на похвально высоком уровне. И что же ваш отец? Принял героическое решение пристрелить негодяя?

– А что бы вы сделали на его месте?

– Не знаю, – с внезапной резкостью ответил его собеседник. – Этим мы с вами и отличаемся.

– Возможно. Желаете продолжить свой дедуктивный анализ? Думаете, если я просто признáюсь, то сведу на нет драматический эффект вашей речи?

– Простите, вы, кажется, считаете, что я сделал это исключительно из-за своей мстительной натуры? Это не так, Соар. Если можете, попытайтесь понять, что, кроме вас, в мире существуют и другие люди и они могут оказаться под подозрением. Я пытался единственно доступным мне способом обелить свое имя.

– Чушь собачья, – возразил Соар, щелкнув пальцами. – Пусть вы догадались, что мой отец убил Дартли, но что он не убивал Китинга, вам тоже хорошо известно. А полицию интересовал только Китинг. Вы понапрасну вытащили мертвеца из могилы.

Дервент покачал головой, улыбаясь фальшивой улыбкой, которая ему совершенно не подходила.

– Я так не считаю. Я прояснил вопрос, который весьма интересует полицию: существует ли тайное общество под названием «Десять чайных чашек». Думаю, мне удалось доказать, к всеобщему удовлетворению, что такого общества нет. Хотя я заметил, что именно тут вы пытались ввести их в заблуждение.

– Вы еще ничего не доказали, – процедил сквозь зубы антиквар. – Теперь настала моя очередь. Послушайте, инспектор, давайте покончим с этим быстрее.

Мой отец хотел забрать у Дартли свои признательные показания. Он собирался предложить за них хорошую цену, но в случае отказа твердо решил убить его. Именно так – аккуратно и быстро. Больше всего на свете Дартли хотел заполучить этот набор майоликовых чайных чашек, – как вам известно, другого такого не существует. Отец предложил ему эти чашки в обмен на свое признательное письмо.

Но он не верил Дартли ни на грош. Мне бы тоже не следовало ему доверять. Отец решил серьезно подготовиться к убийству. Возможно, вам будет интересно узнать, инспектор, что ваша первоначальная версия – по крайней мере, та, которая появилась в газетах, – была абсолютно правильной. Убийца заманил Дартли в пустой дом, который тот считал настоящим жилищем убийцы, чтобы, когда тело обнаружат, его ничего не связывало с преступлением. Ваш бывший дом, Дервент, был выбран только из-за репутации «дома с привидениями», что сильно подействовало на воображение моего отца. К несчастью, это проклятое воображение унаследовал и я. Он анонимно заказал мебель и…

– Все это очень хорошо, – перебил его Мастерс. – Так мы и думали с самого начала. Но если ваш отец заварил эту странную кашу, зачем, скажите на милость, он написал письмо в полицию?

– Вы еще не догадались, инспектор? – мрачно спросил Соар. – Он его не писал. Именно Дартли написал то письмо в полицию. Вы помните, что там было написано? «В доме номер восемнадцать по Пендрагон-Гарденс будет накрыт чай на десять персон». И концовка: «Полиции следует держать ухо востро». Даже не сомневайтесь, это слова именно Дартли. Разве вы не установили, что «чайное» письмо было отпечатано совсем не на той машинке, на которой печатались письма в магазин и транспортную компанию? Дартли доверял моему отцу не больше, чем тот доверял ему. Он не мог прямо предупредить полицию о предстоящем шоу, но решил как-то себя обезопасить. Дартли подстраховался еще и другим способом. Он не стал складывать признание моего отца в конверт и совать в карман. Нет, для этого он был слишком хитер. Конечно, отец был уже стар, но оставался довольно сильным человеком, а Дартли был тщедушным, как ивовый прут. Поэтому он сложил бумаги в кувшин-головоломку – свой личный сейф, и принес его с собой. Он спрятал признание в сейф, который невозможно разбить и который способен открыть только тот, кому известен секрет крышки.

Поэтому он и умер – потому, что написал в полицию, и потому, что взял с собой кувшин.

Хотя голос Соара время от времени срывался, рассказ его тек не прерываясь, хотя Поллард чувствовал, каких неимоверных усилий стоит антиквару его спокойствие.

– Вы не дождетесь от меня никаких кровавых подробностей, инспектор, только сухое изложение фактов. Все произошло, когда Дартли достал из коробки свой кувшин-головоломку и заявил, что написал в полицию. Отец говорил мне, что в этот момент в голове у него словно бы помутилось. Дартли стоял у камина. Отец схватил его и зажал рот, так что он не успел даже пикнуть. Он вытащил пистолет, но Дартли вырвался, и первый выстрел угодил ему в шею. Он пополз к столу, и отец добил его выстрелом в затылок.

Что, эта картина вызывает у вас ужас? Вполне естественно, но смягчать я ничего не желаю и оправдать себя не пытаюсь. Я просто хочу сказать, что с тех пор, как услышал эту историю, она снится мне в кошмарах. Если вам сейчас все это кажется жестоким, представляете, что должен был чувствовать я?

Благодарю за внимание, я постараюсь закончить как можно скорее. Вы, вероятно, хотите знать, как получилось, что отец оставил чашки на столе, хотя они все время находились в коробке и Дартли в тот вечер их даже не видел? Что ж, причина столь же заурядна, сколь и ужасна, как и каждый момент этой истории. Судя по взгляду Дервента, он уже догадался. Тут не нужно долго ломать голову, надо просто сделать верный вывод из имеющихся фактов.

Итак, чашки остались, а деревянный ящик, в котором они хранились, два фута длиной и фут высотой, пропал. Отец напал на Дартли, когда тот стоял у камина. Пытаясь вырваться, он уронил в огонь картонную коробку из-под кувшина и оберточную бумагу. Руки у отца были заняты, и спасти коробку ему не удалось. Свинья была заколота, и как, по-вашему, он должен был нести домой этот кувшин, который бросался в глаза за полмили? Посмотрите на него. В высоту он чуть больше фута, и носики как шпили кафедрального собора, к тому же торчат во все стороны под разными углами, – значит, надо добавить еще десять дюймов. Он ярко-синего цвета, и достаточно одного взгляда, чтобы потом с легкостью его опознать, погубив тем самым владельца. Его невозможно спрятать под пальто, его нельзя даже завернуть в бумагу – можете сами попытаться. Однако унести его было необходимо, потому что секрета крышки отец не знал, а бумаги все еще находились внутри.

Идти по лондонским улицам с этим двуфунтовым чудовищем в руках было бы довольно экстравагантно, не находите? Оставалось только одно: упаковать кувшин в коробку из-под чайных чашек – обычный деревянный ящик, на который никто не обратит внимания. Конечно, чайными чашками пришлось пожертвовать. К сожалению, отец мог унести только что-то одно. Оставлять было опасно и то, и другое, но, я думаю, он сделал правильный выбор. Его воображение создало картину убийства, от которой у вас до сих пор голова кругом, всего лишь добавив немного роскоши, немного загадочности и несколько ложных предпосылок. Теперь вы понимаете? Он снял с чашек папиросную бумагу и расставил на столе по кругу, словно непонятный мистический символ. Он превратил изобличающую его улику в средство, снимающее с него всякие подозрения. Он скрыл улику, оставив ее на виду. И создал миф о «Десяти чайных чашках».

Дыхание Соара стало более ровным. Он прошелся взад-вперед по комнате, и полы его черного халата развевались, как монашеская ряса. Потом оглядел своих слушателей утомленным саркастическим взглядом.

– Дервент прав, джентльмены: тайного общества «Десять чайных чашек» никогда не существовало. Иллюзия его существования поддерживалась исключительно неумеренной любовью англичан к секретам, особенно воображаемым. Простите меня за то количество двусмысленных намеков, тумана и передергиваний, какое я обрушил на вас сегодня. Однако мой рассказ об истории чая – чистая правда. И когда я говорил, что эти майоликовые чашки были первыми в Европе чайными чашками, я тоже не лгал. Все остальное – вранье. Но мне необходимо было сохранить свое лицо, как и честь моего отца, – или хотя бы попытаться это сделать. Теперь поступайте со мной как вам угодно. Я сказал все, что хотел.

Вероятно, под влиянием чего-то, похожего на гипнотический транс, откуда-то из глубин подсознания Мастерса выплыло одно из излюбленных выражений Г. М.

– Гори все огнем! – с чувством произнес он и повернулся к огромному, укутанному в чехол креслу, где все это время, закрыв глаза и храня полнейшее молчание, сидел Г. М. – Я вспомнил вопросы, которые вы задавали в начале нашего расследования. Эй! Да чтоб его… Старый плут заснул!

– И вовсе я не спал, черт тебя подери, – огрызнулся Г. М., открывая один глаз. – Я размышлял. Мне так лучше думается.

– Значит, о тех вопросах… – настойчиво продолжал Мастерс. – Не хотите ли вы сказать, сэр Генри, что знали все с самого начала?

– Ну… «знал» – чересчур сильное слово. Скажем, не исключал такой возможности. Доказательства лежали у нас под носом.

– Тогда почему вы мне ничего не сказали? Потому что это даже не пришло вам в голову, верно?

– Почему не рассказал? Ну конечно… Я счел, что это было бы неразумно, сынок. И знаешь почему? Мне хотелось увидеть, сколько человек поделится с нами историей о тайном обществе чайных чашек. Ты действовал в правильном направлении, но чересчур рьяно, на мой взгляд, отрицал саму возможность существования такой организации. А будь у тебя неопровержимые доказательства, любого, кто пришел к нам с подобной версией, ты встречал бы воплем: «Развесистая клюква!» И человек бы, разумеется, замолчал. Он бы решил, что нам виднее. Но есть одна вещь, которую ты никогда не должен говорить подозреваемому, сынок: ты не должен говорить, что тебе виднее. Ты думаешь о Вэнсе Китинге?

– Да, о нем.

Г. М. почесал подбородок.

– Вот смотри, Мастерс, – продолжал Г. М. извиняющимся тоном, – к чему мы наконец пришли. Дело Дартли раскрыто. Тайное общество «Десять чайных чашек» разоблачено как мистификация и заблуждение – хотя, черт возьми, мне жаль, что эта идея расползлась по швам, она была на редкость забавной. А мы вернулись к тому, с чего начинали: некий весьма изобретательный убийца, застрелив Китинга, воспользовался делом Дартли, как ловким способом пустить полицию по ложному следу. Пусть полицейские с воодушевлением мчатся разыскивать ужасное тайное общество, пренебрегая вполне ординарными мотивами, лежащими на поверхности, и тогда смерть Китинга станет лишь звеном в таинственной цепи событий, охватывающих полмира. Вот почему убийца так тщательно подготовил сцену убийства, воспроизведя как можно больше деталей из дела Дартли. Ему не удалось найти чашки с узором из павлиньих перьев, потому что они были уникальными, но он очень удачно заменил их миланской скатертью с похожим орнаментом. Понимаешь теперь? Именно поэтому он и оставил столько улик, щедро разбросав их повсюду, как в игре «зайцы и гончие» разбрасывают клочки бумаги вместо заячьих следов. Он смог навести подозрение практически на всех фигурантов нашего дела, чтобы создать впечатление, что к зловещему клану «Десять чайных чашек» принадлежит несколько человек. Монстр мог скрываться под обличьем любого из них. И ведь ему почти удалось нас одурачить, Мастерс.

Но я уверен, что Вэнса Китинга убил один человек, и хочу поймать его, как никогда раньше. И мы его поймаем. Или я должен сказать «ее»? – ухмыльнулся Г. М. – Китинг верил в существование общества «чайных чашек». Именно поэтому с ним и смог расправиться убийца, заманив в дом и застрелив.

Глава семнадцатая

Подозреваемые собрались

Тусклый свет фонаря, проникающий в комнату через два окна, падал на многорукий синий кувшин, стоящий на середине стола, еще больше подчеркивая его уродство. Все, кроме Г. М., который не спешил покидать свое вместительное кресло, собрались вокруг него.

– Не хотите же вы сказать, что это была женщина? – спросил Мастерс, оправившись от удивления.

– А что по этому поводу думают наши друзья? – вкрадчиво поинтересовался Г. М.

Дервент оглянулся на него с непроницаемым видом, и кожа на его шее собралась в складки.

– Почему-то мне кажется, что когда кто-то из вас упоминает женщину, то имеет в виду именно мою жену. Я категорически утверждаю, что это нонсенс.

– А как насчет тебя, сынок?

– Меня? – переспросил Соар. Он приподнял тяжелый кувшин и снова поставил на стол. – Меня сейчас интересует только одна вещь. К черту и Китинга, и его убийство. Все, что вы говорите, вполне может быть правдой. Но я хочу знать, в каком оказался положении. В связи с открывшимися обстоятельствами.

– В довольно сложном, – мрачно ответил Мастерс. – Постфактум вы становитесь соучастником убийства мистера Дартли – по вашему же собственному признанию в присутствии свидетелей. Для начала хватит и этого.

– Соучастник постфактум. Боже, храни наше правосудие! – с горячностью воскликнул Соар. – Спрашиваю вас еще раз, мистер Мастерс: верите ли вы, что я понятия не имел о личности убийцы практически до самой кончины моего отца? И как, по-вашему, мне следовало поступить? Бежать в Скотленд-Ярд с криком: «Смотрите, какой я добропорядочный гражданин! Вот вам фаты. Теперь повесьте мертвеца и разрушьте мою жизнь»? Закон может ожидать от меня законопослушания, но можно ли требовать от кого-то поведения умалишенного?

– Вы умеете хорошо говорить, сэр. На словах у вас все получается гладко. Но, во-первых, у вас нет доказательств, что ваш отец рассказал вам об убийстве лишь перед смертью…

– Постойте, я могу вам их предоставить, – перебил его Соар, и в его запавших глазах блеснула искра надежды. – Все это зафиксировано в показаниях, которые так и остались в кувшине. Если позволите, я покажу вам, как его открыть. Не знаю, удовлетворит ли это вас, но вот Дервента, думаю, точно не удовлетворит.

Впервые с тех пор, как Соар рассказал об убийстве Дартли, на лице Дервента отразились какие-то эмоции (возможно, это было даже облегчение). Он изо всех сил пытался скрыть их, и по его лицу пробежала лишь легкая рябь, но Поллард внезапно осознал, что этому насмешливому жилистому мужчине уже за семьдесят. Дервент заговорил, и все были удивлены тем, как дрожит его голос.

– Неужели вы все считаете, что я поступил так из злобы? Я не хочу, чтобы вас арестовали, Соар. Я не хочу, чтоб вообще кого-то арестовали. Я просто пытался, по мере своих скромных сил, снять с себя подозрение в убийстве. Остальное меня мало заботит. Что касается смерти бедняги Китинга, то мне очень жаль, но тут мне нечего бояться. Так получилось, что я…

– Имеете алиби, – подхватил Соар. Впервые он заговорил дружелюбным, хотя и несколько унылым тоном. – Да, и у вас, и у вашей жены стопроцентное алиби. А это значит, что всю кашу предстоит расхлебывать мне. И даже если полиция не предъявит мне обвинение в соучастии в убийстве Дартли, я все еще подхожу на роль злодея в деле Китинга. – Однако внезапно он словно бы пришел к определенному решению, и его лицо озарилось каким-то внутренним светом, характерным для фанатиков или поэтов. – Возможно, найдется способ убедить вас, – сказал он Мастерсу. – На вашем месте, инспектор, я не стал бы больше терять время. Необходимо обыскать дом.

