Юзеф Игнаций Крашевский

Последние саксонцы

Перевод с польского – Бобров А. С.

© Бобров А.С. 2024

Последние саксонцы

(Август III) исторический роман

Том I

1763 год начался со страшного шума и грохота пушек в Несвижском замке. Одни за другими давали огня, заряжаемые до отказа, зажигаемые среди криков, обливаемые бокалами вина, которые рядом с ними так неосторожно наливали, что несколько смельчаков задели за пушки и повалили их.

Не меньшим шумом приветствовала Новый год Варшава, в которой сидел еще Август III, но ему уже улыбалось возвращение в любимый Дрезден, о котором он мечтал и грезил.

По правде говоря, его королевское величество мало заботило, что истощённая Семилетней войной Саксония просит сострадания и милосердия, что в Польше обрывались сеймы, порядка не было, царили своеволие и анархия, что Брюль продавал всё, что хотели у него купить, а партии в Короне и в Литве, казалось, объявляют гражданскую войну. Брюль с одной стороны, Чарторыйские с другой, Флеминг и Радзивиллы съезжались, стрелялись, осуждали друг друга на трибуналах в бесчестье, мирились и ссорились, а как изрядно тем временем развлекался король, известно всем.

После бесчисленных любовниц, которых старательно при Августе II тянули в хронику, равно как многочисленное потомство, сын, который наследовал все его вкусы и привычки, напрочь отказался от метресс.

Напрасно его пытались склонить, чтобы, как Людовик XV после Людовика XIV, он также, поступая по примеру своего предшественника, выбрал себе какую-нибудь Козель или Любомирскую.

Он был слишком набожен, чтобы пятнать себя прелюбодеянием, потом имел чересчур ревнивую жену и умного управляющего совести, который сумел предотвратить, чтобы страсть не выплескивалась за берега. Что-то потихоньку говорили, громко ничего не было.

Король упивался чудесным голосом Фаустины, слушал её приказы, но… но она правила только в театре… Впрочем, было Августу чем заменить умственные наслаждения, не нуждаясь в сокрытии: не стыдился страсти к охоте, любви к музыке, привычки слушать грубые и едкие шутки своих шутов, актёров и любимцев, любви к картинам, почитания Рафаэля, симпатии к «Кающейся Магдалине», наконец влюбленности в ту трубку, с которой ещё Август II ездил по Лейпцигской ярмарке.

Все плохое, жестокое, грустное, отчаянное… падало на плечи любимца, Брюля; он поднимал всевозможные тяжести, он глотал все горечи, он должен был отвечать перед потомками. У двери его королевского величества стояла стража, которая, когда он раз надевал шлафрок, не пускала никого, кроме отца Гварини, министра Брюля, королевы и позванной службы.

Не проходили этот порог ни письма, ни люди, ни стоны, ни вздохи и лесть, ни смех и пасквили.

Перед окнами короля была такая же охраняемая площадь, как двери, – ему на ней показывали только то, что хотел видеть; закрывали то, что могло бы его расстроить.

В те вечера, когда у короля не было охоты, или возвращался с неё несытый, перед окном бросали дохлых лошадей, к которым призывали голодных псов… а король мог в них удобно стрелять.

Забавлялся он также прирученным любимым вороном, а иногда и собаками, но с того времени, как узнал, что Фридрих Прусских разводил борзых, отпала у него охота заниматься ими.

Так проходило время, отлично поделенное на богослужение, еду и напитки, охоту, смех, слушание Фаустины и приём наплывающих гостей из Саксонии и Польши, когда Брюль позволял им с собой войти, что король Август не имел времени скучать.

А несмотря на это, он тосковал!!

На самом деле, польские и литовские леса могли ему заменить те, которые росли под Губертсбургом, Морицбургом и в отдаленных уголках Саксонии, зубры стоили оленей, но картинная галерея, которую он так любил, которую собрал такой ценой, была закрыта в Кенигштейне, и одна «Магдалена» из неё сопровождала короля в польском изгнании, но он не имел тут ни такого театра, как в Дрездене, на котором могли бы играть триумфы Александра Великого, ни роскошного фазаньего питомника с летним театром в зелени, ни своих певцов, ни своего костёла… ни своего Дрездена.

Большие маскарады, карусели, ярмарки, которые так свободно разворачивались в саксонской столице, на варшавской почве развернуться на могли. И эти контушевые подданные его величества, такие смелые и крикливые, не были ему так любимы, как его спокойное саксонское дворянство, которое слушало, не выступало, ничего не требовало и давало заменить себя на высших постах итальянцам, французам, бродягам со всего света.

Несмотря на бдительную стражу, которую Брюль нёс у королевских дверей, втискивались дерзкие пасквили гетмана Браницкого против министра Брюля, жалобы на его жадность, продажность, жалобы и клевета.

Верный своему министру, король их с возмущением отбрасывал, рвал их и топтал, но они портили ему настроение, представляли, хоть мало длящуюся, но дисгармоничную ноту.

Поэтому надежда на возвращение в Дрезден после нескольколетнего изгнания ему очень улыбалась… но Брюль очень разумно не хотел его туда отпустить, пока ужасные следы уничтожения, какие мстительная рука Фридриха оставила после себя, вычещены не будут.

А это было нелегко. Саксония выходила из-под чужого ярма как мученица, которую отпустили после пыток окровавленную, изнурённую, обессиленную. Неизгладимые следы прусских рук запечатлелись на замке, в городе, а самые страшные отпечатались на Брюловском дворце и садах. Там все было в руинах. Королевская роскошь первого министра лежала в развалинах, засыпанная мусором.

От неё едва уцелело то, что благодаря своей прочности устояло перед солдатами-мародёрами.

Дрезден имел время забыть, что был некогда самым роскошным, самым весёлым, самым оживленным городом Европы, что имел карнавалы, подобно венецианским, двор, напоминающий версальский, короля, который ходил весь в бриллиантах.

Возвращаясь, Август III не должен был найти то, что от него скрывали. В течение всей войны король знал только об успехах, не слышал о поражениях, не верил в них. Когда, неспокойный, он спрашивал иногда неожиданно Брюля: «Есть ли у нас деньги?», – министр с возмущением отталкивал само подозрение, что их может не быть, потому что его казну даже Семилетняя война исчерпать не могла. У Брюля были деньги. Ему платили каждая должность коронная и литовская, каждый привилей, который подписал, каждая милость, каждое исполненное требование. Он брал деньги у приятелей и у своих врагов, которые, как и первые, были вынуждены ему платить.

Только иногда королевский камердинер, подражая Брюлю, пока не пришёл министр, подсовывал что-нибудь его величеству для подписи, и Август III, куря трубку, с улыбкой ребёнка, который затевает шалость, размашисто ставил на нём своё имя, грозя на носу.

Кражу этих бумаг сваливали на фаворита-ворона.

Так же, как осел в Саксонии, Брюль сумел укорениться в Польше, произойти от Брюлей из Оцешина и сделать сына поляком, старостой и генералом войск Речи Посполитой. Никогда цинизм не распространялся беззастенчивей на высоком и выставленном на обозрение всему свету положении.

В преддверии того дня, когда польское изгнание должно было окончиться, когда король и министр должны были радоваться тому, что спасли, когда нужно было бить в колокола и петь Te Deum, – увы! – всех охватили какие-то черные предчувствия.

Брюль ходил пожелтевший, мрачный и обеспокоенный. Давили на него Чарторыйские, Август III, душило воспоминание о прусском герое Фридрихе; в Польше, когда радоваться хотели избавлению от саксонцев, какое-то предвидение катастроф и неразберихи хмурило самые светлые умы.

Август иногда думал о своей семье, желая обеспечить за ней выборный трон, а с севера, который объявлял ему о своей дружбе, не многим её доказывая, гремела и блестела какая-то угроза. Объявляли оттуда о каком-то таинственном наступлении, которого боялись все.

Атмосфера была душная и тяжёлая.

В Речи Посполитой, по правде говоря, король уже не правил, не властвовал над ней ловкий Брюль, правили Чарторыйские, Фамилия, мутили её Радзивиллы.

Во дворцах и усадьбах пили и распускали пояса с утра до вечера, пировали в монастырских трапезных, часто на узкой дамбе у мельницы, на полянке в лесу можно было встретить расставленные столы и импровизированный пир двух не тративших время сенаторов, которых потом для продолжения путешествия несли спящих в карету, чтобы вовремя встали на открытие трибунала.

Во время трибуналов осуждали на смерть – но рядом в сараях справляли Лукулловы пиры, на которых бочка старого вина, стоившая пятьсот червонных золотых, не была редкостью.

Что же удивительного, что захмелевшие паны в полночь звонили в дверку девушек монашек?

Было там в целом весело, так что порой свадьбу от похорон было невозможно отличить. С равной роскошью проходили одни и другие, но свадеб всерьез не принимали. Разводы были так же легки, как хрупкий брак. После Августа II остались традиции и наследие галантности.

Только в отдаленных глубинках провинции узы брака были по-старинке святыми, в столицах и городах они служили инструментом спекуляции и распутства.

Никогда, может, в преддверии банкротства деньги не сыпались, не текли таким неудержимым потоком, как в те времена; никогда не любили такую яркую и броскую роскошь.

Усадьбы панов выглядели монархично, а войска у них исчислялись тысячами, шляхта стремилась выглядеть по-пански. Только неискушённый кмет остался, как был, со своей репой в загоне, необразованный, в потёртом кожухе, в рваной сермяжке, с хатой наполовину утонувшей в земле.

Духовенство, что росло из лона шляхты и панов, не отличалось от них. Сколько же на одного Конарского было Масальских, что ходили уже во фраках, при шпагах и играли по целым ночам в фараон!

Язык Кохановского, задушенный латынью, умирал в его объятиях. Печатали на бибуле мерзкие панегирики, напиваясь ими как горилкой. В городах, во дворцах, в усадьбах модным языком был французский, в торговле лопотали по-немецки, в монастырях и трибуналах прислуживались латынью, польский язык шёл на фольварк и в приёмную.

Книга также валялась забытой и была умершей, без жизни. Чаще всего читали календарь Дунчевского, землевладельцы просвещались Хауром. Старые песенки летали в воздухе с обломанными крыльями.

Какое-то беспокойство царило в умах…

Что это будет??

Потихоньку спрашивали одни других, а никто ответить не мог, все только знали, что так, как было, не могло остаться. Анархия дошла до той степени, что так, как было, остаться не могло. Те, что её прибавляли, знали, что завтра ей что-нибудь положит предел.

Король и Брюль смотрели, тоскуя, в сторону Дрездена, иные оглядывались на север – другие готовились для себя воспользоваться беспорядком. Магнатам снилась корона.

Так править, как Август III, мог бы почти каждый из них.

Грядущие перемены, которые все ощущали, никто ускорять не отваживался, не желал.

Поцарапанное, растрескавшееся здание могло обвалиться им на голову.

В Саксонском дворце вроде бы не складывали вещи в дорогу, в Брюловском всё стояло ещё так, точно выезжать не собирались.

Наводнение беспорядка и бурные волны анархии до спокойного Саксонского дворца не доходили. Осаждали Брюля, к королю никто не стремился, саксонская гвардия заслоняла подступы.

В столице еще иногда чувствовалась тень какой-то власти, дальше за рогатками столько было панов, сколько магнатов ими быть хотело. И были семейства Чарторыйских, Флемингов, Брюля, Потоцких, Радзивиллов, Огинских, Любомирских, либо связанных супружеством и родством.

На каждый сеймик тянулись обозы, на каждом начиналась война, часто проливалась кровь, и побежденные уходили домой, вписывая себя в акты стопки манифестов.

Никогда столько бумаги не исписали напрасно. Сила управляла и делала что хотела, но в важность и значение бумаг верили свято.

Писали, как говорили, и пили без меры. Каждый сеймик кончался манифестом, каждый сейм им обрывался. Каждая деятельность им грозила – а кто умел так же уклончиво владеть пером, как саблей, тот легко прокладывал себе дорогу в свете. Стиля не требовали, а энергичности мысли и гибкости софизмов. Кто умел пользоваться учреждениями, корректорами, студентами, тот стоял во главе.

Только в крайнем случае, когда не хватало аргументов, их заменяла сабля.

Был вечер, король в своём кабинете, ожидая, когда принесут светильник, отдыхал в шёлковом турецком шлафроке с подкладкой из лёгкого меха, с догорающей труб-трубкой во рту. Напротив него на стене, невысоко, висела любимая «Кающаяся Магдалина», она была в серебряной раме с позолотой и инкрустирована дорогими каменьями. Магдалине не слишком к лицу была эта оправа, но она осязаемо свидетельствовала о почтении, какое его величество испытывал к шедевру.

Она представляла чудесно красивую грешницу, еще свеженькую и пухленькую, значит, пожалуй, только несколько часов назад поселилась в холодной пещере, у входа в которую отдыхала, зачитавшись огромной книжкой. Была ли эта кающаяся Магдалина той, которая стала достойной, чтобы Христос ей сказал, что многое ей будет прощено, потому что многих любила? Художник, возможно, не думал о том, чтобы сделать её святой, но хотел и сделал её красивой. Король влюбился в эту красоту. Магдалина везде его сопровождала, и теперь, в изгнании. Должна была вернуться с ним в Дрезден. Король смотрел на этот шедевр, как если бы с ним разговаривал – и, задумчивый, молчал.

Был это тот же Август, фигура, лицо, изящные юношеские движения которого пробуждали к нему всеобщую симпатию на дворе Людовика XIV, тот же, которым восхищались австрийские эрцгерцогини, который, когда хотел, приобретал себе мужские и женские сердца, но последние не допускал к себе, чтобы ему дорогой покой не замутили.

Его предостерегали отцовское прошлое и казна, исчерпанная на Козель, на Цешинскую, Денгофф, Кенигсмарк и столько иных; предостерегал отец Гварини, бдил ревностный Брюль, заслоняла набожная королева Ёзефа. И Август III не хотел знать легкомысленных женщин.

А несмотря на это, этот красивый король очень изменился, не был похож на самого себя. Семилетней войны не принимал слишком к сердцу. Поражения не доходили до него. Он спокойно сидел в Варшаве, когда другие бились за него, охотился, упивался музыкой и – постарел у этой прялки, в которой Брюль его крутил так старательно.

Его погасшие глаза совсем не имели блеска, бледные губы почти разучились улыбаться, щеки были набрюкшие и отвисшие, веки как бы опухшие, всё тело отяжелевшее, казалось, тянется и опадает к земле.

Он часто засыпал сидя и зевал, даже когда пела Фаусти-на – и чело, раньше гладкое, хмурилось и морщилось как у простого бедняка.

Из-за улыбки, которая по привычке появлялась на его лице и губах, выглядывал какой-то страх и ужасная тоска, которой ничто накормить не могло.

Поглядывал со страхом даже на Брюля, которого любил и без которого жить бы не мог.

Отъезд был решён, в Дрездене ожидали, но как тут было польскую Речь Посполитую, расшатавшуюся, своевольную, бросить на милость и немилость Чарторыйских и Радзивиллов. Однако же нельзя было ручаться, думал ли король о будущем Трибунале, который обещал быть таким же бурным, как Виленский, или о неметком выстреле в серну, или об опере, которую ему обещали в Дрездене, в новом театре. Будет это «Семирамида», или «Артемида»?

Оперевшись на руку, он глубоко задумался над этой проблемой, из разгадке которой делали ему сюрприз?!

У порога стоял Брюль – но эта была также тень того Брюля, который в преддверии войны свежий, румяный, весёлый, благоухающий, приносил Августу на лице и на устах заверение счастливого и свободного царствования.

Фридрих замучил его угрозами, утомили сопротивлением поляки, забрали у него жизнь Чарторыйские, очернил клеветой гетман Браницкий. А в Саксонии он не всех своих врагов мог посадить в Кёнигштейн. Он был меланхолично грустный – и предчувствие забивало ему дыхание, но перед королем всё привык рисовать в розовом цвете.

Не спеша Август III обратил к нему лицо и взглядом, казалось, просит, чтобы его утешил.

– Брюль! Что ты скажешь? Что думаешь? Когда мы вдвоём бросим, оставим эту несчастную Речь Посполитую, они тут не пожрут друг друга?

Министр немного помолчал.

– Ваше величество, – сказал он тихо, потому что знал, что и его кто-нибудь мог подслушать, – если бы они немного пожрали друг друга, поредели, особенно бурные, думаю, что мы немного бы потеряли.

Король усмехнулся и погрозил.

– Особенно Чарторыйские, – добавил Брюль, – неимоверной гордостью ухудшают и беспокоят. Если бы им рога притёрли, всем было бым легче.

– А кто это сможет, – прервал Август, – если правда, что рассчитывают на действенную помощь императрицы?

– Её хвалят, но императрица, – добавил Брюль, – не посмеет вмешаться без причины; а она вам, ваше величество, не нравится?

– Мы имеем против них князя мечника, скорее воеводу Виленского, – поправился король, – это смельчак, неустрашимый.

– Вплоть до безумия смелый, – сказал министр, – это правда, также на Литве мутит и так, что на него все жалуются.

– Я его очень люблю, Пане Коханку, – засмеялся Август III.

– Литва отдала бы за него жизнь.

– Он всю ее поит, – сказал Брюль, – и вино даёт доброе.

– А как стреляет и на медведя идёт с копьем! – выкрикнул король. – Пойдёт и на Чарторыйских…

– Это будет видно на Виленском трибунале, потому что там они должны столкнуться.

– А епископ Массальский масла в огонь подольёт, – шепнул Август.

– Мне кажется, что их нужно оставить одних, – ответил министр.

Король чуть подумал.

– Сенаторы требуют, чтобы я послал от себя посредника, дабы их примирить.

– А кто примется за это? – спросил Брюль. – Между двумя такими врагами слабому идти… его раздавят.

Король поглядел на него, ища совета.

– Гм? – муркнул он.

– Епископ Каменицкий, по правде говоря, рекомендуется, – прибавил Брюль.

При воспоминании о Красинском лицо короля заволоклось тучкой, не отвечал ничего.

– Ты знаешь, – начал он, отдохнув, меняя немного направление, – что я только не делал для примирения вас всех! Чарторыйские и тебя преследуют.

– Вздохнуть мне не дают, но при опеке вашего величества ничего мне сделать не могут, только грязью бросают в меня, а их купленные писаки преследуют меня пасквилями.

– Знаю, знаю, – прервал король, – прикажи палачу сжечь их на рынке, разрешаем тебе. Неблагодарные.

– О, этот Трибунал, этот Трибунал не обойдется без кровопролития, – доложил Брюль, который разогревался.

Вдруг Август III опустил голову

– Ты послал в Дрезден? – спросил он.

– Каждый день посылаю, – воскликнул министр.

– Театр готов будет?

– Днем и ночью его заканчивают, – заверил Брюль.

– Галерею привезли из Кёнигштейна?

– Вся уже в Дрездене, – заверил министр. – «Мадонна» на своем месте.

Король, слушая, сложил руки.

– Когда же я наконец, стосковавшийся, увижу шедевр божественного мастера! – воскликнул он жалобным голосом. – Она не раз мне снилась в небесном свете надо мной. Я чувствовал её, а глаз поднять не смел. Его руку направляли ангелы, когда он её рисовал.

Когда он это говорил, голос его дрожал, и, понизив его, задержанный какой-то мыслью, замолчал. Ему показалось, что Брюль, который также имел галерею, мог быть завистлив. Хотел обрадовать верного слугу.

– Но и у тебя, мой достойный Брюль, – сказал он, – есть очень красивые картины и, я надеюсь, у тебя ничего из них не пропало.

– Ничего, – отпарировал министр.

– Этот Дитрих, – рассмеялся Август веселей, – хоть чудесно копирует мастеров, но на Рафаэля не посягает, это было бы святотатство!!!

– Дитрих все-таки необыкновенный художник, – отважился добавить Брюль.

– Я его тоже ценю! – сказал король. – Хо! Хо! Но пусть придерживается голландцев…

И разговор вновь перешёл на отъезд короля.

– Варшавы жалеть не будем, и вздыхать по ней, – сказал министр.

– Лесов и в Саксонии уже не меньше, – сказал Август.

– А наши буки, ваше величество…

– А их дубы? – ответил король.

Стоявшие за дверями могли подумать, что там была речь и совещание о крупнейших задачах европейской политики, потому что не знал, может, никто, в какой малой дозе Август III сносил важные вопросы.

Для них все-таки служил ему этот Брюль.

Он отгонял от себя эти тривиальные заботы, которые, сбытые сегодня, завтра возвращались. Для него они не имели значимости. Он по милости Божьей был назначен, чтобы два государства старались сделать его счастливым за то, что он замечательно, величественно их представлял.

Его мучила утрата провинции, победа пруссака; но чем же это было? Минутной превратностью судьбы… которая беспрекословно должна была вскоре повеять на саксонскую династию. Зачем ему было говорить о том, что его грызло и мучило?

Брюль, очевидно, имел что-то на дне, чего вынуть не хватало ему отваги.

– Ваше величество, – сказал он, подходя ближе к столику, – я не хотел бы утруждать ваше величество, но для предотвращения того, чтобы это не возобновилось… я хотел бы знать… каким образом подписи на староство Радошковское получили двое? Я просил ваше величество об одном из них.

– Ну, я и подписал его, – воскликнул король.

– Да, но нашёлся другой, так же подписанный, – сказал министр.

– Я ничего не знаю о том другом, – ответил король, делаясь серьезным, – совсем ничего.

– Подписи не подлежат сомнению, – подтвердил Брюль.

Король задумался.

– Ты знаешь, как я их подписываю, – сказал король наивно. – Ты приносишь мне их, они складываются вот здесь, на столе, я с утра берусь за эту несносную барщину. Порой пятьдесят раз приказываешь мне подписывать.

– Эти заботы неотделимы от правления, – сказал Брюль с жалостью.

– Обязанности! Обязанности! – добавил Август серьёзно. – После моего завтрака я сожусь и по очереди ставлю на каждом листке свое имя. Не читаю их, не смотрю, потому что доверяю тебе; я мог бы для себя приговор подписать – верь мне.

Брюль ударил себя в грудь.

– На меня, ваше королевское величество, на своего старого слугу вы можете вполне положиться.

– И полагаюсь, – прибавил Август. – Кто же знает, как попал на стол этот привилей.

– Ваше величество, – понижая голос, проговорил министр, – люди обвиняют в этом Беринга!

– Но он также мой старый, верный слуга, – прервал король, забываясь, что ставил его даже наравне с Брюлем и мог обидеть.

В эти минуты его пронял страх, и он поднялся, беря министра в свои объятия.

– Брюль, разреши это как хочешь, на тебя это сдаю.

Министр пожал плечами.

– Князь-канцлер запечатает оба, – добавил он живо, – не подлежит сомнению, чтобы мне и вам добавил проблем, а двух староств Радошковских нет.

– Впишите ему другие! – отпарировал король.

– Канцлер уже посмеивается, – шепнул Брюль.

– О, негодный! Немилосердный! – застонал Август. – Меня только то утешает, что воевода Виленский отомстит за меня.

Брюль, как бы не очень этому верил, замолчал. Внесли торжественно свет. Король немного заслонил себе глаза и молчал.

– Токарню, – добавил он, – отправить в Дрезден. Я к той привык уже. Хотя не знаю, буду ли точить… мои ноги опухают.

– Это пройдет, – ответил Брюль, – а токарня нас опередит.

– Отправь всю охоту, потому что зачем ей здесь оставаться? – добавил он тоскливо. – Я не знаю, вернусь ли когда-нибудь сюда. Все сеймы мне срывали. Может, где-нибудь мне больше повезёт с ними. Созывать их будем в Всхове, в….

Король задумался.

– Если бы не пруссаки, – прервал Брюль, – мы бы постарались о том, чтобы созвать их прямо в Дрездене. Всё было бы приготовлено к coup d'etat. Сегодня я опасаюсь, как бы не было слишком поздно, шляхта распустилась.

– И крикливые, – вставил Август, – и голоса имеют такие дисгармоничные, каждый из иного тона.

– А кто из них толще, тот тоньше поёт дискантом, – сказал Брюль…

– Ты прав. Ты прав, – начал Август III, довольный этим замечанием. – Почти все имеют голоса Паркулине.

Он приложил палец к губам, рассмеялись оба.

Но разговор с Брюлем его уже утомил, он вытянулся на кресле и начал зевать. Поглядел на часы, которые пробили вечерний час… лицо его прояснилось. Потом уже оставались только молитвы с капелланом и блаженный сон! А во сне могло прийти видение Дрездена… и обновлённого театра, светящегося от ярких красок и золота.

Брюль собирался уйти, но тот задержал его при себе. Имел какое-то таинственное желание, которое, хоть они были одни, тихонько шептал тому долго на ухо. Министр его успокаивал. Открыли дверь в столовую… и приглашённый Брюль должен был идти за господином, чтобы смотреть, как жадно он насыщал свой прожорливый аппетит. Под конец он даже забыл о министре, который потихоньку выскользнул.

* * *

Откуда именно был родом пан Клеменс Толочко, некогда поручик, потом ротмистр янычар, наконец бунчучный польного литовского гетмана Сапеги, подстаросты Волковыского? Забрёл ли из Смоленска во Волковыск, или из Волковыского в Смоленское? Мнения были различные.

Верно то, что начал с малого, и что не имел почти ничего, когда его пан Пётр Завадский, приятель его, рекомендовал гетману Вишневецкому и взял под своё ротмистрство к янычарам, сперва его произведя в поручики.

И так как-то хорошо сумел найти общий язык с паном Петром Завадским, пока он был жив, с князем гетманом, пока его хватало, что добился ротмирства. Потом он уже рос собственными силами. Мужчина был красивый, как подобает янычару, крепко сложенный, сильный, а когда надевал свой янычарский наряд и прихорашивался, глаза всех его преследовали. Таким уж красивым он не был, но в лице и фигуре имел что-то привлекательное и с людьми умел обходиться так, что, слишком перед ними не унижаясь, добивался их расположения. Все ему отдавали ту справедливость, что в обществе не было более весёлого человека, чем он.

Для ссоры никогда не давал повода, скорее ни одну смягчил и дуэли не допустил, но мужества у него было хоть отбавляй. Притом, и голову имел крепкую, что называется, потому что, не будучи законником, всегда справлялся в самом заковыристом деле, не ища помощи у других.

Он, несомненно, обязан был красивой своей наружности тем, что женился на здоровой и богатой – потому что, помимо приданого, у неё было несколько добрых деревенек после родителей – на панне Коллантаевне, хорунжанке Волковыской.

Жили друг с другом счастливо, но коротко, потому что жена, отписав ему на совместную жизнь, оставив завещание, вскоре умерла. Он тогда стал уже владельцем волковыским, а как быстро там сумел войти в общество и стать любимцем шляхты… показалось бы странным, если бы не особенные качества, какими его одарил Бог.

Он рос на глазах. Вчера почти еще неизвестный, без поддержки, один как перст, не успели оглянуться, как стал им всем нужен, что без него было шагу не ступить. Кроме колигаций и установленных отношений жены своей Коллантаевны, связался он с братьями шляхтой таким узлом, точно вышел с ними из одного гнезда.

Тому, кто растёт, как на дрожжах, другие бы завидовали и искали в нём, чем бы могли унизить; тому, что гордым вовсе не был, каждого уважал, не хвалился никому, все уступали.

Не было в повете человека, который бы его не знал и не бывал у него, не приглашал к себе, и не радовался, когда тот был у него. Носили его на руках.

Казалось, он так был удовлетворен ротмистрским конвертом, что о другом титуле не старался, хоть человек был в самом рассвете сил и именно в ту пору жизни, когда людьми толкает амбиция; он не добивался никаких публичных функций. В доме у него так было чисто, богато, красиво, для гостей всегда двери и сердце открыты, но скромно и по-шляхетски.

Одного ему не хватало – это красивой и милой, как сам, хозяйки, которую ему все желали. Поначалу говорил, что от горя по дочери хорунжего никогда жениться на собирался, потом, когда его уговаривали, говорил, что готов бы, но ему не везет и нет для него счастья.

В самом деле, наступал для него возраст, когда обычно люди женятся. Искали все жену для Толочко. А не могло быть иначе, потому что Сапега, польный гетман литовский, однажды прибегал к его услугам; больше, может, сама пани гетманова, которая управляла мужем, домом и людьми двигала, потому что была женщиной, для этого созданной.

Её знала вся Корона, когда еще была с первым мужем, Любомирским. Её причисляли к красивейшим женщинам своего времени, когда их было достаточно на большом свете.

Эта красота прибавляла ей приятелей и недругов, особенно среди соперников. Она также умела ею пользоваться, так что тот, кого хотела приобрести, определённо противостоять ей не мог, и делала потом с ним, что ей нравилось. Была способной и смелой на удивление, на злобные людские языки не обращая внимания.

После смерти её первого мужа, Любомирского, ничего легче для неё не было, чем выйти замуж во второй раз.

Он оставил её молодой; красивая как ангел, богатая, она могла выбирать между претендентами. К немалому удивлению людей того времени её выбор пал на Сапегу.

Ни в чем его упрекнуть было нельзя, кроме того, что как для мужчины был слишком мягкий и легко давал собой верховодить. Но как раз для женщины это, может, было самое желанное.

Итак, выйдя за Сапегу Александра, воеводу Полоцкого, сразу овладев его умом равно, как сердцем, она уже им командовала.

Прежде чем до этого дошло, говорили, что и молодой Брюль, генерал артиллерии, и литовский стольник, урождённый Чарторыйский, потеряли из-за неё головы.

А кому она раз вскружила голову, тот с трудом освободился и протрезвел. Вместе со своим мужем, или скорее, заменяя его, начала она вести деятельную жизнь, не давая отдыха очень послушному князю.

А чем тогда была жизнь такого пана, занимающего высокую должность, находящегося в родственных отношениях с могущественными родами, которые всем заправляли в Речи Посполитой, то рассказать трудно. Об отдыхе нечего было и думать. Одними развлечениями можно было на смерть замучиться, если бы они к ним смолоду не привыкли.

Не имел такой пан отдыха ни на минуту. Вибирали их для трибуналов, на сеймы, на сеймики, в комиссии, для полюбовного суда. Мало кто не имел большого процесса, унаследованного от родителей. Также в фамильных спорах невозможно было отказаться от присутствия, помощи.

Едва прибыв из Варшавы, выпрягали коней и должны их были уже запрягать в Люблин, Петрков, Вильно или Новогродок. Также свадьбы, похороны и тысячные оказии вытягивали из дома.

Именно такой жизнью пришлось жить княгине гетмановой, которая чаще всего пребывала с мужем в замке в Высоком.

С ней там еще суеты и шума прибавилось, потому что и очарование княгини притягивало, и она рада была, когда около неё собирались и когда могла потом через своих разные интриги завязывать, и неустанно о чем-то мечтать, что-нибудь делать или переделывать.

Познакомившись с ротмистром Толочко, который был очень услужлив, внимателен и предан гетману, она похитила его под свою команду и уже из неё не выпустила.

Именно в этом году состоялось открытие Виленского Трибунала, к которому Чарторыйские со своей стороны, Радзивилл, воевода Виленский, со своей, с огромными силами и усилием готовились; поэтому как же польный гетман и гетманова могли бы остаться в стороне нейтральными? Король всевозможными способами желал предотвратить горячий конфликт двух партий. Он выслал с посредничеством на переговоры Красинского, епископа Каменицкого, и Бжозовского, каштеляна Полоцкого.

Жители Литвы также собирались либо поддержать Чарторыйских, либо держаться с Радзивиллом.

На которой стороне собирался быть гетман Сапега, это, вроде, было под сомнением. Ему подобало стать к Радзивиллу, хотя они друг другу не очень симпатизировали, особенно княгиня, которой грубость князя-воеводы не нравилась.

Веря в протекцию короля, который страстных охотников и панский запал Радзивиллов очень любил, семья князя, привыкшая к правлению в Литве, не сносила там никого наравне. Чарторыйские же, которые верили в обещанную помощь, чувствовали себя более сильными, чем все Радзивиллы с князем воеводой Пане Коханку во главе.

Ксендз-канцлер с презрением отзывался о князе Кароле и его Панде. С обеих сторон приятели носили угрозы, колкие слова и вызовы.

Сапега и его жена были в лучших отношениях с князем воеводой, который сам её не любил и грубо давал это почувствовать. Связываться с Чарторыйскими также не очень хотелось, гетманова советовала мужу стоять в стороне, ждать случая и им воспользоваться.

Оба собирались в Вильно, хотя, чтобы двинуться на Трибунал по доброй воле, на это нужно было необычное самоотречение.