– Это я и собираюсь сделать, – согласился Мастерс. – Но с чего вдруг такая спешка?

Соар указал на него пальцем:

– Потому что вы либо блефовали, либо можете очистить мое имя от подозрений. Вы сказали – я хочу это подчеркнуть, – вы сказали, что в доме, кроме меня и Дервента, есть кто-то еще. Вы сказали, что этот человек проник в дом через черный ход в четверть девятого…

– Именно так.

– Значит, в моем гнездышке нынче небезопасно, – ухмыльнулся Соар. – Потому что ваш убийца прячется где-то здесь, инспектор.

– Глупости! – фыркнул Дервент. – В доме нет никого, кроме нас. Откуда бы он здесь взялся?

– К сожалению, это вы привели его сюда. Ваш маленький трюк, Дервент, помог вам заманить в мой дом полицию. Но посмотрите, что вы написали! «В четверг, первого августа, ровно в половине десятого вечера, в доме номер пять Б на Ланкастер-Мьюз состоится чаепитие на десять персон». Поскольку писал не убийца, ему могло стать любопытно, что все это значит, как вы считаете? И почему бы ему не выяснить это самостоятельно? Что скажете, сэр Генри?

– Не исключено, – признал Г. М. – Тебе это только что пришло в голову, не так ли, сынок?

– Что вы хотите этим сказать?

– Ну… Сомневаюсь, что ты стоял бы здесь так беспечно, да еще когда дверь в холл открыта, рассказывая нам вещи, которые не оставляют от замысла убийцы камня на камне, если бы опасался, что он притаился поблизости с пистолетом в руках. Я же говорил тебе, Мастерс, выслушать это было необходимо. Не раскрыв загадку убийства Дартли, мы бы никогда не поняли, что происходит сейчас. Но последние десять минут я сижу в этом кресле как на иголках.

Соар невесело усмехнулся:

– Меня это не волнует. Кроме того, вы забываете, что этот убийца появляется и исчезает, когда ему заблагорассудится. Может, его здесь уже нет. Или, возможно, он считает, что время для его появления не наступило. Ведь сейчас еще наверняка нет половины десятого. Но если он действительно задумал сыграть с нами шутку, будет жаль, если он выберет другой момент.

Со стороны парадного входа послышался глухой и размеренный стук дверного молотка.

Впоследствии Мастерс утверждал, что в комнате не было ни единого человека, включая Г. М., у кого сердце не ушло бы в пятки. Дверной молоток заглушил даже неумолчный стук дождя в оконные стекла. На какое-то время он затих, но вскоре возобновился.

– Это не наши люди, – озадаченно сказал старший инспектор. – Они не сдвинутся с места, пока не услышат свисток или не увидят световой сигнал. Так. – Он повернулся к Полларду. – Возьми фонарик и иди к входной двери. Кто бы там ни был, впусти его в дом и веди сюда. Наружу никого не выпускай! Потом опять вернешься к двери и просигналишь фонариком: две вспышки, пауза, три вспышки. Должны будут подойти Райт и Бэнкс. Действуй!

Холл не был освещен, но сквозь фрамугу над входной дверью проникал слабый свет с улицы. Справа от себя Поллард разглядел балясины винтовой лестницы, слева слышалось тихое, но отчетливое тиканье. Он осветил фонариком циферблат напольных часов: пять минут десятого. Наконец Поллард открыл входную дверь.

Он успел заметить красные габаритные огни отъезжающего такси и с удивлением уставился на женщину в дверях. В синеватом газовом свете фонаря, на фоне серебристых нитей дождя стояла поистине рубенсовская красавица в белой бархатной накидке с высоким воротником и золотыми волосами, собранными в тяжелый узел.

– Это дом Бенджамина Соара? – мелодичным голосом спросила роскошная блондинка.

– Да, мадам.

– Я – миссис Джереми Дервент. Мой муж находится здесь?

– Да, мадам. Не угодно ли вам пройти в дом?

Она внимательно оглядела его, склонив голову набок. Хотя в полумраке он не мог как следует разглядеть ее лицо и уж тем более глаза, он понял, что она усмехнулась.

– Кто здесь, однако, за дворецкого! – воскликнула она. – Вы ведь тот самый молодой полицейский, который был так невыносимо настойчив, пытаясь сегодня утром добиться со мной встречи? Не думаю, что при сложившихся обстоятельствах мне стоит сюда входить. Если…

– Ваше такси уехало, – напомнил Поллард, когда она развернулась, чтобы уйти. – Вы промокнете. Думаю, будет лучше, если вы войдете внутрь. – Он сомкнул пальцы на ее запястье. Ее кожа оказалась мягкой и гладкой. – Я не собираюсь заниматься с вами любовью, миссис Дервент. И предупреждаю: если вы вздумаете кричать, вас никто не услышит, кроме наших людей.

Она рассмеялась, и он сделал шаг назад, пропуская ее в холл. Потом последовал за ней, освещая путь фонарем, но она даже не обернулась. Зачем она явилась, он не понял, зато знал, что сейчас произойдет нечто, без сомнения, захватывающее: встреча Джанет Дервент и сэра Генри Мерривейла.

– Миссис Дервент, сэр, – произнес он, входя в библиотеку, и понял, что произвел сенсацию.

Перед тем как вернуться к входной двери, выполняя приказ Мастерса, сержант успел увидеть вытянувшиеся лица мужчин и ужасно расстроился, что пропустит все самое интересное. Шепотом проклиная собственную невезучесть, он пытался представить, что происходит сейчас в библиотеке. В холле громко тикали напольные часы. Высунув голову под дождь, Поллард сначала мигнул фонариком дважды, а потом еще три раза. Через несколько долгих секунд из тумана материализовались две фигуры, пересекли улицу и приблизились к парадному входу. С сержантом Бэнксом Поллард был на дружеской ноге, да и полицейский в штатском, Райт, имел репутацию хорошего парня.

Бэнкс закрыл дверь и оттащил Полларда в сторону. Он заговорил так тихо, что его голос почти заглушался тиканьем часов:

– Что, черт возьми, у вас тут происходит? Я совершал обход, и…

– Чтоб тебя!.. – чертыхнулся Поллард, когда Бэнкс, снимая шляпу, окатил его водой. – Никто не пытался выбраться отсюда с тех пор, как мы вошли?

– Нет. Так вот, я, значит, только что был на обходе. И это было нечто, скажу я тебе. Столько копов не собиралось в одном месте со времен осады на Сидней-стрит[30]. Брр! Здесь можно курить? Да будет тебе известно, его милость с полудня приказал взять под контроль всех, кто замешан в этом деле. Что ж, большинство из них собрались здесь или крутятся поблизости. Мы только что это обнаружили. Этот адвокат, Дервент, – в доме. Соар – в доме. А теперь там и женщина – миссис Дервент, я в этом уверен.

– Слушай, раз уж за всеми ними установили слежку… Да, миссис Дервент здесь, Соар тоже здесь, но кто этот третий мужчина, который вошел в дом через черный ход в четверть девятого?

– Понятия не имею, – пожал Бэнкс плечами. – И похоже, никто не знает. А ты знаком с парнем по имени Гарднер?

– Он в доме?

– Нет, не в доме. Догадайся где. Он сидит на стене вместе с констеблем Митчелом. Оказалось, этому Гарднеру палец в рот не клади: мигом просек, что Митчел сел ему на хвост, и уж заставил того побегать! Потащил через весь город к Тауэру, провел там по всем экспозициям, потом вернулся через Чипсайд к собору Святого Павла, поднялся на купол, по всем этим ста миллионам ступенек, сделал три круга по галерее Шепота, причем Митчел уверяет, что в галерее до него все время долетали разные умные замечания. Потом на автобусе они поехали в Вестминстерское аббатство… В общем, все в таком духе до самого вечера, пока они не пришли сюда. Здесь он подождал, когда Митчел с ним поравняется, и заявил: «Слушай, парень, я подарил тебе незабываемый день, полезный для твоего умственного развития, но нам обоим хотелось бы расслабиться, так что давай присядем и посмотрим, что из этого выйдет». И теперь они сидят под деревом на стене склада, курят и обсуждают типы оружия. Так что возвращаюсь к своему вопросу: что происходит?

– Бог его знает. Что насчет Филиппа Китинга?

– Не могу сказать. Вроде бы поблизости его никто не видел.

– Тогда кто же этот третий человек? Ты уверен, что он вошел сюда и до сих пор в доме?

– Абсолютно. Понятия не имею, кто он такой, – это не моя работа. Моя работа…

– Да-да, я помню. Шагай к старшему инспектору.

Желтый абажур светильника теперь был сдвинут набок, но светлее в библиотеке от этого не стало. Джанет Дервент сидела на стуле, который ранее занимал ее муж, а он стоял позади нее. В этом освещении миссис Дервент выглядела именно такой, какой Поллард запомнил ее со вчерашней встречи, только теперь она была в белом, а не в черном. Белая бархатная накидка была скинута c плеч, и под ней оказалось серебристое платье с довольно глубоким декольте. Когда колыхались ее рубенсовские округлости, платье вспыхивало и переливалось в электрическом свете. Она оперлась локтем о подлокотник кресла, подпирая кистью подбородок, и сползший рукав обнажил белое запястье с изящным брильянтовым браслетом.

Когда Поллард закончил говорить, никто не проронил ни слова, но было понятно, что его рапорт произвел впечатление. Сквозь приоткрытую дверь он расслышал хриплый шепот Райта:

– Ставлю полкроны[31], что сэр Генри разделает ее под орех.

– Не факт, – послышалось бормотание Бэнкса. – Три с половиной – на блондинку.

– Пять шиллингов.

– Идет. Давай посмотрим твой…

Мастерс вышел за дверь и, никак не прокомментировав новость о Гарднере, отдал распоряжение:

– В доме кто-то спрятался. Не знаю, живой он или мертвый, но вы мне его разыщете. Обшарьте все дюйм за дюймом, переверните вверх дном – злоумышленник должен быть найден. Если он жив, то может начать стрелять, так что держите ухо востро. Нет, Боб, ты останешься здесь. Будешь записывать ответы этой леди.

Мастерс вернулся в библиотеку и захлопнул дверь с нехарактерной для него свирепостью, продолжив опрос присутствующих:

– Итак, мадам. Вы все еще отказываетесь сообщить нам, зачем явились сюда сегодня вечером?

– Мой дорогой мистер Мастерс, – Джанет Дервент произносила слова низким, мелодичным, почти умоляющим голосом, – вы ставите меня в неловкое положение, не так ли? Вы ведь знаете, что я всегда подчиняюсь полиции. Вы не можете этого не понимать, после всего, что у нас с вами было…

У Мастерса внезапно сел голос.

– Прекратите, леди. Прекратите это раз и навсегда. Этот номер у вас не пройдет. Вы ворвались сюда, хотя мы вас не приглашали, – хрипло проговорил он. Миссис Дервент поднесла сжатый кулачок к пухлым губам. – И раз уж вы здесь, то, черт возьми, отвечайте на наши вопросы!

– Джереми, дорогой!

– Да? – откликнулся Дервент.

– Имеет ли он право так со мной разговаривать?

– Нет, дорогая.

– И ты позволишь ему так со мной разговаривать, Джереми?

– Да, дорогая.

– Что ж, значит, мне придется смириться со всеми издевательствами, – протянула миссис Дервент, оглянувшись вокруг, – раз меня здесь некому защитить. Но это действительно очень досадно – встречать такой прием, когда пытаешься быть хорошей женой и заботиться о своем муже…

– Вы пришли сюда сегодня вечером, чтобы позаботиться о мистере Дервенте?

– Ну разумеется! Зачем же еще? – Она нежно накрыла ладонью руку Дервента, лежащую на спинке стула. – Конечно, я не стала бы об этом упоминать, если бы вы не заставили. У нас есть строжайшее предписание врача, и бедный Джереми уже не так молод, и иногда он немного…

– Джанет! – перебил ее Дервент, и от легкой расслабленности, появившейся ранее, не осталось и следа – он снова стал самим собой, сухим и безукоризненно любезным. – Что ты имеешь в виду? Немного не в себе? Слегка полоумный?

– Конечно же нет! Ничего подобного! Только… – Она медленно повернула к нему голову, обнажив округлую шею и, к всеобщему изумлению, по-детски просюсюкала: – Ну полноте, дорогой, как я могу не заботиться о милом стареньком муже?

Однако с фактами не поспоришь: такова была сокрушительная энергетика этой женщины, доминирующая над всеми в комнате, что даже ироничное самообладание ее мужа отступало в тень. Она заставляла его выглядеть беспомощным. Она поставила на свою жизненную силу и выиграла. Прежде чем Мастерс успел что-то сообразить, она снова обратилась к нему:

– И если мой муж напишет вам письмо, в котором признается, что он глава какой-нибудь ужасной организации «Десять чайных чашек», где женщины совершают все эти ужасные поступки, вы ведь ему не поверите? Или, если нельзя будет не поверить, организуете справедливый судебный процесс, где примут во внимание его возраст? Обещайте мне это, мистер Мастерс.

Мастерс прищурился. Над их головами, на втором этаже, кто-то громко топал. По всей видимости, это Бэнкс с Райтом рыскали туда-сюда, обшаривая комнаты. Шаги то приближались, то удалялись, то совсем затихали, то начинали звучать с новой силой. Полларда эти звуки просто завораживали: ему казалось, что там, наверху, за кем-то гоняются. Очевидно, на Соара они действовали сходным образом. Он уселся в свое любимое кресло, подальше от света, и пару раз тревожно взглянул на потолок.

Г. М. не подавал признаков жизни.

– Мы еще вроде как не посадили вашего мужа на скамью подсудимых, миссис Дервент, – заметил старший инспектор. – Откуда вы узнали о письме, которое он написал?

– Ну разумеется, я его прочитала.

Она откинулась на спинку кресла, словно пытаясь сбросить напряжение. От некоторого волнения, в котором она находилась с тех пор, как вошла в комнату, ее грудь вздымалась чаще обычного. Наконец она успокоилась, стала задумчивой и – как бы это сказать? – более аморфной. Теперь она почти полулежала в кресле (Поллард представил, как прошлой ночью она точно так же полулежала на сиденье лимузина) и внимательно наблюдала за Мастерсом.

– Он показал вам его, мэм?

– Не говорите нелепости, – улыбнулась она. – Вернувшись вчера вечером из поездки, которой мы с вами так наслаждались, я увидела, как Джереми дает Арабелле, нашей горничной, письмо, чтобы та опустила его в почтовый ящик и к утру его доставили по адресу. Я заметила, что оно адресовано сэру Генри Мерривейлу. – В сторону Г. М. она за все это время не взглянула ни разу. – Конверт был плохо заклеен, и я решила убедиться, что мой дорогой мальчик не причинил себе ненароком какого-нибудь вреда. Вас это так ужасно шокировало? Дорогой Хамфри, если вы попытаетесь арестовать всех жен, которые читают корреспонденцию своих мужей, в Англии переполнятся тюрьмы. Разве ваша жена не читает ваши письма, Хамфри?