Но считает ли кто-нибудь, что она больше, чем женщина, которой все служат на коленях?

У князя гетмана старых слуг, приятелей резидентов, с добавлением новых и тех, что жена принесла с собой, было много, а, несмотря на это, княгиня Магдалина встревожилась, что людей не имеют.

Часто заглядывающий в Высокое к князю гетману Толочко казался очень ловким и полезным, особенно теперь в Вильне. Дело было в том, захочет ли пан ротмистр запрячься в службу гетмановой, которая была тем известна, что надевала ошейник и обходилась деспотично.

Приманить пана Клеменса, вынудить его к пребыванию больше в Высоком, чем дома, гетмановой казалось лёгким, потому что до сих пор, что решала, ей всегда удавалось. Толочко был легко завоёван, а на будущее ему открывались широкие и ясные горизонты.

На такое основание Трибунала для худого слуги ехать было не желательно. Не считая того, что очень легко можно было получить шишки, отпугивали одни расходы. Город в ту пору, не исключая монастырей, домов мещан, вплоть до лачуг, всё было забито, дорого оплачено, недоступно. Сено и овёс для тех, кто не мог его себе доставить, стоили неаполитанские суммы. Поэтому Толочко не думал выбираться в Вильно и в голове у него это не осталось.

Но княгиня решила, что он должен был ехать с ней, и начала маневрировать, чтобы склонить его к этому. Ротмистр вовсе о том не знал. Нужно было чем-то его купить.

Одного дня после обеда румяная княгиня по своему обыкновению наполовину лежала на канапе, играя с любимой собачкой по кличке Зефир, хоть та из-за жира едва двигалась.

Толочко сидел чуть дальше.

Гетман в удобном кресле собирался к послеообеденной дремоте. Он проделывал это публично, среди ропота разговоров, смеха, хождения, что не мешало ему спать так глубоко, что его иногда из мортиры нельзя было разбудить.

Княгиня раз и другой обратилась к Толочко, а так как был постоянный шум, он едва мог расслышать и отвечать.

– Ротмистр, подойди немного.

Послушный пан Клеменс подошёл.

В эту пору жизни, хоть немолодой и неэлегантный, Толочко ещё свежо и хорошо выглядел.

– Почему вы не женитесь, сударь? – выстрелила княгиня Магдалина в него, точно из пистолета.

Ротмистр сначала смешался.

– Я был женат, княгиня, – сказал он, – я потерял в моей Хелусе верную спутницу, решил брак не возобновлять.

Гетманова рассмеялась.

– Оставили бы в покое этот загробный роман, – отозвалась она, – следует жениться, потому что это закон Божий, чтобы человек не пропадал напрасно.

Толочко на это молчал.

– Я бы, может, и рад, нелегкое это дело. За вдовца неохотно идут панны, а я бы на вдове не хотел жениться. Притом, ездить, искать, в романы пускаться – это не моё дело, а девушку мне никто в дом не привезёт.

– Если бы я знала, – ответила княгиня, – давно бы тебя поженила.

– А я, госпожа княгиня, трудный, – сказал Толочко.

– Чего требуешь от своей будущей? – спросила Гетманова.

– Разумеется, – начал ротмистр, – должна быть красивой и мне понравиться.

– Так, это разумеется, но думаю, что ты не будешь слишком разборчивым, – добавила гетманова.

– Слишком молодую не желаю, – продолжал он дальше, – но и увядшую даму не хочу.

– Зрелую девицу, – рассмеялась княгиня, – ну, наверное, и богатую?

– О, об этом я торговаться не буду, – сказал Толочко, – будет иметь что под подушкой, тем лучше, а нет, не оттолкнёт меня это.

– Ну, и семья хорошая? – спросила княгиня.

– Всё-таки должна быть из хорошего шляхетского дома, – сказал ротмистр, – до панских порогов не продвинусь, но хорошая кровь у меня много значит.

– Ну, а характер и темперамент? – добавила Сапежина в конце.

– Милостивая княгиня, – воскликнул Толочко, – а кто же может льстить себе, что отгадает женский характер или почувствует? На это нужно благословение Божие, чтобы не пасть жертвой.

Он вздохнул.

– Поэтому, – докончил он, – при стольких трудностях не мечтаю о жёнке.

Он погладил лысину, которая уже поблескивала на макушке, хотя вокруг её окружали пышные волосы.

Княгиня долго в него всматривалась.

– Знаешь что, ротмистр, – сказала она, – мы с тобой заключим соглашение, хоть бы под закладом, ты будешь нас как друг сопровождать на Трибунал в Вильно, а я за то, что прервала твой сладкий отдых, обязуюсь найти тебе жену, которая отвечает всем твоим условиям.

Толочко хотел обратить это в шутку:

– Целую ручки вашей княжеской милости, – сказал он, – но я не посмел бы такие хлопоты навязывать, когда их и без того достаточно. Думаю остаться Мальтийским Холостяком.

– Я это не разрешаю, – прервала гетманова. – Veto! Ну, совершим сделку.

Стоявший поблизости Савицкий, Лидский войский, повернулся к Толочко.

– Ты бы должен княгиню на коленях благодарить, а ты еще торгуешься. Из таких прекрасных рук можно жёнку вслепую брать.

– Милостивая княгиня, – вставил ротмистр, – даже из ваших милостивых рук боюсь брать жену. Слишком старым себя чувствую, но готов без всякой компенсации ехать на Трибунал, лишь бы вы мне приказали, а я там на что-нибудь пригодился.

– О, очень! Очень! Очень! – вставила воеводина. – Уже только езжай, остальное найдётся. Поедешь?

– Я слуга вашей княжеском милости! – ответил Толочко.

Княгиня вытянула ему руку, улыбаясь, он пришел ее поцеловать и на этом кончилось.

Приятели Толочко смеялись над ним, потому что он упрямо утверждал, что не женится.

Весь этот послеобеденный шутливый разговор он принимал за простую забаву княгини, которая любила иногда развлекаться разнообразными шутливыми историями. Тем временем назавтра он сразу услышал в разговоре, что княгиня Магдалина уже рассчитывала на его путешествие и несколько раз повторила:

– Раз ты мне, пан ротмистр, обещал, слово сдержишь.

Уже было не в чем сомневаться, он должен быть послушным, потому что ставить против себя гетманову было в сто раз хуже, чем гетмана. Насколько она была влиятельной для приятелей, так для тех, на кого имела зуб, более страшного врага, чем она, не было.

Она вовсе не разбиралась в средствах, когда хотела отомстить и дать почувствовать свою силу.

Толочко сильно забеспокоился, не давая узнать этого по себе. Во-первых, расходы были значительные, которых даже заранее он не мог рассчитать; во-вторых, он должен был потерять достаточно времени, подставляться судьям, а что его ждало в Вильне, никакая человеческая сила предвидеть не могла.

Если когда-нибудь открытие трибунала обещалось, как общая битва, то теперь, когда два сильнейших в княжестве рода должны были за него бороться. Радзивилловское войско, литовские полки гетмана, даже стоящие на границе силы императрицы должны были пойти в Вильно.

Уже готовились военные распоряжения, как перед кровавым разбирательством. Говорили кто и где должен занять позицию, а вероятность битвы предвидели все. У князя-гетмана было несколько тысяч готовых людей. Чарторыйские не своей милицией, потому что та, присоединив к ней Флеминга, не шла в сравнение с Радзивилловской, разбудили готовую силу императрицы.

В Варшаве страшно было слушать, что уже разглашали и рассказывали об этом на королевском дворе.

Гетман Сапега с женой заранее хотел прибыть, утешаясь какой-то надеждой, что может лучше сыграть жалкую роль посредника, чем ксендз-епископ Каменецкий.

Более трусливые умы умоляли, чтобы, не допуская конфликта, придумать какое-нибудь примирение, но кто знал ксендза-канцлера, графа Брюля, а прежде всего князя-воеводу, тот мало верил в перемирие.

В Вильне заранее царил ужас, словно перед нападением неприятеля, и как были такие, что летели на огонь, то другие от него убегали. Разве только что Каменец не укрепляли, но до этого было не долго.

Никто не верил, что ксендз-епископ Каменецкий, которому король поручил вести переговоры о мире, и каштелян Бжостовский, хоть первый был с особенно большими способностями, хитрый и ловкий, смогут что-нибудь сделать. В князе-воеводе Виленском играли страсти, так что его никакой разум удержать не мог.

Приятели его пили для подятия настроения и слушать не хотели.

Решили избегать столкновения с войсками императрицы, даже их, уходящих по Радзивилловским землям, кормить и давать им провиант, но Чарторыйским и их партизанам сопротивляться.

Подливал масло в огонь ксендз-епископ Виленский, князь Массальский, подобного которому польское духовенство, как люди помнили, не имело, и последователей, слава Богу, не нашёл.

Все говорили о гордости князей Массальских, которая тем меньше поражала, что их семейство было связано с запутанными делами, нехваткой денег и хватанием их где и как попало.

Кроме этой гордости и пренебрежения людьми, ксендз-епископ имел темперамент, обычаи, образ жизни, которые больше пристали распущенному вояке, чем пастырю овчарни и духовному отцу.

Предписаний церкви он вовсе не соблюдал, ни будучи верным ни духовному облачению, ни капелланским обетам. Одевался чаще всего по-граждански, по французской моде, со шпагой, как шеф полка своего имени.

Днём он забавлялся как можно более свободным режимом жизни, разрываясь между вуалями и робронами, и целыми ночами видели его за зеленым столом безумно играющим. Свои и чужие, капитульные и епископские суммы, когда попадали в его руки, уважаемы не были. Торговал имуществом, не спрашивая, а в поведении его своеволие не знало узды.

Резкий, пылкий, поочередно галантный и грубый, его ничем нельзя было обуздать, а так как ему нужны были помощники, он окружил себя такими, как сам. Достойное и благочестивое духовенство цепенело от позора и ужаса. Но более серьезным людям, когда те решались упрекать его, он отвечал бранью или хватался за шпагу.

Злобный, остроумный, циник, был он поистине чудовищным явлением, даже среди этого света, который особой суровостью обычаев не отличался.

Ксендз-епископ Массальский был родственником Радзивиллов, но разгневанный до бешенства на воеводу, всей силой духовенства, которую имел в руках, выступал против него. Радзивилла на самом деле мало это трогало, но другие оглядывались на костёл, на духовенство и проклятия, которыми оно угрожало.

Неприязнь между князем-воеводой и ксендзем-епископом дошла до той степени, что Радзивилл по десять раз на дню повторял:

– Он хочет быть Станиславом, тогда я ему Болеславом буду!

Массальский не хотел быть мучеником, но в безопасности за стеной и своей гвардией, он брызгал самыми отвратительными, грубыми угрозами против князя.

Ещё далеко было до открытия Трибунала, а Вильно уже выглядел, как осажденный. По улице день и ночь тянулись вереницы повозок, гружённых плодами, сеном, мукой, запасами кладовой и бочками с напитками.

Некоторые везли вещи, оружие, домашний инвентарь, палатки под конвоем дворских солдат с разным оружием, в самых особенных цветах. Не было более приличной усадьбы, каменицы, сарая, где бы подъезжающие люди и кони уже не разместились.

А оттого что с обеих сторон подходили враждебные друг другу силы, а с местом было трудно, рождались ссоры, драки и среди вымыслов каждую минуту раздавались выстрелы.

Рядом с дворцами, которые должны были занимать гетманы, на Антаколе у Сапегов, около кардиналии Радзивиллов стражники сохраняли некоторый порядок, но по углам распоряжался, кто хотел, и возмущался, кто мог.

Одним и другим пройти по улице, не столкнувшись, было трудно.

Из того, что можно было увидеть в самом ядре города, можно сделать вывод, что происходило за ним в предместьях и лагерях, на юрисдикции Радзивиллов Снипишков, на Антаколе, возле резиденции епископов.

Здесь ни одни ворота не отворялись в белый день без парламентёра, а прибывший должен был указывать, кем был и с чем ехал.

Даже костёлы, доступ в которые Массальский запрещал людям Радзивилла, охранялись или были закрыты.

Монашки, которых давние отношения связывали с панскими семьями, под предлогом монастырской автономии не менее свободно себя чувствовали, дав приют благотворителям и приятелям.

Толочко пани гетманова отправила в Антокол вперёд, поручив ему, чтобы заранее рассмотрел положение и собрал для неё всё, что могло его прояснить.

Ротмистр не был чужим в Вильне, знал его как каждый литвин, но он давно там не был и приезжал на короткое время, поэтому оказался как в лесу. Только везде умел справляться. Из прошлых связей осталось у него много знакомств с радзивилловскими, которые считали его своим. Мало кто из здешних держался с Чарторыйскими или Флемингом, потому что первые никогда не старались завоевать популярность, и её также не имели, а другого высмеивали как немца.

О нём ходили анекдотики, которые рисовали его как слабоумного и совсем незнакомого со страной.

Радзивиллы же, если бы даже кто-то из них донимал шляхтича, считались своими, и люди им очень симпатизировали.

Следуя по улице в Антоколе, Толочко, который из-за повреждённой ноги ехал в карете, встретился со старым знакомым, Деркачем, который ехал верхом; он некогда был его слугой, а потом из-за умения приманивать и подражать всяким голосам зверей попал в несвижское охотничье ведомство.

Толочко имел то счастье, что люди, которые когда-то имели с ним дело, сохраняли к нему хорошее расположение.

Заметив его, Деркач прибежал чуть ли не ноги целовать. Человек был немолодой, седой, некрасивый до ужаса, но ловкий, умный, каких мало.

– А ты что тут делаешь? – спросил ротмистр. – Ведь не охоту на улице устраиваешь!

– Дай Боже, чтобы ее не было, и чтобы шляхетского зверья не били, – ответил Деркач, – но кто сейчас знает, куда всё идёт? Меня отправили с важными письмами.

Толочко не мог остановиться на улице, поэтому потащил его с собой на Антокол, расспрашивая по дороге.

– Не хотел бы я быть в шкуре Чарторыйских. Что там станет с Трибуналом, этого я не знаю и не понимаю, но что на князя-канцлера устраивают большие засады, это точно.

– Все-таки не на его особу, – сказал Толочко, – потому что Радзивилл побить побьёт на дороге, но устраивать заговор на жизнь, не его дело.

– Не его, а приятелей вербовать трудно, да и невоможно узнать, что кто делает.

Потом они говорили о разных вещах, но, прибыв в Антокол, где уже нашёл для себя готовое жилье, ротмистр взялся расспрашивать Деркача.

– Ты что-то говорил о канцлере? – спросил он. – Все-таки не покушаются на его жизнь?

Деркач смешался.

– Не буду говорить о том, чего толком не знаю, а что в одно ухо мне влетело, то из другого вылетело. Только определённо то, что он может бояться за свою жизнь. Такая ярость против него.

– Не боится он этого, – сказал Толочко. – Напрасно, этим его князь не потревожит. Имеет и он силы, пожалуй, больше, чем у князя-воеводы, потому что ему в помощь идут войска императрицы и, по-видимому, в дороге.

– Поэтому ему угрожают, – сказал Деркач.

– Где же ты об этом слышал?

Ловчий смутился.

– Отец мой, – сказал он, – не вытягивайте из меня то, о чем я должен молчать, – отпарировал Деркач. – Может, это сплетни, может, очернение.

– Но кто? Что?

Сильно склоняемый Деркач, который уже брался за шапку, только тихо объяснил, что этой новостью повеяло со двора князя из Митавы, но это могли быть сплетни. Больше от него Толочко не добился.

– У нас надеются, – добавил он потихоньку, – что польный гетман даст людей, чтобы избежать осложнений.

– Я очень сомневаюсь, – сказал ротмистр, – потому что тут сейчас слепая бабка и неизвестно кому помогать. Чарторыйские в оппозиции к королю и делают ему неприятности, потому что ими уже слишком долго правит. Радзивилл только помнит о себе и своей крови. Ни с одним, ни с другим держаться до смерти – нельзя. Король выслал от себя арбитров, а те их, наверное, помирят.

– Что дай Боже, атеп, – склоняя голову, добавил Дергач, – потому что гляда на то, что происходит, человек лишается разума.

Говоря это, ловчий, которому этот допрос был не по вкусу, попрощался с бывшим паном и исчез.

Так Толочко у самого выхода получив информацию, точно его опекало Провидение; он не имел уже покоя, пока не выехал в город, чтобы больше узнать, пока не подъедет пани гетманова.

Но то, о чем он узнал от Деркача, что потом вечером удалось ему вытянуть от Бростоцкого каштеляна, которого знал, и о чем повсеместно рассказывали, взаимно страшась Трибунала, так друг другу противоречило и несогласовалось, что всё казалось ему одной сказкой.

* * *

В кабинете министра Брюля, под вечер, лежал на столе огромный конверт, увешанный шнурками и печатями, которые только что посрывали. Извлечённые из него разной формы письма и бумаги в беспорядке лежали на бюро, а министр, белой рукой перебирая их, казалось, чего-то ищет, что ему было наиболее важно.

Презрительно скривленные уста, взгляд уставший и остывший, вся фигура человека утомленного, свидетельствовали о том, что полученным депешам не много доверял и не очень из-за них хотел спешить.

Иногда он поднимал взор к дверям, точно кого-то ожидал. В минуты, когда нетерпение доходило до наивысшей степени, двери медленно открылись и молодой, весьма красивый, и очень аристократичной внешности господин вошёл в покой.

Его костюм скорее позволял его приписать к саксонскому двору короля, чем к польскому. Одет он был по французской моде, и даже очень броский костюм Брюля не затмевал элегантности молодого человека, который с полной уважения доверчивостью приблизился к столику.

– Дорогой староста, – сказал министр, указывая на бюро, – вы прибыли из Вильна, имели возможность наслушаться всего, что там кипит и шумит против нас, избавьте меня от чтения слухов и скажите правду. Как показывают себя Чарторыйские?

– Они опираются на полковника Пучкова, который должен прибыть к ним в помощь.

– Один?

– Но нет, с полком, – сказал прибывший, – хотя будет он только угрозой, потому что биться не думают и войны не объявят.

Брюль равнодушно слушал.

– И я так полагаю, – вздохнул министр, – вы думаете, он испугается Радзивилла?

– Нет, – говорил далее староста, – но эти смельчаки неудобны.

– Их план неловок, детский, – произнес Брюль, пожимая плечами.

– Не думаю, – прервал староста, хмуря красивое лицо. – Их планы отлично обдуманны, дело в том, как их выполнят. Речь для него идет о срыве и предотвращении открытия Трибуналов. Это должно служить предисловием к созданию позже конфедерации против короля, которого хотят сместить с трона.

– Как им срочно, – шепнул Брюль холодно. – Это все пустые мечты; конфедерация с полковником Пучковым, страна им возмутится. Мутить по стране и вызвать бурю легко, с неприятелем связаться, хотеть родине права диктовать – дерзкая и безрассудная мысль. Детронизация! – повторил он грустно. – Значит, не знают, что иная рука, чем их, снимет с головы короля корону.

Староста беспокойно поглядел.

– Его величество уезжает в Дрезден?

– Как только сможет, он и я, – добавил Брюль. – Императрица позволит проехаться и развлечься своему полковнику, ничего больше; а тем временем, кто же знает, что может случиться с канцлером?

Он улыбнулся.

– Что же Алоэ? – спросил он.

– Это мне кажется нелепостью, – сказал староста.

– Да, но вещи неожиданные, детские, смешные чаще всего удаются потому, что никто к ним не приготовлен, – сказал Брюль.

– Алоэ, – говорил далее староста, – человек очень способный, дал этому доказательства, стоя у бока князя Кароля в Митаве. В этом его, однако, не узнаю.

– Может, я плохо расслышал? – вставил Брюль.

– Алоэ, который знает привычки князя канцлера и образ его жизни в Волчине, говорит, что было бы очень легко вынудить его отозвать все, что донёс императице. Для этого достаточно, чтобы нашёлся смелый человек, который бы князю в его канцелярии, где чаще всего один просиживает, приложил пистолет к груди и принудил его подписать приготовленное письма.

– В этом нет смысла, – сказал Брюль после короткого раздумья, – я это слышал иначе. Можно ли допускать, чтобы канцлер у себя дома дал принудить себя подписать, и чтобы потом дал спокойно уйти нападающим. Наконец, какое имеет значение вынужденная подпись? Все это авантюрное. Я не могу предположить, чтобы фаворит канцлера Малаховского давал такой совет, а люди серьезные могли принять его всерьез.

Брюль улыбнулся.

– То же самое, – добавил он, – в наших отношениях к России. Мы многим ей обязаны со времени покойного государя, которому Пётр всегда приходил на помощь, и ныняшняя императрица от этой традиции не отступит. Мы позволим им заблуждаться, что ради Чарторыйских, Саксонской династии она уступит. Они не могут на нас жаловаться, мы были и есть послушны – свидетельствует Курляндия. Король собственный интерес пожертвовал политике.

Староста слушал, забавляясь верёвкой, лежащей на столе, как если бы предмет разговора его мало волновал. Брюль также, хоть больше гневался и волновался, не придавал значения делу, о котором расспрашивал.

– Что же делают Красинский и Бжостовский? – сказал он, поразмыслив. – Епископ нам… то есть королю, обещал очень много.

– Мне сдаётся, – ответил староста, – что там, где дело шло о переговорах с паном воеводой, подобало сделать другой выбор доверенного. Епископ Красинский не удерживает ему плац в рюмке, а переговоры с ним насухо не может ни начаться, ни кончиться.

– Массальский должен быть ему помощью, – вставил министр.

– Не знаю, согласится ли он и пожелает ли примирения, – отозвался староста, – а вспыльчивостью он не уступит князю-воеводе.

Староста почувствовал легкий признак нетерпения, когда Брюль сказал:

– Значит, как вы думаете, чем это может закончиться? – сказал он живо. – Король знает, что вы еще сегодня собирались приехать, захочет из ваших уст послушать, что там делается, он беспокоится. Этот Трибунал отравляет ему минуты, которые мы должны стараться ему усладить. Что вы скажите перед его величеством? Тут вовсе не идёт речь о том, чтобы он узнал правду, было бы жестокостью ему её открыть. Староста должен так составить реляцию, чтобы она его утешила и успокоила. Понимаете?

– Но мне, – ответил староста, выслушав лекцию, какую ему преподал министр, – нет необходимости прислуживаться никакой ложью. Определенно, что Радзивилл per fas или per nefas выступает за Трибунал, а Чарторыйские останутся при манифесте. С одной стороны будут рыдания, о которых Пучков донесёт её величеству, с другой шумный триумф… потому что с такой безумной решимостью, как у князя-воеводы, он должен хоть на мгновение удержаться наверху.

– Безумная голова, князь-воевода, – сказал Брюль, – были люди, которые полагали, что воевода похоронит мечника, тем временем весь дух и обычай мечника перешёл на воеводу, к счастью, он с нами.

Брюль посмотрел на часы. Смеркалось.

– Тебе следует немедленно представиться королю, – сказал он, подумав.

– Где мне искать короля? – спросил прибывший.

Брюль немного нахмурился.

– Он на вечернем стрельбище, – сказал он тихо, – куда только доверенных допускают, но вы идите со мной.

– На вечернем стрельбище? – повторил староста.

Брюль не ответил на вопрос, спешил, и, указывая дорогу, предшествовал прибывшему.

Они вышли во внутренний коридор дворца, который бью освещён, и по нему крутилась служба.

Несколько раз повернули, прошли пустые покои, везде под ногами находя дорогу, выстеленную коврами. Наконец показалась лестница под крышей, опёртой на столбики. Это был род беседки, выходящей в тыл Саксонского двора и на пустую площадь.

Король Август сидел с ружьем в руках, нетерпеливо высматривая какого-то зверя, которого среди города отгадать было трудно. Староста с любопытством смотрел, не в состоянии понять. У подножия беседки, на золотом песке, в вечерних сумерках смутно вырисовывались формы рослого коня, который лежал вытянутый, неживой.

Вороны и галки носились над ним в воздухе, иногда снижаясь над оставленной им добычей и не смея её ещё коснуться. Немного дальше подбирались на бесплатную трапезу тени исхудавших бродячих собак.

Глаза короля были направлены на них, ружьё дрожало у него в руках, малейший шелест, который пугал собак, его, очевидно, раздражал.

Появление Брюля, шаги которого он услышал, также было принято грозным выражением лица, но едва он смог его различить, с весёлой поспешностью повернулся к нему.

– Ты, должно быть, принёс мне хорошую новость, раз пришел, – воскликнул Август, не выпуская из рук оружия и всматриваясь прищуренными глазками в старосту Пла-тера, который шёл за министром.

– Я сам не принес ничего, – ответил Брюль, принимая свободный и веселый тон речи, – но на это есть староста Платер, прибывший прямо из Вильно, который как очевидец приготовлений к открытию Трибунала, лучше может дать отчет обо всём.

Король с мягко улыбающимся лицом повернулся к старосте, который покорно ему кланялся.

– Говори, прошу, – сказал он.

Из физиономии и выражения лица Августа III, насколько вечерние сумерки позволяли на нём читать, легко было понять, что короля очень интересовала реляция о Трибунале, которую он должен был услышать от Платера, но он был слишком страстным охотником, чтобы совсем забыть о своей странной охоте, даже ради Трибунала. Можно сказать, что к большому ущербу королевского величия одна половина Августа слушала Платера, а другая бросала неспокойные взгляды на плац, на дохлого коня и тени собак, которые медленно, осторожно подходили к нему.

Одним ухом он схватывал рассказ, другим карканье ворон и бег собак по пустой площади. И нельзя было понять, что его в действительности интересовало больше: собаки, которых ждал, или Трибунал, о судьбе которого хотел узнать.

– Ваше величество, – говорил Платер с униженностью, – всё объявляет, что, несмотря на полковника Пучкова, которого Чарторыйские себе выпросили у императрицы, несмотря на угрозу российской интервенции, Радзивилл настоит на своём. Людей у него достаточно, он занял сильную позицию и устрашить себя не даст. Его с великой энергией поддерживает епископ Массальский.

Платер договаривал эти слова, когда король, который терпеливо его слушал, но не спускал глаз с собак, побежал на цыпочках, несмотря на свою тяжесть, в покрытую ковром галерею, которая окружала крыльцо, быстро прицелился и выстрелил.

Какое-то время клуб дыма не давал видеть меткости выстрела, но король помнил численность собак, только две были видны уходящими со скулением, а под галереей раздавался скорбный вой раненой.

Лицо Августа III и глаза, сначала погасшие, засверкали радостью триумфа.

– Не думайте, – сказал он Брюлю, – что я хотел её убить, а только случайно ранил. Я хотел её ранить и перебить ей ногу; оказывается, что исполнил запланированное. Собак мало, нужно их щадить.

Платер, дивно смущённый этим эпизодом, молчал, не зная, что делать, тем временем королю его охотничья челядь подала другое заряженное ружьё. Охота на голодных псов не была окончена.

– Мой староста, – сказал Август веселей, – дальше, слушаю. Мне кажется, что вы говорили о Массальском.

Король сделал многозначительную гримасу, давая понять, что не очень его уважал, хотя дал помощь Радзивиллу.

– Так точно, – начал староста, – князь-епископ.

– Епископ и полковник, – вставил шутливо Брюль, – это мне редко попадается, чтобы в одной особе две такие incompatibilia объединялись.

– Князь-епископ, – продолжал дальше староста, – закроет Трибуналу костёлы, не позволит духовенству слушать присяги депутатов. Своих людей даёт под команду воеводы.

– А не дойдёт до битвы и кровопролития? – вставил беспокойно Август III. – Не дойдёт?

– Чарторыйским будет не с чем выступить против мощи князя-воеводы. Радзивилловские полки хорошо прикрыты, мужества хоть отбавляй. Следовательно, кончится, вероятно, на манифесте канцлера, да и этого никакие акты не примут.

Лицо короля смеялось.

– А епископ Красинский? – спросил он.

– Очень деятелен, – говорил Платер. – Я сам был свидетелем его работы, – насмешка пробивалась в его голосе, – ни на минуту не выпрягают коней епископа, который стучит и долбит по очереди то в кардиналию, то в епископский дворец. Он и Бжостовский надеялись, когда я выезжал, довести до того, чтобы для переговоров были назначены арбитры.

– Это займёт много времени, и сомневаюсь, чтобы к чему-нибудь привело, – отозвался Брюль. – Чарторыйские, пока имеют какую-либо силу, не согнутся, Радзивилл не уступит. Счастье, что князь воевода сильнее.

Было уже так темно, что король, взглянув на площадь, на которой едва ещё виднелась лежащая приманка, со вздохом и очевидной жалостью отдал слуге ружьё, которое держал в руке, и, предшествуемый службой, которая явилась со светом, таща за собой министра и старосту, направился с ними в свои покои.

Там его ждали несколько человек. Король, несмотря на тоску по Дрездену, хоть беспокойный за судьбу Трибунала и раздражённый постоянными жалобами на Чарторыйских, был довольно весел, и, постоянно призывая к себе Брюля на какие-то таинственные шёпоты, слушал, что ему рассказывали, любезно принимая лесть и специально для него приправленные новости.

Староста, который не был тут слишком частым гостем, с великой заинтересованностью прислушивался к прениям и разговорам, вероятно, много узнав из них, так как то, что он тут слышал и что подавалось как правда, где-нибудь в другом месте выглядело бы вовсе иначе.

Для человека, начинающего придворную карьеру, было хорошей наукой, с какой осторожностью нужно было говорить с королём о будущем и настоящем, чтобы не ошибиться с тем, что тут признавали за правду, и что в другом месте было бы настоящей ложью.

Он убедился, с какой сыновней заботой о панском здоровье и настроении министр убаюкивал его и усыплял отлично придуманными баснями о его собственном правлении.

Все события несчастной Семилетней войны в покоях Августа III были триумфами и обещали слишком благоприятное будущее. Много громких общеизвестных и известных в покоях фактов игнорировали, они не существовали, иные приобретали цвет, который менял их природу.

Староста также вскоре, испугавшись, что невольно разболтает что-нибудь лишнее, стоял молча.

В покоях в этот вечер, к счастью, говорили больше всего о Дрездене, отводя внимание от Польши и того, что там делалось.

Король только с возмущением вспоминал о клевете, которой преследовали его любимого министра, а особенно о дерзкой статье, проясняющей его деятельность, написанной гетманом Браницким. Брюль спокойно, как невинная жертва, своим неприятелям платил большим великодушием, которое у его величества пробуждало уважение к нему.

– Для тех его врагов, – говорил Август с восхищением, – Брюль вместо того, чтобы требовать для них наказания, просит о привилегии и денежном подарке.

Так было в действительности, потому что министр, даже взяв с Чарторыйских привычный налог, устроил для них должности и золотоносные староства.

После ужина щуплый кружок королевских гостей начал расходиться и разъезжаться, а Платер вернулся к своим, чтобы там размышлять о чудесах, которые видел и слышал.

Брюль назавтра ещё вызвал его к себе, чтобы узнать о мелочах, которые имели для него большое значение. Среди других он забыл спросить о польном Литовском гетмане Сапеге, а скорее о красивой жене его, которая направляла политику мужа. Её влиянием он не брезговал.

Она обладала умами многих, говорили об очень ею заинтересованном сыне министра Брюля, к которому и она имела слабость. Находили, что даже король, когда её встречал, приветствовал с галантностью и сладостью на устах. Тем также усиленней старались отдалить её от двора.

Назавтра первые вопросы, заданные старосте, коснулись её.

– Прекрасная Магдалена, но не кающаяся, – сказал Брюль, – она в Вильне? Её глаза могут повлиять, а голос решить победу. Два гетмана должны держаться друг с другом.

– Гетманова в Вильне, – отвечал староста, – потому что туда должен был прибыть гетман, а его одного она бы не пустила.

– Она вполне права, – вставил Брюль, – она – его лучший адъютант.

– В каких отношениях гетман с женой, я не знаю, – говорил далее староста, – думаю, однако, что не слишком любят друг друга, а князю воеводе Виленскому вовсе не по вкусу прекрасная Магдалина.

– У него плохой вкус, – вставил Брюль.

– Он не раз давал доказательства этого, – рассмеялся Платер, – польная гетманова не задаёт себе вовсе работы, чтобы его приманить. У неё достаточно ухажёров, не считая мужа.

Староста вдруг прервался и стоял какое-то время молча.

– Вы, наверное, слышали о стольнике? – спросил он, понизив голос.