– Оставьте в покое мою жену, мэм. – Мастерс посмотрел на нее с внезапным подозрением. – Кто-кто может непреднамеренно причинить себе вред?

– Мой муж, – ответила она и потянулась, чтобы взять Дервента за руку.

– Что навело вас на такие мысли?

– Вы, Хамфри, во время нашего тет-а-тет.

– Да? Разве я упоминал мистера Дервента?

– Нет. Но вы беспрестанно говорили о «Десяти чайных чашках».

– Именно так, мэм. Как раз к этому я и веду. Минуту назад вы сами сказали, что вам кое-что известно о тайном обществе под названием «Десять чайных чашек». Что именно вы можете о нем рассказать?

В комнате воцарилась тишина. Расставленную ловушку заметили все.

– Да полно вам, Хамфри! – с мягкой насмешкой промурлыкала миссис Дервент. – Вы прекрасно знаете, что никакого общества не существует.

– Но вы-то откуда это знаете?

– Я и не знаю. Но вы так настойчиво пытаетесь заставить меня признать его существование, что я уверена: его просто не может быть. Пожалуйста, Хамфри, не дразните меня!

– Могу я спросить, – неожиданно для себя воскликнул Мастерс, – от кого вы узнали мое имя?

– Я позвонила вашей жене и сказала ей, какой вы замечательный человек. Я многое от нее о вас узнала. Только попробуйте когда-нибудь засунуть меня в одну из этих ужасных комнат для допросов, а потом ссылаться на мои слова! У меня есть чудный свидетель, который даст показания о вашем моральном облике.

– В суд не вызывают свидетелей для дачи показаний о моральном облике, миссис Дервент.

– В самом деле? – проворковала женщина. – Как вы, должно быть, рады!

– И вам ничего не известно о «Десяти чайных чашках»?

– Ничего, кроме того, что я услышала от вас.

– Однако, – внезапно тон Мастерса изменился, – золотая скатерть, которой был накрыт стол в комнате, где убили мистера Китинга, была доставлена в ваш дом, и, по нашим сведениям, вы держали ее в руках, не так ли?

Она посмотрела на него из-под опущенных век. Поллард никак не мог взять в толк, почему Г. М. до сих пор не вмешался в разговор. Ибо Г. М. все это время оставался отстраненным и невозмутимым, уголки его рта были опущены, а цилиндр покоился на коленях. Вид его производил довольно зловещее впечатление, что, должно быть, понимала и женщина, потому что в каждом ее слове чувствовался вызов. Сверху снова послышались звуки какой-то возни.

– Ну так что, миссис Дервент?

– Ох уж эти слуги! Но разве это доказывает, что я знала о чайных чашках?

– Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

– На какой вопрос, дорогой Хамфри?

– Вы отрицаете, что получили скатерть?

– Разумеется, нет!

– Кто вам ее послал?

– Бедняжечка Вэнс подарил мне ее всего за день до того, как… до того, как скончался.

– Видите ли, чисто случайно нам стало известно, что это неправда.

Удивление на ее красивом лице сменила озабоченность.

– Разве он этого не делал? Тогда вам не со мной надо разговаривать. Значит, то, что сказал мистер Соар, вернее его помощник, – возмутительная ложь. А может, это была Арабелла, горничная… Они сказали, что скатерть прислал Вэнс, и откуда мне было знать, что это не так?

– Ладно. То, что вы получили эту вещь, мы знаем. Но что вы сделали с ней потом?

– Ну, она ведь была невероятно ценной… Вы, конечно, понимаете, что ни одна женщина, которой дорого ее доброе имя, не посмеет принять такой роскошный подарок ни от кого, кроме мужа. Естественно, принять скатерть я не могла, поэтому отдала мужу, чтобы он спрятал ее в сейф, пока не представится случай вернуть Вэнсу. – Она откинулась назад и подняла голову, ловя взгляд Дервента и сжимая его руку. – Полагаю, он так и сделал, потому что с тех пор я ее не видела. Верно, дорогой?

Какое-то время Мастерс молча переводил взгляд с одного супруга на другого. Потом внезапно хихикнул:

– Складно, ничего не скажешь. Но, боюсь, вам может быть сложно заставить мистера Дервента все это подтвердить. Так-так…

– Ты сделал это, дорогой?

– Да, – подтвердил Дервент.

Раздался громкий стук в дверь, и сержант Бэнкс просунул голову внутрь.

– Извините, сэр, – пробасил он. – Можно вас на минутку? У нас тут проблема.

Старший инспектор был так увлечен новым поворотом расследования, сверля глазами то Дервента, то миссис Дервент, невинно глядящую на него из-под опущенных ресниц, что едва не отослал Бэнкса прочь. Но выражение лица сержанта заставило его передумать, и он вышел в холл. Поллард последовал за ним, прикрыв за собой дверь.

В одной руке у Бэнкса был большой электрический фонарь, в другой – мятая газета, свернутая в кулек. Он посветил в кулек фонарем. Там лежали, во-первых, автоматический пистолет тридцать второго калибра, во-вторых, пара белых лайковых мужских перчаток, покрытых характерными пятнами. В довершение всего там находился восьмидюймовый нож или, скорее, кинжал с тяжелым обоюдоострым лезвием, серебряной гардой и рукояткой из слоновой кости. Его, очевидно, пытались вытереть газетой, но следы крови на клинке доходили до самой рукояти.

– Этой штукой пользовались не больше часа назад, – мрачно сказал Мастерс. – Где вы ее обнаружили?

– Нож завернули в газету и засунули на полку в шкафу, в спальне наверху, – объяснил Бэнкс. – Проблема в том…

– Ну?

– Его недавно использовали, это точно, сэр, – замялся Бэнкс. – Дело в том, что мы с Райтом обшарили здесь все вдоль и поперек, наверху, внизу – везде. Но, кроме тех, кто сидит в библиотеке, в доме больше никого нет.

Глава восемнадцатая

Кресло с сюрпризом

Мастерс едва удержался, чтобы не разодрать кулек в клочья.

– Не мели ерунды, парень, – рявкнул он. – В доме должен быть кто-то еще, живой или мертвый. Мы знаем, что до нас сюда вошло трое мужчин, и пока мы имели дело только с двумя из них. Может, кто-то все-таки вышел?

– Нет, сэр, никто не выходил. Однако все, что я могу вам сказать, – это то, что сейчас здесь никого нет. Идите и поищите сами, если не верите. Дом маленький, а мебель вообще только в паре комнат. Подвала нет, есть только небольшая кладовка на чердаке – прятаться здесь негде.

– Похоже, исчезающий убийца снова исчез, – хмыкнул Поллард.

– Больше похоже на исчезающий труп, судя по крови на ножичке, – усмехнулся Бэнкс. Он повернулся к Мастерсу. – Я только что поговорил с патрулем, сэр. Хотите увидеть Сагдена? Вы разговаривали с ним, когда прибыли сюда.

Старший инспектор затопал к двери, за ним последовал Бэнкс, освещая путь фонарем.

– И какой теперь смысл во всей этой секретности? – проворчал Мастерс. – Проще вызвать всех свистком. Тащи их сюда. Я хочу, чтобы вы вывернули дом наизнанку. А если этот человек все-таки умудрился ускользнуть от вас, то каждому чертову болвану, которого я поставил следить за домом и который сделал из меня чертово посмешище, и это после того, что я наобещал комиссару, каждому треклятому мерзавцу я переломаю…

– Спокойнее, сэр, – остановил его Поллард. – Вот и Сагден.

Мастерс, набычившись, прошелся из конца в конец по коридору, стараясь взять себя в руки. Потом раздал всем ценные указания относительно обыска и отправился назад в библиотеку, захватив с собой улики, все еще завернутые в газету. Но Бэнкс догнал его с новой порцией информации.

– Выследили еще одного члена банды, сэр, – отрапортовал он. – Филиппа Китинга.

– Филипп Китинг, – задумчиво повторил Мастерс. – Значит, он, голубчик, тоже здесь?

– Нет, не здесь. Он в пабе возле Мраморной арки, в пяти-десяти минутах ходьбы отсюда, пьет двойной скотч.

– Послушайте, – вмешался Поллард. – Все говорят, что не существует никакого тайного общества. Но можем ли мы быть в этом уверены? Если его нет, тогда что здесь делают все эти люди?

Мастерс задумался, а потом сердито сверкнул глазами:

– Так-так… Я могу тебе сказать, почему они все здесь собрались, мальчик мой. Скажи спасибо пристрастию миссис Дервент к болтовне по телефону. Вчера она обнаружила, что ее муж написал поддельное письмо. А сегодня, не успев продрать глаза, обзвонила всех и каждого…

– Вы думаете, она замешана во всем этом?

– Сказать по правде, не знаю. Иногда я уверен, что так оно и есть, а иногда мне кажется, что она не посмела бы вести себя так вызывающе, если бы не была невинна как овечка. Нет, не это меня сейчас интересует. Где-то в доме находится либо труп, либо убийца – и я хочу знать его имя. Если за Филиппом Китингом весь день следили и он к дому не приближался, то кто тогда вошел сюда в четверть девятого? Точно не Гарднер, с него тоже глаз не спускали, и сейчас он сидит на стене. Это не был Соар – нам известно, когда он вошел в дом. То же самое касается и Дервента. Вот мы и перечислили всю компашку поименно. Тогда кто этот неизвестный? – Мастерс наморщил лоб. – Мы снова попали в тупик из-за этой женщины. Видел, что произошло? Она имеет какую-то сверхъестественную власть над своим стариком. Н-да, в этом не приходится сомневаться. На глазах у всех она заставила бедолагу подтвердить, что он взял у нее скатерть. Ума не приложу, чем она его держит. Может, старик и правда поехал крышей? Иногда он действительно похож на психа. Вообще-то, все они там с придурью. Ты обратил внимание на пистолет? Автоматический, тридцать второго калибра. Дартли застрелили таким же. Готов поставить шестипенсовик, что пушка принадлежит Соару, и шиллинг – на то, что перчатки тоже его, потому что они явно его размера. А теперь подумай, парень, кто мог стоять у окна на втором этаже в белых перчатках, целясь из пистолета мне в голову, когда мы подошли к крыльцу?

Он затопал по коридору к библиотеке и открыл дверь.

Казалось, что, с тех пор как Мастерс покинул комнату, здесь не было произнесено ни слова. Люди в комнате стояли или сидели, словно манекены в музее восковых фигур. Отдельно от всех, в центре дивана, величественный, как китайский болванчик, восседал Г. М. И своего рода символом происходящего служил гротескный многорукий кувшин-головоломка, возвышающийся посредине стола. Мастерсу показалось, что атмосфера в комнате была на удивление дружеской. Не говоря ни слова, он выложил на стол нож, перчатки и автоматический пистолет.

– Очень хорошо, – внезапно произнес Г. М. – Теперь, когда мы заперты здесь на всю ночь, как говорил призрак в каком-то рассказе, может, вы захотите услышать, что произошло на самом деле?

Люди в комнате не сводили глаз с разложенных на столе предметов. Поллард почему-то подумал, что все молчат, потому что никто не осмеливается первым нарушить тишину. Джанет Дервент перевела взгляд на Г. М.

– Это было бы ужасно мило с вашей стороны, – заверила его она. – А то я уже начала в вас разочаровываться. – Легкий румянец слегка оживил ее мраморное лицо, и какое-то коровье выражение вдруг появилось в ее светлых голубых глазах, но это впечатление было обманчивым. – Может быть (никогда нельзя знать наверняка, ведь правда?), одной из причин, почему я пришла сюда, было желание встретиться с вами.

– Благодарю, – откликнулся Г. М. немного рассеянно.

– Ну, разве вы не собирались что-то рассказать или о чем-то спросить?

– Ну хорошо. – Г. М. выудил из внутреннего кармана замусоленный листок почтовой бумаги. – Давайте посмотрим. Двадцать восьмое июня текущего года. Эта дата вам о чем-нибудь говорит?

– Двадцать восьмое июня? Нет.

– Угу. В таком случае давайте двинемся дальше. Что насчет пятнадцатого июля?

– В самом деле, все это довольно странно. Почему вы думаете, что двадцать восьмое июня должно что-то для меня значить?

По губам Г. М. скользнула редкая и оттого пугающая улыбка.

– Нет, – сказал он. – Нет, этот трюк у вас не пройдет, девочка моя. Вам задают вопрос, вы даете односложный ответ и в придачу – тычок под ребра, который так ошеломляет вашего собеседника, что он пускается в бессмысленные многословные рассуждения. Скоро вы начинаете понимать, что у него на уме, и готовы отбить любой вопрос, как футбольный мяч.

В ее глазах заплясали искорки.

– Очень умно, сэр Генри! Мы все знаем, что вас на мякине не проведешь.

– Именно это я и имел в виду, – заметил Г. М. – С вами, дорогая, надо держать ухо востро. Так о чем бишь я? Ах да… Ну, если вам не запомнилось ни двадцать восьмое июня, ни последующие события пятнадцатого июля…

– Вы хотите, чтобы я признала, – промурлыкала миссис Дервент, – что двадцать восьмого июня бедный Вэнс написал завещание, в котором все свое имущество оставил мне. Кстати, мне вовсе не нужны его деньги. И намекаете, что пятнадцатого июля он его аннулировал и составил новое. Однако мне хорошо известно, что ничего подобного не было. Я могу ответить вам так же, как я ответила Хамфри: не дразните меня, пожалуйста. Ведь вы пытаетесь меня напугать, не так ли?

– Хо-хо! – хмыкнул, Г. М. – И кто теперь слишком много предполагает? Нет, ни на что такое я не намекал. Мне это даже в голову не приходило. Вы абсолютно правы: Вэнс Китинг не менял завещания, написанного им двадцать восьмого июня. Все его деньги достаются вам – завещание составлено по всем правилам.

– Тогда я вообще не понимаю, к чему вы клоните.

– Я просто хотел уточнить о пятнадцатом июля, – с напускным терпением ответил Г. М.

– Но что тогда произошло? – не выдержал Мастерс. – Что случилось пятнадцатого июля или, черт возьми, двадцать восьмого июня? Откуда вообще взялись эти даты?

Джанет повернулась к нему с быстротой политика, почуявшего, что ветер переменился и бывший враг может стать союзником. За последние несколько минут в ней произошла какая-то перемена. Она все еще оставалась красавицей в полном цвете лет, но теперь, глядя на нее, думалось не о рубенсовской женщине или мадам де Мопен, а скорее о Боадицее[32]. Когда Г. М. подтвердил законность завещания, у нее камень с души свалился – и скрыть этого ей не удалось.

– Даты? – проурчал Г. М., почесывая подбородок. – Я получил их, следуя своему чутью, сегодня в обед, пока, как ты утверждаешь, сладко спал. Что больше всего меня интересует в этом деле, Мастерс, так это поведение нашей доброй подруги Френсис Гэйл…

– Дорогая малышка Френсис, – жеманно протянула миссис Дервент, искоса взглянув на застывшего в кресле Соара. – Мистер Соар познакомился с ней только вечером во вторник, но она поразила его в самое сердце.