– Он в Петербурге, – сказал кисло Брюль. – Фамилия старается сделать из него великого человека, которым он никогда не будет. Не сомневаюсь только, что от отца и дядюшек он унаследует большую ловкость и умение сидеть в необходимости на двух стульях.

– Стольник вернулся из Петербурга, он в Вильне и усердно сидит при дворе около польной гетановой.

– Ах! – воскликнул Брюль. – Не слишком ли много – две Сапежины на одного Понятовского? Ведь известно, что он в больших милостях у княгини воеводивичевой Мстиславской. Достаточно бы было этой одной!

Платер рассмеялся.

– Ему приписывают не только эту новую добычу, но и надежду, что императрица на будущей элекции поставит его среди кандидатов на корону.

– Это уж слишком! – взрываясь смехом, воскликнул Брюль. – Вы грешите, мой староста, избыточным легковерием. Кому могло прийти в голову выдумать такую чудовищную нелепость! Стольник Понятовский! Кандидатом на корону!

– Relata refero, – ответил Платер, – хотя сам вижу, что слух нелепый. Для характеристики нынешней минуты и он имеет своё значение. Привезли его из Петербурга, не родился в Вильне.

– Он мог появиться на свет в Волчине, – сказал Брюль, – потому что Чарторыйским удобней было бы иметь на троне послушное существо своей работы, чем даже самим править.

Собеседники задумались. Затем, когда Платер думал, чем бы ещё накормить жадного до новостей Брюля, вошёл капеллан Августа III с поручением пригласить министра немедленно к королю. Брюлю хорошо были известны эти всегда по несколько раз на дню появляющиеся дела, для которых он был нужен, кончающиеся каким-нибудь очень банальным вопросом.

Король не мог без него жить, чувствовал себя покинутым и тревожился, и когда не о чем было с ним говорить, хотел хоть смотреть на него.

И на этот раз ничего более или менее важного он найти не надеялся, хотя капеллан уверял, что пришли письма от коронного подстольничего Любомирского, которые Август III сам распечатывал и велел их себе читать.

Узнав об этом, министр нахмурился, потому что боялся, как бы королевское своеволие не вошло в привычку, когда до сих пор всё проходило через его руки.

– Что же это случилось с его величеством, – сказал он капеллану, – что сам вскрыл письмо. Он мог найти в нём что-нибудь неприятное и беспокоящее, чего бы я мог предотвратить.

– Его величество, – ответил клирик, – так нетерпелив, потом что боиться, как бы вы не приказали отложить его отъезд в Дрезден.

Брюль, не дослушав до конца, тут же бросился в Саксонский дворец. Всегда запряжённые кони ждали команды.

Он застал короля с погасшей трубкой, тяжёлыми шагами прохаживающегося по покою. На столе лежало открытое письмо. Август III, ничего не говоря, отчаянным жестом рук показал его Брюлю, который жадно его схватил.

Коронный подстольничий имел обширные имения на границе с Валахией, ему было трудно там уследить.

Люди Любомирского, встретив татарских купцов, ограбили их и убили нескольких из их челяди. От этого поднялся вопль и нарекания не на Любомирского и его людей, а на саму Речь Посполитую.

Хан, угрожая, объявил, что если не будет удовлетворён, то стянет Орду и пойдёт с ней внутрь Речь Посполитой искать вознаграждения за свои обиды.

Испуганный король дрожал. Война с татарами, следовательно, с дикарями, жестокость и разбои которой были у всех на памяти!

Любомирский письмо хана с переводом переслал в оригинале королю, оправдывая своих людей, а в то же время подавая вторую жалобу татар, что Чарноцкий, богатый шляхтич из Сандомирского, который также имел собственность на пограничье, усмотрев возможную минуту, внезапно напал на них и привёл несколько сотен коней, пойманных на пастбище.

Поэтому татары имели даже два справедливых повода для объявления войны, и угрожали суровой местью, если бы не были награждены. Любомирский не признавал вину и татарские претензии удовлетворять не думал, а Чарноцкий, хотя дело было громким, сеном из неё хотел выкрутиться. Ни с одного, ни с другого сначала ничего нельзя было вытянуть, а татары кричали, что ждать не думают.

Король предвидел уже, что его из-за татар могут задержать в Варшаве.

– Брюль, – воскликнул король, – этому нужно быстро помочь. Мне уехать отсюда не дадут, покуда мы не удовлетворим прожорливость татар. Скажут, что я спасаюсь от татар, направляясь в Дрезден, а ты знаешь, как мне туда не терпится. Шесть лет я не имел ни одного достойного меня зрелища. Клеопида ждёт меня.

Брюль стоял, глядя на раскрытое длинное письмо хана и разбросанные бумаги; казалось, он думает над средствами обороны.

Король торопил.

– Ваше величество, – сказал он наконец, – кто осмелился отдать прямо в ваши руки эти бумаги, которые только при моём посредничестве должны доходить до вашего королевского величества? Я старался предотвратить, чтобы вам не доставляли напрасных забот. Это заговор на спокойствие, здоровье и жизнь вашего величества. Я сначала требую наказания этой наглости.

Август III немного задумался, но с благодарностью принял это возмущение Брюля.

– Брюль, – простонал он, – мы оставим это нарушение для расследования на будущее. Сначала нам нужно избавиться от татар.

Министр хорошо знал, что татар и христиан, когда с ними воевать нельзя или не хочется, можно одинаково сбыть деньгами. Жаль ему их было пачкать о грязные кожухи Орды, но угрозы его не тревожили.

Желая, однако, сойти за спасителя и приобрести у короля новую благодарность, он должен был хоть на мгновение испугаться языческой дичи.

– Да, ваше величество, – отвечал он с суровым выражением лица, – да, сперва нужно устранить всяческую опасность от Орды. Позвольте мне этим заняться.

– Всё сдаётся на тебя, ты один можешь меня спасти, – прервал Август, – Татары, должно быть, уже стоят на границе, когда мы и предчувствия не имели того, что нас ждёт. Татары и канцлер!

Брюль, во-первых, прошу тебя, пусть духовенство прикажет устроить богослужения в костёлах, чтобы отвратить от нас эту катастрофу, а потом…

– Мы начнём с Бога, – сказал министр с сильным вдохновением. – У меня та же самая идея, а потом… энергично возьмёмся за дело.

Задумчивый король простонал, с трудом выговаривая:

– Посполитое! Посполитое!

– Я надеюсь, что посполитое рушение не потребуется, – прервал Брюль. – Татары больше лакомы на грош, чем на кровь. Кто же знает? Может, нам удасться.

Август зарумянился и живо сказал:

– Но имеем ли мы деньги?

– Мы их всегда имеем, – отвечал министр, – но имеет их и коронная казна, которая за грехи шляхты должна платить. Прошу вас, ваше величество, соблаговолите быть спокойным, сбросьте на мои плечи эту тяжесть. Надеюсь с ней справиться.

Растроганный Август III обнял любимого министра, который, собрав бумаги, немедленно поспешил с ними в свой дворец.

Там он бросился на канапе, не поглядев даже на него, и спокойно занялся несравнимо больше интересующей его корреспонденцией, которая его ждала.

Были это доверительные письма, из которых по крайней мере половина выдавала своим почерком происхождение из будуаров и женских спален. Но не имели они уже для престарелого и остывшего министра никакого очарования и притягательной силы. Гораздо более интересными были тайные записки, которые приходили из разных сторон, донося о людях, о делах, об интригах, в которые Брюль был более или менее вовлечён. Умел он всем пользоваться и поэтому смотрел во все стороны. Только через него делалось то, что зависело от королевской воли, а Август III так к этому привык, что ничего сам собой или через кого-нибудь сделать не смел без Брюля. Ежели случайно что-нибудь решалось, минуя его, почти всегда случалось потом чудо, сделанное нужно было переделывать, обрабатывать и отзывать.

Брюль явно совсем в это не вмешивался, это получалось само собой.

Нужно было иметь неординарную ловкость, знать характер короля и иметь отвагу, чтобы в течение нескольких десятков лет удерживать короля в этой опеке, не дать ему двинуться, ничего предпринять, подумать даже. Брюль выделывал эти штуки очень простым способом. Подкреплял в Августе III все его слабости, помогал их развитию, для перерождения в зависимость, заботился о страстях, вкусах, фантазиях.

Любовь и почтение к памяти отца были пружиной, которая побуждала короля подражать ему во всём, кроме романов. Театр, созданный Августом II, он поддерживал как творение, свою излюбленную охоту он сделал своим самым главным развлечением, для себя только собирал картины, которые привозил и дорого оплачивал.

Брюль наперёд старался о том, чтобы всегда этих забав его пану хватало, занимал его ими до той степени, что на другое потом ни времени, ни сил не оставалось.

В наследство от отца король взял также вкус к Лейпцигской ярмарке, на которую для забав съезжались тогда немецкие князья, все их дворы, дамы и молодёжь. Чрезвычайно оживлённая Лейпцигская ярмарка была венецианским карнавалом севера. Август III сколько мог раз, прибывал в Лейпциг на масленицу, развлекался вплоть до Великого поста и радовался, когда находил многолюдный съезд. Брюль, естественно, никогда его сопровождать не отказывался.

Привозили французских актёров и торговля также этим пользовалась.

Всё то, чего король во время Семилетней войны был лишён, тянуло его теперь в Дрезден и Лейпциг, в Хубертсбурский лес и в галерею, где царила «Мадонна» Рафаэля и два шедевра Корреджио.

В то время, когда он надеялся это самое горячее своё желание удовлетворить, ему угрожали татары, это привело его чуть ли не в отчаяние.

Но для чего был Брюль, тот Брюль, который вышел целым из противостояния с Фридрихом и спас своего монарха?

По крайней мере Август III ему это приписывал, его благодарность не имела границ. Он заботился только о том, как сумеет вознаградить любимца за все потери, какие он понёс, будучи выставленным на месть короля Прусского, за ограбленные дворцы, уничтоженные коллекции, опустевшую казну.

Татары приходили к министру почти желанные и вовремя, потому что, предотвратив опасность, которая от них угрожала, он мог заслужить себе новые права на благодарность.

В действительности же угрозы от Орды не были никакой новостью, знали их все и в один голос советовались. Договорились о дани, которую им должны были заплатить.

И в этот раз никому ничего не угрожало, кроме коронной казны, которая, хоть опустевшая, могла легко найти несколько или несколько десятков тысяч червонных золотых.

Брюль также не заглядел в письма Любомирского, а занялся своими личными делами. Несколько вакансий было предоставлено тем, кто больше заплатит. Предложений хватало. Дело было в том, чтобы взять как можно больше денег и раздать выгоду тем людям, которые наимение мог быть вреден или полезен. Теперь Польша после отъезда короля была выставлена на театр противостояния группировок, враждующих друг с другом.

Чарторыйские имели не только императрицу, но неординарные способности, авторитет, значение людей, которые всю жизнь занимались политикой.

Брюль не скрывал от себя, что эта партия, сколько её не поддерживай, была против него, оснащённая необычной дерзостью и спесью.

* * *

Приехав в Вильно, княгиня-гетманова, хотя была смела и не подвержена каким-либо страхам, когда въезжала и направлялась на Антокол через город, могла уже получить представление о том, чем будет борьба за сам Трибунал, из приготвлений, какие нашла около Вильна и в нём самом.

Улицы и дома полны были вооружённых людей, толпы пьяных пехотинцев, гайдуков, казаков, драгун заполняли дворы, рынки и дома, из которых выбросили владельцев.

Были это только одни дворы могущественных панов, которые в этой драме должны были играть важнейшие роли.

Из этих всех королевские посланцы: Красинский, епископ Каменецкий, Бжостовский, каштелян, меньше всего были заметны и видны. Бжостовский ходил незаметно, действовал осторожно и потихоньку, страша одну и другую сторону не только корлевской немилостью, но и силами противников. У Радзивилла он поведал о полках, высасывающих in viscera (внутренности) Речи Посполитой, введение которых страна хотела сбросить на тех, кто вынуждал их призвать. У князя-канцлера он перечислял Радзивилловские регименты, его надворную милицию, и наконец, помощь войск, которые польный гетман будет вынужден ему дать.

Ещё точно не знали, сделает ли это Сапега, потому что княгиня не терпела воеводу Виленского, но Бжостовский находил полезным заверить, что это решено.

Красинский был ещё деятельней, красноречивей, ловчее, но как сам король, от имени которого он тут находился, не имел авторитета и значения. Королём-то был Брюль, а у него всё делали деньги. Чарторыйский и Радзивилл придавали очень большое значение основанию Трибунала по их умыслу и готовы были не щадить жертв.

У одних и других епископ Красинский находил железное сопротивление и нетерпение помериться силой с неприятелем.

Высмеивали князя-воеводу Виленского, что у него была постоянная пьянка и шум, что во дворах стреляли, по улице бегали и не скрывали военных планов. Чарторыйские сидели относительно тихо, но это вовсе не означало, что считали себя победителями.

Не было дня, чтобы за закрытыми дверями не совещались обе стороны, что следует делать. Совещания иногда продолжались до поздней ночи. Естественно, княгиня Сапежинская не могла в них участвовать, но выслала Толочко, который сопровождал гетмана и давал отчёт со всего. Толочко был поверенным её мыслей, а Сапега знал о том и должен был на него оглядываться.

Чем ближе было основание Трибунала, тем больше росла горячка. Сторонники Чарторыйских объясняли, что подвергать себя неминуемому поражению не стоило, когда в переговорах, для которых Красинский предложил себя, могли приобрести хорошие условия. Королевский посланец не колебался обещать.

Было известно, что Радзивилл, жалуясь на то, что в такое время военные силы ему нельзя было привести, вёл четыре тысячи придворной милиции, под предлогом ингреса (захвата власти) на воеводство Виленское.

На протяжение веков князья устраивали такие торжественные въезды с великой помпой, а вся шеренга воевод, стоящая за князем, представляла неоспоримый praecedens. Нельзя ему было запретить того, что было разрешено раньше.

Мнения разделились между лавированием и решительным выступлением.

На следующий день по прибытии гетмановой в Вильно Толочко с подробностями донёс, как обстояли дела у князя-канцлера.

Созванный с великой поспешностью совет приятелей Фамилии после несколькочасовых бурных прений постановил ждать дальнейших событий, а именно позволения поддерживать войсками, на что великий гетман согласиться не хотел.

Чарторыйскому улыбался слишком дерзкий план молодого Браницкого, старосты Галицкого, который обещал всё войско Радзивилла стереть в порошок. Другие в нём видели опасный эксперимент, который мог не получиться и привести к несчастью.

Браницкий, у которого был большой военный опыт, и который во время войны с пруссами служил в австрийском войске, – заключил, что необходимо ночью уничтожить мост через Вилью, который мог служить для соединения разрозненных сил воеводы, и на половину их ударить всей силой.

Но для зацепки нужны были предлог и уверенность, что нога не поскользнётся. Гетман подвергать войска эксперименту не хотел.

Рекомендовали старосту Галицкого по причине его службы в австрийских войсках, на что остроумно ответил не принадлежащий к роду пан Бурба:

– То, что образование получал в австрийских войсках, в которых только мог научиться, как получать удары кнутом, не рекомендует пана старосту.

Поэтому этот план расшатался, а епископ Красинский постоянно настаивал на переговорах, мучил и имел надежду, что они осуществятся.

Князь-канцлер не хотел переговоров, которые, по его мнению, подрывали авторитет партии, показывая её слабость. Даже из поражения можно было вытянуть какую-какую-нибудь пользу, а принимая пакты и их добиваясь, признавались в немощи.

Не смели, однако, напрямую показать сопротивление, отталкивая переговоры; князь-канцлер обещал вести их так, выставляя всё более новые требования, чтобы они окончилось ничем.

Епископ Красинский уже поздравлял себя с успехом, когда Чарторыйские знали заранее, что сорвут в конце концов соглашение. Радзивилл с обычной своей гордостью пошутил над князем-канцлером и сказал, что готов вести переговоры, лишь бы его условия приняли.

– Потому что я, пане коханку, шагу назад не сделаю и не дам себя одурачить.

Хуже было тем, кто хотел понять Сапегу, который сам не знал, где ему выпадет стоять, а жена его от всякого ясного решения воздерживала. Его тянули к князю-воеводе, и он поддался бы, но женщина согласиться на это не могла. Особенно испортились отношения с князем-воеводой, когда, захмелев, он её грубо задел, напоминая о романе с молодым Брюлем, которому, как гласила молва, Сапега был обязан польной булавой.

Также другим тайным побуждением, чтобы стряхнуть Радзивилла, было то, что Сапежина, занятая и влюблённая в стольника Понятовского, захочет его оттащить от ненавистной соперницы, княгини-воеводичевой Мстиславской.

Обе они в то время боролись за сердце племянника Чарторыйских, о котором таинственно разглашали, что его ждало великое будущее.

Стольник, который в то время находился в Вильне, восхищал всех женщин, принадлежащих к большому свету. С красивым и слишком очаровательным лицом, кокетливый как женщина, остроумный, полный жизни, по-настоящему созданный для правления в салонах, стольник имел уже за собой славу, привезённую из Петербурга. Был это, несмотря на свою молодость, человек универсальный, отлично говоривший на нескольких языках, которому никакая наук не была чужда, умеющий быть серьёзным со старшими, легкомысленным в молодом обществе, приобретающим всех за сердце.

В шутку говорили, что до совершенства только одной вещи ему не хватало – не умел пить; а в Польше в то время без рюмки ничего не происходило, с неё начиналось и ею заканчивалось. Был он медиатором, суперарбитром, наилучшим защитником и самой эффективной пружиной.

Его почти не видели в обществах в Вильне, где больше, казалось, ищет людей, чтобы их узнать, чем чтобы быть узнанным, однако в женских кругах обращался охотно и те ему были милее всего. Брат пани воеводичевы Мстиславской служил ему там проводником и адъютантом.

Используя Толочко для публичных дел, особенно там, где на мужа рассчитывать не могла, гетманова поручила ему также, чтобы старался приблизиться к молодому Браницкому, к стольнику и даже к молодой воеводичевой, за каждым движением которой хотела следить.

Послушный ротмистр старался завязать контакты, но в этом ему не очень везло. Во-первых, пан Клеменс был воспитан на латыни, а тот круг имел чисто французскую физиогномику и обычаи. Большое огорождение отделяло эти две части шляхты и одна на другую вовсе не была похожа.

Латинисты хранили народные обычаи, уважали их, не хотели подражать чужим и даже отвращение к ним чувствовали, когда французы, влюблённые в свой прообраз, снимали старую одежду и все стародавние традиции заменяли современной элегантностью. Латынь вела в костёл, французский язык навязывал атеизм и неверие. В моде было насмехаться над священниками, ругать и издеваться над монахами и до небес превозносить Вольтера.

Несколько панов, вскормленных на латыни, в то же время примирилось с французишной, но и таких можно было встретить. Среди женщин только матроны придерживались старых традиций и молитв христианской из «Героини», молодые уже вместо благочестивых книжек носили в кармане Руссо.

Толочко, несмотря на воспитанность, которая ему позволяла занимать место в салоне, хоть немногу понимал французский, не говорил на этом языке, дабы смешным не показаться, и в глубине души гнушался им.

Это ему мешало, когда нужно было иметь дело с молодыми дамами. Ловко, однако, прислуживаясь другими, он приносил гетмановой новости из того менее ему доступного света.

Он работал для неё тем рьяней, что случайно встретил в Вильне именно ту девушку, заполучить руку которой он задумал с помощью своей покровительницы. Он знал её большое мастерство в этих делах, а некоторые обстоятельства давали ему надежду, что княгиня больших трудностей в исполнении своих обещаний иметь не будет.

На небольшом расстоянии от Высокого Литовского, в котором гетманова чаще всего жила, находилась Кузница, собственность пани Коишевской, стражниковой Троцкой, которая в течение нескольких лет пребывала там с единственной дочкой Аньелой. Раньше Коишевская не была тут известна, проживая со своим мужем около Вильна.

Прибыв в эти края, стражникова заявила о себе тем, что особенным образом могла со всем справиться. Мало нуждалась в помощи юристов, потому что устав и корректуры на пальцах знала. Хозяйством занимался её старый эконом, который на этом собаку съел. С одной только модной французишной, хоть язык этот понимала, она не была в согласии, и к новым обычаям не дала себя обратить. Всё в ней было по-старому аж до преувеличения, согласно традиции, как когда-то бывало.

Разумеется, что дочку Аньелу она хотела воспитать согласно своему уму и раположению, не на чужеземный манер, а по-старопольски. Когда это происходило, стражникова поселилась у Вильна, где была у неё двоюродная сестра, модница, и уже обращённая в старую веру.

Имея много дел с имением и состоянием, Коишевская часто отдавала дочку к сестре, не предполагая, что она там может заразиться ненавистной ей французишной.

Тем временем случилось то, что панна Аньела всем сердцем прильнула к моднице и, научившись щебетать и писать, больше стала похожа на тётку, чем на мать.

Коишевская слишком поздно опомнилась, забрала дочку, начала её переделывать на свой манер, но девушка тем сильней привязалась к тому, что ей показалось лучшим и более красивым. Девушка не была чрезвычайно поразительной красоты, но вовсе не уродлива, а особенно её отличали пышные волосы и большие глаза.

Между матерью и дочкой начался конфликт, сначала без объявления войны, потом открытый. Панна Аньела не смела выступать против родной матери, но плакала, мучилась, а переделать себя не могла. Стражникова хотела сделать из неё хорошую хозяйку, а ей снились большой свет и такое общество, какое видела у тётки.

Поскольку влияние той, живущей по-соседству, всегда панне Аньела давало знать о себе, чтобы затруднить отношения, Коишевская даже переселилась в Кузницы, но попала из-под дождя под водосток. Нашла там гетманову, которая любила общество молодых весёлых девушек, а там всё было на французском соусе.

Познакомившись сначала с княгиней, Коишевская потом почти совсем отстранилась от неё, чтобы не баламутила ей дочку.

Повсеместно сочувствовали судьбе панны Аньели, страдающей под тяжёлым ярмом деспотичной матери, но с Коишевской было тяжело. Никто не мог её убедить, делала что хотела, согласно убеждению.

От окончательного разрыва с Высоким, который бы неминуемо наступил, защищало то, что Коишевская с дочкой, будучи набожной, должна была ездить в приходской костёл в Высоком.

Там она встречалась с княгиней, которая из милосердия к панне, а немного также, чтобы поставить на своём, навязывалась Коишевской.

Мать и дочь были недовольны друг другом, но ни та, ни другая измениться не могли. Стражникова была женщиной старой школы, а панна Аньела – ребёнком иного света.

Единственной надеждой матери было то, что сможет выдать её за такого шляхтича, о каком для неё мечтала, который бы сделал её счастливой и оторвал от легкомысленного общества.

Было известно, что девушка имела наличные деньги под подушкой, двенадцать тысяч злотых, а кроме того, и деревню, хотя её обременяли разные отчисления и кондикты. Двенадцатью тысячами нельзя было пренебрегать, девушка также была свежая, молодая, любила элегантность, умела щебетать и могла понравиться.

От кавалеров не было бы отбоя, но всякий боялся стажникову Коишевскую. Говорили, что держала мужа в строгости, знали, что с дочкой обходилась так же деспотично, никто не отваживался добиваться её руки.

В доме стражниковой людей бывало мало, она также не любила визиты и часто выезжала. Только в воскресенье и праздники видели, как она с матерью приезжала в костёл и молилась с грустным выражением лица. Сочувствовали её судьбе.

Толочко, который редко когда в воскресенье просиживал у гетмана, обычно направляясь к дому и хозяйству, панну Аньелу почти не видел и вовсе не знал. Его поразили фигура и личико, сердце его забилось. После мессы, когда выходили, он сразу на пороге спросил резидента гетмана, Снегурского, кто это такая.

– А что же это, пан ротмистр, вы нашей панны стражниковны не знаете? – спросил хорунжий.

– Если не ошибаюсь, первый раз её вижу, – сказал Толочко. – Панна вовсе ничего, а носит такую грусть в глазах, что мне её почему-то жаль, – сказал ротмистр.

– Потому что действительно доля её незавидна, – говорил далее хорунжий. – Коишевская, стражникова Троцкая, – почтенная и достойная матрона, но казак в юбке, трудно с ней жить. Также, я слышал, дочка там крест Господень носит с ней.

– Почему? – допрашивал Толочко.

– Потому что воспитывалась или часто жила у тётки в элегантном доме, согласно новой моде, и это к ней прицепилось, а Коишевская этого обычая и parle franse терпеть не может. Отсюда, по-видимому, между матерью и дочкой недопонимание. Коишевская, переехав в те края, приехала с субмисией и к гетмановой, а как там унюхала французишну, так её уже не поймать, ни втянуть, девушка в этой Кузнице одиноко мучается. Панна имеет приданое наличными двенадцать тысяч, а в дальнейшем будет иметь гораздо больше, ну, и красивая, и в голове, я слышал, хорошо, а никто не просит её руки. Взять дочку – это пустяки, но вместе с ней мать, вот это твёрдый орех.

Толочко слушал, но ни словом не отозвался, чтобы внешне не дать понять, что было в его голове.

– Если бы она хотела за меня выйти, я бы склочницы стражниковой не испугался.

Потом как-то дошло у них с гетмановой до разговора о женитьбе; она обещала его сватать. Толочко это напомнил. Того же дня в разговоре, когда княгиня Магдалина отправила его в Вильно, он, смеясь, вставил:

– Княгиня готовьте мне заранее обещанную компенсацию, потому что я о ней напомню. Даст Бог.

Гетманова, которая уже забыла о чём шла речь, спросила:

– Что же я обещала?

– Женить меня, – сказал Толочко.

– Правда! Правда! Припоминаю, – ответила она, – но я выполняю обещания. Что обещали – свято. Только послужи мне на этом Трибунале, чтобы я была хорошо обо всём осведомлена. Ты знаешь, что мой достойный гетман многим пренебрегает, я за него и за себя должна быть бдительной, а на вас рассчитываю как на Завишу.

– Если только – как на пана воеводу Миньского, – прервал Толочко в шутку.

– И не лови меня на слове, – добавила прекрасная гетманова, – а думай, как бы своё сдержать. Что касается меня, будь спокоен.

У Толочко, который завязал себе узелок на стражниковне Коишевской, она уже не выходила из памяти, была постоянно перед его глазами и, прибыв в Вильно, он только раздумывал, как бы её заслужить.

Тем временем, точно специально, когда был на мессе у ксендзев Бернардинцев, он увидел её там снова, потому что мать прибыла туда ради дел в Трибунале и привезла её с собой. В этот же день ротмистр знал, где остановилась стражникова, и искал уже, кто бы его представил.

Коишевская легко догадалась, что его сюда привело, но не показала этого, приняла его хорошо, расспросила, вытянула что было можно, и начала сразу собирать у знакомых информацию о Толочко. Но мало кто его знал, и она немного могла проведать.

Ротмистр уже не спускал с них глаз.

Приезжая на этот Трибунал, о котором ещё неизвестно было, отроется ли, будет ли, Коишевская имела целью два дела.

Во-первых, был устаревший процесс, и уже в третий раз он должен был обсуждаться de noviter repertis с Флемингом, а по сути нужно было отделаться от дочки и выдать её замуж за такого, который бы не дал ей превратиться во французскую модницу, потому что тех стражникова ненавидела. Она сама чувствовала, что не справляется с ней, поскольку не могла постоянно следить за ней; муж серьёзный, честный, мягкий и энергичный одновременно мог один её спасти, в скромной домашней жизни сделать её счастливой.

Коишевская уже достаточно узнала характер Аньели, чтобы знать, как с ней себя вести. Силой от неё ничего добиться было нельзя, нужно было использовать искусство и дать ей мужа, который удержал бы на хорошей дороге. Стражникова об офранцузившемся обществе говорила открыто.

– Оно очень ладно и элегантно выглядит, но легкомысленное и ведёт душу к погибели. Предпочитаю, чтобы моя дочка не так по-пански и прекрасно выглядела, а имела в сердце Бога, и так жила, как её прабабки.

Таким образом, она осматривалась, будто бы занимаясь процессом. Толочко, когда она получила о нём информацию, не понравился ей главным образом за то, что служил гетмановой.

Поэтому искала другого. В Вильне, заключая с ней знакомство, ей попался далёкий родственник Буйвид, Погожелский старостиц. Он прибыл в Вильно от имени отца, чтобы присутствовать на процессе, который был у него с Пжецишевскими.

Парень был красивый, воспитанный по-старинке, в боязни Божьей, а говорили за него стражниковой то, что по-французски не знал ни слова. Староста его воспитывал по старой традиции на Альваре и латыни, склоняясь сделать правником и фермером. Правника хотел из него сделать для своей выгоды, потому что постоянно вёл тяжбы и имел бесчисленное количество дел, фермером же должен был быть, потому что они имели на Жмуди за Ковном значительные угодья.

Сделал из него, чего желал, потому что Алоизий Буйвид среди шляхетской молодёжи держал первенство. Коня оседлать, в цель выстрелить, на саблях рубиться, речь сымпровизировать, на охотах в лесу неделями лежать в самое плохое время получалось у него легко. Не запускал также богослужения и в костёле так пел басом, что всех заглушал. Он одевался по-польски, густо, достойно, ярко и с некоторой элегантностью.

Но в салоне от него не было утешения, стоял как кролик, заикался и не знал, что делать с руками. Принимая старопольские добродетели, он принял также пороки, потому что, хотя был молодым, выпивал залпом полгарнцовые рюмки, и за столом удерживал поле самым старым любителям.

Обо всём этом Коишевская была осведомлена, но это её не оттолкнуло и не отбило охоты, за всё вознаграждало то, что французского не знал и на модника в парике не давал себя переделать.

Девушке Буйвид, пока не узнала его ближе, понравился, потому что был приятной внешности, а выглядел как лев, а женщины мягких и приятных мужчин не любят.

Но через несколько дней он весь открылся и Аньела глядеть на него не хотела, показался ей грубым, неотёсанным грубияном. А по той причине, что когда говорил, растягивал слова, как немного все литвины, она прозвала его (потому что немного знала литовский язык) zemajtys kokutis (жемайтийский петух).

Он казался ей смешным со своей бравадой, крикливостью и деревенскими манерами. Мать им восхищалась, девушка уже смотреть не могла.

Она не думала, что Толочко, который показался ей чересчур старым, и она знала, что был вдовцом, может стараться получить её руку.

В городе в течение этого времени предшествующего въезда князя-воеводы и открытия Трибунала состояние было такое, что об ассамблеях, забавах и ужинах нечего было и думать.

Лязг оружия заглушал музыку, умы были раздражены, люди были заняты важнейшими делами, и женщинам, которые выбрались в столицу на Трибунал, очень не повезло. Жизнь была невыносима. С утра несколько часов занимало богослужение, но потом, было нечего делать. Некоторые из дам, имеющих экипажи, ехали рассматривать лагеря или в магазины за покупками.

Наносили друг другу визиты, жалуясь, заезжали на кофе и полдник, а мужчины летали, навещая своих знакомых и разнося слухи.

Публичного места, где бы могло собраться более многочисленное общество, не было.

А оттого, что женщины разделяли чувства мужей и братьев, хоть бы сблизились друг с другом, пожалуй, развлекались бы острыми упрёками в адрес друг друга.

В более значительных семьях, как Радзивиллы, Сапеги, Любомирские, Массальские, Потии, Огинские, Прозоры, вечерами дома были открыты, забегал туда, кто хотел, каждому были рады, потому что каждый что-то приносил с собой, правду или ложь.

Таких посредников, которые, переезжая с места на место, невольно или добровольно служили для интриг, было достаточно. К ним смело также можно было причислить и пана Клеменса Толочко, потому что, хоть был старым и более серьёзным, также обходил дома и получал информацию, как другие.

Буйвид тоже крутился, особенно около Радзивиллов и Массальских.

У пани стражниковой, которая не имела большого дома, её общество не собиралось в большом количестве, но вечером всегда кто-нибудь был, и женщина не скучала.

Панна Аньела, которой в этой атмосфере старых по большей части людей или простачков было душно, сидела молча в углу. Для общества имела только панну Антонина Шкларская, которую ей подобрала мать.

Шкларская, достаточно богатая, но очень некрасивая, была уже старой девой. Сирота, не имея близких родственников, она чаще всего пребывала у приятелей, не будучи никому втягость, потому что любила быть деятельной, мастерски владела языком и имела отличное настроение. Её объединяли со стражниковой одинаковые понятия, ненависть к французишне, любовь к старому обычаю.

Одевалась Шкларская по-старомодному, чудно, ходила в немодных уже контушах, а роговки и роброны никогда не надевала. Это было особенное явление, но так как её уважали за доброе сердце, и знали по добрым поступкам, много ей прощали, что другим бы не прошло.