– Да, – холодно подтвердил Соар. – Так и есть.

– С одной стороны, ее поведение вполне объяснимо, – продолжал Г. М., – все-таки она только что потеряла жениха, причем довольно неприятным образом. Однако это не объясняет всех ее выкрутасов и истерик. Но когда сегодня утром она пришла ко мне в кабинет, то сказала одну вещь, которая открыла мне глаза. Ну-ка, попытайтесь вспомнить слова, с которыми она появилась у меня на пороге. Она сказала, что ей пришлось бежать из дома, чтобы не слушать, как отец спорит с целой толпой адвокатов. Целая толпа адвокатов, Мастерс? А ведь эта молодая леди вовсе не склонна к преувеличениям. Можно себе представить, что отец девушки, косвенно причастной к истории с убийством, захочет проконсультироваться с адвокатом, чтобы прояснить некоторые моменты ее положения. Но что заставило старину Боки Гэйла, который далеко не богат, окружить себя целой толпой законников? И о чем они могли спорить? И почему она сбегает, вместо того чтобы встретиться с ними лицом к лицу? Все это как минимум наводило на размышления. Я довольно хорошо знаю старого Боки Гэйла, поэтому подумал, что лучше позвонить ему и спросить. Мастерс, знаешь, что Вэнс Китинг сделал пятнадцатого июля?

– Ну?

– Женился, – ухмыльнувшись, сообщил Г. М. – Он женился на Френсис Гэйл.

На лице Джереми Дервента, только что дергавшегося от нервного тика, появилась слабая улыбка. Это была не та сардоническая усмешка, которая не сходила с его лица раньше, – нет, это была улыбка облегчения. Создавалось впечатление, что маска на его лице начинает трескаться прямо на глазах, пока наконец он не зашелся в сухом отрывистом смехе. Его жена изумленно посмотрела на него через плечо, но быстро пришла в себя.

– Как это все ужасно, ужасно очаровательно! – воскликнула она с обворожительной улыбкой. – Как это все поэтично, совершенно в духе Вэнса – романтическое бегство влюбленных! Наверняка куда-нибудь в Гретна-Грин?[33] Надеюсь, это законно, потому что милому ребенку еще нет двадцати одного года. В любом случае, сэр Генри, вы сами признали, что на мое положение это не повлияет, поскольку Вэнс не менял завещания.

– Не менял, – согласился Г. М. – Ему это было не нужно. Почему бы вам не спросить мужа, что его так рассмешило? Миссис Дервент, боюсь, я должен сообщить вам неприятную новость. Да, Китинг никогда не менял своего завещания. Его поверенный, который ест у вас с рук, мигом сообщил бы вам, если бы он попытался это сделать. Так что завещание действительно превосходное, за исключением того, что оно абсолютно бесполезное. Согласно закону, когда завещатель вступает в брак, его предыдущее завещание автоматически теряет силу. Вот такой казус. Так что, если вы замешаны в этом деле хоть каким-то боком и помогли совершить одно из самых отвратительных преступлений в моей практике, все ваши старания были напрасны. Вы не получите ни единого пенни.

– Джереми, – помолчав, тихо спросила миссис Дервент, – то, что он говорит, – это правда? Есть такой закон?

– Истинная правда, дорогая.

– Возможно, вам будет интересно узнать, – продолжал Г. М., не отводя от нее взгляда, – как Китингу удалось сыграть с вами эту маленькую изящную шутку. Потому что он задумал именно шутку. И все это солидное завещание было не более чем фарсом. Вот почему изобретательный мистер Китинг женился на Френсис Гэйл в тайне. Не то чтобы она страстно его любила. Она вышла за него замуж в истерическом мстительном порыве, так как открыла свои чувства мистеру Рональду Гарднеру, а тот не ответил ей взаимностью. Гарднер никогда с ней не заигрывал и, надо отдать ему должное, никогда не станет, даже если выяснится, что она богата как Екатерина Великая. А ей только-только исполнилось двадцать, и деньги ее не волнуют. Она еще недостаточно взрослая, чтобы понимать их ценность.

Теперь слушайте меня внимательно, миссис Дервент: это завещание и этот тайный брак были оружием, которое использовалось против вас. Китинг был буквально одержим желанием, о котором вы были хорошо осведомлены. Он страстно хотел провести с вами ночь, даже если эта ночь станет последней в его жизни. Вы старательно вертели перед ним хвостом, миссис Дервент, и провалиться мне на месте, если он не воспринимал это однозначным образом. Он знал, что вы согласитесь на что-то только в обмен на брачное предложение. Но, добившись своего, собирался сказать вам, что уже женат, благодарю покорно, а вы провели месяцы в наркотическом бреду пустых обещаний и добились завещания, годного лишь для растопки камина, так что – всего хорошего, дорогая, и будь ты проклята…

Лучше зажмите ей рот, Мастерс, – хмуро добавил Г. М. – Она сейчас закричит.

Но она так и не закричала, хотя действительно уже открыла рот. Джанет Дервент сидела в кресле, выпрямив спину, и Полларду казалось, что она никогда еще не была такой красивой, потому что именно теперь в ней появилось какое-то величавое достоинство, пусть это было всего лишь величие бесчестья. За последние пять минут она пала так низко, как и представить себе не могла, и неожиданно стала вызывать даже сочувствие.

– Послушайте, Мерривейл, – вмешался Дервент, – мне кажется, это зашло слишком далеко.

– Я знаю, – угрюмо кивнул Г. М. – Стоит мне сесть и пораскинуть мозгами, как я тут же оказываюсь в центре какой-нибудь свистопляски, не так ли? Абстрактные криминальные загадки вдруг становятся слишком личными. Встречаешь людей из плоти и крови, а не анализируешь переменные в уравнении – и чувствуешь себя, как если бы на званом обеде плюнул в суп или дал пощечину хозяйке. Вы думаете, я получаю от этого удовольствие?

– Можно только порадоваться, что вам не чужда элементарная порядочность, – заметила миссис Дервент, теперь уже безо всякой аффектации в голосе. Она поднялась с кресла. – Если позволите, я пойду…

– Нет, – отрезал Г. М.

Его голос был мрачным, но спокойным. В этот момент словно что-то щелкнуло на мировых весах – и все вещи пришли в равновесие. На лице Джанет Дервент мелькнуло какое-то хитрое, неприятное выражение, и ей не удалось его скрыть. Она повернулась к мужу.

– Джереми, – протянула она, – Джереми, дорогой, увези меня отсюда. Ох, ради бога, ну давай же! Я сделаю все, что ты захочешь, все, что угодно, только защити меня, не слушай всех этих людей и забери меня, прежде чем…

– Минуточку, Джем, – вмешался Г. М. – Здесь есть кое-что еще. Теперь вы догадываетесь, не правда ли, в какой момент Китинг планировал взорвать свою маленькую петарду, сообщив о завещании и браке? Он собирался сделать это вчера, когда думал, что окажется в святилище «Десяти чашек» и встретит там вашу жену. Именно поэтому ей придется объяснить свою роль в этом деле независимо от того, виновна она или нет. Для чего Китинг отправился на Бервик-Террас – за ритуалом племени мумбо-юмбо, или на свидание, или чтобы узнать, где и когда свидание состоится, – я не знаю. Да это и не важно, потому что нам известно, что никакого тайного общества чайных чашек не существует. Мы знаем, что инсценировка на Бервик-Террас была ловушкой, мистификацией, обыгрывающей убийство Дартли, и она должна была заморочить голову Китингу и отвести глаза полиции. Что получил в этом доме Китинг? Сломанный позвоночник и пробитый череп. Но это еще не конец, сынок. Потому что, видишь ли, сегодня вечером злодей снова на сцене. По крайней мере, был.

– Злодей? – переспросил Дервент.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Бэнкс, за которым следовали Сагден и Райт. Холл за их спинами был теперь ярко освещен.

– Сэр, – отрапортовал Мастерсу сержант, – мы только что закончили. С ожидаемым результатом. Каждая комната в доме освещена – из отеля доставили коробку электрических лампочек. Мы простучали все стены, заглянули в каждую щель – но как не было никого, так и нет. Надеюсь, эту комнату вы обыскали сами?

– Да, я осмотрел ее, как полагается, – мрачно подтвердил Мастерс. – Ладно, проверьте еще раз. Прочешите ее мелким гребнем.

– Тихо, вы все! – приказал Г. М. – Просто наблюдайте за ними.

Молча, не бросив ни одного любопытного взгляда на людей, находящихся в комнате, трое полицейских начали обыск – хотя это казалось довольно бессмысленным занятием. Шкафов в комнате не было. Простукивание стен не выявило никакой секретной дверцы. Они подняли ковер, сдвинули столы, даже заглянули под диван (который возвышался над полом на три дюйма) и сдернули защитные чехлы с незанятых кресел. И за все это время никто не проронил ни слова.

– Теперь вы довольны, сэр? – осведомился Бэнкс.

Г. М. неуклюже поднялся с дивана. Он пересек комнату и остановился перед Соаром, который прищурился, но не сдвинулся с места.

– Сынок, – мягко сказал Г. М., – тебе лучше признаться. То, что ты сделал сегодня вечером, – самое трудное испытание, какое я только могу представить. И я сильно сомневаюсь, что кому-то еще в этой комнате оно по силам. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Но сейчас тебе лучше встать.

– Встать? – хрипло спросил Соар. – А в чем дело? Почему я должен вставать?

– Потому что в этом кресле под тобой находится мертвец. Ты прикрываешь его своим телом с самого начала обыска, и никому в голову не пришло посмотреть в эту сторону.

Одной рукой он рывком поставил Соара на ноги, другой – сдернул с кресла защитный чехол. Это кресло было меньше других, оно имело деревянный каркас, плетеное сиденье, высокую спинку и верх, похожий на балдахин. Под чехлом в кресле сидел мертвец. Кто он – было непонятно, потому что его лицо и грудь были прикрыты куском доски. Еще один кусок доски лежал у него на коленях, и кресло, задрапированное защитной тканью, ничем не отличалось от любого другого в комнате. Руки мужчины были привязаны бечевкой к подлокотникам кресла. Еще одна веревка, продетая сквозь плетеную спинку, поддерживала корпус. Наружу торчали только его кисти с белыми костяшками пальцев, да ноги в начищенных ботинках, согнутые под прямым углом, словно в жуткой пародии на жизнь.

Мастерс снял доски и перерезал бечевку перочинным ножом. Мертвец качнулся в сторону и соскользнул на пол, его седые волосы взъерошились, и все увидели, что это Альфред Эдвард Бартлетт, лакей. Кровь и рваная рана не оставляли сомнений в том, что он был убит ударом ножа в спину.

Глава девятнадцатая

Путь Г. М

– Нет, – веско заявил Мастерс, – из комнаты никто не выйдет.

Джанет Дервент теперь закричала по-настоящему: это был не звучный крик во всю силу легких, а тонкий пронзительный вопль, от которого звенело в ушах. Она замолчала только тогда, когда вскочила с кресла и бросилась к двери, где ее поймал Бэнкс. После этого в комнате воцарилась гнетущая тишина.

Мертвец, с его длинным крючковатым носом и всклокоченными седыми волосами, лежал на левом боку рядом с креслом. На его коричневом макинтоше не было ни грязи, ни влаги, только спина была насквозь пропитана кровью. Взгляды присутствующих устремились на тяжелый обоюдоострый кинжал, лежащий на столе между пистолетом и парой испачканных перчаток.

На негнущихся ногах Бенджамин Соар отошел подальше от плетеного кресла и опустился на стул. Его грудь ходила ходуном, словно он только что вынырнул из воды. Собравшись с силами, он поднял глаза и улыбнулся какой-то вымученной улыбкой.

– Что ж, я рад, что все наконец закончилось, – сказал он Мастерсу до странности обыденным тоном. – Признаться, вы устроили мне тот еще вечерок. Сначала я решил, что вы собираетесь задержать меня за убийство Китинга. Затем вы чуть не арестовали меня за убийство Дартли. И все это время под чехлом в кресле лежал этот безжизненный мешок опилок. Уж и не знаю, какое еще преступление я мог бы совершить, разве что не заплатить подоходный налог.

Только когда мужчина начинает отпускать дурацкие шутки, можно догадаться, что его по-настоящему проняло. Мастерс взглянул на Соара с мрачным удовлетворением.

– Для одного вечера более чем достаточно, – согласился он. – Ты проткнул человека почти насквозь, парень. – И продолжил более формальным тоном: – Должен признаться, что ордера на арест у меня нет, но я рискну. Бенджамин Соар! Я арестовываю вас за убийство Альфреда Эдварда Бартлетта. Мой долг сообщить вам: все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас в суде.

– Вот, значит, какова стандартная формулировка, – задумчиво проговорил Соар, с любопытством поглядывая на старшего инспектора. Казалось, его ум с тяжеловесной инертностью зафиксировался на одной детали и вертел ее так и сяк, как кот – шерстяной клубок. – Будет записано… Я слышал, что записывается все с чудовищными искажениями и что вот это «использовано против вас в суде» никогда не применялось. Это правда?

– Вы понимаете, что я вам говорю? – жестко спросил Мастерс. Старшему инспектору явно было не по себе. – Мистер Соар! Вы меня слышите?

– А? Ах да. Прекрасно слышу.

Джанет Дервент, которую Бэнкс так и держал за руку, вздохнула с облегчением, и ее взгляд опять сделался безмятежным. Она застегнула на шее свою белую бархатную накидку.

– Значит, вы его поймали, – проговорила она безо всякой злобы, отстраненно, как будто подавала своим мелодичным голосом реплику в пьесе. – Я не могу простить только одного. Я никогда не прощу вам, Бенджи, что вы послали мне эту золотую скатерть. Послали с единственной целью – навлечь на меня ужасные подозрения.

Соар взглянул на нее и, по-видимому, слегка пришел в себя.

– Послушайте, миссис Дервент, ведь я единственный не набросился на вас сегодня вечером. Так что не советую превращать меня во врага. – Он обратился к Мастерсу: – Инспектор, я тут ни при чем.

– Вы не обязаны, – начал Мастерс, – делать какие-либо заявления…

– О, просто пораскиньте мозгами, – перебил его Соар. – Вы, конечно, мне не верите, да я и не могу от вас этого требовать. Я просто хочу заявить, так сказать, для анналов: я… не у-би-вал его. К чему мне его убивать, позвольте спросить? Не кого-нибудь, а именно Бартлетта?

– Вот именно. А зачем вообще кому-то убивать его? И если это были не вы, то кто?

– Понятия не имею. Да, признаю, я спрятал тело – используйте этот факт, как хотите. Вероятно, я становлюсь постфактум соучастником уже двух убийств – Дартли и этого несчастного. Однако, поскольку я арестован за убийство…

– Ты не арестован за убийство, сынок, – перебил его Г. М.

Мастерс стремительно обернулся:

– Полегче на поворотах, сэр! Что это значит? Почему это он не арестован?

– Потому что я так сказал! – взревел Г. М. с такой силой, что Бэнкс выпустил руку миссис Дервент из своей железной хватки. – Ну и еще одна мелочь: он невиновен. Черт возьми, Мастерс, ты весь день жалуешься, что я веду себя как Старик-Река[34]. Хорошо. Теперь я проснулся и беру ответственность на себя. Рассаживайтесь. Вы, миссис Джем, сделайте одолжение, вернитесь туда, где вы сидели раньше. – Он оглядел всю компанию, встав у камина. – Нет, Мастерс, не двигайте тело. Оно послужит своей цели там, где лежит сейчас.

– В таком случае, – заметил Мастерс, – у меня должна быть для этого веская причина. Сагден!

– Сэр?

– Вы по-прежнему утверждаете, что в вашем рапорте, где сказано, что перед нами сегодня вечером в дом вошли три человека, – все соответствует истинному положению дел?

Сагдену так часто приходилось отвечать на этот вопрос, что он побагровел от злости:

– Да, сэр. Это видел не только я. Спросите других. Они…

– Отставить препираться, парень. Эти трое были идентифицированы как мистер Соар, мистер Дервент и неизвестный мужчина, вошедший в дом через черный ход в восемь пятнадцать. Этим неизвестным оказался Бартлетт, которого здесь зарезали. Вы не отрицаете этого, сэр Генри?

– Ни в коем случае. Это действительно был Бартлетт.

– Вот именно. И с помощью, как вы бы это назвали, процесса элиминации, – продолжал Мастерс, – убийцей может быть один из двух оставшихся – или мистер Соар, или мистер Дервент. А? Если вы объявляете Соара невиновным, следовательно, остается второй.

– Джереми, дорогой, – жалобно воскликнула миссис Дервент, – ты же этого не делал!

Дервент, рассматривающий всех с необъяснимым удовольствием, сцепил руки за спиной и кивнул:

– Откровенно говоря, дорогая, я действительно этого не делал. Тем не менее я признаю, что у инспектора сильные аргументы, и мне нечего возразить. В этом заключается ваша идея, Мерривейл?

– Не совсем, Джем, не совсем.

– Вы намекаете на невидимого убийцу? – желчно осведомился Мастерс.

– Да, – хмуро кивнул Г. М., – я имею в виду невидимого убийцу. – Он взглянул на Соара. – Расскажи-ка нам, что здесь произошло сегодня вечером, сынок. Значит, ты пришел сюда примерно в четверть девятого, и через пару минут здесь появился Бартлетт. Подозреваю, что ты весь день пребывал в унынии, чувствуя себя ходячим трупом из-за звонка миссис Дервент, которая поделилась с тобой свежей сплетней: собрание «Десяти чайных чашек» сегодня вечером состоится в твоем доме. Как ты себе это объяснил?

Соар задумался. Он все еще был очень напряжен и не сводил глаз с тела на полу. Однако Г. М., судя по всему, не собирался ничем прикрывать труп.

– Я решил, что у Дервента в конце концов поехала крыша.

– Похоже, таково общее мнение, – усмехнулся Дервент, неторопливо доставая портсигар. – Интересно почему?

– Потому что вы одержимы призраками прошлого. Потому что долгие годы вы охотитесь за привидениями. Вы потратили два года, пытаясь обвинить меня и моего отца в убийстве Дартли. И когда у вас ничего не вышло, я решил, что ваша одержимость зашла настолько далеко, что вы сами совершили убийство в моем доме, чтобы меня за него повесили.

– Это все ваше кельтское воображение, – заметил Дервент, закуривая сигару и глядя на него сквозь сизые клубы дыма.

Поллард чувствовал, что вот-вот что-то случится. В его голове зазвучал предупреждающий сигнал: осторожно, опасность! «Кажется, мое воображение не далеко ушло от кельтского», – подумал он.

– Это правда, – продолжал Соар, обращаясь к Г. М., – насчет того, что я чувствовал себя, как вы сказали, трупом. Я бы вообще не стал сюда возвращаться. Я бы пошел в полицию, я бы встретился с друзьями, чтобы обеспечить себе алиби. Я мог бы сделать дюжину вещей в качестве ответного удара – если бы не вспомнил об этом проклятом кувшине, запертом в моем сейфе. Так что пришлось вернуться. Поверьте, возвращаться в этот дом под дождем – то еще удовольствие, особенно когда в свете уличного фонаря у входа замечаешь, как блеснула каска полицейского.

Я вошел через парадную дверь и повесил шляпу и пальто в прихожей. Не прошло и минуты, как послышался звук, похожий на глухой удар, и донесся он из этой комнаты. Я бросился сюда – на первый взгляд все было в порядке. Тогда я открыл дверь в коридор, ведущий к черному ходу, и увидел его. – Соар кивнул в сторону Бартлетта. – Он лежал ничком, головой ко мне. Одет он был в макинтош, его котелок валялся рядом, а между лопаток торчал этот нож.

– Мертв? – спросил Мастерс.

– Не совсем. Понимаете, он пополз. Пополз ко мне.

– Вот именно. В точности как Дартли.

– Очень тонкий выпад, инспектор. Благодарю вас, да, в точности как в моих ночных кошмарах о Дартли. Света в коридоре не было, и я втащил его сюда, в библиотеку. Похоже, он добирался до моего дома на такси: его плащ и ботинки почти не промокли. Крови было совсем немного, но помочь ему мне не удалось. Он умер прежде, чем я смог что-то предпринять.

Мастерс встал и открыл дверь в холл. В стенных нишах стояли вазы, пол был застелен желтовато-коричневой циновкой, а сам холл вел прямиком к черному ходу. Других дверей там не было.

– Предположим, это правда – хотя я в этом совсем не уверен, – довольно агрессивно начал Мастерс. – И куда, вы подумали, подевался убийца?

– Вы мне льстите, – сухо ответил Соар. – В тот момент я вообще не думал. Позже решил, что он вошел за этим несчастным через черный ход, ударил ножом в спину и был таков.

– А дверь черного хода была заперта?

– Нет. В этом я уверен, потому что сам ее потом запер. Наверное, поэтому Бартлетт и смог попасть в дом. Ключа у него, судя по всему, не было.

Мастерс посмотрел на своих подчиненных:

– А теперь послушаем, что сообщат наши сторожевые псы. Ну, что скажете? Мог кто-нибудь проскользнуть за Бартлеттом в дверь черного хода, ударить его ножом и скрыться? Вы ведь глаз не спускали с этой двери.

Он с удовлетворением выслушал горячие уверения, что никто, кроме Бартлетта, к этой двери не приближался и никто из нее не выходил.

– Кажется, все довольно ясно, а, мистер Соар? Вот именно. Если верить вашему рассказу, убийца должен был пройти по этому коридору и попасть в эту комнату. Не важно, как ему удалось расправиться с Бартлеттом, но покинуть дом он должен был тоже через эту комнату, потому что через черный ход никто не выходил.

– О господи, ну да, думаю, так оно и было.

– Тогда вы не могли его не заметить. Однако вы уверяете, что никого не видели.

Соар вздохнул:

– Если на то пошло, инспектор, ваша чертова команда обыскала этот дом сверху донизу и тоже никого не нашла. Тем не менее они клянутся, что он должен быть внутри. Признаю, я совершаю порой чудовищно глупые поступки, и все же это не дает вам право не считаться со мной. Если вы поверили им, то можете поверить и мне.

– Но могу ли я, черт возьми? Ладно, там видно будет. Мистер Соар…

– Ты пошел по второму кругу, – вмешался Г. М. – Ешкин кот, Мастерс, ты можешь помолчать хоть секунду? Значит, Бартлетт умер у тебя на руках, сынок? Что было дальше?

– Кто-то постучал в парадную дверь, – ответил антиквар и замолчал. – Сделайте одолжение, подумайте, в каком положении я очутился, – мрачно продолжил он после долгой паузы. – У меня были все основания полагать, что кто-то устроил здесь западню и теперь я могу рассчитывать лишь на хорошо намыленную веревку и прыжок с десятифутовой высоты. Улик против меня было предостаточно: на полу распростерся мертвец; чтобы не залить пол кровью, под него подложили газету, и он лежал на ней, как распакованная посылка. А дверной молоток стучал без остановки. Я побежал наверх и выглянул в окно. У двери стоял Дервент – я узнал его по плиссированному плащу. В тот момент мне показалось, что это сам дьявол. Рано или поздно открыть ему все равно бы пришлось – это я тоже понимал. Потому что иначе он бы привел полицию…

Ну, как вы уже догадались, я использовал старый трюк из «Похищенного письма»[35]: оставил тело на виду, там, где никому в голову не придет его искать. В крайнем случае я мог на него сесть, как на стул. На все это мне понадобилось не больше двух минут. Бечевку и доски от книжных полок искать не пришлось – одно из преимуществ переезда в том и заключается, что подобные вещи разбросаны по всему дому. К сожалению, чтобы посадить его в плетеное кресло, пришлось вытащить из спины нож. Потом я накрыл все это чехлом от пыли и подоткнул ткань так, чтобы ноги не торчали наружу, завернул в газету нож, а его котелок повесил на крючок в прихожей. Но забыл снять перчатки, которые надел, чтобы не испачкать руки в крови. Поэтому я встретил вас, засунув руки в карманы. Впрочем, в тот момент я и так не был настроен на рукопожатия.

– Вы решили, – хмуро предположил Дервент, – что я… – Он показал пальцем на труп.

– А что мне еще оставалось думать, – ответил Соар более любезным тоном, – если сразу после вашего прихода в дверь заколотили опять?

Пришлось снова подниматься наверх, чтобы выглянуть наружу, хоть и не хотелось рисковать, оставляя вас внизу одного.

Мастерс кивнул:

– Вот это другой разговор. Значит, у окна, в перчатках и с пистолетом, стояли вы?

– Не для того, чтобы напугать вас, – ответил Соар. Его широкая грудь опять заходила ходуном. – Признаться, я скорее подумывал, не пустить ли пулю себе в лоб. Ладно, чего уж теперь… Я был тогда на грани. Понимаете, я стоял там, наверху, в темноте, и чувствовал, что сейчас взорвусь от напряжения. Но вы ушли, – во всяком случае, так я тогда подумал. Я снял перчатки, накинул халат и спустился вниз. Вы были уже в библиотеке. Даже не знаю, почему я сразу же во всем не признался. А потом Дервент бросил мне в лицо обвинение против моего отца. Я был словно пьяный: перед глазами стояли ряды виселиц и шеренги палачей. Но время шло, а труп так никто и не заметил, и я начал надеяться, что вы никогда его не найдете. И решил бросить вам вызов. Если бы я смог взять себя в руки и не трястись как осиновый лист на коленях у этого болвана, вы бы так и ушли ни с чем. В этом я весь. Господи, как хочется бренди! – неожиданно добавил он. – Но, сдается мне, в доме нет ни капли спиртного.

Мастерс повернулся к Г. М.:

– Вы верите в это, сэр?

Г. М. кивнул. Он неуклюже проковылял к креслу, в котором снова сидела Джанет Дервент, и остановился, глядя на нее.

– Я хотел спросить, верите ли в это вы? – произнес Г. М. – Но такого вы не ожидали, правда? – Он мрачно показал большим пальцем на Бартлетта. – Миссис Джем, у меня больше нет времени валять с вами дурака. Я даю вам последний шанс. Собираетесь ли вы честно рассказать все, что вам известно об этом деле? В противном случае мне придется вести себя более неприятным образом. Честное индейское, я не испытываю к вам неприязни, но предпочел бы, чтобы вы были менее целомудренны, тогда из-за вас не заварилась бы вся эта каша. Послушайте, во вторник вечером, на вечеринке с убийством, дружищу Соару вы привиделись с петлей на шее. Будете продолжать в том же духе – и это видение превратится в пророчество.

– Вы шутите. Или блефуете. Вы… вы даже не знаете, почему убили Бартлетта…

– Да нет, знаю, – почти ласково ответил Г. М. – Он был убит, потому что слишком много знал. К примеру, ему было известно, почему Вэнс Китинг надел шляпу.

Казалось, его ответ был сущей банальностью, если не бессмыслицей, но у Джанет Дервент сдали нервы. Все случилось так внезапно, будто какой-то химический процесс внезапно вышел из-под контроля, и эта мраморная красавица вдруг начала распадаться на куски. Когда она подняла глаза на Г. М., тот стал еще угрюмее.

– Очень жаль, что вам это тоже известно, – проворчал Г. М. – Я надеялся, что нет. А теперь выкладывайте своего козырного туза: скажите, что я не знаю, как невидимый убийца проделывал свои трюки и, следовательно, не могу произвести арест.

– Не знаете и не можете!

– Первый выстрел, – продолжал Г. М., – был гораздо более приглушенным, чем второй. Вам это о чем-нибудь говорит?

Она сжала ладонями виски:

– Я этого не делала! Я его не убивала! Я ничего об этом не знаю. Я…

– Вы же умная женщина, миссис Джем, – мягко сказал Г. М. – Вы же понимаете, что это конец. Пару лет назад (кажется, это было во время работы над делом о Белом Монастыре) я пришел к выводу, что существуют только три вида убийства в запертой комнате: первый – с фальшивым самоубийством, второй – с фальшивым призраком, и третий – с серией несчастных случаев, которые убийца якобы никак не мог предотвратить. Что ж, я ошибался. Начиная мало-помалу понимать, на чем основан этот изящный трюк, я обнаружил четвертый вид, самый остроумный из всех. Хитроумный преступник осознал юридическую ценность невозможности. Он понял, что, если ему удастся создать невозможную ситуацию, его никогда не осудят за убийство, даже если доказательств будет достаточно, чтобы повесить коллегию епископов. Он пытается избежать не столько разоблачения, сколько карающей ипостаси закона. Он сознает, что, помимо немыслимости, все остальные способы сокрытия следов преступления неуклюжи и ненадежны.

Вот смотрите. Допустим, ординарный преступник замыслил совершить преступление. Как ему это сделать, чтобы уйти от наказания? Обычно помогает наличие алиби. Он подстраивает часы, использует велосипед или поезд, химичит с расписанием, проявляет чудеса эквилибристики, используя приемы верхолазов. В итоге запутывается в паутине проволочек, совершая самую большую из возможных ошибок, потому что каждый пункт его плана зависит от предыдущего, каждый крохотный просчет растет со временем как снежный ком, и чем сложнее план, тем больше вероятность быть пойманным на элементарной лжи.

Но что, если преступнику удастся убить жертву так, что полиция не сможет понять, как это произошло? Запертая комната, одинокий труп среди заснеженного поля – да что хотите! Полиция может быть уверена, что преступник – он. Его могут поймать с руками по локоть в крови и кровавыми деньгами в кармане. Если его осмелятся привлечь к суду, судья и присяжные, возможно, не будут иметь ни капли сомнения в его виновности. Однако, если не будет понятно, как он это сделал, его оправдают. Закон не знает сослагательного наклонения, он работает с неопровержимыми доказательствами. И наш преступник в своих расчетах использовал краеугольный камень правовой системы – обоснованное сомнение.