Шкларской было около сорока лет и сама уже говорила о себе, что, пожалуй, замуж не выйдет.

Щербатая, конопатая, с маленькими глазками, с широкими и толстыми губами, маленьким задранным носиком, широким и выступающим подбородком, очень некрасивая, несмотря на это, она имела что-то в выражении лица, в улыбке, что её делало сносной. Если бы чудно не одевалась, не покрывалась жёлтыми и красными кокардами, много бы на этом приобрела.

Когда женщины советовали ей что-то косательно одежды, она отвечала:

– Я одеваюсь для себя, не для людей, оставьте в покое, мне это нравится и квиты!

Разумеется, что Шкларская держалась с Радзивиллами.

– Чарторыйские и Флеминги нанесут нам немчизну. Немчизна и французишна это всё одно… это зараза.

Будучи вовлечена во все проекты стражниковой, она хотела заполучить Аньелу для Буйвида.

Она была противна девушке, потому что казалась ей смешной, но среди этой торжественной скуки, какая её окружала, была по крайней мере забавной, и это привлекло к ней панну Аньелу. Но большой помощью матери она не могла быть, потому что реального влияние ни на мгновение иметь не могла. Когда становилась в защиту старого обычая, стражниковна, не споря, замыкалась в молчании.

Тем временем решение – затягивалось. Толочко, имея в этом понемногу свой расчёт и стараясь приумножить гостей гетмановой, которая любила, чтобы вокруг неё крутились и шутили, хотел уговорить стражникову навестить соседку гетманову.

– Оставьте же меня, пан ротмистр, в святом покое! Что я там буду делать? Все эти восковые куклы болтают по-французски, а я этого языка не знаю и знать не хочу. Буду сидеть, как нарисованная.

– Всё же там и говорящих по-польски много найдётся, – говорил Толочко.

– Без меня, пожалуй, обойдётся, – сказала стражникова, – не хочу, чтобы Аньела привыкала к этому обществу.

– Я знаю, что пани гетманова была бы рада стражниковой, которую очень уважает.

Коишевская пожала плечами.

– Мне мой крупник с гуской больше по вкусу, чем её тефтели.

На этом кончилась первая попытка.

Они встретились потом в дверях костёла и гетманова поздоровалась со стражниковой именем соседки, приглашая её к себе. Коишевская поблагодарила вежливо, но холодно, что-то неразборчиво процедив сквозь зубы.

Высланное позже через придворного формальное приглашение также не помогло. Стражникова отговорилась болезнью.

– Я знаю, о чём у бабы речь, – сказала она Шкларской. – Знают, что у Аньелы будет приданое, и, наверное, какого-нибудь своего клиента хотят ей сосватать. Старая штука, но я их знаю, и моей дочкой никому не дам распоряжаться.

* * *

Неутомимым усилиям ксендза-епископа Каменецкого удалось наконец Радзивилловских приятелей, а через них самого князя склонить к примирению с Чарторыйскими.

С обеих сторон они дали согласие на эту попытку, уверяя, что она ни к чему не приведёт. Хотя из уважения к королю они готовы попробовать. Никто ничем связывать себя не хотел, так, чтобы в любое время под самым простым предлогом мог порвать договор и отступить.

Объезжая всех, епископ Красинский мог теперь убедиться, что те, кто были вместе и держались кучкой, не обязательно были друг с другом так связаны, как казалось. Во многих вещах Великого Литовского гетмана Массальского было трудно понять, а двоюродного брата князя-воеводы Радзивилла, польного гетмана Сапегу, на первый взгляд находящегося в партии Радзивилла, также подозревали, что жена его остужает.

Князь-канцлер обещал послать от себя кого-нибудь для переговоров, но смеялся и пожимал плечами. «Пусть поболтают, – говорил он, – чем это повредит, proba frei, князь-епископ».

Дошло до выбора места, где бы на нейтральной территории могли найти друг друга уполномоченные. Ксендзу Красинскому показалось подходящим пригласить в Радзивилловскую кардиналию. Это было обширное здание, в самом центре города, расположенное около костёла Св. Иоанна. В нём с залой для заседаний и с отдельными покоями для побочных переговоров на стороне проблем не было. Никто не спорил, назначили день и час, и хотя это должно было происходить priwatim и потихоньку, князь-воевода не преминул приказать, чтобы его двор и челядь выступили превосходно.

Сам же, не желая лично принимать участия в переговорах, он обеспечил только себе уголок в большой зале внизу, чтобы была возможность всё слышать и различить голоса.

Приятели советовали ему, чтобы лучше укротил своё любопытство и ждал результата отдельно, потому что опасались, как бы чем-нибудь раздражённый, он не вырвался из укрытия и всего своим нетерпением не испортил.

– Но что же, пане коханку, – сказал он, – вы понимаете, что я такой горячка! Меня это не охлаждает, не греет. Я знаю заранее, что из этого ничего не будет.

Уполномоченные от Чарторыйских должны были тогда прибыть в три часа и для их приёма всё было так готово, чтобы ничего не выдало, что там должно было происходить что-то необыкновеное. Поэтому люди ходили, стягивали стражу, приезжали гости, входили и выходили многочисленные Радзивилловские клиенты.

Епископ Красинский и каштелян Бжостовский ожидали уже с час, а на лице епископа легко было узреть, что был неизмеримо рад полученному результату своих усилий и себе приписывал такой многообещающий мир.

Князь также дремал на своём месте, прикрытый шторкой, которая маскировала открытые двери. Рядом с ним стоял, назначенный для посылок, молодой Ожешко, придворный, который был в этот день на службе.

Пробило три часа.

На улице было оживление, а перед кардиналией такая давка, что прибывающих, которых ожидали в любую минуту, в толпе не могли бы узнать. Догадывались также, что открыто они показываться не захотят.

Тогда ждали, нетерпеливо. На башне пробило первую четверть, Радзивилл велел немного приоткрыть шторку.

– Никого нет!

Никого не было. Вошёл подкоморий Нетышка, который имел к воеводе частное дело, а о съезде вовсе не знал. Его пришлось спрятать за шторой, чтобы не испугал гостей.

Чтобы освежить рты посредникам, Рдулковский предложил приказать принести вина. Князь только что-то пробормотал.

Епископ Каменецкий, очень живого темперамента, постоянно краснея и бледнея, смотрел на часы, и зубы его сжимались от гнева, который он подавлял в себе.

Малейшее движение, шелест обращали глаза всех на двери, которые до сих пор были неподвижны. Князь посмеивался над Нетышкой.

Следующие четверть часа показались веком. Бжостовский, на вид спокойный, сидел у окна и смотрел на улицу, с отлично деланным равнодушием. Красинскому, если бы даже хотел, этой холодности сыграть бы не удалось. Не скрывал темперамента, а так как он посвятил этим переговорам много времени и труда, намёк на сомнения в эффективности его стараний привёл его в невыразимое раздражение и почти гнев.

Ему казалось, что место было выбрано по обоюдному согласию и что прибытие не должно было быть предметом сомнений. Он взглянул на товарища, который равнодушно забавлялся шнурком от чашки.

Он приблизился к каштеляну.

– Половина четвёртого! – шепнул он.

– Половина четвёртого! – подтвердил Бжостовский. – Le quart d'heure de grace миновал, и un quart d'heure de disgrace. Что же будет дальше?

– Всё-таки de bonne ou mauvaise grace в конце концов прибудут, – сказал каштелян.

– И я так думаю, – добавил епископ.

На улице что-то застучало, оба выглянули. Огромный Радзивилловский фургон, запряжённый четырьмя бахматами, высоко нагруженный, въезжал в кардиналию.

За шторками послышался грубый голос князя-воеводы, прерываемый смехом. Епископ Красинский, который на месте устоять не мог, поспешил к князю-воеводе. Он изучал его глазами, на румяном лице князя не было ни малейшего признака возмущения или нетерпения.

– Такой день для охоты потерять меж четырёх стен на стульчике, в комнате – это грех! – пробормотал князь. – Пане ксендз-епископ, вы не можете этого оценить, потому что вы мыслитель, а не охотник, но я…

Дверь в первый покой открылась. Красинский поспешил посмотреть, кто пришёл. Придворные князя вносили бутылки и рюмки и расставляли их на большом столе.

Впрочем, никого не было. С улицы доходил тот же гул, состоявший из испуганных голосов и шёрохов, скрипа колёс, хлопанья кнутов, ржания кноей, лая собак, открывания несмазанных дверей, трения о неровную брусчатку тяжёлых колёс. Издалека доходил тонкий голосок какого-то колокольчика, который пищал как птичка в шумном лесу.

На пороге показался огромный гайдук, который головой почти достигал верхнего косяка. На нём был известный цвет Чарторыйских. Он медленно оглядел залу и, увидев епископа, которого в жизни не видел, но знал по описанию, приблизился к нему с поклоном, держа в руке карточку.

Красинский живо вырвал у него её и читал, читал и вычитывал. Он в гневе передёрнул плечами.

– Подождите ответ.

Гайдук вышел, поклонившись.

Епископ уже стоял за шторкой.

– Очень прошу у вас прощения, князь, – воскликнул он, – я не виноват. Мы договорились о кардиналии, а от Мороховского, секретаря Флеминга, я получил письмо, что нас ожидают у него.

– У Флеминга? – спросил воевода.

Последовало молчание.

– Езжайте к Флемингу, – сказал князь.

– С кем?

– Одни, пане коханку.

– Какая от этого польза?

– Ну, никакая, – сказал князь, – и собрание у меня ни к чему бы не пригодилось, но я всегда рад гостям.

Епископ был раздражён.

– Ваша светлость, поговорим серьёзно, кого вы назначаете от себя?

– Никого, никого, ксендз-епископ, – произнёс воевода, – хотят вести переговоры, пусть пришлют дипломата, я не думаю вести переговоры.

– Но вы согласились на это, князь! – воскликнул в отчаянии епископ.

– Я согласился слушать, голубчик, буду слушать терпеливо.

Сказав это, князь улыбнулся.

Красинский потерял терпение.

– Умоляю вас, пане воевода, давайте предотвратим напрасное кровопролитие, назначьте, князь, как обещали!

– Но из моих к ним никто не поедет, и я не могу искать переговоров, потому что в них не нуждаюсь, я соглашаюсь только на то, что предложения выслушаю.

За князем послышались голоса.

Одни энергично брали сторону Радзивилла, а другие Красинского.

Князь молчал, глядя вокруг.

– Ежели непременно нужно делать уступки, – сказал он, – пошлю им Шишлу и Дружбацого.

– Ну ладно, лишь бы имели полномочия князя, – воскликнул епископ.

Были это придворные князя-воеводы, которые обычно ездили при его карете.

Пробило четверть пятого.

Измученный и отчаявшийся епископ начал, ломая руки, нажимать на князя, который молчал, опустив голову. Все вокруг начали возвышать голос и никого уже услышать было невозможно.

Бжостовский встал у окна и, казалось, собирается отъехать ни с чем.

– Не вижу иного средства, – вырвался Красинский, – только сам, пожалуй, встану к князю канцлеру. Еду к нему за…

Князь Иероним задвигался, как будто он также хотел сделать какой-нибудь шаг, но взгляд воеводы его сдержал.

Радзивилл с равнодушной гордостью уже даже не смотрел на епископа. Казалось, переговоры его не интересуют, когда от Флеминга пришла новая карточка.

Со стороны князя наставивали его приятели, уставший воевода начал смягчаться.

– Езжайте, мой ксендз-епископ, – сказал он, – и скажите, что я им уступаю первый шаг, пусть говорят, что хотят, чем их могу удовлетворить. Я ни от кого ничего не требую, потому что имею за собой legalitatem, а они ссорятся. Как капризным детям, чтобы не кричали, им нужно уступить. Езжайте, ксендз-епископ.

Красинский не дал повторять себе дважды, кивнул каштеляну и пошёл к карете в ту минуту, когда князь приказал подать вина, и должна была начаться торжественная пьянка, о которой было нельзя пророчить, кончится ли сегодня, завтра или через три дня, когда все будут лежать бессознательными.

Не было двух дворов менее похожих друг на друга, чем князя-канцлера и князя-воеводы. Радзивилл представлял старый обычай, старое панство, лучшие времена, Чарторыйский был воплощением мысли Конарского, наполовину космополитом, пропагандистом реформ, сторонником просвещения и духовной связи с Западной Европой.

Даже на первый взгляд всё отличалось на этих двух дворах, хотя Чарторыйский полностью своего польского на европейский манер переделать не мог. Там были ещё видны придворные казаки, бояре, дворяне, одетые по-польски, но рядом с ними парики, французские фраки, шпаги, костюмы преобладали и шли вперёд.

Французский язык почти так же был там используем, как польский. Крутилось много иностранцев.

У Радзивилла можно было подумать, что находишься где-нибудь на востоке, у князя-канцлера вспоминался Париж. В кардиналии постоянно напивались, стрелялись, шумели, около Чарторыйских было тихо, люди ходили дисциплинированные и послушные.

Сам князь канцлер имел фигуру и черты лица очень аристократические, а воспитание и жизнь делали его типом магната, чувствующего свою силу и гордого ею. Радзивилл гнался за популярностью, Чарторыйский ею пренебрегал. Выпив, пане коханку иногда видел пана брата в шляхте, хотя, когда он ему сопротивлялся, он бил его на ковре. Князь Чарторыйский прислуживался убогой и тёмной шляхтой, но высмеивал её.

Флеминг свой немецкий тип сохранил нетронутым и был попросту смешным, но чувствовал также силу, какую имел, был горд и груб.

Епископ Красинский застал их обоих вместе, в обществе полковника Пучкова, приведённого для того, чтобы был прямым свидетелем событий и дал отчёт императрице. Полковник, мужчина средних лет, внешность имел довольно приятную и больше напоминал салонного придворного, чем солдата.

Когда епископ показался на пороге, Пучков, чувствуя, что может помешать, попрощался с князем-канцлером.

После его ухода Красинский, ломая руки, воскликнул:

– Ваша светлость, я не понимаю, что случилось. Я имел обещание, что кто-то будет послан на переговоры, мы ждали.

– Я ждал тоже, – ответил князь колко, – мне первому стараться и просить о мире не пристало. Я ждал, что мне предложит князь-воевода.

– А он ожидает, какие вы поставите, князь, условия мира, – сказал епископ.

Флеминг и канцлер поглядели друг на друга.

– Я прибыл узнать от имени воеводы.

Чарторыйский прошёлся по покою, молчал.

– Речь идёт о предотвращении пролития братской крови, об избежании гражданской войны.

– Всё это мы слышали, – ответил канцлер.

– Перво-наперво, – спешно начал Флеминг по-французски, – распустить то войско, которым он угрожает.

Канцлер дал знак движением руки, чтобы перестал говорить, последовало молчание.

Вошёл слуга с карточкой на подносе, которую Чарторыйский сразу начал читать, забыв о епископе.

Бжостовский тем временем, оттянув Флеминга в сторону, живо ему что-то говорил. Позвали из канцелярии писаря и князь передал ему какое-то чужое дело, оставив епископа в ожидании. Красинскому понадобилась вся его моральная сила, чтобы сдержаться и не вспылить. Затем канцлер сел и обратился к нему:

– Пусть это будет доказательством послушания с моей стороны, что поддаюсь вашим уговорам и готов вести переговоры с князем-воеводой.

– Давайте соберёмся где-нибудь в нейтральном месте, только не у воеводы.

Красинский, у которого было обширное помещение, хоть в монастыре, пригласил к себе.

На это согласились.

– Чем меньше мы должны совещаться, чтобы это пошло легко, – сказал епископ, – тем раньше я желал бы начать.

Начали рассуждать о возможности собраться в десять часов. Для князя было это слишком рано. Согласились на одиннадцать.

– Тем временем я свои условия мира прикажу написать чёрным по белому, – вставил канцлер, – чтобы потом не наговаривали на меня, что я желал невозможных вещей.

Потратив там время на выслушании жалоб, упрёков, насмешек над сторонниками короля, язвительных слов в адрес Брюля и т. п., уставший епископ сел в карету.

Каштелян Бжостовский стоял в княжеских дверях.

– Я не вижу нужды сопровождать епископа, – сказал он, – мы сделали всё возможное, речь идёт о том, чтобы его преподобие соизволил известить об этом воеводу. Я был бы лишним, как посредник, а как свидетель не нужен.

Красинский не настаивал, уставший, он залез вглубь поволзки и кони тронулись.

Вечер уже был очень поздний, но город не думал об отдыхе. В нём почти не было тёмного окна, кони, кареты, собаки проскальзывали под домами. Шинки внизу некоторых камениц, в глубине которых видна была давка и слышны крики, звучали дикой музыкой.

Сквозь окна, не закрытые ставнями, тут и там на светлом фоне стёкол вились какие-то тёмные странные фигуры.

Епископ рассеянным взглядом поглядел на эту меняющуюся, пободно лихорадочному сну, картину. Он уже хотел остановиться в кардиналии и этот мучительный день закончить возванием к желанным трактатам.

Кардиналию можно было различить издалека. Её окружали группы людей, стоящие на улицах вокруг и разглядывающие выезжающих и въезжающих. Говорили в тех толпах, что князь собирался выезжать на шестью медведях в город, иные утверждали, что выедет голым на серебряной бочке, как Бахус, и т. п.

Самые нелепые слухи держали там любопытных, которые прислушивались к шуму голосов, доносящемуся изнутри. Не было сомнения, что у воеводы пировали, а там редко пиршество кончалось без какой-либо вспышки.

Карета Красинского с большим трудом могла подъехать к воротам, только потом с помощью челяди воеводы, которая безжалостно разгоняла любопытных, вкатилась в освещённые ворота и огромные сени, так же переполненные народом, как улица.

Там царило веселье, как обычно после хмеля, а из пивных бочек ещё черпали.

Епископ Красинский вошёл в ту самую залу, где утром ожидалась конференция, но там никого не было. На креслах в углу спали несколько придворных, уже доведённых до того, что дольше на ногах держаться не могли.

Через открытые двери видна была вся шеренга покоев, более или менее заполненных гостями, а в конце ярко освещённые столы, за которыми принимал воевода.

Здесь царило молчание, за которым попеременно следовали порывы смеха и крики.

Епископ остановился и подумал, подобало ли ему в таком важном деле подойти к так мало приготовленным к нему людям, но надеялся, что найдёт кого-нибудь трезвым и сможет сдать ему то, с чем пришёл. Времени не было. Поэтому он подошёл к княжескому столу, густо облепленному обществом, которое чокалось рюмками и охотно выпивало.

Дело было в том, чтобы разглядеть кого-нибудь, с кем бы можно было поговорить.

Он размышлял ещё, когда почувствовал, что кто-то схватил его за руку. Был это молодой Жевуский, на весёлом, но не показывающем никаких последствий опьянения лице которого рисовалась насмешка и пренебрежение к этой компании, в которую был вовлечён…

– А! Ксендз-епископ, – воскликнул он, – вы прибыли слишком поздно, мы все уже под хмелем и к нам теперь подстроиться трудно.

– Но я пришёл по важному делу, – прервал епископ, – я хотел бы его сдать кому-нибудь, помогите мне, прошу.

– Знаю, знаю, – отпарировал Жевуский, – но не вижу, кого бы мог порекомендовать, все пьяны, даже Нарбут.

Он поднялся на цыпочках, ища глазами. Красинский стоял почти в отчаянии. Затем князь-воевода, который держал в руках против света маленькую рюмку и любовался янтарным цветом вина, которое в нём содержалось, случайно разглядел стоящего напротив него епископа и живо задвигался. При каждом его движении бдительные телохранители вставали со стульев, беспокойно спрашивая, что прикажет.

– Ничего, оставьте его в покое, я должен идти.

Широко расступились, а Радзивилл энергичней и поспешней, чем можно было ожидать после долгого пира, подошёл к епископу, который шёл ему навстречу.

Он взял его под руку.

Тут же был затемнённый кабинет, который освещала только одна алебастровая лампа. Не было в нём никого, кроме конюшего Моравского, который дремал.

– Ну что, пане коханку? Что? – начал князь. – Чего они хотят? Стёкла из окна или кафель из печи?

– Мы ещё не знаем, – сказал епископ, – но в конце концов мы имеем обещание, что завтра они принесут мне свои требования, куда князь будет милостив послать кого-нибудь от себя, чтобы мог договориться.

– Это так легко, – пробормотал князь и на минуту задумался. – Это разные взгляды. Трибунала в их руки отдать не могу. Преобладание должно быть со мной, но неприятных мне людей я могу принести в жертву. Русских не хочу иметь на своей шее, а Пучков мне сено и овёс может проесть. Если бы биться с саксонцами и немцами, это ещё полбеды, но со своими… В конце концов что-то им уступлю, но цыц, цыц!

Князь приложил палец к губам.

– В каком же они расположении?

Епископ сделал гримасу.

– Князь-канцлер твёрд, – сказал он.

– Чем слабее будет, тем сильнее затвердеет, – вставил воевода.

– Кого вы пошлёте? – спросил Красинский.

Воевода погрузил взгляд в пол, словно на нём кого-то искал.

– На узелке, пожалуй, потяну, – сказал он, – сам не знаю. Посмотрю.

Красинский уже не настаивал, несколько раз повторил час и место, назначенное в монастыре.

– Что вы думате? Будет что из этого? – спросил князь.

– Это зависит от вас, ваша светлость. Ежели есть добрая воля сохранить мир.

На это ответа не было, Радзивилл вздохнул, приказал себе и епископу принести по бокалу старого вина, вытер пот со лба и, сев на канапе, бормоча что-то, уснул.

Красинский, который всё ещё считал, что он глубоко задумался и готовился отвечать, остолбенел. Подозревал его в притворстве, но тот был очень искренним; князь храпел и, опустившись на подлокотник сидения, почивал после дневных трудов.

Епископу ничего не оставалось, как потихоньку удалиться, потому что скорого пробуждения нечего было ожидать.

Он вышел сильно раздосадованный этой неудачей. На пороге встретил его молодой Жевуский.

– Не могу ни сам князю сон прервать, – сказал он ему, – ни ждать, пока проснётся. Час поздний. Будьте любезны завтра напомнить воеводе о нашем с ним разговоре и просите, чтобы сдержал мне слово, ежели обо всём не забудет.

– Об этом не бойтесь, – сказал Жевуский, – если захочет помнить, будет, не ему надо напоминать.

Красинский уже хотел удалиться, когда любопытные, которые его поджидали, приблизились и окружили его.

Все хотели узнать, чем всё-таки закончатся эти военные приготовления. Никто, по-видимому, не желал катастрофы и гражданской войны. Епископ смог успокоить их, сказав, что ни в ком не видел излишнего стремления воевать.

– Наш князь, – отозвался Нарбут, – на братскую кровь также не наступает, но охраняет Радзивилловскую честь и целиком её должен консервировать. Не нужно доводить его до крайности. Против него готовят позорные манифесты, это известно, в которых делают его тираном, злоупотребляющим законами. Эти листовки ходят уже из рук в руки; дай Боже, чтобы он не узнал о них, потому что те, кто их писали, заплатят за чернила кровью.

– Ничего о них не знаю, – ответил епископ.

Рдултовский оглянулся вокруг, медленно и осторожно доставая из кармана свиток бумаги.

Сосредоточились около него, наступила тишина. Жевуский побежал убедиться, что воевода спит.

Рдултовский держал целиком густо исписанный листок, на который отовсюду сбегались взгляды, прочитал из него несколько отрывков, касающихся больше мечника, чем воеводы, якобы своим поведением доказывающего презрение ко всевозможным законам, где его делали Катилиной и непослушным его величеству королю и Речи Посполитой. Однако он вскоре сдержался, видя возмущение приятелей воеводы и опасаясь, как бы у него не вырвали манифест, спрятал его глубоко за жупан спереди.

Некоторые из господ почти отрезвели от впечатления, какое произвели на них фрагменты манифеста. Угрожали, желая узнать имя автора, а Рдултовский добавил:

– Если бы это дошло до ведома князя, не склонило бы его, наверное, к уступкам, но побудило к мести.

– Он заткнул бы ему рот этой бумагой! – воскликнул Войнилович. – Пока бы его собстенная нечестность не задушила.

Так начали выкрикивать, что наконец и сон воеводы прервали.

Он встал, потирая глаза и спрашивая о причине этого шума, но о ней не рассказали, приписывая шум отличному вину, которое обычно так шумит, когда попадает в добрые головы.

Это пиршество, может быть, окончилось бы сном, если бы воевода, чувствуя себя после короткого отдыха отрезвевшим, не пожелал de noviter repertis начать возлияния из другой бочки.

Отправили приказ, чтобы на стол принесли новые графины, к которым потребовали новой закуски, так что служба заново должна была накрывать и ставить полдник.

Эту лёгкую закуску, кроме ветчины, водок, пряников, сладостей, для более важных желудков, должны были обеспечивать фундаментальные блюда телячьего и бараньего жаркого, зраз и бигосов, которые приветствовали громкими аплодисментами.

Князю это напоминало охоту и завтрак в лесу, отсюда сразу завязался разговор о последнем медведе, замеченном в Налибоках, который содрал на голове кожу псарю, но здоровый холоп поправился; только что более толстую шапку должен был использовать.

Посыпались охотничьи анекдоты, которые на какое-то время позволяли забыть о канцлере, о Чарторыйских, о всяких досадах.

Ничего удивительного, что при бигосе и новых рюмках на перекусе время прошло незаметно, так что колокола в монастырях звонили на заутреню, когда князь пошёл в кровать.

Из гостей значительнейшая часть, не разъезжаясь по домам, разместилась в кардиналии как могла. В зале набросали сено и солому, в покоях были использованы канапе и кресла. Молодой Жевуский, который взял на себя напомнить князю-воеводе, что послов от него епископ будет ждать в одиннадцать, заснул также сном молодых и праведных.

Никто не смел с утра будить уставших и бил десятый час, а воевода не встал ещё и Жевуский только что проснулся.

Он тут же вспомнил о своём обещании, но исполнить его не мог. Князь спал, а когда начал звать слуг, было около одиннадцати. Наступал обычный утренний режим, первый завтрак, молитвы, потом срочные рапорты, и Жевуский не попал к воеводе, только позже.

– Ксендз-епископ Красинский говорил мне вчера, – сказал он после приветствия, – что вы князь, обещали кого-нибудь прислать к нему в одиннадцать часов.

– Гм! – отозвался князь. – Действительно так, но до одиннадцати далеко.

– Не придёт раньше как после одиннадцати часов, – рассмеялся Жевуский.

Князь поднял глаза на часы.

– Мы проспали, – сказал он спокойно, – нет ничего плохого в том, что заставляем ждать себя.

– Езжайте сами к нему и объясните, как хотите, и потребуйте, чтобы Чарторыйские свои desiderata прислали в письменном виде. Больше там делать нечего.

* * *

Гетманова была рада, что сопровождала мужа в Вильно, потому что городская жизнь ей больше была по вкусу, чем Высокое литовское, которое называла пустыней. В этот раз, однако, много вещей её выводило там из себя и портило настроение.

Тогда муж должен был расплачиваться.

Уже заранее решался вопрос чрезвычайной важности: должен ли был, согласно праву и обычаю, польный гетман дать солдат для несения караула при Трибунале? Великий гетман или булава поменьше были к этому обязаны.

Массальский заранее открыто объявил, что если дойдёт до открытия Трибунала, что казалось более чем сомнительным, он стражи не поставит. Пане коханку знал об этом, но рассчитывал на двоюродного брата, польного гетмана Сапегу, что тот ему уже отказать не может.

Несмотря на такие близкие семейные отношения, они теперь не часто виделись. Сапега, находящийся под каблуком жены, избегал воеводу, а Радзивилл из-за гетмановой, которой не любил, не спешил к брату.

Однако же эту стражу для Трибунала заранее нужно было обеспечить. Чтобы прийти к соглашению он отправил Войнилловича.

Гетман Сапега считался мягким человеком и гипкостью ума не отличался, но когда ему нужно было выкрутиться, имел счастливые инстинкты. Когда Войниллович вспомнил о страже, тот, сообразив, что пришёл ради неё, сразу заболтал его собственными интересами, потому что знал, что они его горячо интересовали. Таким образом, начали разговор о них и трибунальская стража осталась в стороне, потому что позже подошло больше особ.

Князь ничего не узнал, но в этот день Сапега пришёл к жене, как обычно, с целью посоветоваться. У гетмановой были разные способы управлять мужем. Первый: она инсинуировала ему то, чего желала, так, что он думал и делал согласно собственному вдохновению то, что она ему продиктовала.

Часто даже для отвода глаз она делала вид, что придерживается противоположного мнения и что послушно подчиняется воле мужа.

Но когда не имела времени и теряла терпение, срочно ей было, тогда прямо наступательным боем брала мужа и диспутировала, как ей поступить.

В случае сопротивления и ссоры на неё нападала истерика, обмороки, сердечный смех и тогда воевода-гетман, целуя на коленях ножки, просил прощения и удовлетворял приказы.

Над положением мужа в этом Радзивилловском деле гетманова долго думала. Гетман в родственных отношениях с воеводой и был не рад его подставлять, но с другой стороны тесная связь соединяла его с разными лицами противного лагеря. Поэтому ему не подобало ни для той, ни для другой стороны показать себя послушным, должен был остаться нейтральным, а вину перекладывать на людей и обстоятельства, которые вынуждали его воздерживаться от деятельного участия в этом споре.

Быть может, действуя по своей склонности, он бы поддержал Радзивилла, но знал, что жена это не разрешит. С ней следовало доверительно поговорить об этом предмете.

Воеводина также хотела удостовериться, что её муж не даст склонить себя к явной поддержке воеводы.

Когда гетман вошёл в комнату жены, которая ещё почивала, одетая в пеньюар, он нашёл её хмурой и грустной. Поцеловал её в лоб, в руку, и сел при ней, спросив о здоровье.

– Невозможно быть здоровой, – сказала гетманова. – Люблю жизнь, движения, веселье, не терплю скуки и молчания, у меня их достаточно в Высоком, но тут снова шум, настоящий ад. На улицах стреляют, бьются, преследуют друг друга и всё чаще мы узнаём о какой-нибудь новой авантюре.

Гетман отпарировал:

– Душа моя, тебе нужно поехать в Вильно! Я говорил и предостерегал, что здесь отдыха тебе не дадут.

– Я боялась тебя одного отпустить, – добавила прекрасная дама, глядя в зеркало. – У тебя слишком доброе сердце, люди с тобой делают что хотят, а ты потом за чужие беды расплачиваться должен.

Сапега слушал давно ему знакомые упрёки.

– Я не такой добродушный и послушный, как ты думаешь, – парировал гетман, – а тут именно такой casus, что нужна энергия. Радзивилл много требует, а не всё по его воле может быть.

– О чём речь? – спросила княгиня.

– Об очень многих вещах, – говорил гетман. – Ты знаешь, какое близкое нас соединяет родство, следовательно, он хочет, чтобы я шёл с ним туда, куда бы он ни намеревался пойти.

– Я надеюсь, что ты сам видишь, как это невозможно, – прервала гетманова. – Князь Кароль, благодаря людям, что ему льстят, заливает себе голову, сходит с ума, восхищается, портит отношения с целым светом, но в конце концов он всегда справится, ему есть что сыпать и чем рты заткнуть, а те, что ему помогают, падают жертвой.

– Я слово в слово говорил это вчера, – сказал Сапега. – Кажется, что Трибунал, несмотря на Чарторыйских, будет открыт, хотя бы дошло до кровопролития, но вместо крови польются чернила. Известная вещь, что Трибуналу принадлежит почётный караул, который должны обеспечить гетманы. Гетман Массальский прямо объявляет, что его не даст. Что же тогда? Обратятся ко мне, чтобы я его прислал. Не имею никакой причины, чтобы в нём отказать.

Губы гетмановой невольно сжались от гнева, она гордо выпрямились.

– Как это! Ты думаешь ему стражу поставить?

– Прошу прощения, я думаю, как не поставить, но дай же мне на это возможность, – ответил Сапега.

Княгиня опёрлась на локти и думала.

– Испорчу отношения с Радзивиллом, это неизбежно, но позже мы помиримся с ним, не важно, главная вещь в том – почему я должен ему отказать в том, что надлежит каждому Трибуналу? Почему?

Задав этот вопрос, на который, действительно, ответить был трудно, гетман встал и пошёл дразнить любимого попугая жены, которого всегда доводил до злости.

Княгиня позвонила и приказала накрыть клетку. Ничего не отвечала.

– Ты уверен, что Трибунал будет? – спосила она мужа.

– Так кажется не мне одному, но всем, – говорил Сапега. – У Чарторыйских нет сил, чтобы выставить их против воеводы, primo, впрочем, они сами не хотят согласиться на какое-либо согласие и примирение, резервируя себе будущее.

– Красинский надеется их примирить.

– Он не знает ни Радзивилла, ни Чарторыйских.

– Ты так думаешь?

– Трибунал будет, – засмеялся гетман, – и караул будет нужен. Пошлют к Массальскому, который, естественно, откажет. Дойдёт очередь до меня. Почему бы мне не дать почётный караул, не знаю.

– Вещь очень простая, – живо начала воеводина, – не дашь, потому что великий гетман его не дал. Ты заслонишься прямо его примером. Тебе не принадлежит эта честь, ты не захочешь ни узурпировать её, ни присвоить себе незаслуженных привилегий.

– Гм, – сказал задумчивый Сапега, – это слабый аргумент.

– Напротив, очень сильный.

– А что хуже, – прибавил Сапега, – что, делая потом из этого вывод, можно подумать, что польный гетман подвластен гетману великому и зависит от него. Обесчестят мою булаву.

– Правда, тут нужно подумать, – отвечала гетманова, – а всё же я против того, чтобы ты давал ему караул и показал себя также слугой Радзивилла. Булаву он на этом не приобретёт, а ты потеряешь. Ты должен показать себя не зависимым от них. У Радзивилла больше денег, но Сапега не хуже, чем он.

– Это не подлежит сомнению, – подтвердил князь, выпрямляясь и становясь гордым.

– Аргументов для защиты найдётся достаточно, – прибавила княгиня, – но заранее скажи, что караула дать не можешь.

– Да, я вижу, что не могу, – шепнул Сапега, – но мне нужно что-то, на что можно опереться. Порвать с Радзивиллом – вещь грозная; во-первых, ты знаешь, что он на всё готов, даже за саблю схватиться, когда напьётся, а теперь пьёт, как никогда; во-вторых, с Радзивиллом поцарапаться это пустяки, но он – это половина Литвы. Кто не с ним, тот против него, на каждом шагу будет что-нибудь угрожать.

– Я тебя спрашиваю, что приобрёл ты на его родстве и дружбе? – воскликнула княгиня. – Даже маленькой бочки вина не получил.

Княгиня минуту помолчала, давая мужу отдохнуть, и он ходил, глубоко задумавшись.

– Мы ждём, какой оборот примут дела, – сказала она, понизив голос. – Я тебя ни в чём не хочу упрекать и диктовать, поступишь, как тебе собственное убеждение советует, но не надо спешить ни с каким объявлением и избегать князя, чтобы не связывать себя любым полусловом.

Видно было, что этому послушанию супруга гетманова была очень рада, надеялась, начав так ловко, довести дело о карауле до желанного конца. Ей даже не нужно было так резко выступать против пана воеводы, что всегда потом оставляло неприятное впечатление на Сапоге.

Он очень хорошо знал его и все его изъяны, но в то же время любил и не хотел с ним разрывать отношения.

Удалив мужа, потому что подходило время одеваться и час, когда принимала визиты, княгиня поспешила с туалетом и, едва надела платок, послала за Толочко, которому хотела дать новые инструкции и что-нибудь от него узнать. По меньшей мере два раза на дню ротмистр должен был появляться у неё, а он усердно выполнял свою службу, потому что панна Анна с каждым днём ему всё больше приходилась по вкусу и на влияние протекторши он возлагал самые большие надежды.

Толочко уже был в городе и собирал слухи.

– Как обстоят переговоры с Чарторыйскими? – она нетерпеливо его спросила.

– Вчера не прошли, – ответил Толочко, – а князь пил потом со своими до утра. Сегодня Чарторыйские подадут свои требования.

– Не знаешь, какие? – продолжала она дальше.

– Я знаю только, что они будут непомерно требовательными, – сказал Толочко. – Поскольку на князя сильный крик, что всё хочет делать силой, Радзивилл может что-нибудь уступить, чтобы дать королю доказательства, что был ему послушен и желал согласия, но всех условий не примет.

Она приблизилась к ротмистру.

– Помните при каждой возможности прививать гетману то, что караул для Трибунала он дать не должен. Люди бы подумали, что он слуга князя-воеводы. Не хочет дать Масальский, не должен дать Сапега.

Толочко поклонился.

– Вчера, кажется, для того, чтобы проветриться, сюда приезжал Войнилович, желая понять гетмана, но, по-видимому, даже речи о том не было. Князь осторожен.

Жена рассмеялась и пожала плечами.

– А, если бы за ним не следили, – сказала она, – каждую минуту бы нам шутки устраивал. Он добрый и мягкий до избытка, а этого несносного воеводу уважает, хотя он насмехается над ним.

– Мой ротмистр, – докончила, спеша, гетманова, – беги, прошу, чтобы мы знали, как обстоят переговоры.

Толочко низко поклонился и исчез.

Причина, из-за которой пани гетманова спешила в комнаты, была такова, что она ожидала очень желанного гостя. Легкомысленная и кокетливая, и с детства привыкшая забавляться по меньшей мере каким-нибудь одним романом, гетманова не имела сердца, не любила мужа, никого из тех, которым кружила голову, но сама головой и фантазией порой возбуждалась. Тогда нужно было чудо, чтобы не выставить себя на злые языки, на ревность мужа, на клевету и тысячи неприятностей.

Всё это она готова была вынести, лишь бы настоять на своём, и того, кого хотела иметь у своих ног, вынудить сдаться на милость. Сердце в этом принимало очень маленькое участие, но самолюбие наполняло её почти безумием, когда встречала трудности.

Эти легкомысленные романы, которые обычно долго не продолжались, не выводили её никогда из того аристократического света, в котором она жила. Те поклонники, которыми она гордилась, все принадлежали к самым известным семьям, к молодым звёздам двора и столицы. Были это обычно те поклонники моды, которыми все интересовались, сердец которых добивались все прекрасные дамы. Преодолеть трудности, отобрать у соперницы – играло тут также большую роль.

К этим прекраснейшим явлениям данного времени принадлежал уже известный высоко достигающими романами племянник Чарторыйских, Литовский стольник Понятовский. Он как раз возвращался из Петербурга и находился в Вильне.

Глаза всех женщин были обращены на него. Красивый, приятный, остроумный, француз воспитанием, любовными успехами он прославился уже, начиная от Парижа до северной столицы. Ему предсказывали великое и прекрасное будущее.

Опекала его, кроме дядьёв, очень привязанная к нему тётка, гетманова Браницкая, и те, что были в связи с канцлером и Чарторыйскими.

Сапежине было достаточно встретить его пару раз, чтобы очень пламенно влюбиться в красивого юношу и поклясться его завоевать. Ей было это важно тем паче, что молва разглашала, что якобы он любил уже воеводину Мстиславскую Сапежину, сестру молодого старосты Браницкого.

С пани воеводициной гетманова была в самых скверных отношениях, ненавидела её, не терпела.

Вырвать у неё литовского стольника было теперь главнейшей задачей, которой готова была всё пожертвовать. К этой цели она направляла всё, что только делала.

Стольник, имея более давнее знакомство с воеводициной, до сих пор, казалось, больше склоняется к ней, но гетманова уже сумела его раздразнить, притянуть, заинтересовать так, что он начинал её искать и преследовать её.

Воеводина красотой не могла конкурировать с соперницей, но темпераментом, смелостью, страстью её превосходила.

Препятствием гетмановой было то, что в кругах, в которых обращался стольник, она была наполовину чужой. Но женщины не обращали особенного внимания на политику мужей и семьи и не гнушались почестями, происходящими из неприятельского лагеря.

Ради встречи со стольником гетманова нанесла несколько визитов, не обращая внимания на то, что их могли фальшиво истолковать.

И теперь также она ждала у себя лиц, с которыми Сапега избегал отношений. Свой салон она провозгласила нейтральным, всякие интриги из которого были изгнаны, а должны были в нём править веселье и развлечения.

Стольник уже однажды приходил туда и нашёл такой приём, что одна благодарность вынуждала его вернуться.

Его с нетерпением ожидали в Антоколе. Тем временем одна за другой заезжали кареты, а ни молодой Браницкий, староста Галицкий, ни он не показались. Вечером же принимала у себя воеводичева, – и там, там стольник обязательно должен был находиться.

Гетманова, задетая за живое забывчивостью, думала теперь, ехать ли на вечер к ненавистной сопернице. Она содрогалась от этой мысли, но нигде быстрее и увереннее не могла встретить стольника, когда так было нужно его видеть и говорить с ним. Она решила сдаться своей судьбе, побороть себя, ехать, а потом жестоко отомстить. Отказаться от стольника было для неё то же самое, что отказаться от жизни. Теперь жила только им!

Дамы, что её в это утро навещали, могли узнать по лицу, взгляду, голосу, что её что-то до наивысшей степени разволновало, но она столько могла иметь причин для беспокойства! Никто не отгадал тайны.

Для стольника Понятовского, который почти всю свою молодость провёл с иностранцами, за границей, во Франции, Англии, Дрездене и Петербурге, собственный край был интересной и новой страницей. Он много о нём слышал, видел его очень мало.

Это бурное основание Трибунала было для него первым практическим изучением обычаев и людей. С непомерным любопытством ехал он в Вильно, а оттого, что там ожидали и боялись даже битвы и кровопролития, пани гетманова Браницкая ловила всех, прибывающих из Литвы в Белосток, выясняя, не случилось ли что с любимым племянником.

Стольник, хотя сильно заинтересованный этой драмой, кажется, не имел ни малейшей охоты играть в ней деятельную роль. Француз одеждой, он саблей не владел и в контушевые события вдаваться не думал. Но с юношеским любопытством смотрел на этот свет, знакомый ему только из описаний и того, что иногда показывалось в Волчине.

Не удивительно также, что в тот день, когда все подглядывали и подслушивали, что делается и выясняется у ксендза-епископа Красинского, он же со старостой Галицким объезжал красивых дам и дома, в которых надеялся увидеть молодые личики.

По дороге стольник намекнул об Антоколе, но староста имел от сестры инструкцию: «Вези его куда хочешь, только не к гетмановой. Эта злая кокетка поклялась отнять его у меня». Между сестрой и братом была самая нежная связь, очень тесная. Воеводина спасала его, когда он проигрывал в карты, он служил ей послом к тем, с которыми ей нужно было, а не могла, сблизиться. Её приказ был для старосты важнее, чем всякие другие соображения.

– На Антокол! – подхватил он. – Смилуйся, ведь это на краю света, а гетманова уже сегодня после стольких пережитых приключений не может быть такой привлекательной, чтобы ради неё пускаться в дорогу. Избавь меня и себя от Антокола.

– Не могу, дорогой староста, – ответил стольник, – я должен нанести визит гетману, о котором мне сейчас напоминал дядя, не для неё еду, а для него.

– Не застанем его, – ответил Браницкий.

– Это как раз стимул, чтобы ехать сейчас и только отметиться у него, не подвергая себя скучному разговору с ним.

Браницкий задумался.

– Значит, у гетмановой не будем? – спросил он.

– Отметимся у неё и у него, – повторил Понятовский, – кажется, что он нас не съест, – сказал, смеясь, стольник.

Час для визита был поздний и поэтому гетманова уже не ждала желанного гостя, когда карета подъехала к крыльцу. Гетмана дома не было, но услужливый камердинер громко объявлял, что пани дома и примет.

Браницкий сделал гримасу, он был уверен, что его ждёт суровый выговор от сестры, но не было возможности предотвратить. Они вошли в салон.

Нужно было видеть счастливую гетманову, которая выбежала навстречу стольнику, едва поглядела на старосту, подхватила Понятовского и, оставляя Браницкого одного, унесла добычу с собой в кабинет.

Злой и кислый Браницкий шёл за ними.

– Какое же это счастье, – щебетала, испепеляя его глазами, княгиня, – что пан стольник соизволил о нас вспомнить! В самом деле, не знаю, как вас благодарить… и где этот день записать.

– Я знаю, что запишу его в благодарном сердце, – ответил Понятовский, – я так незнаком с обычаями, с часами, что не смел льстить себе, что буду счастлив застать пани гетманову. Я спорил об этом со старостой.

– Который утверждал, что меня нет? Не правда ли? – злобно смеясь, воскликнула княгиня. – Но что-то иное у пани воеводицины, которая пресыщена обществом и может себе позволить не принимать, когда её кто-нибудь соизволит навестить. У меня такая жажда, живу в пустыне…

– В пустыне! – подхватил староста. – Но у вас многочисленное и очень видное соседство.

На это замечание гетманова не отвечала, кокетливой улыбкой приманивая Панятовского, которому живо что-то начала шептать.

Стольник также забылся. Оба в тихой, дружеской беседе удалились от старосты и оставили его в пустом салоне для искупления.

Поэтому староста должен был разглядывать огомный портрет Льва Сапеги, в кармазиновой делии стоящего у стола, на котором лежал привилей с увесистой печатью.

Должно быть, мало его это развлекало, потому что постоянно кашлял, давая знать о себе, не в состоянии обратить ни внимания товарища, ни прекрасной гетмановой.

В конце концов княгиня сжалилась над ним и обратилась к нему:

– Прости меня, пане староста, – сказала она, – что присваиваю себе гостя, которого вижу так редко, а у вас он каждый день. У нас было важное дело, потому что я, признаюсь открыто, вмешиваюсь в политику и интригую открыто.

Браницкий не мог сдержаться от злобной шутки, которой хотел заплатить за пренебрежение.

– За кем же и для кого пани гетманова может интриговать, – воскликнул он, – потому что гетману, я полагаю, хватает самого себя, а Брюля нет в Вильне?

Гетманова от гнева заумянилась.

– Вы угадали, – сказала она гордо, – на самом деле у меня есть поручение министра, чтобы толкнуть к миру, и интригую изо всех сил ради него.

– А я за войну, – сказал Браницкий, – потому что у меня солдатское призвание, а всем нам здесь так опротивело воевать словами, что мы рады бы, чтобы однажды стали решать сабли.

– Возвращайтесь, пан, в Австрию, – воскликнула княгиня, – где вы собрали первые лавры.

Стольник, видя, что оборот разговора может быть опасен, поспешил в него вмешаться.

– Я с пани гетмановой голосую за мир и готов записаться к вам в помощники.

Княгиня пыталась задержать своих гостей, но староста достал часы и безжалостно снова напомнил время.

– Моя сестра ждёт нас, – сказал он, зная, что этим напоминанием досадит княгине, потому что был в курсе всех дел.

– Не смею задерживать вас, – отпарировала княгиня, – тем более, что сегодня вас ещё надеюсь увидеть, вечером я собираюсь к княгине-воеводичевой, по которой скучаю, так давно её не видела.

Отплатив так старосте, гетманова попрощалась с гостями, а стольник, поцеловав её белую ручку, сел с Браницким в карету.

– Она очень постарела! – сказал насмешливо староста, когда они отъезжали от крыльца. – Ничего удивительного, она ведёт жизнь весьма актвную. Гетманы при муже говорят, что она заменяет в Варшаве молодого Брюля, в Высоком хозяйничает, в Вильне заседает в Трибунале, участвует в сеймиках в Вылковыске и Слониме.

Стольник улыбнулся, слушая.

– Я нахожу, что для вдовы она выглядит очень молодо, – отозвался он. – Работа её, видно, не мучает, потому что счастливо одарена.

– Только не расхваливай её перед моей сестрой, потому что, хоть они обе Сапежины, мне кажется, что не очень любят друг друга.

Стольник и сам, должно быть, об этом догадывался.

Они сменили тему разговора и дорогу, потому что, вместо того, чтобы навестить воеводичеву, Понятовский пожелал вернуться к князю-канцлеру, а староста должен был согласиться на это. Сам, однако, не пошёл к нему, и, высадив там стольника, поехал к сестре.

У князя-канцлера хотя бы на первый взгляд царило спокойствие, тихие шёпоты и разговоры все обращались около текущих переговоров. Оттуда ожидали известий, которые не приходили. Этому удивлялся князь-канцлер, который знал Радзивилла и думал, что, прочитав условия мира, он сразу сорвёт переговоры.

Были они далеко идущими и рассчитанными на то, чтобы отбить охоту. Их, однако же, должны были принять во внимание, раз не возвращались ни те, что с ними поехали, ни они.

– Значит, князь-воевода слабее, – сказал он, – нежели мы его себе представляли, если примет наши кондиции. Но что мы будем делать, если он согласится на них? Будет нечем похвалиться перед Пучковым.

– Да, – ответил воевода, – но вы забываете, что это наши условия, не совсем все… Найдутся дополнительные.

Князю-канцлеру становилось грустно. Хотя его уполномоченные имели ещё инструкции и знали, о чём шла речь, он боялся сделать фальшивый шаг. Беспокойство так им овладело, что, поглядев на племянника, у него появилась мысль послать его к Красинскому. Однако прежде чем он открыл рот, карета, везущая одного из уполномоченных, остановилась перед домом и он вошёл в комнату.

Князь обычно серьёзный и воздержанный, в этот раз подошёл на несколько шагов и с признаком нетерпения воскликнул по-французски:

– Но что же вы могли делать так долго? Пожалуй, вы меня не поняли. Моих условить они всё-таки принять не могут и пожертвовать своими приятелями; зачем было напрасно диспутировать? Я послал условия им не для того, чтобы надеяться, что будут приняты, а для того только, чтобы были отклонены.

– Да, – ответил молодой староста, по которому было видно, как был недоволен оборотом дел. – Да, мы рассчитывали на то, что они не примут наших требований, а они взяли их для обсуждения и, если не ошибаюсь, согласятся на всё.

Возмущённый канцлер аж выкрикнул:

– Но это предательство, мы попали в капкан. Вы знаете, пане староста, какой был у меня план? Сорвать, показать перед Пучковым, что их сила здесь всем владеет и что мы нуждаемся в помощи императрицы. Не может этого быть, чтобы приняли.

– Напротив, очень может быть. Они хотят только включить в написанный договор, что жертвуют собой для общественного спокойствия, что складывают оружие перед угрозой войны.

Канцлер и воевода вскочил.

– Это не может быть, – воскликнул он, – мы требуем от них слишком больших жертв. Ковенский мирный сеймик закончил выбором Богуша и Лопацинского, а мы его хотим считать несостоявшимся. На Сломинском выбрали князя Иеронима, который был designatur ими маршалом трибунала. Князь не может оскорбить брата.

– И я так думал, – ответил прибывший, – и однако взяли на рассмотрение… и вижу, предчувствую, что они готовы к согласию.

Чарторыйские поглядели друг на друга. Канцлер встал с кресла, на которое только что бросился.

– Ха! Если им этого мало, – отозвался он, – мы выдумаем им что-нибудь такое, на что без полной самоотдачи согласиться не смогут. Не завершайте ни в коем разе, давайте понять, что могут быть дополнительные требования. Не хочу мира и даже такого хромого мира с ними.

Не могу составлять пакты с баламутами.

– Как же у вас шло? – спросил воевода.

– Слишком хорошо, как оказывается, – сказал староста. – Князь сам не выступает, но, спрятавшись, где-то слушает и всем управляет.

– Это разумеется! – шепнул Чарторыйский. – Им это согласие нужно. Оно делает их великодушными. Мне оно вредно, потому что оказывается, что я малевал этого дьявола более чёрным, чем он в действительности.

– Они знают, что вы поехали ко мне? – спросил он в конце.

– Могут догадаться, хотя я нашёл иной повод, – ответил староста.

– Возвращайтесь. Если будут склонны к перемирию, привезите мне переписанные условия его. Нужно там вставить что-нибудь такое, чтобы всё разбилось. Вы меня понимаете?

Едва за старостой закрылись двери, когда Чарторыйские стали потихоньку друг с другом совещаться. Стольник, оставленный в стороне, рассматривал атлас, который лежал расскрытый в углу.

– Я боюсь, что меня плохо поняли. Я привёл полковника, чтобы показать ему нашу анархию, а покажу согласие, и сам себе солгу.

– Не горячись так, – вставил воевода, – перемирие не подписано. Легко его сделать невозможным.

– Но, пожалуй, они хотят мира a tout prix! – воскликнул канцлер. – Когда даже князя Иеронима, будущего своего маршалка, хотят мне пожертвовать.

– Его ещё не зарезали, – рассмеялся воевода, – мы подождём.

– Я боюсь приятелей ещё больше, чем врагов, – произнёс канцлер, – они готовы служить мне таким примирением, который мой план полностью разрушит.

И князь так беспокойно ходил по комнате, пил воду, задумывался, вздрагивал, смотрел на часы, что брату было его жаль.

– Вместо того, чтобы так беспокоиться, прошу тебя, – сказал он, – отправь лучше кого-нибудь к ним с запиской, чтобы никоим образом к перемирию не приближались, пусть ползают, пусть хотя бы нас скомпромитируют, но пусть нас не связывают.

Князья начали друг друга успокаивать, и дошли до того, что всё-таки ничего плохого произойти не может.

* * *

Радзивилловская партия со своей порывистостью, спесью, демонстрацией силы и популярности считалась на родине гораздо менее ловкой и в политике неспособной конкурировать с партией Фамилии. Все они были в общем мнении люди отсталые, прошлого века, и предсказывали им поражение.

При всём этом в переговорах о мире неизвестно, кто был советчиком князя-воеводы, но он с этим справился и, хоть временно, смешал все планы противного лагеря.

Князю, обвиняемому в насилии, нападениях, в силе, демонстрируемой всем, кто не хотел ему быть послушным, советовали, чтобы на этот раз не показал себя послушным, податливым желаниям короля, готовым к уступкам.

Чарторыйские так мало этого ожидали, что сперва сами не знали, что делать. Мира не было в их уже готовой программе.

Хотели довести воеводу до того, чтобы возмутился, предпринял силу, и оправдать манифест, который вёл к конфедерации.

Если бы та состоялась, Чарторыйские имели бы в ней оружие против Радзивилла, равно как и короля.

Когда в назначенный день уполномоченные князя-канцлера прибыли к епископу, интерес к условиям был возбуждён до наивысшей степени. Любопытные проталкивались, чтобы послушать кондиции. Их чтение приветствовали молчанием. Требования были почти унизительными.

Чарторыйские требовали, чтобы Ковенский сеймик, который прошёл вполне спокойно, а выбрали на нём без возражений Бохуша и Лопацинского, был объявлен pro va-canti. Во-вторых, чтобы сеймик Слонимский, где выбрали князя подкомория Литовского Иеронима Радзивилла, явного и единственного кандитата по милости маршалка, против которого Чарторыйские никого не ставили, был также оглашён pro vacanti.

Этих двух пунктов, а особенно последнего, оказалось Чарторыйскому достаточно, чтобы сорвать переговоры; не предполагали, что pro honore domus воевода не заступится и не будет оспаривать Сломинский.

Между тем дело было предсказуемо и уполномоченные князя просили, чтобы могли это взять ad deliberandum. Один из них поехал сразу в кардиналию, обещая вскоре вернуть. Епископ Красинский, который слушал чтение в отчаянии, очень удивился, но в него вступила надежда.

Он боялся внезапного разрыва.

Он начал только делать выговоры посланникам канцлера, что выступали с такими чрезвычайно обременительными кондициями.

Кардиналия была не так уж далеко, он выскользнул и поехал сам умолять воеводу, чтобы был снисходительным и терпеливым, две добродетели, которые ему труднее всего было найти.

Князя он застал за завтраком, в отличном настроении, который смеялся и рассказывал небывалые истории.

Около него кучка советников рассуждала о ковенских и сломинских сеймиковых делах. Выглядело странным то, что именно те сеймики хотели считать несостоявшимися, на которых спокойно, без всякого сопротивления единогласно выбрали послов.

Епископ уверял воеводу, чтобы ради мира propter bonum pads, великодушно, давая пример гражданского героизма, он принял эти неудачные условия. Они спорили полусерьёзно, полушуткой, как если бы всё это было только какой-нибудь игрушкой. Наконец воевода приказал налить себе бокал вина, и залпом осушил его за здоровье посредника, объявляя, что полагается на него и вверяет ему свою честь, готов даже пожертвовать братом.

Красинский, не надеясь уже, что подует другой ветер, поспешил с этим к дому.

Тем временем уполномоченные канцлера поехали к нему и привезли известную инструкцию, не зная, как её сумеют выполнить.

Приехал епископ Красинский и, обращаясь к послам канцлера, заклинал их, чтобы со своей стороны проявили такое послушание, какого дал доказательства князь-воевода, который, несмотря на такие обременяющие его кондиции, в конце концов готов огласить оба сеймика несостоявшимися.

Выслушав это такое для них неожиданное завершение, уполномоченные сильно смешались, нужно было сообщить об этом князю-канцлеру, который должен был вынести окончательное решение, и т. д.

– Но я не вижу, чтобы тут было что решать, – воскликнул епископ. – Были даны условия и, несмотря на то, что они ограничивают противную сторону, их приняли. Стало быть, это дело закончено. Речь только о том, чтобы их переписать.

Послы упорно отзывали к канцлеру. Епископ, опасаясь, чтобы они от него не ушли, чтобы из-за этого не отсрочил развязку, предложил поехать сам.

Тогда всё, казалось, шло чрезвычайно удачно, хотя очень мрачные лица уполномоченных были плохим знаком. Красинский как молния влетел к князю-канцлеру с радостью на лице, объявляя ему благоприятную новость, что его кондиции были приняты.

Он ожидал если не благодарности и любезности, то по крайней мере удовлетворения. Он весьма изумился, когда князь-канцлер ответствовал:

– Я очень рад, что раз в жизни воевода проявил толику здравого смысла, но это не все мои кондиции.

В свою очередь удивлённый епископ побледнел.

– Больше нам не представили!

– Я не могу, не приняв меры, отказаться от того, что обеспечивает мне покой и надлежащее моему положению влияние на акт правосудия.

Говоря это, князь брезгливо потянулся за бумагой, недавно написанной его рукой.

– Послушайте меня, ксендз епископ, два эти условия могут считаться только вступлением. Волковыйский и Гродненский сеймики, где в посольство шли приятели нашего дома, были силой, саблями, страхом сорваны и рассеяны. Не могу это позволить и требую, чтобы мои послы удержались. Есть это условие sine qua non.

На лице посредника рисовалось сомнение.

– С позволения, ваша светлость, но со своей стороны какую уступку вы сделаете воеводе?

– Я? – ответил Чарторыйский. – Мне кажется, что я сделаю больше, не разглашая о нём, urbi et orbi, чем он есть, то есть насильником, убийцей наших свобод и людей. Что не вызываю его на мировой суд, как достойного изгнания.

Сказав это, канцлер так возбуждался, что епископ на это выступление ответить не мог.

– С моей стороны, – прибавил князь, – уступка огромна, когда я удовлетворён таким составом Трибунала, чтобы в нём было paritas голосов, половина моих, а половина его, что мне обеспечит правосудие. Примите эти условия, я готов уступить и молчать, чтобы королю, может, последних минут не отравить; если Радзивилл их оттолкнёт, мы занесём в акты манифест, в котором щадить его не будем.

Долгое время после этих слов епископ, который сразу потерял отвагу вести переговоры, заново начал заверять, убеждать, объяснять, желая склонить канцлера к тому, чтобы смягчился.

Всё было напрасно, и чем настойчивей держался епископ, тем яростней бросался Чарторыйский. Не было возможности ничего от него добиться.

Поскольку при всём этом разговоре Флеминга не было, Красинский, в некоторой степени на него рассчитывая, выскользнул, чтобы его искать.

Он нашёл его дома и занятым чтением писем, которые только что пришли из Варшавы. После долгих переговоров Красинского едва впустили, но Флеминг ему кисло объявил, что всё сдал на канцлера, и что ни в чего не вмешивается.

Епископ не дал себя этим оттолкнуть, давая доказательства настоящего самоотречения, и начал уговаривать Флеминга, чтобы посодействовал своим посредничеством переговорам, которые могли обеспечить мир, так всем необходимый.

Был это голос вопиющего в пустыне. Флеминг, который несколько раз своим неловким вмешательством выводил из себя канцлера, а теперь дал ему слово, что ни в чего вмешиваться не будет, отвечал на все аргументы:

– Не могу! Не могу!

Напрасно потеряв много времени, епископ прямо оттуда направился к воеводе, заранее приготовленный к тому, что после сделанных уступок найдёт там возмущение, гнев и упрёки только за то, что повёл к напрасному унижению.

По дороге он встретил Войнилловича, высланного, чтобы достать информацию. Тот, едва заслышав, к чему шло, крикнул и, опережая Красинского, полетел в кардиналию.

Уставший, обессиленный, охрипший тот прибыл за ним через несколько минут в залу, в которой князь-воевода теперь снова ел, но был там уже обед, который заканчивался, потому что подавали жаркое.

Шли слуги с тарелками, дожидаясь, когда смогут их разнести, потому что в эти минуты прибытие Войнилловича, который в двух словах объявил, с чем выступили Чарторыйские, вызвало такой шум, беспорядок, возбуждение во всех, что никто о еде не думал.

Князь, с ужасным проклятием ударив кулаком по столу, поклялся, что больше ни на волос не уступит. Приятели его угрожали, что на саблях противников разнесут.

Сметение, шум, крики доходили до безумия. Некоторые выскочили из-за стола, собирались в кучки, ещё с салфетками у подбородка, и огромные кулаки поднимались вверх. Возвышали голоса, чтобы ругаться и угрожать, весь красный князь пил, приказывал наливать, вздрагивал и говорил что-то невразумительное, заканчивая одним:

– Камня на камне не останется!

О мире, о компланации, о каких-то переговорах даже речи быть не могло. Епископ стоял смущённый, чтобы быть свидетелем этого взрыва, усмирить который не могла никакая сила.

Слуги с тарелками должны были уйти на кухню, никто не думал закончить обед, но за это расплачивалось вино, потому его наливали, разливали и выпивали с какой-то яростью, словно гнев своим жаром вызывал ненасытную жажду.

Головы, уже раньше захмелевшие, теперь совсем омрачились. Молодёжь угрожала идти к войску на Снипишки и готовиться к боя.

Самым удивительным образом гетман Сапега, который зашёл сюда на минуту, был подхвачен воеводой и посажен при нём, как любимейший брат.

Тот напрасно хотел от него вырваться.

– Оставь в покое, пане коханку, – говорил Радзивилл, целуя его. – Я тебя знаю, ты боишься жены, но ты должен держать её в строгости, потому что эта баба хитрая, как змея. Она держится с Чарторыйскими и в болото тебя утянет. Останься со мной.

Гетман так испугался громких признаний о жене, что предпочёл остаться у воеводы, дабы их избежать.

Пить он пил, как тогда все, но голову имел слабую, и сразу в начале обеда они хорошо захмелели. Раз почувствовав, что у него в голове зашумело, он без раздумья выпил бокал старого вина и ещё больше рассчувствовался к брату воеводе. Мало кто обращал на него внимания, но если бы его слышали, могли бы заключить, что телом и душой он принадлежит к лагерю Радзивиллов.

На самом деле было решено, чтобы он держался нейтрально.

Для многих его присутствие здесь означало, что почётная стража для Трибунала была обеспечена, а гетман вовсе её дать не думал. Ему было важно от неё избавиться.

Однако все эти принятые на тихом совещании с женой решении венгерское вино унесло с собой. Гетман был так взволнован, что сам готов был идти на неприятелей брата.

Шум не скоро утих. Епископу подали стул, усадили его, он пробовал ещё заговорить о мире, но его перекричали, говоря, что Чарторыйские насмехаются, требуя такого унижения, какого не только Радзивилл, но самый последний шляхтич с ущемлением чести не допустил бы.

Что там высыпалось и вылилось на Фамилию, как её смешивали с грязью и объявляли врагами среди лязга и звона тарелок и рюмок описать трудно. Несколько раз епископ начинал что-то говорить, не давали ему докончить и, наконец, видя, что своим присутствием здесь больше раздражает умы, чем смягчает возбуждение, выбрав минуту, когда никто на него не обращал внимания, выскользнул домой.

Он никого там уже не застал, потому что ему тоже нечего было делать. Под счастливым предзнаменовением начатые переговоры только увеличили раздражение, доказали, что примирение был совсем невозможно.

Ему, грустному и отдыхающему, нанёс визит каштелян Бжостовский, который с утра делал что мог, чтобы ему помочь, и только когда всё расстроилось, оставил поле.