Этот человек не является суперзлодеем в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. Сомневаюсь, что его намерения вообще были преступны. Убийца Вэнса Китинга – всего лишь очень умный человек с богатым воображением, который придумал новый способ избежать наказания и использовал подвернувшуюся возможность. Но стоит какому-нибудь тупоголовому полицейскому случайно натолкнуться на разгадку его трюка, и убийце конец. Конечно, с ним будет покончено, как только станет известно, что у него фальшивое алиби или где спрятано оружие, но он будет по-настоящему разоблачен, связан по рукам и ногам и трижды проклят, когда выяснится, что невозможное убийство вовсе не является таковым. Миссис Джем, я даю вам последний шанс изобличить своего сообщника. Кто убил Китинга и Бартлетта? Вы расскажете? Или это придется сделать мне?

– Я…

– Ладно, – произнес Г. М. изменившимся тоном. – Не хотите – как хотите. Теперь, Мастерс, я выложу голые факты, и ты решишь сам…

– Прошу прощения, – перебила его женщина спокойным, холодным голосом. – Как вы сами сказали, я не такая уж и дура. Вам не удастся запугать меня или заставить обманом сказать то, чего я говорить не хочу. Вам не довести меня до истерики. Но мне известен мой долг, и всякий ложный альтруизм, который, возможно, заставил меня выгораживать убийцу, теперь отброшен. Так знайте: Китинга убил…

Дверь отворилась, и в комнату вошел человек в длинном дождевом плаще. Он двигался так быстро и непринужденно, без всякой суеты и напряжения, что прошел уже половину комнаты, прежде чем они осознали его присутствие. Поллард заметил, что с плаща и шляпы новоприбывшего ручьями стекает вода. Брызги воды полетели во все стороны, как от отряхивающейся собаки, когда он потянулся через стол и схватил обоюдоострый нож.

Собирался ли он использовать его против женщины или против себя, никто не понял. Возможно, он и сам этого не знал. Когда его рука коснулась ножа, Поллард схватил стальной кувшин-головоломку и со всей мочи опустил на его правое запястье вошедшего. Подоспевший Мастерс вцепился в неизвестного с одной стороны, Поллард схватил его с другой, но в применении силы не было необходимости.

Убийца Вэнса Китинга, тяжело дыша, оглядел всех несчастными, недоумевающими глазами, потом взглянул на женщину, которая ответила ему спокойным немигающим взглядом, и горько усмехнулся.

– Ладно. Вы победили, – хрипло проговорил Рональд Гарднер.

Глава двадцатая,

в которой утверждается, что всего не предусмотришь

Воскресным вечером, когда солнце еще не закатилось, но в воздухе уже чувствовалась легкая прохлада, четверо мужчин подъехали к дому номер четыре по Бервик-Террас в «ланчестере» Г. М. Это были сам Г. М., Мастерс, Поллард и Бенджамин Соар, и они выглядели так, словно собрались на совещание. Им пришлось подняться под самую крышу, в маленькую комнату на чердаке, где еще оставалась мебель, хотя скатерть и чайные чашки со стола были давно убраны.

Мастерс сел за стол и разложил бумаги. Поллард с блокнотом остался стоять у стены. Пока Соар беспокойно ходил по комнате, Г. М., не переставая сыпать проклятиями, уселся на диван и, в утешение, раскурил особенно вонючую сигару.

– Хорошо бы вы все перестали мельтешить у меня перед глазами, – ворчливо пробасил он. – Джентльмены, у этого дела есть одна приятная сторона. Она проявляется, так сказать, автоматически. У нас возникает проблема, и вскоре мы ее решаем, у нас появляется другая проблема, за ним опять следует решение – и так все время.

Теперь, скажете вы, осталось выяснить, как и почему Гарднер проделывал все эти трюки с исчезновениями, и можно со спокойной душой закрывать дело.

Ничего подобного. Проблем остается гораздо больше, даже если понимаешь, как работает этот механизм. Взять хотя бы вопрос о мере вины – его не решить с помощью логарифмической линейки. У нас имеются неопровержимые факты: Рональд Гарднер убил Китинга и Бартлетта, он убил их в одиночку, не прибегая ни к чьей помощи, насколько позволял ему сам способ убийства. Вдохновила его на это миссис Дервент. Он совершил преступление не ради денег, он сделал это для нее. И вот в чем проблема: как много было известно этой далеко не глупой леди? Насколько глубоко она сама в этом завязла? Как далеко зашла? И когда эта изобретательная парочка предстанет перед судом, что вы сможете предъявить женщине?

– Мотив не имеет значения, сэр, – перебил его Мастерс, качая головой. – Лучше расскажите нам о механизме.

– Плевать на механизм, – возразил Соар. – Я хочу знать, какой был мотив.

– Поскольку, не считая этих двух моментов, – продолжил Г. М., раздосадованный тем, что его перебили, – путь полностью расчищен, я шаг за шагом проведу вас по всем обстоятельствам дела, используя фрагменты ваших собственных наблюдений и записей Боба, и покажу картину, которая сложилась у меня.

Начну, пожалуй, с признания: до того, как прозвучало заявление Бартлетта, старик блуждал в потемках. Черт возьми, я вообще не мог сообразить, какие из кусочков собранной информации правдивы, пока мне в глаза не бросилось некое вопиющее несоответствие. И я просто ахнул.

Итак, что мы увидели, когда в первый раз прибыли на место? Мы увидели Бервик-Террас – узкую улочку, шириной всего в двадцать ярдов, или шестьдесят футов. С каждой стороны улицы здесь стоит по четыре дома. Они построены в одно время и, не будь заборов, выглядели бы как близнецы. Окна и двери дома, откуда наблюдал Холлис, находятся точно напротив окон и дверей этого дома. Ага. Если бы можно было доказать, что Китинг был убит выстрелами, сделанными с некоторого расстояния (скажем, с шестнадцати футов, из чердачного окошка напротив), то у нас не было бы никаких проблем, как сам Мастерс тогда и сказал.

– Вы же не собираетесь объявить, что так все и случилось? – фыркнул Мастерс.

– Разумеется, нет. Потерпи минутку. Мы пока просто сидим и рассуждаем. Как я уже сказал, в этом случае дело было бы элементарным, особенно учитывая размер этого окна. – Он кивнул в его сторону. – Размеры вам известны – четыре фута на пять с половиной. Окошко немаленькое, и главное – довольно широкое.

Однако медики уверяют, что этого никак не могло произойти. Когда в комнату ворвался Поллард, пулевое отверстие на спине Китинга действительно дымилось, а ткань пальто тлела. Конечно, первый выстрел прозвучал приглушенно, словно бы издалека, но второй был просто оглушительным, так что не возникало никаких сомнений, что стреляли именно в комнате. Да и пороховые ожоги на затылке Китинга свидетельствовали о том, что обе пули были выпущены с близкого расстояния.

Так что даже на следующий день я все еще продвигался вслепую, пока не всплыл один неприятный факт. И вытащил его на свет именно ты, Мастерс, со всеми твоими леденящими душу разговорами об оружии в газовых трубах. Ты упомянул, что на ковре рядом с трупом Китинга было обнаружено – подумать только! – пятно от сгоревшего пороха. След сгоревшего пороха на ковре! Как он там появился? Откуда ему там взяться, если оба раза пистолет был направлен на Китинга? Я никак не мог взять это в толк. Сидел и думал, но безрезультатно…

Но вслед за этой первой ласточкой появилась и вторая: мы узнали от самого Гарднера (он был вынужден говорить правду о вещах, которые легко проверить) несколько фактов, касающихся старого «ремингтона», принадлежавшего еще Тому Шеннону. Его спусковой крючок реагировал на малейшее касание. По словам (весьма неосторожным) Гарднера, револьвер был моделью старого образца и в нем еще не использовались современные средства предосторожности, то есть он стрелял, «стоило косо на него посмотреть». Тогда мне пришло в голову, что можно сильно прожечь ковер, если уронить на него револьвер с взведенным курком, который выстрелит, ударившись о пол. Эти рассуждения никуда меня не привели: стреляли два раза, взводить курок второй раз пришлось бы намеренно, да и ковер был таким толстым, что револьвер просто не смог был отскочить на достаточную высоту.

Я так и оставался слеп, пока… В общем, джентльмены, в один момент мою слепоту как рукой сняло. Кое-что открыло мне глаза и заставило ахнуть, как я упоминал раньше.

Я расспрашивал Бартлетта о том, чем занимались Китинг с Гарднером в понедельник вечером, и Бартлетт ни с того ни с сего, совершенно намеренно выдал откровенную, вопиющую ложь.

Сначала я просто ничего не понял, потому что, заметьте, никогда не подозревал ни Гарднера, ни даже Бартлетта. История о запланированном розыгрыше на вечеринке с убийством, история о том, как Китинг до того распалился, что выстрелил холостым патроном, когда они с Гарднером репетировали этот розыгрыш, – все это звучало вполне достоверно. И скорее, чтобы уточнить детали, а не из-за возникших подозрений, Бартлетта спросили об этом выстреле. Ну-ка, прочти мне, что он ответил.

Под ироничным взглядом Г. М. Поллард открыл блокнот.

В. (Мастерс): Значит, вы утверждаете, что, когда рука мистера Китинга задела ножку напольной лампы, револьвер выстрелил и пыж от холостого патрона разбил стакан на подносе, который был у вас в руках?

О.: Да, пыж ударил в стакан, пролетев всего в дюйме от моей руки. Вот почему я уронил поднос.

В.: Как далеко от вас находился мистер Китинг?

О.: Примерно на таком же расстоянии, как я сейчас нахожусь от вас. (Шесть футов? Семь?)

Мастерс нахмурился:

– И что тут не так? В холостых патронах действительно есть пыжи. И они вылетают со страшной силой. Вполне хватит, чтобы расколотить стакан на подносе.

Г. М. злобно ухмыльнулся:

– Разумеется, сынок, разумеется. Но там есть не только это. В том-то и проблема. Мастерс, достаточно ли ты подвержен человеческим слабостям, чтобы наслаждаться любительскими постановками? Вот что я вам скажу: самая опасная вещь на свете, которую можно дать толпе актеров-любителей на маленькой сцене (а порой, и профессионалам на большой), – это пистолет, заряженный холостыми патронами. Когда они входят в раж, в них словно дьявол вселяется. Профессиональный актер, которому приходится стрелять на сцене, твердо придерживается правила: направлять пистолет надо или в пол, или в пустое пространство. Почему? Потому что в патроне есть не только пыж, но и изрядная порция крупнозернистого пороха. Одна из самых неприятных сцен, какие я наблюдал в миролюбивой английской компании, произошла, когда один мой племянник решил поставить у себя на Рождество гангстерскую мелодраму. Вау! Злодей пошел вразнос и наставил пистолет на героиню. Она испугалась, отвернулась от него, и этот болван спустил курок. На ней было вечернее платье с глубоким декольте. Причем, заметьте, она была в десяти футах от него, а то и дальше, но крупинки пороха так располосовали ей спину, что бедняжка неделю провела в постели.

Когда Китинг выстрелил, Бартлетт, по его же собственным словам, стоял от него всего в шести-семи футах. Он зачем-то даже упоминает стакан, разбитый пыжом. Это ложь, Мастерс. Если бы пыж пролетел так близко, что разбил стакан у него на подносе, его руку потом долго бы пришлось держать в бинтах. Но вы же видели его большие, белые, абсолютно невредимые руки. От всего этого у меня голова шла кругом. Ешкин кот, почему он солгал? Какой в этом был смысл? Раз за разом я мысленно прокручивал рассказ об этой репетиции предстоящей игры, после которой, кажется, все и завертелось. Итак, что еще нам известно? Некоторые факты невозможно оспорить, потому что их подтверждают несколько свидетелей. Мы знаем, что во вторник действительно репетировалась сцена для игры в убийство, – от Бартлетта, слова которого подтверждает официант Хокинс, и от Гарднера, чьи показания подтверждаются ошибочным свидетельством Филиппа Китинга. Мы знаем, что на самом деле никакой ссоры между Китингом и Гарднером не было, – из показаний официанта, подтвержденных самим Вэнсом Китингом в разговорах с Дервентом и Френсис Гэйл на следующий день. Мы знаем, что револьвер выстрелил – это подтвердили все.

По большому счету это все, что мы знаем. Сколько людей на самом деле видело, что произошло, а не только слышало выстрел? Филипп Китинг отпадает, по его собственному признанию. (Вы заметили, что это был первый вопрос, который Гарднер – причем довольно бесцеремонно – задал Филиппу Китингу: «Ты что-нибудь видел?») Официант тоже ничего нам не расскажет, поскольку появился в дверях столовой только после выстрела. Они оба слышали. Своими глазами видели, что произошло, только Вэнс Китинг (ныне покойный), Бартлетт (который солгал, что пыж разбил стакан на подносе) и Гарднер (который сам все и сочинил). Тем не менее выстрел был. И после этого происшествия мы начинаем замечать… Н-да, мы замечаем, что Вэнс Китинг ведет себя довольно странным образом.

Что же он делает? Выходит ли он на следующий день из своей квартиры? Нет, он не высовывает наружу и носа. Единственный человек, с которым он встречается (за исключением Бартлетта), – это Дервент. Заметьте, ребятки, когда Дервент встречался с Китингом, голова у того была обмотана полотенцем. Еще одна странность: ближе к вечеру Китинг решил, что не поедет на вечеринку с убийством, которую раньше ждал с таким нетерпением. Любопытно, что, когда он наконец вышел из дома на встречу с «Десятью чайными чашками», на нем была шляпа на несколько размеров больше, чем нужно, – она сползла ему на уши и полностью закрывала затылок.

Г. М. замолчал, с дьявольским ликованием глядя на своих собеседников.

– Вы имеете в виду… – начал Мастерс.

– Шляпа, сынок, – повторил Г. М., энергично кивая. – Шляпа – вот отправная и конечная точка всего дела. Она должна была сразу насторожить меня. Да, элементарный здравый смысл должен был заставить нас задуматься: а почему Вэнс Китинг, парень привередливый, самонадеянный и тщеславный, предпочел разгуливать по улицам в шляпе, которая делала из него клоуна? В этом не было никакого смысла. Пусть у него была привычка прихватывать с собой чужие вещи. Но почему он ни с того ни с сего выбрал единственную вещь в мире, взять которую никому бы и в голову не пришло, – шляпу не своего размера? Представьте, например, двое молодых парней делят друг с другом одну квартиру и одалживают друг у друга вещи. Если они хоть сколько-нибудь приятельствуют, то станут пользоваться бритвами друг друга или зубной пастой, время от времени брать рубашки, таскать друг у друга галстуки или даже что-то посерьезней. Но можете ли вы вообразить, что кто-то прогуливается в шляпе, которая сплющивает ему уши?