– Нам уже нечего здесь делать, – произнёс он, садясь рядом с епископом. – Я никогда не надеялся, что мог быть настоящий мир, сегодня убеждаюсь, что это иначе, чем какой-нибудь катастрофой закончиться не может. Тут не люди выступают друг против друга, но какие-то тайные силы, управляемые фатальностью.

– Не забывай о Боге, пане каштелян, – ответил епископ. – Не фатальность, но приговоры Его исполняются на нас.

– Нам уже нечего делать, – добавил Бжостовский.

– Я прошу прощения, – прервал епископ, – сегодня у нас суббота. Целое воскресенье нам осталось, чтобы попробовать исполнить нашу обязанность, хоть не верим, что справимся.

Бжостовский склонился и добавил:

– Я поражаюсь.

– Будь что будет, нужно до конца продержаться на позиции. Солдат не уходит с поля битвы, хоть нет уже надежды на победу.

Захмелевшие гости, расходясь по городу с Радзивилловского обеда, вскоре разнесли новость, что всякие попытки помириться разбились о сопротивление и чрезвычайные требования канцлера. Тот, кто знал Радзивилла понимали, что, однажды доведённый до крайности, он ни в чём не будет знать меры. Его люди также не славились умеренностью. Страшная паника пошла по городу. Многие испуганные люди начали складывать вещи и решили немедля выезжать.

В противном лагере у Массальских царило не меньшее раздражене и беспокойство. Их силы совсем не могли сравниться с четырёхтысячным войском придворного воеводы, поэтому должны были начеку, дабы не дать поймать себя и не вызвать сумятицы, которая могла бы перейти в бой.

Князь-канцлер, который надеялся на поддержку от гетмана Массальского, нашёл тут только вежливое объяснение, что великий гетман в это дело активно вмешиваться совсем не хочет, отказывает в почётной страже Радзивиллу, но ни в чём больше не может пойти ни в какую сторону. Заверил только о своём нейтралитете. Так же объяснялись другие, а некоторые добавляли, что Чарторыйские, верно, будучи поддержанными войсками императрицы, полковник которой уже находился в Вильне, не могли соединиться с чужой силой против своих.

Можно себе представить, как пламенная пани гетманова, которая хотела сыграть деятельную роль в этом инциденте, не выступая на сцену, провела эти решающие минуты взовлнованная и беспокойная. Толочко должен был ей постоянно служить, бегать, ездить, привозить новости и исполнять миссии.

Кроме него, у неё были свои агенты в робронах, но ротмистр был деятельней всех.

Вечером у княгини-воеводичевы её приняли очень любезно, но хозяйка, её брат и несколько подговорённых особ так её постоянно окружали, забавляли разговором, не давали вздохнуть, что то, за чем главным образом она туда прибыла – увидиться и конфиденциально поговорить со стольником, на глазах соперницы, – совсем не было достигнуто. Ни Понятовский к ней, ни она к Понятовскому приблизиться не могли. Всегда кто-то находился на дороге, который мешал, заговаривал, оттягивал.

Гетманова в отчаянии всё сильнее металась, но воеводичева так следила, что её нежностью невозможно было ввести себя в заблуждение. Она гостила там до очень позднего времени, постоянно надеясь поймать стольника, и уехала в конце концов разъярённая на хозяйку, клянясь, что ей этого не простит.

Галицкий староста, заменяющий тут хозяина, проводил её к карете, вежливый, злобный и насмешливый. У себя во дворце она нашла Толочко, который ожидал её, и, сев у столика в салоне, уснул от утомления таким крепким сном, что приехала гетманова, прошла около него, имела время снять платок и вернуться в салон, а Толочко спал ещё и она должна была его разбудить.

– Помилуй, ротмистр, что делается, я беспокоюсь за мужа. Не знаю, что станет с Трибуналом, кто тут победит. Мой муж готов этому вечно пьяному брату помогать и нас втянуть в ту судьбу, которая его ожидает. Мы должны держаться в стороне и остаться зрителями. Мой муж как поехал в город, так неизвестно о нём.

– Князь прямо отсюда направился в Кардиналию, – сказал бунчучный ротмистр. – Князь Радзивилл уже начинал обижаться тем, что он им пренебрегал. Он был вынужден поехать.

– Я это знаю, но он потом должен был быть у гетмана Массальского, чтобы прийти с ним к договорённости, потому что у нас в обоих лагерях должны быть связи.

– Я тоже об этом знал, – ответил Толочко, – и поэтому припозднившись, я искал его у Массальского и не нашёл. Таким образом, я должен был идти в Кардиналию, и там встретил князя, но они как раз завтракали.

– А! Завтракал! – воскликнула гетманова. – Ну, тогда не нужно говорить мне больше, его напоили, он остался до обеда, за обедом ещё покормили, и теперь надо ожидать его таким, что пойдёт прямо в кровать, и говорить с ним нельзя будет.

– Милостивая государыня, – прервал Толочко, – не нужно этих вещей принимать так трагически. Что делается за рюмками, о том можно забыть и даже отрицать. Если был бы трезвым, было бы хуже.

Гетманова молчала.

– В течение целого дня надеялись, что переговоры принесут какие-нибудь плоды, – говорил дальше бунчучный пан, – но Чарторыйские шутили над королём и его послами. Епископ Красинский целый день летал между ними. Он добился от Радзивилла, что первые условия Чарторыйских он принял, но когда это случилось, они упёрлись и захотели, чтобы сам князь убил себя собственной рукой. Таким образом, сорвали переговоры.

– И что же, война? – подхватила княгиня с выражением, в котором было трудно определить, была ли ей рада, или напугана.

Толочко пожал плечами.

– Где там война! У князя есть хорошо обученные солдаты, до четырёх тысяч, а у тех – полковник Пучков без полка и придворная милиция по несколько десятков человек. Епископ Массальский, который привёл офицеров французов для формирования своего полка, опасности его не подвергнет. Гетман Массальский войско не даст, поэтому Радзивилл берёт верх.

Княгиня заломила руки.

– Это только в спесь вырастет, – воскликнула она.

– Чарторыйские готовят против него страшный манифест, – по-прежнему говорил Толочко. – Трибунал откроется, но это только начало, а кто в итоге победит, тот сможет похвалиться.

– Вы думаете, что Радзивилл? – спросила гетманова.

– Я не пророк короля Августа и Брюля, – сказал ротмистр, – до тех пока князь-воевода в Литве устраивает нам сцены и никто его не сдерживает, но при маленькой перемене, когда все неприятели этого королика соберутся в группу, а королевской протекции не будет, я не хотел бы быть в его шкуре.

Глазки княгини засмеялись.

– Он сам виноват, – сказала она, – я не удивлена, что он прославляет Господа Бога, потому что, впрочем, никого на свете уважать не хочет, да и с Господом Богом запанибрата.

Потом Толочко получил инструкцию на следующий день, и когда уже из-за позднего времени суток собирался прощаться, подошёл к гетмановой, целуя ей руку.

– У меня есть ваше обещание, – молвил он.

– А! Я уже знаю! Тебе, видимо, попала на глаза стражниковна Коишевская, не правда ли?

– В глаза нет, а в сердце, – вздохнул Толочко, – чувствую, что от этого зависит моё счастье.

Он обратил на неё умоляющий взгляд.

– Подождите, пока мы воротимся в Высокое.

– Но, пани гетманова, вы могли бы тут, в силу своей милости, вовсе обо мне не упоминая, немного добиться расположения пани стражниковой, а под тем предлогом, что дом у вас более весёлый, более посещаемый, для девушки более приятный, могли бы взять себе на какое-то время панну Аньелу.

– А вам бы её здесь удобней было видеть, чем у матери! – рассмеялась гетманова. – Это весьма мудрый план, хотя боюсь, не разгадает ли его мать. Как же она смотрит на вас?

– Я не знаю, не должна быть против, – говорил скромно ротмистр, – у меня неплохое положение, шляхетское состояние, но негрязное, имя достойное. Я не первой молодости, это правда, но не такой старый, чтобы было смешно жениться.

Гетманова слушала, снимая перчатки.

– Посмотрим, что получится, – ответила она. – Обещаю, что постараюсь заполучить стражникову, но это не пройдёт легко. Женщина простая, без образования, полная старосветских предрассудков.

Толочко ещё раз поцеловал ей руку и уже шёл к двери, когда гетманова его вернула.

– Когда будешь говорить с моим мужем, – шепнула она, – старайся его склонить остаться нейтральным и ни с кем не связываться, а особенно с Радзивиллом.

На этом беседа окончилась, а было уже за полночь. Гетман давно спал в объятиях Морфея.

Утро следующего дня казалось более спокойным, как если бы все уже, уверенные в том, что должны были делать, не имея в мыслях ничего менять, ни торговаться, готовились только сыграть роль, какая была отведена им судьбой.

Именно Радзивилл и его лагерь с некоторой нарочитостью пытался показать себя спокойным, уверенным в себе и не испытывающим ни малейшего страха за завтрашний день. В лагере на Шнипишках, если что и было видно, то, пожалуй, приготовления к совещанию. Доставали и чистили самые лучшие доспехи, отряхали мундиры, мыли коней, войско готовилось к выступление, но как только на показ и парад.

Командиры флегматично прохаживались, выдавая приказы, некоторые отряды в праздничных мундирах ехали в город, завербоваться в стражники у князя. Приятели Радзивилла избегали даже разговора о том, что должно было состояться завтра, точно об этом совсем не заботились.

Князь в шестиконной карете, окружённый нарядным двором, отдавал визиты некоторым особам, вовсе не обращая внимания на то, что его во многих местах не принимали. Встретившись на улице с епископом Красинским, когда тот на своей каретке приблизился к окнам княжеской кареты и спросил о мире, ответил, смеясь:

– Мир уехал от нас, так что мы нагнать его не могли, оставим погоню в покое, пока сам не вернётся. А сделайте мне честь, преломите у меня хлеб сегодня. Будет блюдо из кабана, которое стоит отведать.

И с этим его отпустил. Грустный епископ поехал ещё к канцлеру, который велел его извинить, что принять не может.

По городу стал расходиться слух, что после вечерни в кафедральном соборе что-то готовили, какую-то манифестацию против Радзивилла, на которую епископ Массальский тайно приглашал.

Толочко, который уже с утра получил об этом известие, и, предвидя, что гетманова, хоть инкогнито, захочет там, наверное, быть, побежал к ней с объявлением.

Несмотря на самое большое усердие, чтобы раздобыть информацию о том, что должно было произойти в костёле после вечерни, он не мог ничего узнать, кроме того, что должна быть манифестация.

Уже заранее многолюдно к ней готовились.

Прежде чем прибежал Толочко, княгиня знала, что звонили, но не знала, в каком костёле.

– А что же это может быть? – настаивала она.

– Никто ничего не знает, кроме того, что выступят против Радзивилла.

– Ведь в костёле есть какой-нибудь уголок, куда можно попасть незамеченным, чтобы видеть и слышать собственными ушами. Делай что хочешь, а место мне должен найти.

Несчастный Толочко тогда должен был сию минуту бежать в кафедральный собор и стараться найти место для княгини.

Подходила обеденная пора, а оттого что было воскресенье, съезд на Трибунал был очень значительный, интерес – пробуждённым, в кардиналии, где толпилось большинство гостей, готовили места для нескольких сотен особ, зная, что этих толпе не хватит.

Принимать знакомых и незнакомых – было традицией княжеского дома, входил туда, кому заблагорассудиться, званый и незваный. В голове залы возле князя собирались более значительные, а дальше в конце евангелические гости. Всем наливали ровно, с той только разницей, что для других столов был так называемый дождичек, кисловатое венгерское вино, которое обилием заменяло хорошее.

Прежде чем пробил обычный обеденный час, комнаты у князя были набиты людьми, а лица были такие весёлые, как бы не было ни малейшего сомнения в ходе трибунальского дела.

Князь Иероним обходил всех и повторял почти одно и то же:

– Наш девиз: никто из нас сегодня на вечерню в кафедральный собор не пойдёт!

Войнилович, Рдултовский, Жевуский повторяли то же самое. Сам Пане Коханку некоторых обнимал и шептал:

– Кто меня любит, ни-ни в кафедральный собор!

С утра никто не знал содержания манифеста, нацеленного против князя, за обедом уже принесли его копию и тайно её читали, возмущаясь против насилия.

Поскольку в нём угрожали императрице, которой полковник Пучков должен был дать отчёт о насилиях, совершённых Радзивиллом, приятели советовали, чтобы князь с петицией, проясняющей ситуацию, выслал от себя в Петербург курьера.

Князь с утра вплоть до первых либаций держался с такой умеренностью и хладнокровием, точно не имел гнева в сердце, хотя всё в нём кипело, и после рюмок уже удержаться не мог. Но его заглушали, и дальше у столов никто не слышал ни ругани, ни угроз, которые там, даже до вечера вырастая и усиливаясь, на следующий день обещали ужасную бурю.

* * *

При огромном стечении не верующих, но любопытных по поводу объявления о каком-то небывалом скандале, в кафедральном соборе началась субботняя вечерня.

Старая святыня, башня которой якобы осталась с языческих времён и была храмом Перуна, не только внутри была заранее переполнена, но площадь перед ней вплоть до замка густо занимали толпы. Там стояли кареты с отрядами вельмож, челядь панов и народ.

В костёл уже не впускали. Там было трудно повернуться.

Трон епископа, обнавлённый, увешанный алыми бархатными стенами с золотым фризом, первым бросался в глаза, а рядом с ним на значительном возвышении было приготовлено сидение, великолепное кресло, по правде говоря, без балдахина, но отличалось местом, которое занимало рядом с троном.

Кто его займёт, было загадкой, пока из ризницы, в обществе каноника, оказывающего ему знаки почтения, не вышел мужчина в полном мундире русских войск, весь увешанный орденами. Узнали в нём полковника Пучкова, которого привели Чарторыйские, чтобы был свидетелем того, что тут делалось.

В костёле, несмотря на давку, царило торжественное молчание.

Пониже трона и кресла полковника на нескольких ступенях в хоре было довольно многочисленное собрание лиц, по костюмам, элегантности, панской внешности похожих на сановников.

Среди них лучше осведомлённые показывали друг другу Флеминга, прославившегося тогда богатствами, Чарторыйских, их сторонников, приятелей, помощников, нескольких иностранцев и молодого, недавно вернувшегося из Петербурга стольника Понятовского.

Был тут очень на виду гетман Массальский, пытающийся придать себе большую важность, соответствующую его высокому положению. В лицах этого собрания, которое вовсе не казалось набожным и достаточно свободно вело разговор, как в театре или на балу, можно было заметить некоторое раздражение и беспокойство. Почти боязливо оглядывались, ища глазами в толпе знакомые лица. В самом костёльном нефе было очень мало женщин, они были кое-где рассеяны; больше их видно на хоре и в нескольких тёмных ложах над нефами. А так как тогдашний собор изобиловал часовнями, построенными в разное время, входы в которые создавали углубления, в них также более светлые наряды женщин выдавали, что они там разместились. Напротив и около епископского трона толпа выдающихся особ была особенно большой, а у дверей тут и там видны были солдаты полка Массальских, удерживающих подобие стражи и следящих за порядком.

Сам епископ in pontificatibus присутствовал при богослужении, а те, которые привыкли его видеть во фраке и при шпаге, находили, что он не умел носить митры и сутана у него постоянно спадала с неспокойных плеч. На этом епископском троне, который обычно был окружён величием покоя, движения у него были слишком живые и резкие, а глаза бегали по собравшимся и по костёлу, вовсе не вдохновлённые святостью места и минуты.

Кто-то как раз сделал злобное замечание, что его преподобие во фраке выглядел лучше, чем в ризе епископа, и что жезлом крутил, словно готовился им бить, не благословлять.

Правда, что, несмотря на столько обращённых на него глаз, он не мог сдержаться, и в любой момент или муштровал кого-нибудь из клириков, стоящих рядом с троном, или выдавал какие-нибудь приказы и тихо, но живо, сыпал что-то в уши тех, что размещались около него.

Отношения пастыря к духовенству тоже были необычными; ему не оказывали должного почтения, но подобие пренебрежения и избыточной доверчивости.

Обычное богослужение подходило к концу, нетерпеливое любопытство присутствующих росло, всё настойчивей проталкивались к трону епископа. Молчание после пения последней молитвы продолжалось недолго, епископ остался и жезлом удрил о ступень.

Он возвысил голос и начал говорить, но сначала его так мало было слышно, что он должен был использовать все свои силы, чтобы даже стоящие ближе могли что-нибудь понять.

Речь была, может, приготовленной, но живой темперамент и желание отчётливо заявить о махинациях воеводы не позволили ему налегать на риторику.

Больше крича, чем говоря, он нападал на князя-воеводу как притеснителя всяких прав, мутящего общественное спокойствие, который с войском, с пушками вторгся в Вильну, чтобы силой открыть Трибунал. Нет другого способа с ним справиться, есть только один универсальный – единогласное восстание против негодяя через заключение конфедерации.

Лучшие приятели епископа не могли его поздравить за это выступление, в котором больше было негодования, гнева, чем аргументов. Сам ксендз-епископ тоже чувстовал, что нуждался в поддержке, и для этого был выбран Нарбутт, Лидский маршалек, который вопреки другим Нарбуттам шёл один с Массальским против воеводы.

Нарбутт был сеймиковым оратором, которому ничего не стоило нагромоздить множество звучных слов, посыпанных латынью, как торт посыпается сверху сахаром. Таким образом, он продекламировал речь на ту же тему, против угнетения, заканчивая её только более смелым заявлением, что отдаёт себя под покровительство императрицы.

Последние слова он, естественно, произнёс, повернувшись к полковнику, который, не зная, что делать, покручивал усы.

Из группы, которая была ближе к трону, начали кричать о манифесте, требуя, чтобы его сразу написали, а так как он готов был уже три дня, секретарь Флеминга, приблизившись к свече, которую поблизости держал клирик, громким голосом начал читать.

В общих словах он рисовал им печальное состояние страны, находящейся под ярмом, а терпение, чтобы его нести, исчерпалось. Было достаточно комплиментов его величеству королю и его милостивой опеке над частным добром, наконец говорил манифест:

«Когда князь-воевода Виленский, приведя многочисленных волонтёров разного рода, до сих пор держит их в этом городе и предместьях с поднятым оружием и пушками, вооружённых якобы против врага святой веры или родины, судебную палату осадили придворными солдатами и пушками, – тогда не в состоянии вынести гнёта, все должны сплотиться в конфедерацию, для обороны чести, жизни и существования».

После прочтения манифеста послышались голоса за его подписание. Тогда первые подписи там же в ризнице сразу поставили глава конфедерации, а в тот же вечер, ночью и на следующий день разносили по городу копии, возили по домам, собирая подписи, от которых, однако же, многие отступали.

Немедленно после этой драматической сцены, которая в нём разыгрывалась, костёл начал пустеть, но сначала панские кареты и отряды забирали сановников, к отъезду которых народ с любопытством присматривался, только потом мещане и шляхта толпами поплыли к замковым воротам.

В этих толпах слышались разговоры, смех, выкрикивание, из которых трудно было заключить, за кого было большинство: за воеводу ли виленского, или за князя-епископа и Чарторыйских, которых там мало знали, когда Радзивилл с плохой и хорошей стороны дал узнать себя и одни его уважали, другие ненавидели.

На протяжении всего времени вечерни и манифестации пани гетманова, место которой обеспечил Толочко и сам её сопровождал, с верхней ложи прямо смотрела на всё зрелище, потому что место у неё напротив епископского трона было так хорошо выбранно, что её было совсем не видно, а она отлично могла смотреть оттуда и слушать.

Толочко добился от неё, чтобы с собой в спутники она пригласила стражникову с дочкой. Та сначала отказалась и не хотела ехать, но когда гетманова настаивала, чтобы хоть дочку взяла с собой для развлечения, она разрешила, чтобы Аньела сопровождала княгиню Сапежину.

Наш ротмистр был этим очень обрадован, потому что ему ничто не мешало сблизиться с панной Аньелой и первый раз подольше с ней поговорить. Гетманова была так была погружена в то, что было перед глазами, что на девушку вовсе не обращала внимания. Поэтому Толочко развлекал её, сначала объясняя ей и называя особ, потом рассказывая в целом о Вильне и о нынешней жизни в нём.

Ротмистр, хотя не имел французского лоска, слишком долго был с панами, чтобы это на него не повлияло и не отняло у него толику солдатсткой развязности. А оттого, что был вежлив, услужлив и бегал около девушки, дошло то того, что он показался ей сносным.

Ротмистр сразу спросил стражниковну, как ей нравится в Вильне, и получил равнодушный ответ, что, мало куда выходя, мало кого видя, она больше скучала, чем получила удовольствие.

– Это естественно, – ответил бунчучный, – когда уважаемая пани стражникова, занятая своим процессом, мало показывается в свете, но у вас нет причин всегда быть у её бока, а княгиня гетманова, любящая общество, не только всегда с удовольствием видела бы вас у себя, но как подругу, по крайней мере на то время, когда пани стражникова остаётся в Вильне, захотела бы, чтобы вы были рядом с ней.

Пани Аньела, желанием которой ничего больше отвечать не могло, сильно зарумянилась, не зная, что ответить, потом, наконец, тихо шепнула:

– Это не от меня зависит, и что меня касается, я бы великим удовольствием пожертвовала собой княгине, но…

– Дайте-ка мне, пани, полномочия, что я могу попытаться это сделать, и гарантирую, что это сделаю, – ответил ротмистр.

– У моей матери есть некоторые предубеждения, – говорила Аньела.

– Я это всё более или менее знаю, но есть средства, с помощью которых можно пани стражникову склонить. Не годится, чтобы вас закрывали в доме, в котором мало кто, кроме законников, бывает, когда дружба с княгиней отворяет вам свет.

– Пан ротмистр, вы понимаете, – сказала панна Анна, – что я не могу быть деятельной, вырываться от матери и показывать, что скучаю, хотя бы в действительности не развлекалась.

– Будьте спокойны, – сказал Толочко, обрадованный тем, что ему удалось получить от девушки разрешение завязать с ней маленькую интрижку, – я вас не выдам и не скомпрометирую, всё будет зависеть от гетмановой.

Панна Аньела благодарила молчаливым наклоном головы и полуулыбкой. Толочко был в восторге, потому что ему казалось, что уже полностью её завоевал.

Это вступление сделало больше доверия и понимания с обеих сторон. Толочко перестал бояться, как бы его не оттолкнули, девушке же казалось, что всё это ни к чему не обязывает, что может прислуживаться старым вдовцом и не будет вынуждена никакой жертвой его отблагодарить.

Пани стражниковна пользовалась обществом ротмистра, расспрашивая ему об особах и связях большого света, которых не знала, а была невероятно любопытна.

Толочко так был расположен, что исповедался бы ей в своих и чужих смертных грехах.

Этой тихой беседе гетманова, неслыханно занятая тем, на что смотрела, вовсе не мешала, даже не повернулась, не взглянула на них, и только пару раз, не поворачиваясь, позвола к себе ротмистра, задавая ему вопросы.

Все обстоятельства этого вечера, какие произвели на неё впечатление, она сама, может, не смогла бы рассказать. Были минуты, что она радовалась тому, когда ей мерзко описывали грубияна воеводу, но победа Чарторыйских и их лагеря иногда также её возмущала. Она чувствовала, что всем сердцем ни на одну, ни на другую сторону стать не может.

Манифестация в костёле, хоть внешне была триумфом, в действительности распространяла поражение, и когда в конце Толочко спросил её потихоньку:

– Что вы на это скажете, пани гетманова?

Она живо ответила:

– Ну что! Признались, что не могут с ним справиться. Даже сомневаюсь, чтобы манифест допустили внести в Акты, Радзивилл будет над ним смеяться. Поэтому есть это зов о помощи: на помощь, помогите! А что хуже, он показывает, что в стране не к кому обратиться за помощью, когда им протекция императрицы нужна. Всё это – сжалься, Боже, над умными людьми, довольно необдуманно ведётся. Только то хорошо, – прибавила она в конце, – что ни битвы, ни кровопролития нам нечего бояться; кто так злобно кричит, тот биться не думает.

Гетманова глазами искала в костёле мужа, боясь, как бы он излишне не высунулся, но нигде его не разглядела.

Радзивилл держал всех около себя. Пили, смеялись во всё горло. Это не мешало выдавать какие-либо приказы, получать рапорты и готовиться ко всяким событиям следующего дня.

Поскольку великий гетман Массальский отказался дать войска для охраны в замковый президиум, уже с вечера этого дня придворная милиция воеводы позанимала все посты в замке, в здании Трибунала и в городе, где опасались какого-либо спора или помехи.

Партия князя-канцлера от костёла шумно двинулась по домам, кроме тех, которых епископ Массальский пригласил к себе. Там радовались тому, что было сделано, а в действительности на лицах было видно больше заботы, чем удовлетворения.

Все чувствовали, что, несмотря на протестацию, Трибунал удержится, откроется и текущие дела будут судить.

Пожалели, может, о срыве переговоров, которые позволили бы пережить тяжёлое время, пока дела родины не примут другой оборот. Именно те, у которых в Трибунале были процессы, находящиеся на рассмотрении, видели себя в опасности. Эти процессы должны были прийти на стол, а если их собирались решать судьи противоположного лагеря, были уверены, что проиграют.

В этом ситуации была и пани стражникова Троцкая, нуждающаяся в протекции Радзивилла, которую могла себе обеспечить только через гетманову. Света не было известно, какие чувства гетманова испытывала к воеводе, а весь свет знал только то, что Сапега и он были двоюродными братьями.

Таким образом, Коишевская, хотя офранцузенной княгини не терпела, была вынуждена подстроиться под неё, чтобы через неё вернее всего переманить на свою сторону мужа.

Толочко давал ей это понять. Он же сам основывал свои будущие упования на том, что княгиня, взяв к себе панну Аньелу, устроит его сближение с ней и приобретёт сердца, а потом и сам брак сможет устроить.

Он не очень рассчитывал на то, что сможет понравиться девушке, потому что, каждый день бреясь перед зеркалом, признавал, что его лицо постарело и не было похожим на лицо ухажёра, но говорил, что когда на ковре они будут соединены, она полюбит его и будет ему доброй женой.

В этот день гетманова, ещё возвращаясь на Антокол, отвезла панну Аньелу к матери, но в дороге договорилась с ней, что в эти дни возьмёт её на время пребывания в Вильне от матери к себе. Панна Аньела молча целовала ей за это руки.

У пани стражниковой Троцкой в этот день был ужин для знакомых и приятелей, на который как раз попала панна Аньела, возвращаясь из костёла.

Там был шляхетский свет. Контуши и жупаны, которые вытащили из старых сундуков, да и люди как бы из прошлого века и обычай не нынешний. Ужин не изысканный, но обильный, вино хорошее и разлитое без сожалений, весёлость искреняя и простая.

Панне Аньели, которая любила другие обычаи, утончённую элегантность и лживый сентиментализм, люди, речи и манеры их были отвратительны.

С этим чувством она оказалась теперь прямо из-под крыльев гетмановой, остроумие и щебет которой её восхищали; она была брошена в развязное общество, вовсе не утончённой внешности, крикливое, сердечное, но аж до грубости искреннее, особенно после рюмок.

На пороге её приветствовал уже сильно оживлённый венгерским вином пан Алоизий Буйвид, на коленях прося поцеловать руку.

С другой стороны бросилась ей на шею Шклярская, обнимая и таща к столу.

– У гетмановой тебя, верно, не накормили, потому что там по-пански, фарфор саксонский, но еды мало на нём; садись и ешь.

Мать выбила ей место у стола, хоть она напрасно отназывалась, говорила, что в еде не нуждается и не хочет.

Посыпались вопросы. Все гости были очень оживлены, потому что приглашённый на это стражниковой Буйвид её токая не жалел, а достойные людишки за воротник себе лить не давали.

Панна Аньела, о которой знали, что была в кафедральном соборе на вечерни, должна была рассказать, что там делалось. Однако из этой повести оказалось, что дела родины её так мало интересовали, что, не имея представления о лицах и партиях, она смешивала друг с другом людей.

Над этим смеялись, немного ей объясняя, хоть Коишевская объявила, что она, будучи в том же возрасте, что и дочка, могла бы вести сеймик.

Панна Аньела хотела скрыться и стать невидимой, так её мучили эти люди, вопросы, грубое остроумие и устаревшие комплименты, и всегда так принимаемые аплодисментами.

Опекающая её Шкларская, ухаживающий, как медведь, Буйвид, все гости, так часто осыпающие её выразительными любезностями, что ей приходилось краснеть, пробудили в ней больше отвращения и омерзения, чем когда-либо.

Она сказала себе: «Хотя бы уж со старым Толочко, лишь бы однажды выбраться из этого ада».

Таким образом, Толочко в этот вечер сделал огромный прогресс, не в сердце, потому что оно для него не забилось, но в расчётах панны стражниковной. Оказалось, что панна Анна, которая на месте в кафедральном соборе была наглядным свидетелем манифестации, половину этих вещей, о которых тут же за столом рассказывали, не знала, не слышала.

Общество было довольно разношерстное, поэтому нашлись и Радзивилловские партизаны, и защитники Чарторыйских.

Начали оживлённо разговаривать и панна Анна, улучив минуту, смогла выскользнуть из-за стола, усевшись в углу отдыхать. Там поджидающий её, желающий её увидеть и поговорить Буйвид, который ради неё нарядился в новёхонький контуш, в цветах виленского воеводства, тут же поспешил развлечь её.

Выведенная из себя этой настырностью, она, быть может, убежала бы от него, если бы суровый взгляд матери её не задержал.

Поэтому пан староста Погорельский начал с сожаления, что панна стражниковна так, должно быть, утомилась, находясь в обществе гетмановой.

– Верьте мне, – сказала она потихоньку, опасаясь, как бы мать её не услышала, – что я меньше скучала на протяжении всего того времени, когда была с пани гетмановой, чем когда вошла в свой дом.

Буйвид не понял. Задумался, замолчал. Много прошло времени, пока у него не вырвалось:

– Пусть пани стражниковна соизволит объяснить мне, как мне это понимать?

– Как пан староста хочет.

– Значит, я вас так мучаю и утомляю? – спросил он.

– А если бы так было… – ответила она.

– Вы думаете, что меня этим оттолкнёте от себя? – начал Буйвид вовсе не растерявшись. – Я не даю так легко оттолкнуть себя, потому что настоящая любовь очень терпелива. Чем меньше до сих пор я имел счастье понравиться вам, тем больше должен искать всякую возможность приобрести вашу благосклонность.

Девушка пожала плечами.

– Я в курсе, что панна стражниковна, – говорил он дальше, – предпочитает высшее общество наших парижан и модников, я простой шляхтич старого авторамента, но на меня и моё сердце можно рассчитывать, когда на тех, что ходят в париках с тростью у бока, вообще рассчитывать опасно, потому они выродки.

Девушка поглядела злобно и насмешливо. Буйвид выдержал этот взгляд и не уступил. Напротив, он сел поблизости, чтобы доказать, что оттолкнуть себя не даст. К счастью, Шкларская была также неподалёку и отчаявшаяся Анна была вынуждена дать ей знак, чтобы прибыла на помощь.

– Вы тут, пане староста, – сказала она, поняв положение, – держите в осаде стражниковну. Дайте же ей отдохнуть.

Староста наконец встал.

– Двое на одного! – сказал он. – Я должен ретироваться, но не прощу вам того, что вырвали у меня самый прекрасный плод этого вечера. Если бы хоть на меня разгневалась, и это я бы предпочёл, чем такое ледяное равнодушие.

– Если у вас идёт только речь о гневе, – прервала пани Шкларская, – успокойтесь. Заключаю из глаз Аньелки, что цели вы достигли.

– А стало быть, – воскликнул староста, падая на колени, – моей обязанностью есть целовать ноги и просить прощения.

Сказав это, он так ловко наклонился и так неожиданно снял с ноги панны Аньелы узорчатую туфельку с коблучком, что она возмущённо вскрикнула, не в состоянии уже защитить его.

Он поднял руку с ним вверх и начал громко кричать:

– Пани стражникова благодетельница позволит. В результате инцидента, произошедшего по моей вине, чтобы снискать прощение панны Аньелы, пью за её здоровье из этой туфельки. А кто не хочет иметь дело со мной, тот это исполнит, как я.

Стражникова хотела опротестовать, но эта старапольская фантазия Буйвида напоминала ей прошлые времена, было в этой выходке столько задора и фантазии, что, запрещая, она начала смеяться. Все гости встали, поднимая руки и восклицая:

– Тост из туфельки! Из туфельки!

Самый старший войский пан Троцкий Глинка запротестовал, что он сам поднимет её за здоровье, и, отобрав туфельку у Буйвида, вставил в него рюмку.

– За здоровье нашего цветка, нашей розочки, панны стражниковны, и чтобы вскоре на её свадьбе повторили.

Тост приняли шумно. Рюмка с туфелькой пошла из рук в руки, а каждый силился сказать какое-нибудь слово.

Панна Аньела, гневная, пылающая, стояла в углу, даже не благодаря. Шкларская, целуя, утешала её.

Буйвид говорил, что будет пить последним. Наконец рюмка дошла до него, но, когда он её брал, она упала на пол и разбилась на мелкие кусочки.

– Не так пьют из туфельки, – воскликнул он, – уж будь что будет, я пью из неё без рюмки и целую эту ножку, которая её касалась.

Сказав это, он быстро налил вина в туфельку, наполнил её до краёв и очень ловко залпом выпил среди грома аплодисментов.

С туфельки ещё падали на пол капли, а староста, старательно его положив и обернув салфеткой, схваченной со стола, засунул под контуш на сердце.

– Я обидел панну стражниковну, но пани мать благодетельница мне позволит, чтобы завтра я другой парой старался их заменить, – воскликнул он, не слушая и не дожидаясь ответа.

Сказав это, он приблизился к пани Коишевской и поцеловал ей руку, преклонив колени. Стражникова отнюдь не думала гневаться. Всё это ей, привыкшей в молодости к гораздо более смелым выходкам, казалось приятным воспоминанием, эхом собственной молодости.

Но панна Аньела, которую эти наглые ухаживания до наивысшей степени возмущали, пылала от гнева. Шкларская её успокоить не могла, убежала, ковыляя, в свою комнату.

Хотя время было позднее, выпившие гости ещё сидели и настроение становилось всё веселее; а стражникова с радостью велела ещё приносить свежего вина и, подбоченясь, ходила за столом, побуждая и укоряя Буйвида, что не достаточно заботливо следил за добросовестным наполнением рюмок.

Уже никого больше не ожидали в той компании, когда дверь тайно открылась и вошёл, не очень желая быть замеченным, Толочко.

Стражникова не очень его любила, потому что уже этого старопольского запала ему не хватало, и хотя имел титул бунчучного, бунчучно не выглядел и не вёл себя. Но каждому гостю хозяйка должна быть рада, поэтому приняла гостя у двери и сразу велела принести рюмку, которую, почти не открыв рта, он должен был выпить. Несколько хороших знакомых пришли его приветствовать, другие спрашивали, не знал ли что о завтрашнем дне.

– Оставьте меня в покое, я не занимаюсь разносом новостей. Мой пан гетман стоит в стороне и будет стоять, ни во что не вмешиваясь. Радзивилл в нас не нуждается.

Пани Коишевская чувствовала, что так поздно он пришёл к ней не без цели, и отошла с ним в сторону.

– Хоть невовремя, но я хотел ещё сегодня поговорить с пани благодетельницей по её собственному делу.

– Я очень благодарна вам, пане ротмистр, но что же там такое? – сказала Коишевская.

– Если у вас, пани стражникова, на сердце лежит счастливая развязка процесса, – сказал Толочко, – я принёс дружеский совет. Пани гетманова скучает, не имея общества дома, а очень любит панну Аньелу. Она хочет вас просить, чтобы разрешили дочке бывать у неё, покуда вы в Вильне. Девушка развлечётся, а гетманова благодарным сердцем поспособствует через мужа, чтобы процесс был выигран. Могу это гарантировать.

Так пойманная стражникова сначала отвечала невыразительным бормотанием, тревожно оглядываясь, наполовину обеспокоенная, наполовину обрадованная. Однако было видно, что даже надежда выиграть процесс не могла отнять у неё заботу о дочери, для которой общество гетмановой считала слишком грубым.

Но как ту было перед домочадцем Сапегов это объяснить?

– Правда, – произнесла она, – я благодарна пану ротмистру за совет, хотя… предпочла бы купить покровительство гетановой не такой жертвой. Видишь ли, пан, Аньелка молода… под оком матери всегда безопасней.

– Но пани гетманова, – воскликнул Толочко, – ни на минуту не спустит с неё глаз, потому что берёт её в своё общество. Дом сенаторский, княжеский.

– Большая честь для моего ребёнка, – ответила стражникова, – но, пане ротмистр, привыкать к панской жизни, кто не пан, – не очень здорово.

– Панна Аньела за короткое время не привыкнет, а только узнает, а знать и видеть нужно всё, – прибавил Толочко. – Впрочем… я пришёл с советом, а не с уговором. Я знаю только, что гетманова будет подкуплена этим и может быть вам полезна.

Стражникова машинально поправила шапку.

– Если гетманова требует Аньелку, разумеется, я не отказываю.

Последним словом она чуть не задохнулась, и про себя докончила:

– Старый лис… всё это его дело!

* * *

День был холодный, весенний, погода непостоянная, как у нас обычно бывает в апреле, но всех тех, кто в этот день работал у бока князя-воеводы, при канцлере и епископе Массальском, донимала жара, так бегали и беспокоились, как бы чем не провиниться.

Уже с утра двести голов воеводинской пехоты без пушек подтянулись к Трибуналу и втихаря расставили свою стражу. А оттого что им велели вести себя скромно и тихо, значит, без криков и нарочитости, они без сопротивления заняли позицию.

Князь, имеющий городскую юрисдикцию как воевода, ввёл своих людех в замок, не найдя из противной стороны никого, потому что ни Флеминг, ни канцлер свою милицию, наверное, рассеянную, подвергать опасности не хотели.

Тем временем епископ Красинский, который своё посредничество горячо принимал к сердцу и не хотел отказаться от надежды, что ещё может что-нибудь получиться, как накануне, так и в этот день, с утра бегал, заклинал, просил о мире.

Князь канцлер Чарторыйский, который всем заправлял, уже заранее имея приготовленный план, в который входило, чтобы на битву не вызывать, а оговаривать князя, надоедать ему письмами и, раздражая его самолюбие, доводить до ярости, не давал ничем склонить себя к малейшей уступке.

Поддержка России, которую он считал для себя обеспеченной, давала ему большую силу. С гордостью, хотя вежливо, он принимал ксендза Красинского, о короле Августе выражался с каким-то насмешливым почтением, но ни короля, ни князя-воеводы уже почти знать не хотел, глядел куда-то в другую сторону. Сколько бы раз епископ, повторяя королевское требование, не обещал благодарность, князь-канцлер улыбался.

– Мы не требуем никаких милостей, только справедливость. Его величество король, extra благородного характера, большой доброты, не имеет ни малейшей силы. Он одурачен. Брюль делает что хочет. Мира с ним быть не может. Государственные дела не исправятся. Мы ослабляем ремни, обливаем головы, беспорядок и анархия распространяются, как зараза. Нужно этому положить конец.

Красинский тщетно защищал короля и Брюля, умолял, чтобы, не раздваиваясь, пыться слизиться и т. п.

Повторенные аргументы, просьбы, обещания разбивались о нерушимое решение канцлера.

Чарторыйские ни особами своими, ни приятелями не хотели участвовать в Трибунале, под тем предлогом, что там, где были радзивиловские солдаты, ни один из них не был уверен, что останется живым.

– Пан воевода напьётся, – говорил открыто канцлер, – и тогда на всё готов, и люди с ним есть, которые перед убийством и насилием не отступят. С тех времён, когда Баторием было принято решение основать Трибуналы, у набожного народа был такой обычай, что деятельность каждого Трибунала начиналась с костёла и молитвы.

Кафедральный костёл, обычно с утра до полудня открытый для богослужения, собирал депутатов, юристов, всех находящихся в городе, на торжественную молитву Святому Духу, во время которой была проповедь, в последнее время её обычно проводил монах-пияр; и с 1750 года в костёле происходила торжественная клятва депутатов.

Ксендз Красинский выпросил себе у князя, что будет ждать до десяти часов, потому что ещё льстил себе, что склонит Чарторыйских к договорённости.

В кардиналии тем временем подавали завтрак, а князь с подкоморием, со своими приятелями и гетманом Сапегой готовился к отъезду.

Фантазия этого дня склонила его одеть на это торжество не парадный костюм, но старый наряд воеводства Виленского, который должен был означать, что долгие поколения Радзивиллов предводительствовали на этом воеводинском кресле.

Только делию имел новую, подбитую рысью, с карбункулом под шеей, горящую бриллиантами, такую же другую запонку, стоящую якобы десять тысяч червонных золотых, у перьев на шапке.

Лицо он сделал будто бы весёлое, но под этой маской видны были горечь, гнев и возмущённая гордость. Слова манифестации, прочитанной в костёле, бегали по его голове и докучливо повторялись.

Било десять часов, когда по данному знаку все окружающие князя двинулись к коням и каретам.

Сам воевода ехал верхом, окружённый двором, войском, службой самого разнообразного оружия и цвета, за ним ехала шестиконная позолоченная парадная карета.

Кавалькада была огромная, людей множество, войска, разделённого на кучки, много. Поскольку чего-то ожидали и опасались, весьма многочисленная толпа заполняла улицы, площади, дворы и окна домов.

У некоторых домов, в которых стояли приятели и известные соратники Чарторыйских, были заперты ворота, закрыты ставни, и они выглядели как вымершие.

Но внутри полно было вооружённых людей с заряженными мушкетами, готовых защищаться до конца. Воевода выдал войску самые суровые приказы, чтобы никто не отважился начинать ссору, вызывать и зацеплять обидными словами.

Таким образом, весь огромный кортеж пана воеводы, который занимал площадь между кардиналией, костёлом Св. Иоанна, колокольней и едва мог там поместиться, когда князь двинулся к кафедральному собору, пошёл в определённом порядке за ним.

Нам нет нужды говорить, что то, что принадлежало ко двору воеводы, хоть он сам выступал в старом мундире, сверкало от ярких костюмов и изящных доспехов. Лица также были с ними в соответствии, потому что на них рисовались смелость и гордость, как бы захватчиков и победителей всего мира. Никто уже даже в этот ранний час полностью трезвым не был, что добавляло отваги.

Только песни и хоругви не хватало, чтобы это походило на военный поход.

Шествие медленным шагом направлялось к кафедральному костёлу, прямо к самым большим его дверям, которые были закрыты. Некоторое время стучали в них и долбили, но князь сразу же дал знак развернуться. Сам снял колпак перед костёлом и в том же порядке молчаливый кортеж ехал в судебную палату.

Всё, что там происходило, заранее было прогнозируемо.

Было известно, что князь-епископ Массальский запретит духовенству принимать малейшее участие в открытии Трибунала, но там, где нужны были капелланы, чтобы слушать клятвы, нашлись заранее подготовленные ксендзы из Жмудской епархии.

С прошлого суда князь не нашёл никого, кроме старого виленского подсудка Манькевича, которому сразу доверил обычным порядком приступить к открытию суда, приглашая депутатов на присягу.

Уже знали, сколько их там было собравшихся и готовых занять места в креслах. Тогда Манькевич позвал к присяге.

Из уважения к духовному сану на первом месте шло тут духовенство, депутаты Виленского, Жмудского капитулов и других. Виленские, которым перед отлучённым от церкви Массальский запретил появляться, не появились. Нашлось, однако, двое, подающих хороший пример, – духовный депутат Жмудского капитула и капитула Смоленского.

Очередь переходила на депутатов светских, многие из которых принадлежали к партии Чарторыйских. Те, хотя были согласно выбраны, без оппозиции, и их выбор не подлежал ни малейшему сомнению, все отсутствовали.

Можно было опасаться, что Трибунал из-за отсутствия судей будет невозможен.

Однако из подсчёта, приятелей Радзивилла и гетмана Сапеги получалось, что Трибунал мог быть сформирован. Там всех хватало, а против них оппозиция не объявляла о себе.

Всё это каким-то счастьем, несмотря на много взволнованных умов, несмотря на сильно играющие страсти, шло так спокойно и гладко, что князь подкоморий не мог надивиться и постоянно повторял: «Как по нотам, как по нотам!»

На лице князя-воеводы рисовалось великое удовлетворение. Он был важен и спокоен.

Депутаты, дав присягу, не теряя времени, шли в сторону, чтобы выборать из своей среды маршалков, вице-маршалков и других трибунальских урядников.

Как это уже предварительно было постановлено, князь Иероним Радзивилл, подкоморий Литовский, unanimitate был выбран великим маршалком; Бохуш, слуга князя, – вице-маршалком, Лопацинский, друг и верный сторонник дома, – маршалком казначейского трибунала и т. д.

В круг духовных лиц из принадлежщих ему восьми светских депутатов маршалек, выбранный stante pede, назначил только двоих, до тех пор, пока депутаты Виленского капитула не дадут присяги.

Всё это прошло, согласно старому обычаю, ни в чём от него не отклоняясь, не изменяя от особенной спешки и ещё от более особенного спокойствия, не нарушенного ничем, как если бы побеждённая оппозиция сдалась.

Князь, выдержав там decenter и с большой серьёзностью до самого конца, после приглашения всего Трибунала к себе, с той же помпой и свитой поехал назад в кардиналию, по улицам, ещё переполненными людьми.

Но в этом возвращении, хотя княжеские люди воздерживались от всякого проявления триуфа и гнева на неприятелей, не обошлось тут и там без зацепок и нападений, без омерзительных слов и угроз.

Где людям воеводы не понравилась какая-нибудь искривлённая физиономия, воздавали ей за кислый облик выразительными движениями, и не один подозрительный прохожий получал по спине. Но командиры так умели сдерживать своих подчинённых, что ни до какого-либо более или менее значтельного столкновения не дошло, а когда проезжали перед домами, в которых были гнёзда канцлерских приятелей, там удваивали внимание. Из того, однако, сколько стоило удержать войска в дисциплине в этой день, можно было заключить, что если канцлерские приятели не покинут в скором времени Вильно, так им это не пройдёт.

Поскольку все уже знали о вчерашнем манифесте, ходил он из рук в руки, читали его с возмущением, а когда люди пера напоминали об ответе, заглушали их тем, что на подобные письма годится отвечать только палкой.

После приёма и попойки в кардиналии возмущение на канцлера и епископа Массальского ещё выросло, когда узнали, что тем временем произошло с противной стороны.

Пировали там рьяно и весело, когда Толочко, который был постоянно на коне или в экипаже, забежал к гетману Сапеге с известием, что Массальский в кафедральном соборе собирется читать и подписывать новый манифест.

– Плакать и манифестовать каждому разрешено! – воскликнул Бохуш, вице-маршалек. – Пусть у них от этого будет легче в печёнке!

Поскольку Толочко сам предложил поехать в кафедральный собор на разведку, дали ему благословение на дорогу большой рюмкой, которую и он должен был выпить, потому что князь-воевода никаких отговорок слышать не хотел.

Хотя кафедральный собор, закрытый с утра, теперь открыт был для всех, у дверей, однако, следили, чтобы не втиснулось слишком много приятелей Радзивилла, которые могли бы вызвать беспорядок или публичный протест. И Толочко, добравшись до дверей, должен был вести переговоры со стоявшей у них стражей, чтобы его впустили. Но так как он был один и несколькими тинфами поддержал своё право войти в костёл, дали ему пройти беспрепятственно.

Кафедральный собор в это необычное для богослужений время суток не слишком был переполнен, так что можно было подозревать, что часть публики находилась там по приказу епископа.

Только достойнейшие, те же, что вчера, не исключая полковника Пучкова, снова заняли свои места в хоре.

Епископ только в фиолетовой сутане и епитрахили, но с кружевными манжетами и кружевными богатыми вышивками сидел на своём троне. И так же, как вчера, он взял голос против притеснения и уже совершённого насилия, который поддержал также сам Нарбутт, а после него несколько иных stellae minores. Упоминали о iterum манифеста, который оказался готовым, и был тут же прочитан.

В этой всей деятельности одно наиболее отчётливо можно было почувствовать – это какая-то лихорадочная спешка, как если бы опасались, чтобы этот горячка, против которого они выступали, не напал на костёл и не разогнал протестующих.

В манифесте не обошли посредничество посланных королём арбитров – ксендза-епископа Каменецкого и каштеляна Полоцкого, выставляя Чарторыйских как склонных к уступкам, а воеводу как глухого ко всем уговорам и советам.

«Князь Радзивилл, – говорил далее манифест, – не только не хотел убрать своих придворных солдат, поставленных с оружием в судебную комнату, и пушки, привезённые к замку, но, ещё приумножив их число, задержал доступ шляхты с манифестами и декретами против депутатов и даже некоторых судъев. Также духовенство ob metum (из страха) профанирования diluvis sanguinis костёла, не считало безопасным совершить обычное богослужение и духовные депутаты на присягу accedere (согласиться) не решались».

Весь манифест одинаково ловко объяснял в пользу Чарторыйских то, что было их виной; как отрицал заслугу воеводы в предотвращении насилия и нарушения мира, а в выдуманных репрессиях его упрекал.

В конце он протестовал, но и тоном, и отвратительными словами не так уже поражал, как первый.

В нём чувствовалась непомерная боль от того, что партия, которая считала себя достаточно сильной, чтобы объявить войну радзивилловской силе, была побеждена, сломлена и Трибунал de facto был открыт.

Для его срыва нужно было отсутствие нескольких депутатов противного лагеря и нескольких духовных лиц, но полного отступления большинства и укрепления воеводы.

Между тем после открытия согласно обычаям и принесённым клятвам, было явно, что Трибунал существовал и должен был судить, как предыдущие, а легальность, по крайней мере касаетельно форм, была сохранена.

Толочко казалось, что видел на лицах, что чувствовал в голосе протестующих какое-то унижение и неприязнь. В той группе, которая окружала трон епископа, велись оживлённые разговоры, которые издалека могли показаться спорами и упрёками. Лица были пасмурные, а ксендз-епископ Массальский метался беспокойней, чем когда-либо, не обращая внимания ни на алтарь, ни на святость места.

Только один пассивный свидетель, полковник Пучков, зевал от скуки, тайком заслоняясь рукой, и любопытными, уставшими глазами глядел на почерневшие стены костёла, покрытые надгробиями.

После прочтения нового манифеста, который, как позже оказалось, равно с первым не был внесён в акты, епископ, великий гетман, канцлер, полковник все вместе с большой поспешностью вышли, сели в кареты и разъехались по квартирам.

Толочко, никем не замеченный, вышел, а так как гетман должен был ждать его в кардиналии, поехал к нему с рапортом. Он нашёл там то, чего ожидал: шумную пьянку и князя-воеводу во главе. Поздравляли его с триумфом, что тот с улыбкой принимал.

Когда показался Толочко, он повернулся к нему и ante omnia для того, чтобы освежить горло, велел принести ему одного из апостолов.

Апостолами назывались двенадцать рюмок такой мерки, что в каждой из них помещалось вдвойне больше вина, чем в предыдущей. К счастью, для не слишком крепкой головы Бунчачного пана, ему досталась одна из начальных, а воевода на продолжении не настаивал.

Ротмистр подтвердил, что сегодняшняя манифестация была более умеренной, чем её предшественницы, и что господа, протестующие против насилия, имели грустные лица, недружелюбные облики.

Затем пили за здоровье князя-подкомория, нового маршалка, Бохуша, депутатов, урядников и прочих.

Намечалась одна из тех ночных гулянок князя-воеводы, которые напоминали времена мечника. У Толочко не было желания принимать участия в этой разнузданности, с которой редко кто мог справиться, и выскользнул, не дожидаясь гетмана, который, удобно рассевшись, собирался дремать.

Служба звала его на Антокол, где уже надеялся найти панну Аньелу.

Толочко ещё не был так осведомлён в симпатиях и антипатиях гетмановой, чтобы всегда мог отгадать, что обрадует её, а что заставит грустить, и удивлялся, когда порой принесённый слух, который казался ему вкусным, она находила отвратительным.

Ловкая пани умела ему потом это объяснить, но таким образом, что обычно он её не разгадывал. Пан Бунчучный только прямо, по-шляхетски заключал, что двоюродные братья должны любить друг друга, и что гетман, а затем гетманова должны были радоваться Радзивилловскому наследству.

По дороге на Антокол он мог убедиться, что Радзивилловские, дворня, распущенная, как дедовский бичь, панским триумфом и вином была доведена до безумия. Он встретил десятка два молодых людей на конях, с пистолетами проезжающих по улицам и ищущих только слуг Флеминга и Чарторыйских, чтобы на них отомстить за манифест, позорящий князя.

Они даже впотёмках напали на Толочко, узнав которого, отпустили; тогда он их отругал и объявил, что донесёт об этом князю. По заколукам слышны были крики и выстрелы, Трибунал обещал быть беспокойным. Он решил сказать об этом гетману, чтобы не допустил разнузданности и насилия, которые бы и неприятеля напрасно раздражили, и Радзивилла, как отъявленного горячку, могли действительно сделать в глазах всех неисправимым и похожим на милостивого мечника.

Во дворце у гетмановой на Антоколе в этот вечер никого не было, кроме панны Аньелы и её подруги детских лет, воевододичевой, с которой жила как с сестрой.

Воеводичева, в то время на большом свете известная как Сульфида, была близкой родственницей Любомирских, а по характеру и темпераменту была очень близка к гетмановой. Только не имела красоты, но зато с великим мастерством умела краситься, наряжаться, делать себя привлекательной, потому что фигура, ручки и ножки у неё восхитительные.

Панна Аньела, которая должна была держаться вдалеке, потому что две подруги о чём-то шептались, скучала бы, может, но в это время могла спокойно читать французский роман, очень сентиментальный, который занимал её до наивысшей степени. Две подруги что-то взаимно поверяли друг другу и кажется, что Сильфида имела миссию посредника, дабы привлечь к гетмановой стольника.

Две женщины были так заняты беседой, которая уже продолжалась больше часа, что не услышали, как в салоне появился Толочко. Но он на это не гневался, потому что по дороге мог сначала поздороваться с панной Аньелой, поцеловать её ручку и напомнить, что он звонил на эту проповедь.

– Видите, пани, – шепнул он ей по дороге, – что мои предвидения осуществились.

Шелест и шёпот обратили внимание гетмановой и наконец она заметила Толочко. Он удивился плохому настроению, которое было заметно на её лице, а вызывало его отчасти равнодушие стольника, интриги воеводичевой Мстиславской, наконец и триумф Радзивилла, которого как раз Толочко приехал поздравить.

– Надеюсь, что я первый принёс сюда пани гетмановой новость, что мы одержали прекрасную победу.

Сапежина нетерпеливо прервала:

– Смилуйся, кто это – мы, мы? Но я ни для мужа, ни для себя из этого триумфа ничего не думаю возвращать.

– Как это? – воскликнул удивлённый ротмистр. – А на которой стороне мы стоим?

– Мы… – ответила княгиня, – а по крайней мере я, не хочу стоять ни на какой стороне. Чарторыйских нет желания любить, а князя Радзивилла, хоть это двоюродный брат его светлости князя, – не терплю.

– Что это значит? Ей-Богу, не понимаю! – воскликнул Толочко.

– Ну, тогда уже, пожалуй, никогда не поймёшь того, – воскликнула княгиня, – что князь с этой своей пьянкой, которая мне мужа до болезни замучает, стал мне невыносим. А грубиян и горячка, какого второго не найти.

Этим искренним порывом ротмистр был сильно сконфужен.

– Княгиня позволит, чтобы я об этом не знал, – смущённо оттозвался он. – Я по долгу слуги пана гетмана и моей пани, которую уважаю, приехал объявить, что Трибунал feliciter сформирован, но так прекрасно и счастливо…

– Вы всё знаете? – прервала его княгиня.

– Кажется, что, пожалуй, не многие похваляться чем-то большим, – сказал Толочко.

– Вы находите всё, что сделал князь, хорошим? – говорила весьма заинтригованная гетманова. – А что скажете вы на то и что скажут его неприятели, когда окажется, что князь велел принять к присяги таких депутатов, которых никто никогда не мечтал избирать?

– Иисус! Мария! – воскликнул Толочко. – Кто же это вам донёс? Кого это касается?

– А пан судья Александрович, – говорила гетманова, – а Романович, а Гутовский?

Толочко, который подробностей не узнал, молчал. Задело его и то, что княгиня была так отлично информирована, и что, похоже, не благоприятствует Радзивиллу.

Особенно он загрустил от того, что не знал о тех послах.

– Гм! – ответил он покорно. – Я, пожалуй, должен подать в отставку, когда так плохо информирован.

Княгиня, видя его скривлённое выражение лица и унижение, внезапно, как это часто случалось, от печали перешла к радости.

– Не расстраивайтесь, – сказала она, – потому что этими новостями я всё-таки обязана вам, – воскликнула она, – я перехватила письмецо, написанное к вам.

– Но я столкнулся с великой конфузией, – сказал Толочко, – я вижу, что ни к чему не пригодился. Я не знал об этих депутатах.

– Будут ими князю в глаза бросать, – вставила гетманова. – Я знаю, что он это ни во что не ставит, но те, что с ним держаться, хотят его видеть чистым, ну, и разумным… а он делает, что может, с утра до ночи, чтобы лишиться капельки разума, которой его мечник не лишил.

Толочко имел время подумать, а оттого, что никода княгине не противоречил, замолчал и теперь. Он не понял её, а какую-либо обиду князя считал мимолётной. Выслушав много язвительных слов в адрес Радзивилла, он взял голос и шутливо рассказал то, что знал об открытии Трибунала, о новом манифесте Чарторыйских, о повторной церемонии в костёле,

– Мы все будем стараться, – прибавил он, – не допустить князя к каким-либо выходкам, и он теперь их не хочет. Что воевода, то не мечник, что молодому мечнику было терпимо, не пристало важному воеводе. Только беда будет с молодым двором его светлости князя, который за манифест мести ищет.

Гетманова, видно, сообразила, что зашла слишком далеко, раскрываясь перед Толочко, и замолчала.

– Иди, пан, развлекай панну Аньелу, – шепнула она ему, желая от него избавиться, – потому что у нас есть ещё маленькая конференция с пани воеводиной.

Обрадованный ротмистр ушёл к стражниковне, которую нашёл в достаточно хорошем настроении. Одарила его ласковым взглядом, благодаря его за спасение от этого общества грубиянов, которое окружало мать.

У гетмановой она была в том свете, о котором вздыхала. Вчерашняя туфелька Буйвида не могла выйти из её памяти. Она краснела, думая о ней. И была, может, права, потому что была недовольна, что взяли мерку с её ножки, которая, хоть была красивой формы, не отличалась маленьким размером.

Толочко, хоть был влюблён, на сентиментальный разговор в том тоне, какой бы мог понравиться панне Аньеле, решиться было трудно; поэтому он ограничился разными подробностями, касающимися гетмановой, её вкусов и нрава, чтобы она могла заполучить её расположение, применяясь к ним.

Панна Аньела умела это оценить.

– Не имейте обо мне плохого мнения, – сказала она наконец, – что убегаю от родной матери и ищу иного общества. С пани матерью мне было бы лучше и милее всего, если бы она жила с людьми, каких я люблю.

– Я был бы вам весьма благодарен, – прервал Толочко, – если бы соизволили меня научить, чем можно вам понравиться.

– Мне? – отвечала стражниковна. – Я больше воспитывалась при тётке, чем в материнском доме. Я привыкла к людям и обычаям высшего света, а той фамильярности, развязности и грубости, какие моя мать сносит, потому что с ними освоилась, не терплю. Вчера я чуть не сгорела от стыда и гнева, когда староста Погорельский снял туфлю, чтобы из неё выпить за здоровье! Не знаю, какой это обычай, но, наверное, в Париже о нём не ведают. Я люблю людей мягких, вежливых, милых и имеющих благородные сантименты, а не сеймиковичей и юристов.

Девушка говорила смело – Толочко думал.

– Думаю, что у пани гетмановой, – сказал он, – вы будете в своей стихии. Я постараюсь о том, чтобы она задержала вас при себе. Нужно только развлечься и не показывать грустного лица, а она полюбит и не отпустит от себя.

– А, этот Буйвид! – отозвалась она спустя мгновение. – Из-за него одного я с радостью бы ушла, потому что он преследует меня своими ухаживаниями, а он имеет протекцию матери. Вся моя надежда на пани гетманову.

– И я гарантирую, что эта надежда не разочарует, – добавил Толочко, – а на Буйвида, который не сможет туда достать, мы найдём способ.

– О, очень вам буду благодарна, – вставила, оживляясь, стражниковна. – Я предпочла бы пойти в монастырь, чем выйти за человека, который никогда ни к кому не может испытывать чувств, потому что необразованный грубиян. Я тут у пани гетмановой дышу иным воздухом.

Это фамильярное признание было Толочко весьма по вкусу, но невольно ему пришла мысль и сомнение, был ли он также достаточно образован для девушки.

«Гм, – сказал он себе, – да будет воля Божья, это моя последняя любовь, или эта, или – никакая!»

конец первого тома

Сан-Ремо

1886

Том II

Опасения всех тех, кто знал воеводу, как бы удачное открытие Трибунала не вызвало у него излишней гордости, не были бесплодными. Он сам, может, сдерживался бы, по крайней мере, когда контролировал себя, но с тех былых мечниковских времён у него на службе осталось много людей, которых мощь пана опьяняла до безумия. Они не могли вынести той мысли, чтобы его волю что-то ограничивало… чтобы была необходимость в чём-то его сдерживать.

После счастливого основания Трибунала они считали себя панами в Вильне при воеводе. Они не могли сохранять спокойствие, искали случая для зацепок, вызывали крики и поединки. Им хватало малейшего повода, чтобы вызвать взрыв.

Князя предупреждали, чтобы запрещал уличные выходки, но воевода защищал их и объяснял.

– Они ведут себя спокойно, – сказал он, – мы следим за ними, а молодость имеет свои права. Крикнуть и стукнуть трудно запретить, лишь бы не перебрали меры.

Сразу в первый вечер на маленьких улочках, закоулках, в предместьях были зацепки, стреляли, нескольких порубили, но по тем временам это ещё не поражало, потому что дух в целом был неспокойным, и так все метались.

Хуже было то, что из-за дел в Трибунале съезд был значительным, разных людей, ссорящихся друг с другом, немерено. Те хотели заручиться поддержкой радзивилловских, чтобы с их помощью докучать неприятелям.

Их поили и принимали, подговаривая на разных лиц, которым приписывали неприязнь к князю-воеводе.

Сразу назавтра пятьдесят или шестьдесят придворных, военных, с милицией, гайдуков, выпив, связали себя словом, что врагам князя будут мстить за манифесты.

Навели справки о квартирах ненавистных людей, обдумали средства, чтобы им безнаказанно дать знать о себе. Было известно, что князь своих, виновных или невиновных, защищал до конца и ничего им сделать не давал. Упаси Боже, чтобы ему кто-нибудь показал на человека, который оставался на его службе, хотя эта служба была только формальностью.

Милиция Флеминга, Чарторыйских, Сосновского, литовского секретаря, Массальских должна была скрываться по углам, чтобы не подвергать себя зацепкам и побоям.

Некоторые дома были закрыты по целым дням, люди были бдительны, оружие держали заряженным. Чарторыйские всевозможными средствами пытались не допустить насилия и драк, во-первых, потому, что были гораздо слабее, во-вторых, что играли тут роль людей мира и порядка, уважающих закон и ненавидящих буянов. Их людям было запрещено показываться на улицах.

Но не все так умели вести себя, как они. Сосновский, литовский секретарь, некоторые офицеры Флеминга выдали гордостью пренебрежение к Радзивиллу.

Хотя Трибунал уже мог считаться завершённым, и это без кровопролития, без малейшей драки, сопротивление против него не переставало. Одним из самых непримиримых был ксендз-епископ Виленский. Не достаточно, что в первый день он закрыл костёлы, не дал позже собраться на обычное после открытия Трибунала богослужение в костёле Св. Яна, где депутаты слушали проповеди и Те Deum. Костёл был закрыт. Это прибавляло гнев молодёжи и желание возмездия.

Первой жертвой пал Сосновский, чуть ли не белым днём. Его заранее объявили как номинального маршалка будущей конфедерации. Не славился он ни умом, ни тактом, ни гордостью, которой было не на что опереться.

Радзивилловская банда, как её называли, взялась его высмеять и устрашить, не в состоянии вызвать на поединок людей, которые сидели, запертые в нанятом доме, как в тюрьме. Любопытство свидетелей подогревали тем, что заранее объявили, что Сосновского будут провозглашать маршалком.