Причем эта шляпа не принадлежала Филиппу – она была ничья. Она была куплена специально, как специально на ленте внутри было отпечатано имя Филиппа – чтобы, если кто спросит, сослаться на собственную рассеянность. Зачем ему понадобилась эта шляпа? Чтобы скрыть затылок. Но почему в таком случае не взять одну из шляп Филиппа? Потому что тот носил только котелки, а шляпа должна была быть мягкой…

Что ж, джентльмены, когда все это собралось в кучу, из глубин моей памяти всплыло воспоминание о рождественской вечеринке и девушке с обожженной порохом спиной. И мое воображение нарисовало ясную картину того, что случилось в квартире Вэнса Китинга в понедельник вечером. Давайте предположим (никаких доказательств у нас пока нет), что тот выстрел, о котором нам никто не сказал ни слова правды, на самом деле сделал Гарднер. Представьте, что они рассматривают револьвер. Гарднер взводит курок, направляет револьвер на Китинга – то ли случайно, то ли в шутку, то ли с враждебными намерениями, Китинг не понимает – и… просто протягивает его. А Китинг отшатывается. Только представьте себе это. Мы знаем, что втайне он боится огнестрельного оружия – он, бесшабашный искатель приключений! – но скорее умрет, чем признается в этом. И вот он задергался, как школьница, в присутствии друга и собственного слуги. Он отворачивается с недовольным восклицанием, и палец Гарднера – случайно или намеренно – нажимает на курок. Вот почему камердинер закричал: «Ради бога, сэр, осторожней!» – и уронил поднос со стаканами, когда раздался выстрел, но не в десяти, или семи, или шести футах от него, а рядом с затылком Китинга. Пороховой ожог? Его затылок должно было опалить, как пылающей головней.

Понимаете, Гарднер предстал перед нами в облике веселого и умного человека, с пылким воображением. Но хотел бы я знать, как он выглядел, когда нажимал на курок.

Что было дальше? Я долго размышлял об этом, пока наконец не сказал себе: ага! Есть одна мысль, которая должна была обжечь самолюбие Китинга, как порох обжег его затылок. Это мысль о том, что он испугался наставленного на него пистолета, и все это видели. Поэтому, когда Гарднер торопливо произносит – вы помните, Филипп упоминал, что тот говорил что-то, но слов он не разобрал, – так вот, когда Гарднер говорит: «Господи, прости! Какая нелепая случайность! Возьми револьвер, иначе мне не избежать неприятностей», – Вэнс берет револьвер.

В этот момент Филипп и заглянул в дверь. Больше он ничего разглядеть не успел, потому что Вэнс, по его словам, стоял к нему лицом, а в комнате было темно. Но заметьте, именно Вэнс выглядел испуганным – это все, что заметил официант, потому что его тут же прогнали.

Когда Вэнс Китинг осознал ситуацию, то пришел в бешенство. Он оказался в положении какого-то комического, нелепого персонажа – а это он ненавидел больше всего. На следующий вечер должна была состояться вечеринка с убийством, к которой он тщательно готовился и где собирался выступить в роли детектива. Дело не только в том, что ему теперь пришлось бы появиться с обожженным порохом затылком, спаленными волосами и забавной шишкой от угодившего в него пыжа перед невестой и будущей любовницей, хотя одно это для парня с его тщеславием уже достаточно неприятно. Но если он покажется в таком виде на вечеринке и расскажет о героическом ранении холостым патроном, то даже самым недалеким игрокам станет ясно, что они с Гарднером задумали какую-то аферу, чтобы он смог блеснуть в игре. И тогда он будет выглядеть дураком вдвойне.

Он надеялся, что к вечеру вторника сможет как-то замаскировать ожог. Когда во вторник днем с обмотанной мокрым полотенцем головой он встретил Дервента, он все еще на это надеялся. Ничего не вышло: ожог оказался сильнее, чем они предполагали. Он, конечно, разозлился, но что тут можно было поделать? Вот почему, джентльмены, Вэнс Китинг не присутствовал на вечеринке с убийством во вторник вечером.

Существовала только одна вещь, которая могла вытащить его из дома в таком состоянии, только один призыв, на который он не мог не откликнуться – приглашение на собрание «Десяти чайных чашек». Чтобы отомстить миссис Дервент, он потащился бы туда даже на костылях. И убийца такое приглашение послал… именно потому, что на затылке Вэнса Китинга появился свежий ожог. Убийца притаился в мансарде на другой стороне улицы с пистолетом Тома Шеннона, заряженным разрывными пулями, которые должны превратить череп Вэнса Китинга в кровавое месиво. И когда тот встал спиной к окну размером четыре на пять с половиной футов, убийца пробил ему затылок одной из этих разрывных пуль. И ни один врач даже не заподозрил, что пуля разнесла череп через двое суток после ожога.

Г. М. замолчал, насмешливо поглядывая на своих слушателей. Мастерс негромко выругался и подошел к окну.

– Вот почему, – догадался Поллард, – первый выстрел показался мне приглушенным, словно стреляли издали, а второй прогремел прямо за дверью…

– Постойте-ка… – Мастерс почесал в затылке. – А что насчет второго выстрела, который раздробил ему позвоночник? Нет никаких сомнений, что стреляли в этой комнате. Когда вошел Боб, дыра на пальто все еще дымилась. И пистолет нашли именно здесь!

Г. М. кивнул:

– Разумеется. Ты еще не догадался, Мастерс? Да, первый выстрел был сделан с противоположной стороны улицы. И самое смешное, Мастерс, что стреляли с чердака дома, из которого вы с Холлисом наблюдали за этим самым окном. Конечно, тот выстрел не показался вам особенно громким, потому что вас от чердака отделяли четыре прочных бетонных перекрытия, да и стреляли в открытое окно. Ваши глаза и уши, все ваше внимание были сосредоточены на окне через улицу. Именно там, по вашему мнению, что-то могло произойти. Когда вы услышали выстрел, вы, естественно, решили, что он прозвучал из этой комнаты. Тем более что после короткой паузы раздался второй выстрел, и вот он, без всяких сомнений, донесся отсюда.

Я явственно представляю этот первый выстрел, сынок. Я вижу Китинга, стоящего спиной к окну. Вижу, как убийца поднимает пистолет. А потом… что случилось потом? Помните, за долю секунды до выстрела Китинг закричал? Как же он догадался, что настал его смертный час? Возможно, вы также помните, что перед смертью он крутил в руках портсигар, вероятно размышляя, прилично ли курить в святилище. Это был полированный серебряный портсигар с зеркальной поверхностью, Китинг однажды даже предложил Френсис Гэйл использовать его как зеркало.

Теперь пора воспользоваться информацией, которая держалась в тайне до судебного слушания. Гарднер вошел в пустой дом на противоположной стороне улицы тем же путем, что и вы с Холлисом, через черный ход. Вы в это время вернулись к парадному подъезду.

Итак, Китинг поднимает портсигар, и в нем, как в зеркале, отражается окно дома напротив. Так что, последнее, что он видит в этой жизни, – это отразившийся в портсигаре пистолет убийцы. Он падает на стол, раздавив две чайные чашки, хватается за скатерть, тянет ее на себя, сползает вниз, валится на левый бок.

Потом раздается второй взрыв. Заметь, Мастерс, я сказал не «выстрел», а «взрыв». Тем самым я хочу обратить твое внимание на четыре весьма примечательных факта:

1. Когда Боб Поллард ворвался в комнату, он увидел, что Китинг лежит на левом боку головой к окну.

2. Револьвер сорок пятого калибра лежал на полу рядом с ним, с левой стороны.

3. В медицинском заключении рана на спине описывается довольно странно: пуля вошла в тело не под прямым углом, как можно было ожидать, а снизу, между третьим и четвертым позвонком, и прошла сквозь тело вверх под крутым углом.

4. На ковре, слева от тела, находится та самая пороховая отметина, которую мы с тобой не так давно обсуждали.

Откуда она там появилась? Я задавался этим вопросом. Так вот, если бы пистолет упал рядом с Китингом дулом в его сторону и выстрелил – что ж, тогда бы мы получили рану, положение пистолета и отметину на ковре в точности как в протоколе. Однако ковер был слишком мягким, чтобы курок сработал от обычного падения. Такой выстрел мог бы произойти, только если, понимаете, револьвер… э-э-э… Ну?

– Метнули со значительной силой, – подсказал Соар, сделав шаг к столу. На его лице появилось циничное выражение. – Да, теперь мне понятно, – кивнул он. – Убийца не пытался вторым выстрелом поразить Китинга в определенное место. Ему было необходимо сделать две вещи, сэр Генри. Во-первых, зашвырнуть револьвер в комнату, чтобы орудие убийства нашли именно здесь. Второе. Тело Китинга упало недалеко от окна, ширина которого пять с половиной футов, и лежало, распластавшись на ковре, спиной к нему, представляя собой прекрасную мишень. Убийца знал, что если он забросит револьвер со взведенным курком через окно, тот как минимум упадет где-то рядом с телом, а если повезет, то всадит в Китинга еще одну пулю. В общем-то, это было не важно. Главное, чтобы револьвер вообще выстрелил и создалось впечатление, что оба выстрела были сделаны в той же самой комнате.

– Послушайте, – возмутился Мастерс. – Ну что вы такое говорите! Неужели мы с Холлисом не заметили бы летящий в окно пистолет?

– Нет, мальчик мой, вы бы не заметили, – ответил Г. М. с глумливой ухмылкой. – Если-бы кто-то лез в окно или вылезал из него, вы бы, конечно, обратили на это внимание. Но пистолет из темно-серого металла, пролетевший на сорок футов выше ваших голов, который превосходный игрок в крикет метнул на расстояние, приблизительно равное обычному крикетному полю да еще в такой пасмурный день, – нет, Мастерс, вы бы его не заметили, потому что не потрудились вымыть окна.

– Не потрудились что?

Г. М. насмешливо взглянул на Полларда:

– Слушай меня, сынок. Когда в среду днем ты прибыл на Бервик-Террас, тебя окликнул сержант Холлис, наблюдавший за домом номер четыре из дома напротив. Так? Прекрасно. Когда Холлис тебя окликнул, ты его хорошо разглядел? Нет? А почему? Потому что оконное стекло было покрыто толстым слоем пыли. Мастерс, и какие шансы у вас были заметить небольшой темный предмет, пролетевший в сорока футах над вашими головами, если человек, стоящий снаружи, не мог разглядеть того, кто находился за стеклом? Вам можно только посочувствовать. Задачка кажется душераздирающе простой, когда знаешь ответ. Тем более вы знали, что пистолет достаточно тяжелый, чтобы лететь, как метательный снаряд. Это и позволило убийце разработать свой маленький изящный план…

После долгой тягостной паузы Соар задумчиво произнес:

– Убийца… Рональд Гарднер.

– Тебя это не слишком удивляет, не так ли? – спросил Г. М. таким мягким тоном, что антиквар бросил на него подозрительный взгляд.

– Вы настоящий провидец, – довольно сухо ответил он. – Нет, меня это не удивляет. Ваши размышления, насколько я понимаю, оказались весьма конструктивными. К сожалению, не могу сказать того же о себе. Выводы меня не удивили, я и сам, скорее всего, пришел бы к такому же заключению, если бы сомнения относительно Дервента не сбили меня с толку. Какое-то время я подозревал, что Гарднер и миссис Дервент – любовники. Между ними всегда было что-то вроде родства. И это не просто мое кельтское воображение. Они даже внешне похожи: оба осанистые и неспешные. Оба любят все причудливое и витиеватое; с миссис Дервент вы знакомы, а чтобы раскусить Гарднера, достаточно почитать его экзотический путевой дневник. Это все, конечно, только мимолетные впечатления…

– Угу. Не это ли было причиной вашей с Гарднером яростной перепалки по поводу Френсис Гэйл? Эта вспышка показалась мне довольно странной, сынок.

– Нет, это получилось абсолютно непреднамеренно, – медленно произнес Соар. – Конечно, не исключено, что в какой-то степени эти мои соображения дали о себе знать. Поэтому я и намекал Френсис, что ей следует быть осторожнее в выборе приятелей. Меня насторожила, в частности, странная история, которой, впрочем, я воспользовался, чтобы вас мистифицировать, – история об обществе «Десяти чайных чашек». Возможно, вы помните, как я рассказывал про обычай добавлять в чай опиум, используя такие чаепития в ритуальных целях. Все это я нашел именно в книге Гарднера. И он пишет об этом как о достоверном факте. Но у меня есть веские основания предполагать, что эта история выдумана от начала и до конца, а Гарднер лжет.

Мастерс присвистнул.

– Послушайте, сэр! Вы же не хотите сказать, что он намеренно написал ложь в книге, которая является своего рода документальным свидетельством, чтобы потом, в Лондоне, когда произойдет что-то подобное, была возможность сослаться на эту книгу?

– Почему бы и нет? Южная Америка – континент, о котором нам почти ничего не известно. Если Гарднер пишет, что нашел в Бразилии небольшое поселение португальцев, увлекающихся странными обрядами, кто станет подвергать сомнению его слова? И это еще не все. Понимаете меня, сэр Генри?

Г. М. угрюмо кивнул:

– О да, этот крючок Китинг заглотил без наживки. И когда Гарднер, который был для него непререкаемым авторитетом, предложил ему стать адептом общества «Десяти чайных чашек», членом которого является и миссис Дервент… Жестоко, аккуратно и элегантно, джентльмены.

– Это свидетельствует о длительной подготовке, – заметил Мастерс. – Думаете, они оба были замешаны в это убийство – и Гарднер, и миссис Дервент? То есть она все знала, хотя механикой преступления занимался Гарднер?

– Я совершенно в этом уверен, сынок, – ответил Г. М., раздраженно жуя сигару. – И если ты перестанешь меня перебивать, то расскажу почему. Во-первых, как вышло, что у нее столь убедительное алиби, со всеми этими тетушками и даже арендой лимузина? По словам Дервента, она готовилась к этому дню две недели.

Держу пари, все было спланировано заранее. К тому же совершенно ясно, что разыграть Китинга, предложив членство в тайном обществе «Десяти чайных чашек», без ее участия невозможно. Сами посудите: если бы такое общество существовало на самом деле и она была его членом, то заманить Китинга в западню можно было бы и без нее. А вот если это мистификация, то она в качестве сообщника была просто необходима. Почему Китинг был так уверен, что встретится с ней на Бервик-Террас? Или что она состоит в этом обществе? Вообразите себе: Китинг делает какие-то намеки и натыкается на полное непонимание с ее стороны. Ситуация могла возникнуть весьма неловкая, и разве Китинг не заподозрил бы, что дело нечисто? Наверняка так бы оно и получилось. И наконец, именно она стащила револьвер с каминной полки, когда якобы страдала от мигрени у себя в спальне.

Хотите знать, отчего у нее разболелась голова? Причиной – намеренно или случайно – стал именно ты, Соар. Сначала ты отправил ей золотую скатерть, а потом, настигнув в темной комнате, принялся нашептывать: «У вас есть друг, который сегодня днем прислал вам роскошный подарок. Как давно вы принимаете от него дары?» Да, сынок, опасность, которая нависла над тобой в этот момент, была совсем не иллюзорной. Мадам решила, что ты разнюхал о ее отношениях с Гарднером, о которых не подозревали ни ее муж, ни даже Китинг. Ты мог с легкостью разрушить всю игру.

– Ах да, золотая скатерть, – нахмурился Мастерс. – Значит, ее заказал Гарднер? Зачем?

– Проще всего это объяснить, – продолжал Г. М., – показав, каким образом эта изобретательная парочка приступила к реализации своего замысла. И здесь мы возвращаемся к извечному вопросу о весах, на которых можно взвесить вину человека. Мы кладем на одну чашу весов щепотку того, на вторую – шепотку другого и пытаемся определить, кто из двоих более виновен. Эту головоломку приходится решать каждый раз, когда мужчина и женщина убивают второго мужчину, преследуя совместные цели, а может, и личные. С одной стороны, мы имеем Джанет Дервент – холодную, порочную, требующую внимания и роскоши. С другой стороны, у нас Рональд Гарднер, умный, импульсивный, даже великодушный, однако безо всяких моральных принципов. Джанет Дервент убьет из-за денег не моргнув и глазом. Гарднеру плевать на деньги, но он смог убить из-за страсти к Джанет Дервент. Однако в опасной ситуации именно Гарднер оказался в дюжину раз безжалостней своей расчетливой возлюбленной. Я приведу вам два примера, которые можно считать своего рода квинтэссенцией этого дела.

Обратите внимание, как показания этих двоих на каждом этапе расследования скоординированы и поддерживают друг друга. Женщина получила железное алиби на время убийства. Вместе с тем было неопровержимо доказано, что мужчина не мог вынести револьвер из дома Дервента во вторник вечером, и это защитило его не хуже самого надежного алиби. Только в одном случае их здравый смысл дал осечку. Я имею в виду, несообразительные вы мои, нелепую историю с покупкой золотой скатерти. Действительно, чтобы поразить Китинга, надо было создать выразительную декорацию, а Гарднер едва мог наскрести сотню фунтов для покупки в святилище чайных чашек недорогой мебели. Кстати, вы обратили внимание, что вся мебель в комнате была довольно легкой, так что управиться с ней мог и один человек? Но ему хотелось чего-то более впечатляющего. Вы, однако, можете спросить: «Ладно, пусть он хотел украсить комнату, но зачем было при этом так откровенно подставлять миссис Дервент?» Чтобы сильнее ее скомпрометировать, джентльмены. Чтобы продемонстрировать ей, что она увязла в этом деле так же глубоко, как и он, – тонкий, но недвусмысленный намек не пытаться играть с огнем. Гарднер – реалист и понимает, что от нее всего можно ожидать.

Последнее – это убийство Бартлетта, такое же деловое, хладнокровное и дикое в своей жестокости, как и все это дело.

Соар неловко пожал плечами.

– Мне необходимо кое-что выяснить, и у меня на это есть веские основания, – начал он, – поэтому я бы хотел спросить вас. Понятно, что как только механизм невозможного убийства был разгадан, это сразу изобличало Гарднера как убийцу. Но разве это не указывает и на Бартлетта как на сообщника? В конце концов, Бартлетт солгал, давая показания в пользу Гарднера…

– Да, и был убит прежде, чем успел опровергнуть свои слова, – согласился Г. М. – Он был частью плана и должен был умереть. Естественно, первое, что пришло в голову старику, – это то, что Гарднер и Бартлетт – соучастники преступления. Но тут была одна загвоздка – некая деталь, которая не вписывалась в эту картину. Бартлетт действительно солгал о холостом выстреле. Как солгал и насчет шляпы, которую покупал сам по просьбе Китинга. Но если бы он был замешан в чем-то по-настоящему сомнительном, то не стал бы лгать об одном ключевом моменте этой истории; напротив, постарался бы рассказать обо всем. Ведь они с Гарднером не создали друг другу алиби.

– И что? – поторопил его Мастерс.

– Понимаете, они легко могли это сделать. По словам Бартлетта, Гарднер покинул «Линкольн-Мэншнз» в среду днем, в день убийства, без двадцати пять. То есть при некотором везении Гарднеру как раз хватало времени, чтобы добраться до Бервик-Террас. Разве это алиби? Так же, как не было алиби и у самого Бартлетта. Будь они заодно, они бы твердили в унисон, что провели вместе весь день. Почему бы и нет? Гарднер мог спуститься на грузовом лифте или по служебной лестнице, и кто бы доказал, что он не оставался все время в квартире Китинга вместе с Бартлеттом? Это был бы aex triplex[36], и его никогда бы не удалось разбить в суде. В то же время Бартлетт на всякий случай мог бы подумать и о своем алиби, поболтав, например, с горничной или лифтером. Но он и не подумал этим озаботиться, а так и просидел в квартире в полном одиночестве.

Нет, сынок. Бартлетт солгал нам, потому что лгал и до этого, по распоряжению самого Китинга, когда тот был еще жив, об обожженной голове хозяина. Ему пришлось придерживаться собственной истории, которую он уже рассказал всем и каждому, потому что измени он ее позже, это показалось бы подозрительным и будущему работодателю, и полиции. А кроме того, он никак не связывал эту историю с убийством. Что ему было известно об убийстве во время нашей с ним первой встречи? Пресса получила от полиции очень ограниченную информацию, не было никаких упоминаний о «невозможной ситуации», говорилось лишь, что в Китинга дважды стрелял неизвестный, предположительно находившийся с ним в одной комнате. Очевидно, что через какое-то время, на следующий день например, а то и раньше, камердинер сообразил бы, что к чему, и тогда рассказал бы правду. Но в общем-то причин подозревать Гарднера у него не было. Отношения между Китингом и Гарднером всегда были дружескими, после развлечения с холостыми патронами они устроили пирушку, и Китинг простил Гарднеру неудачный выстрел. Так что, Мастерс, вы появились слишком рано и ушли слишком быстро. И прежде чем Бартлетт понял, какое большое значение для расследования имеет обожженная голова, ему надо было заткнуть рот.

Гарднер ходил по острию ножа, не так ли? Как и миссис Дервент. Он, должно быть, изрядно воспрянул духом, когда узнал, что Джем Дервент сыграл им на руку, написав в полицию свое злосчастное письмо о собрании тайного общества вечером в четверг в доме Соара. Вау! Это была невероятная удача, и он использовал ее в полной мере, подбросив очередную жертву общества «Десяти чайных чашек» на чужой порог. Участь Бартлетта была решена. Наш приятель Гарднер действовал так же быстро, нагло и мастерски, как и во время убийства Китинга. Тогда он помчался в Кенсингтон, через черный ход проник в дом, пока полицейские находились в гостиной, и пробрался на чердак – идеальное место для снайперского выстрела. Как он убедил Бартлетта последовать за Соаром к нему домой, мы не узнаем до суда. Мне почему-то кажется, что он внушил тому идею сделаться детективом-любителем. Бартлетту нравился Китинг, и Гарднер ему тоже был симпатичен…

– Значит, мы приближаемся к разгадке финального трюка с исчезновением? – осведомился Соар.

– Хо-хо-хо! – хмыкнул Г. М. – Вы хотите знать, как Гарднеру удалось убить Бартлетта и исчезнуть? Ну, если только это можно назвать трюком с исчезновением… За Гарднером весь день велась слежка; более того, он знал, что за ним следят. Он хорошо развлекся, таская приставленного к нему сыщика по всему городу, чтобы у того от усталости и злости перестали работать мозги. Когда стемнело, он отправился на встречу к Бартлетту на Ланкастер-Мьюз, где они собирались начать собственное детективное расследование. Было темно, и он смог значительно оторваться от полицейского агента. В кармане у него лежало то, что он собирался использовать, когда подвернется удобный случай, – нож. И у него действительно появилась такая возможность. Он притаился у стены дома, стоящего на противоположной стороне улицы, напротив двери черного хода, наблюдая, как Бартлетт проверил окна и обнаружил, что черный ход не заперт. Помните, Мастерс, мы с вами, подойдя туда немного позже, заметили мокрые следы сразу за дверью? Дело в том, что Бартлетт потерял сознание, едва переступив порог.

Понимаете, как только Бартлетт открыл дверь черного хода, Гарднер метнул нож. Он метнул его прямо с той стороны улицы. Здесь обычно не бывает полной темноты, но все, что можно увидеть, – это темные силуэты. Полисмены, следящие за домом, не могли заметить нож. Помните, они даже не смогли разглядеть, был ли у Бартлетта ключ? Камердинер по инерции шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь, и рухнул на пол. Гарднеру оставалось отойти от стены, поприветствовать полисмена, который наконец его нагнал, и предложить тому немного передохнуть. Он весьма хладнокровный человек, этот Гарднер. Любезный, хладнокровный и практичный. Настолько ловкий, что мне пришлось принудить к предательству миссис Дервент, иначе у нас просто не хватило бы улик, чтобы привлечь его к суду.

Сигара Г. М. погасла. Он задумчиво посмотрел на нее и обвел глазами запустелую комнату с пороховой отметиной на ковре. Уже смеркалось, и улочки Кенсингтона начали наполняться обычным вечерним шумом.

– Вот, пожалуй, и все, джентльмены, – скучным голосом проговорил он. – Последний кирпич встал на место, и концы сошлись с концами. Каждый персонаж этой драмы должен был сыграть свою роль, чтобы узор полностью сложился. Неизвестно пока, как решатся некоторые человеческие проблемы: что будет с Джемом Дервентом, чей разум и в самом деле уже не так силен, как прежде, раз эта женщина умудрялась вертеть им как ей вздумается. Что будет с Френсис Гэйл…

– Надеюсь, где-нибудь через годик я смогу вам об этом рассказать, – подал голос Соар.

– …И что произойдет во время суда? Думаю, это судебное разбирательство будет весьма неординарным, со множеством драматических поворотов. Но чем все закончится? Лично я полагаю, что Гарднер возьмет вину на себя и его повесят, а женщина отделается нотацией в зале суда. И снова наша дева Рейна[37] всплывет среди нас, расчесывая свои длинные волосы. Справедливо это или нет – кто знает?

С лица Мастерса не сходило упрямое выражение.

– Вот именно. Бьюсь об заклад, Гарднер так и поступит. – Он призадумался. – Один момент не дает мне покоя. Мы так долго водили хороводы вокруг этого проклятого тайного общества, что, вынужден признать, я даже расстроился, узнав, что его не существует. Черт возьми, у него есть все резоны существовать! Иначе где та нить, что связывает все эти вещи? Шестипенсовые чашки и драгоценную скатерть? Павлиньи перья…

Г. М. хмыкнул:

– Неужели ты не догадался, сынок? Ты так и не понял, какую химеру создал воспаленный разум миссис Дервент? Китинг и был той шестипенсовой чашкой, которую смели со стола, а все из-за его любви к роскоши и избалованным женщинам. Напрашивается еще одна аналогия, для которой, правда, я слишком приземлен (удивительно, однако, что ее не привел Соар). Перо павлина украшало одеяния неких мятежников в достопамятной битве, окончившейся тем, что Люцифер был низвергнут с небес вместе со своим павлиньим воинством. Но у меня ум материалиста, к тому же, подозреваю, в головах у ранних христианских теологов перепутались латынь и иврит. Видишь ли, в переводе с латыни «Люцифер» значит «Светоносец», и это другое имя Венеры.

Примечания

1

Стинкер (англ. Stinker) – вонючка.

2

Хомбург – мужская шляпа из фетра с продольным заломом наверху, загнутыми вверх полями и лентой по тулье.

3

Чаша пуста; женщина ждет (фр.).

4

40 футов – чуть больше 12 м.

5

Сильфоны – устройство для втягивания и выдувания воздуха.

6

Чарли Пис (1832–1879) – английский грабитель и убийца. История его жизни вдохновила многих писателей и кинематографистов.

7

«Крейвен А» – популярная марка английских сигарет, которые, например, курил Джеймс Бонд в первом фильме о Бонде «Доктор Ноу».

8

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне.

9

3 Цар. 10: 21–22.

10

«Вулворт» – сетевой супермаркет.

11

Старик с горы – персонаж одноименного американского мультфильма («The Old Man of the Mountain», 1933).

12

Ориноко – река в Южной Америке.

13

Из стихотворения Р. Киплинга «Соперница» (пер. Г. Бена).

14

Около 70 кг.

15

Мадемуазель де Мопен – героиня одноименного романа Т. Готье, в основу которого положена полулегендарная история актрисы-травести Жюли д’Обиньи (де Мопен).

16

«Новые арабские ночи» – сборник рассказов Р. Стивенсона, посвященных похождениям принца Флоризеля.

17

Сэм Уэллер, слуга мистера Пиквика из романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба».

18

Лимерик – форма юмористического стиха абсурдного содержания.

19

Маркхейм – главный герой одноименного рассказа Р. Стивенсона.

20

См. рассказ Т. Готье «Ножка мумии».

21

До скорого (фр.).

22

Жозеф Фуше (1750–1820) – французский политический и государственный деятель, министр полиции Франции.

23

«Парижская жизнь» (фр.) – эротический мужской журнал.

24

Сити – деловая часть Лондона.

25

Сэмюэл Пепис (Пипс) (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов.

26

Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) – ирландский писатель, автор классических рассказов о привидениях.

27

Паттеран – путеводный цыганский знак из двух перекрещенных растений разных пород. Название книги вымышленное.

28

Имеется в виду эссе Томаса де Куинси «Убийство как одно из изящных искусств» (1827), где убийство рассматривается как эстетическое явление.

29

Канопа – ритуальный сосуд с крышкой в форме человеческой или звериной головы, в котором египтяне хранили органы, извлеченные из покойника при мумификации.

30

3 января 1911 г. силами лондонской полиции и военнослужащих шотландской гвардии была произведена осада дома № 100 по Сидней-стрит, где засели и вели стрельбу члены латышской анархистской группировки.

31

Полкроны – два с половиной шиллинга.

32

Боадицея (Будика) – властительница кельтского племени иценов в древней Британии, восставшая против римского владычества; восстание закончилось поражением иценов и ее смертью.

33

Гретна-Грин – небольшая деревушка в Шотландии, расположенная на границе с Англией. В 1753 г. английский парламент принял закон о запрете на брак до 21 года без согласия родителей. Закон не имел силы в Шотландии, и многие влюбленные бежали туда, чтобы пожениться.

34

«Старик-Река» (англ. «Ol’ Man River») – песня Джерома Керна на стихи Оскара Хаммерстайна; была написана для бродвейского мюзикла «Show Boat» (1927). В песне, которую, по сценарию мюзикла, поет негр (бывший раб), рассказывается о том, что река Миссисипи вечно течет и ей безразличны проблемы мира и людей в этом мире.

35

«Похищенное письмо» – рассказ Э. По.

36

Сильная защита (букв. тройная медь; лат.).

37

Девы Рейна – персонажи оперы Р. Вагнера «Золото Рейна».

Content

Джон Диксон Карр
Десять чайных чашек, или Убийство павлиньими перьями

Глава первая Павлиньи перья

Глава вторая Полицейский участок

Глава третья Обещание убийцы

Глава четвертая Адвокатские конторы

Глава пятая Глаза мертвеца

Глава шестая, в которой выясняется, что рядом с револьвером находились шестеро

Глава седьмая Лимузин для леди

Глава восьмая Отсутствие мотыльков

Глава девятая Совесть биржевого маклера

Глава десятая Отметина на ковре

Глава одиннадцатая Ничья шляпа

Глава двенадцатая Злоключения камердинера

Глава тринадцатая Золотая скатерть

Глава четырнадцатая, в которой читателю представляются важные документы

Глава пятнадцатая Темное окно

Глава шестнадцатая Синий кувшин

Глава семнадцатая Подозреваемые собрались

Глава восемнадцатая Кресло с сюрпризом

Глава девятнадцатая Путь Г. М

Глава двадцатая, в которой утверждается, что всего не предусмотришь

Примечания