Как-то под вечер, когда уже было полно уличной черни, вдали показалась банда вооружённых, стоявших и выкрикивавших людей Радзивилла; они ехали с такой спесью и фантазией, как если бы хотели захватить неприятельский город. Её вёл командир гайдуков, настоящий Голиаф, огромный молодчик с усами по пояс, который держал у седла короткий и толстый мушкет и давал знаки своим. За ним ехали отборные верзилы, самые безумные, все пьяные, каждый с мушкетом или пистолетом, некоторые – покручивая саблями. Там уже были люди, с которыми они договорились; они заранее нагромоздили груды камней.

Остановившись перед домом Сосновского, один выехал вперёд и начал долбить по воротам булавой, хоть знал, что ему их не отворят. Внутри молчали, не подавали признака жизни.

Затем из толпы раздался возглас:

– Vivat, Сосновский, маршалек Конфедерацкий! Vivat!

– Vivat, четыре литеры! – восклицали другие.

– Vivat, полупёс, полукоза, маловер Божий! – кричали Другие.

Однако больше повторяли: «Vivat, четыре буквы!»

Когда за стуком в ворота ничего не последовало, потому что были выданы приказы, чтобы никто не двигался, разве что пришлось бы защищаться, первый гайдук выстрелил из мушкета в сторону окон, а за ним каждый, кто имел наготове пули, начал стрелять в окна и двери.

Но оттого что, впрочем, им было жаль пуль и пороха, или считали за слишком великую честь для Сосновского осаждать его с ружьями, бросились к камням, которые резво подавали им уличные мальчишки, и сами также охотно бомбардировали ставни, окна, стены. С них кусочками падала штукатурка, а ставни рассыпались и висели от них разбитые доски, а оконные стёкла со звоном сыпались на землю. Но даже и это не могло вызвать людей Сосновского к бою, потому что старшие его защищали, зная, что, если бы двинулись, наплыли бы толпы Радзивилловских людей и из этого боя никто бы целым не вышел. Радзивилловским не повезло, потому что, накричавшись, набив окон и стен, и не в сосоянии достать людей, они только напрасно утомились, и сообразив, что князь будет этому недоволен, с песнями и криками поехали прочь. У них было только то утешение, что досадили ненавистному человеку, дармоеду Брюля.

Было это начало и попытка, потому что Сосновский, маленькая фигура, не много значил, и только лишь принадлежал к лиге против Радзивилла. Более значительную и заметную роль играл в этой коалиции подскарбий Флеминг, которого не любили даже те, кто с ним держались за одну ручку. Поэтому был сговор на следующий день напасть на дворец Флеминга. Там они непременно надеялись вызвать столкновение, которое потом можно было бы свалить на придирку людей подскарбия.

И там уже первым знаком того, что готовилось столкновение, был наплыв гмина, который сосредоточился на площади, отовсюду туда набегая. Один и другой отряд милиции спокойно прошли мимо ворот, хоть в них показались пешие люди подскарбия. За теми, как за передней стражей, пошёл Голиаф со своими, напевая сатирическую польско-еврейскую песенку, которой, как немца, высмеивали Флеминга.

За тем первым выстрелом по окнам дворца на первом этаже, из которых посыпались стёкла, последовало несколько других, также направленных на окна.

Охрана Флеминга, которой командовал немец Дрехер, молодой офицер, отважный и раздражённый постоянными придирками и обидами, какими их преследовали, не хотела вынести это терпеливо, и Дрехер, с юношеской отвагой выбежав из дома, бросился прямо на одного из стреляющих, схватив за узду его коня, чтобы увести его с собой.

У того в руке был заряженный пистолет; он нацелился прямо в грудь Дрехера и выстрелил; офицер, схватившись за сердце, повернулся только, покрутился и упал, пятная кровью брусчатку.

Люди Флеминга, увидев это, не могли уже сдержаться, и все, кто стояли в воротах, выстрелили по воеводинским, с которыми, к счастью, кроме одного убитого коня и нескольких раненых, ничего не случилось. Тогда намечался формальный бой, который мог бы принять опасные размеры, но молодой каштеляниц, который из своеволия присвоил себе команду над отрядом, видя, что это не шутки, и, пожалев своё достойное имя для грязного скандала, ушёл первым, за которым устремилась и группа с Голиафом.

Когда это происходило, Толочко как раз проезжал там верхом, и несколько пуль просвистело мимо его ушей.

Он знал и слышал из уст самого князя-воеводы, что хотел избежать скандала, а гетману было важно, чтобы брат его сохранял cum dignitate, поэтому Толочко, который видел каштеляница своими глазами, счёл своей обязанностью бежать с этим в кардиналию.

Там теперь, в какое-либо время дня не зайди, всегда можно быть уверенным, что застанешь одно: рюмки, вино и осоловелых людей.

Ротмистр, сильно беспокоившийся за каштеляница, который был родственником и воеводы, и гетмана, вошёл, громко зовя воеводу.

– А я от тебя не убегаю, – загремел голос сидевшего пана. – На что я тебе нужен?

– Ради ран Христовых! – крикнул Толочко. – Ваша светлость, вы один можете это остановить. Ведь каштеляниц с бандой каких-то бездельников пошёл на дворец Флеминга, уже одного офицера убили… фанатично стреляют друг в друга.

Князь, услышав имя каштеляница, сорвался со стула.

– Что тебе показалось! Каштеляница там не было, не могло быть… молчи же ты.

– Ваша светлость, – гордо ответил Толочко, – у меня есть глаза, а мой рот никогда никакой клеветой и слухом не запятнался. Я видел.

– Ты не видел! – загремел князь. – А хоть бы видел, должен молчать… понимаешь… я тебе запрещаю…

– Ваша светлость, я не под вашими приказами, – ответил Толочко, – а князь ещё не гетман.

Этот дерзкий ответ привёл Радзивилла в ярость, он сжал кулак и весь облился кровью.

– Не смей мне говорить об этом… моя рука, хоть булавы в ней ещё не держу, достаёт далеко, а кому на шею упадёт, Miserere пропоют.

Толочко махнул рукой и повернулся к Сапеги, который стоял тут же, точно искал у него защиты, хоть не очень на неё надеялся.

Гетман стоял с нахмуренным лицом, пасмурный, но не такой покорный для Радзивилла, как тот надеялся.

– Обуздайте себя, брат, – сказал он. – Что мой пан Бунчучный ротмистр говорил по доброй воле, за это его укорять не годилось. Он, верно, не солгал.

– Ему там каштеляниц померещился, – прервал его князь, – будет разносить это по городу, чтобы втянуть меня в союз с теми, кто скандалы устраивают.

– Но, ваша светлость, – воскликул Сапега, – в этом не было умысла.

Радзивилл кипел от гнева.

– Каштеляница там не было! Я не хочу об этом знать! Они сами устраивают шум, мутят, на меня и на моих бросаются.

Сапега, не разделяя этого гнева, ещё пару раз прервал брата, но тот и по отношению к нему вёл себя скверно. Он уже держал в руке шапку.

Оба, Радзивилл и он, что вчера ещё целовались и клялись друг другу в союзе и вечном согласии, только теперь под каким-то влиянием, которое угадать было трудно, косо стали поглядывать друг на друга.

– Неисправимый бунтарь, никогда не перестанет быть мечником, – бормотал сам себе Сапега.

– Прислужник гетмановой… под каблуком у жены… – шептал князь.

Сапега, не прощаясь, вышел одновременно с Толочко, оставив брата одного, который тут же позвал Богуша и приказал выдать ему ордонанс, чтобы никто не смел доносить ни о каких скандалах, ни о стрельбе. Потому что он не хочет об этом знать.

Гетман, который утро провёл с Радзивиллом и постоянно должен был пить, едва сел в карету, приказав Толочко ехать с ним, – что-то забормотал, склонил голову на подушку и – заснул.

Так молча они ехали вплоть до Антокола, а Толочко был обеспокоен тем, что невольно так обошёлся с князем. Остановившись у крыльца, когда князь не думал вылезать из кареты, выбежала перепуганная гетманова, – не случилось ли с ним что, – но, узнав, что он спит, приказала гайдукам отнести его в кровать, а сама, плюнув, вернулась в свою комнату.

Она позвала Толочко, чтобы он объяснил ей, что это всё значило. Ротмистр, который и так хотел княгине исповедаться, начал сразу ab ovo, то есть с нападения Флеминга.

Княгиня слушала с интересом, а когда он рассказал о том, как с ним обошёлся князь и заступился гетман, на лице гетмановой нарисовалось почти радостное чувство.

– Будет петь Те Deum, – сказала она, – но кто знает, что потом; не заплачет ли Тадеуш.

Она не скрывала от Толочко свою неприязнь к Радзивиллу, который приписывал ей то, что Сапега отказал Трибуналу в карауле, и хотя он сначала это гладко проглотил, душило его по сей день, что не мог склонить брата к послушанию и командовать им.

После этой короткой стычки людей Радзивилла заперли и приказали им не выходить из квартир, не показываться на улицах, князь притворился спокойным и ни о чём не знающим.

С противоположной стороны были непрестанные вопли, жалобы и угрозы. А до тех пор, пока продолжался Трибунал, Вильно оставалось в руках Радзивилла. Чарторыйским уже тут нечего было делать и, боясь новых инцидентов, они решили выезжать.

Когда об этом сообщили воеводе, он сказал:

– Плакать по ним не буду. Баба с возу – колёсам легче. С Господом Богом.

Все начали собираться и договорились выехать вместе, чтобы, следуя группой, менее были подвержены зацепкам.

Сам князь-воевода в последующие дни мало показывался, сидел взаперти со своими. Но его друзья не бездельничали. Бохуш, правая рука воеводы, человек ловкий, Марцин Юдицкий, сын земского судьи, Жечицкий, молодой, порывистый и огненный малый, который, имея за собой Радзивилла, чувствовал себя сильным, ездили и ходили, гордясь силой и громко повторяя, что тут всё должно быть так, как они хотят и приказывают.

Таким образом, Бохуш, умеющий вытянуть для себя пользу из любой возможности и ни на кого не глядящий, кроме прочих подарков от князя, выхлопотал себе у воеводы должность эконома виленской земли, которую до сих пор занимал староста Стародубский, Абрамович.

Брат его, каштелян Бжеский, задетый за живое тем, что у старосты Стародубского забрали эту должность, публично столкнувшись с Бохушем, когда тот хотел его приветствовать по-старому, оттолкнул его рукой и стал ругать последними словами, причём было достаточно свидетелей. Если бы их там сразу же на месте не разняли, дошло бы до сабель, хоть Бохуш не очень хорошо ей владел.

Но этой ругани в адрес пана вице-маршалка Трибунала было достаточно свидетелей и на Бохуше осталось несмываемое пятно.

Князя-воевода это мучило и не мог это переварить, ибо то, что досталось Бохушу, так или иначе падало на него; нужно было мстить Абрамовичам, а у них тоже были соратники.

Таким образом, внешне торжествуя, сделав всё, как хотел, Радзивилл отнюдь не чувствовал себя счастливым.

После отъезда Сапеги, с которым вплоть до этого дня они были в братских отношениях, и только утром один другого как-то начал раздражать, впал воевода в сонливость, спал, а проснувшись, разбирая все обстоятельства, он пришёл к выводу, что братская дружба с Сапегой уже висела на волоске. Сам не знал, возобновлять ли её, или о ней вовсе не беспокоиться.

Всё взвезив, до поры до времени он решил обходиться с Сапегой так, будто между ними ничего не произошло. Толочко же прибыл на Антокол с сильным решением, что больше ноги его не будет в кардиналии.

Все эти дни после открытия Трибунала были очень неспокойные, варилось как в горшке. Хотя не было ни больших нападений, ни уличных боёв, в предместьях, заколуках, в шинках постоянно стрелялись и рубились. Людей невозможно было удержать – выкрадывались по ночам.

Чарторыйским это уже осточертело, равно как и Флемингу, и, попрощавшись с Массальскими, они двинулись прочь из Вильна.

Они выбрали для этого раннее утро, надеясь, что пьяницы воеводы проспят его и дадут им уйти спокойно.

В действительности никто им дорогу закрывать не думал, но прошли как сквозь розги, прежде чем выбрались из Вильна, потому что повсюду их провожала толпа смехом и шутками. Радзивилл остался почти один со своей партией.

Спустя несколько дней, следуя совету своих приятелей, хоть знал, что епископ его к себе не допустит, хотел исполнить обычай и воздать надлежащее уважение не Массальскому, а пастырю прихода, к которому он принадлежал. Поэтому с большим почтением, оружённый многочисленным двором, он направился во дворец епископа, который был заперт, и ему объявили, что ксендз-епископ не принимает ни сегодня, ни завтра, а вскоре даже оставит Вильно для объезда епархии.

Люди рассматривали панский двор воеводы, который в таких случаях выступал с роскошью монарха.

Потом ещё несколько дней довольно оживлённая княгиня суетилась в Антоколе, потому что прибывал стольник и она надеялась его увидеть. Но надежда её в этом подвела, потому что, не имея тут дел, Понятовский вместе с дядьями покинул окрестности.

Пани воеводицева Мстиславская выехала сразу за ним, много особ покинуло Вильно и гетмановой там уже было делать нечего. Гетман под разными предлогами откладывал свой отъезд, потому что ехать в Высокое ему не хотелось. С Радзивиллом они нескольких дней совсем не виделись.

Затем, когда княгиня Сапежина меньше всего на это надеялась, потому что князь-воевода мало кому наносил визиты, во время отсутствия дома гетмана, с уважением приехал князь-воевода.

Не принять его было нельзя, потому что кареты гостей, а было их в тот день достаточно, свидетельствовали, что она не выезжала из дома. Она в нетерпении заламывала руки, но привыкла faire bone mine a mauvais jeu.

Князь, который не терпел её, хоть внешне был вежлив, в действительности не мог переступить порога, чтобы не подумать, чем может ей досадить.

Гетманову окружало около десяти девушек, господ было почти столько же, а среди них и Толочко.

Увидев карету и парадный цуг воеводы, он подошёл к гетмановой, потихоньку ей объявляя, что развлекать князя и заменять хозяина не будет, потому что с воеводой на ножах.

– А если бы я ротмистра хорошенько попросила? – спросила Сапежина.

– Я бы ещё лучше отказал, – сказал Толочко, который поспешно поклонился и вошёл за женщинами.

Поэтому на молодого Любомирского у бока гетмановой выпало представлять честь дома.

Радзивилл был после завтрака, и хотя свежий воздух отогнал немного хмеля, его было достаточно, чтобы держаться грубо, и говорить, что слюна ко рту принесёт.

Князь пошёл так фамильярно, не спеша, приветствовать гетманову, точно она не очень его волновала.

– Челом, пане Макдалена, – воскликнул, наконец, он, подойдя и улыбаясь, – а что же вы, благодетельница, мужа без опеки отпустили? Он готов что-нибудь натворить… а он к няньке привык… ему самостоятельно нехорошо ходить!

Сильно зарумянившаяся гетманова мгновение искала что бы ответить.

– А, – ответила она, – почему князь заботится о гетмане? Мы тут постоянно о вашем дорогом здоровье беспокоились… Потому что на войне лишь бы кто из-за угла может выстрелить.

– А где пани гетманова увидела войну? – спросил Радзивилл, садясь без разрешения, хоть хозяйка стояла.

– Где? Везде её было полно, даже в костёлах! – ответила Сапежина.

– Мы не знали о ней, – забормотал князь. – Толпа и слуги немного волос себе поотрывали… но отрастут.

– Офицеру Флеминга, по-видимому, жизнь не вернуть, – злобно воскликнула княгиня, которая знала, что князь не любил о том слушать.

Радзивилл пожал плечами.

– Если это правда, что там какой-то батрак одного немца умертвил, тогда жаль, что самому Флемингу лучше не досталось.

Он посмотрел на дам, стоявших поблизости.

– Что же, княгиня, ты тоже тут Трибунал открываешь?

– А как же! – воскликнула Сапежина. – Мы собираемся судить всех плохих мужей.

– Пожалуй, ни один не останется, кроме слепых, – сказал князь. – А чем же их карать будете? Где будет fundum и башня?

Сапежине, у которой в душе был гнев, уже надоели шутки князя.

– И мы имеем свои тайны, о которых никому не рассказываем, – отпарировала она живо.

Воевода покачал головой, с радостью ей бы чем-нибудь досадил, а у него не было ничего более болезненного, чем воспоминание о молодом Брюле, которым всегда её преследовал.

– У вас были свежие новости из Варшавы? – спросил он.

– Я полагаю, что у вас, князь, новости оттуда лучше и определённей, – проговорила гетманова, предчувствуя, куда тот клонит.

– У меня? Откуда же? Сударыня, вы приобрели себе расположение генерала артиллерии, а через него и до первого министра, и до короля простейшая дорога.

Он поглядел на неё, но нашёл её холодной и отнюдь не смущённой.

– Мне пишут из Варшавы, что князем недовольны… – бросила Сапежина. – Надеялись, что пан воевода сломит князя-канцлера, а тут оказалось, что он взял вверх!

– Гм? – спросил воевода. – Взял верх?

– Да. Ведь они вашу княжескую светлость в костёле отлучили от церкви, – воскликнула гетманова, – а вы их даже не осмелились в кардиналии…

В конце концов воевода догадался, что с гетмановой на словах не выйдет победителем, сильно засопел, оглянулся и сказал:

– Если бы вы хоть стакан воды мне принесли… Мне хочется пить.

Гетманова кивнула камердинеру.

– Воды для князя! – воскликнула она.

– Всё-таки с вином, или одного вина, – ответил воевода. – Ежели ещё что-нибудь осталось после открытия, потому что у меня – паш…

– Слава Богу, – прервала Сапежина, – потому что мой муж хоть раз вернётся без головной боли от вас.

– Хе! Хе! – рассмеялся воевода. – А вам кажется, что у него от моего вина голова болит? Ещё бы… носит он в ней великую тяжесть; не удивительно, что нездоров.

Это двусмысленное выражение вызвало румянец на лице гетмановой. Меж тем подали на подносе вино и воду.

Камердинер взял бутылку с водой.

– Оставь же меня в покое с этой мерзостью, в которой гуси… ноги моют… налей вина, за здоровье гетмановой.

Сказав это, он встал и залпом выпел рюмку.

– Вижу, что не дождусь гетмана, – сказал он, вытирая губы. – Поэтому целую ноги…

Сказав это, он отвернулся, не глядя уже на хозяйку, которая насмешливо попрощалась с ним молчаливым реверансом, свободно, медленно пошёл он назад на крыльцо, куда его провожал молодой Любомирский. Он не сказал тому ни слова. Двое придворных, взяв его под руки, помогли сесть в карету.

В салоне княгини какое-то время царило молчание – лицо княгини ещё горело от гнева. Дамы, которые невольно слышали разговор, не знали, чем теперь стереть его впечатление, когда гетманова произнесла:

– Не везёт мне с его светлостью князем. Мы всегда должны вести между собой войну.

И панна Аньела, хоть издалека, была свидетельницей этой сцены – а утончённой и сентиментальной девушке славный князь-воевода совсем не понравился.

Из разговора она поняла немного, но по голосу почувствовала, что её протеже и воевода были не в лучших отношениях.

Она и представить себе не могла, что в свете, к которому принадлежал самый могущественный магнат в Литве, такой тон и обхождение в обиходе.

Могла ли она удивляться, что в доме матери дерзко и грубо вела себя малая шляхта, – когда Радзивилл и княгиня так на людях выцарапывали глаза друг другу?

Она была в сильном недоумении… где ей искать это изысканное общество, по которому тосковала её душа.

* * *

Король Август III мог называть себя несчастным, такая жгла его жажда вернуться в Дрезден, а безжалостный министр Брюль, который делал с ним, что хотел, и всегда умел отклонить от себя панский гнев, под разнообразными предлогами не отпускал.

Иногда он плакал, растроганный страданием своего пана, так хотел его обрадовать, но тысяча мелких препятствий задерживали возвращение.

Несколько лет он находился вдалеке от Дрездена; почти каждый день он скучал по своей милейшей столице, по своим картинам, по своей опере, и робко спрашивал:

– Брюль, когда мы поедем в Дрезден?

Тогда министр ломал белые руки, падал ему в ноги и умолял его быть терпеливым. Так просто покинуть беспокойных поляков было нельзя, на время отъезда нужно было обдумать какой-нибудь способ, чтобы Чарторыйские против лучшего пана не возбуждали умов. Он умолял ещё потерпеть.

Причиной же отсрочки являлось то, что нужно было опустошённую Саксонию так для вида обустроить, чтобы не казалась совсем уничтоженной, так ей закрыть рты, чтобы на грабёж не роптала, а людей так раставить, чтобы возвращающийся Август встречал только приятное впечатление, победное! Поскольку Брюль умел ему внушить, что он вышел из войны победителем. Нужно было дать время Дрездену, чтобы истощённый, уставший, наполовину опустевший, он хоть немного ожил надеждой на мир и лучшее будущее.

Наконец король уже почти с покорностью умолял о милосердии, министр постоянно обещал, и исполнение горячих желаний постоянно откладывал.

Нужно было так знать характер Августа, нужен был такой опыт в выборе средств, чтобы смягчить его и занять, какой имелся у Брюля, чтобы в течение довольно долгого времени оттягивать путешествие и не разуверить его в себе.

Открытие Трибунала также очень эффективно служило Брюлю, чтобы удержать короля в Варшаве. Таких трибуналов, за которые вели борьбу, Речь Посполитая видела уже много, этот был не новостью; но Брюль умел его представить королю, как исключительно грозный и полный значения.

Он увеличивал силу и ловкость в поведении Чарторыйских, значение заговоров, которые они составляли в Петербурге, потребность заслониться авторитетом Радзивиллов, который для короля ничего не стоил.

Все новости, приходящие каждый день из Вильна, раздутые, увеличенные, комментируемые согласно необходимости, служили Брюлю для поддержки короля в состоянии ожидания… не давая ему разгневаться; поскольку Брюль тут ни в чём виноват не был, а всем необычайно ловко управлял. Министр мог всё объяснить в свою пользу… признавая себе власть, которой вовсе не имел.

Открытие Трибунала подверглось в Варшаве, в редакции министра, переработке в настоящий роман, в котором светлые роли играли приятные ему особы, а чёрные – его неприятели.

Его величеству велели ждать самого счасливого результата, который должен был повергнуть Чарторыйских, отнять у них мужество и сломить. Князь-воевода в интересах короля должен был получить в Литве неограниченную силу.

Король любил князя-воеводу, находил его очень милым, очень мужественным, очень привязанным к династии Ветинов, и даже премудрым политиком.

Когда Август порой узнавал о какой-нибудь дерзкой и непутёвой выходке князя, он, объясняя, говорил:

– Он переодевается в медведя, но в нём сидит Макиавелли. Не правда ли, Брюль?

Брюль всегда поддакивал.

Епископ Каменецкий и каштелян Полоцкий прямо королю сообщали о попытках помириться, но их письма прямо к королю не доходили.

Так было устроено, что ни одно письмо, как ни один человек, к королю без посредничества министра не доходили.

Король, не раз убедившись, что то, что к нему прокрадывалось, всегда его только напрасно грызло, не настаивал, чтобы ему сообщали новости, даже когда их очень сильно желал.

Брюль имел в Вильне своих докладчиков, которые умели так приукрасить вещи, как ему было нужно.

Обычно ночью приходили новости, с утра Брюль их просматривал и составлял ad usum Regis. Геройски и слишком мягко выглядел в них воевода, тогда как Чарторыйские и их союзники – как насильники и бунтари.

Король ничему не удивлялся, потому что почти всех поляков считал неспокойными душами, кроме казначея Флеминга, но согласно мнению Брюля, Чарторыйские оказывали на него такое давление, что даже единственную дочку вскоре вырвали. И король печалился за судьбу несчастным подскарбием.

Можно себе представить, как в донесениях министра выглядели переговоры о мире с Чарторыйскими. Радзивилл всё великодушно хотел простить, подавал обе руки для согласия, соглашался на все условия – напрасно.

Чарторыйские пускали ему пыль в глаза… и настаивали на его унижении и погибели/

Это они вынудили Радзивилла собрать войска на свою защиту, потому что хотели воспользоваться против него армией императрицы.

Августа растрогала судьба воеводы, его умеренность, такт, жертвенность.

Заинтересованный, как драмой, король изо дня в день ждал новых перипетий, осложнений, и с тревогой спрашивал вечером министра, что принесёт завтрашний день.

Брюль смело уверял, что победа останется на стороне той, которая в лице Бога заслужила её. Потом капеллан отслужил мессу за Радзивилла, на которую пришёл министр, для короля всегда будучи католиком, и ждали последующих дней.

Королю описали трагический срыв переговоров и только потом начались описания триумфов Радзивилла, притеснённого, оклеветанного Массальскими, оговорённого самым подлым образом.

– Всё-таки bona causa triumphat! – воскликнул Брюль.

Король дышал теперь свободней. Ему не было дела ни до Трибунала, ни до правосудия, но он думал, как бы ему скорее выехать в Дрезден.

Брюль ещё сдерживал, но уже делали приготовления, назначен был день.

Между тем из Саксонии сообщали о незаконченных реставрациях, а именно реставрации театра, который должен был очень служить для отвлечения внимания короля от стонов уничтоженной Саксонии. Галерею, привезённую из Кёнигштейна, ещё не развесили.

Наконец королевская охота не была в таком состоянии, чтобы напоминать прошлые прекрасные времена.

Весь охотничий штат его королевское величества состоял из двухсот-трёхсот человек, вместе с управляющими, стоящими во главе. Саксонская охота под началом верховного егерьмейстера двора, графа Волферсдорфа, насчитывала трёх ландгерей, четырёх камер-ловчих, столько же юнкеров, шесть пажей и ещё сто урядников поменьше.

Кроме того, была охота польско-литовская, также под командованием Волферсдорфа, но с отдельным nadformej-strem и множеством охотников разных степеней.

Так называемая охота Parforce подчинялась главенству и распоряжениям графа Брюля, с начальником – бароном Феулнер, и господами von Triitzsetter и von Wehleu и т. д.

Хватало и сокольничих.

Тех имел на себе граф Хрезан… одного капитана сокольничества, камер-юнкера, четырёх соколмейстеров, восемь сокольничих и шесть слуг.

Война, переезд в Варшаву состояние придворной охоты сильно повредили, а Брюлю было важно, чтобы король ни в чём не чувствовал ущемления, бедности.

Именно в этом любимом занятии потеря могла почувствоваться ощутимей всего. Поэтому приготавливали людей, коней, собак так, чтобы Август нашёл ту же роскошь, к какой привык.

Брюль дольше уже не мог удерживать там короля, хотя был уверен в своей власти и привязанности Августа к себе. Из Дрездена ему доносили, что раздражённая семья короля готовилась выступить навстречу отцу. Нужно было своим неотступным бдением предотвратить катастрофу.

Струна была слишком натянута и в конце концов могла лопнуть.

Трибунал открылся и надеялись, что будет успешно функционировать.

Чарторыйские вернулись домой, страх гражданской войны исчезал. Хотя следующий, Петрковский трибунал должен был доставить им возможность для нового выступления в короне, против Потоцких, которых вёл воевода Киевский, имеющий за собой Брюля. Последние дни пребывания в Варшаве, хотя ни на минуту не смешался порядок королевских развлечений, не нахмурили лица Августу. Он ходил под впечатлением того, что тут терял, беспокоясь о том, что найдёт там, куда возвращался.

Почти перед самым отъездом прибежали посланцы, принесли Брюлю достаточно для него невкусную новость о том, что польный гетман Сапега уже почти поссорился с Радзивиллом.

Княгиня, если не хотела порвать с ним, по крайней мере была за то, чтобы её муж не висел при Радзивилле, как она говорила, но шёл и стал там, где нравилось, то есть, где бы она его поставила.

Из прежних приятелей и слуг Сапеги, ближе других с ним связанный дружбой, рождённой в молодости, и более поздними чувствами, был адъютант польной булавы Путкамер. Мы не говорили о нём, потому что он редко, либо совсем не показывался в покоях самой княгини. Она не могла простить ему того, что он отговаривал Сапегу жениться на ней, и считала его врагом.

Путкамер её действительно не любил и избегал.

Она напрасно пробовала приманить его на свою сторону, и, убедившись, что этого не сделает, пыталась поссорить его с мужем, или по крайней мере остудить к нему сердце гетмана.

Путкамер держал себя гордо и высоко, много помогал Сапеге в военной деле, потому что понимал его, и солдат из него был отличный. Впрочем, в обществе он был неприятный, неприступный, пренебрегающий людьми, у него было больше врагов, чем друзей.

Во время этого основания Трибунальских судов Путкамер ради Сапеги постоянно был с ним, поэтому должен был часто навещать Радзивилла, хоть его это не развлекало, потому что пьянку не выносил.

Упаси Боже было его зацепить, потому что как руку имел для сабли, так и язык имел страшный.

Говорят о диких животных, что у некоторых из них язык бывает столь острым, что когда полижут из любви своего надзирателя, то язык их сдирает кожу. Не одного так Путкамер полизал.

Однажды в кардиналии после обеда ударился с ним в диспут Марцин Юдицкий, Речицкий земский судиц, молодой человек, который верил в себя. Путкамер его довольно политично сделал смешным и тот ушёл.

Хотел потом мстить за слово, которое все повторяли, но по трезвому рассудил, что было незачем, а покушение на уважаемого человека могло выставить его на ещё большее посмешище. Вещь тогда казалась законченной.

Княгиня-гетманова, поссорив друг с другом братьев, затронув самолюбие гетмана, и опасаясь, как бы, пребывая в Вильне более длительное время, он не дал себя захватить воеводе, вдруг начала рваться к отъезду.

Гетман доверил это Путкамеру, потому что, может, приятно ему было, оставшись там одному, без жены, отдохнуть и развлечься.

Адъютант, хоть это не советовал, однако же, сообразив, что для домашнего мира лучше было послушать гетманову, сперва склонял к отъезду, потом вмешиваться не хотел, а когда дело было решено, сам сопровождал гетмана. Таким образом, он был нейтрален.

Княгиня, поставив на своём, была очень обрадована, а чтобы муж не сменил настроения, ускорила отъезд.

Толочко, как только узнал, что нужно ехать, весьма этому обрадовался, но, не забывая о своей любви, начал работать над тем, чтобы гетманова взяла с собой панну Аньелу.

Дав однажды слово, потом наслаждаясь обществом, княгиня Сапежина ему это заново обещала.

Однако, сказать по правде, стражниковна, хотя красивая, вежливая и исполненная к ней уважения, не пришлась ей уже по вкусу.

Гетманова хотела ещё раз образумить Толочко.

– Мой ротмистр, – сказала она, – я дала тебе слово, не отступаю, постараюсь о том, чтобы Коишевская, в которую ты так влюбился, была твоей; но скажи мне искренно, спросив себя, так ли она нужна тебе для счастья? Я даю слово, желаю тебе добра, и признаюсь открыто, девушка мне не очень нравится. Мы дадим ей играть какую-нибудь роль, для которой она не создана. Большие капризы, сентиментальная, а ты для любовника слишком старый, с претензиями. Подумай, для тебя ли она? А для неё ли ты?

Услышав это, ротмистр издал ужасный вопль, ломая руки, склоняясь к ногам, начал умолять гетманову, доказывать, что для него нет на свете никого, кроме панны Марии.

Гетманова над ним посмеялась и сказала:

– Значит, это дело окончено, она поедет со мной и будет твоей. Дай только Боже, чтобы ты позже об этом не пожалел.

Толочко немедленно побежал к стражниковой, умоляя, чтобы для приобретения протекции, необходимой в процессе, не отговаривала дочку от общества гетмановой.

Он попал в недобрый час, потому что Коишевская этой опекой над ней почувствовала себя обиженной. А так как хотела оставить дочку Буйвиду, она свысока выпалила:

– Если Аньелка нужна пани гетмановой, не откажу, чтобы временно осталась на её дворе, хотя мне это неприятно, ибо у нас есть свой кусочек хлеба и вытирать чужие углы нам нет нужды. Но я должна вас предостеречь, пане ротмистр, что, ежели думаете заполучить Аньелку и склонить меня выдать её за вас, то из этого ничего не будет. Я люблю быть откровенной. Я вас не обижаю, но вы намного старше неё, а я её за вдовца выдавать не хочу.

Застигнутый врасплох Толочко смутился и вместо того, чтобы способствовать своему делу, объяснил, что никому навязываться не думает.

Целью стражниковой было выиграть процесс, поэтому она окончательно была готова согласиться на пребывание дочки в Высоком, и когда княгиня Сапежина приехала за ней, всё сложилось легко.

Панна Аньела, очень обрадованная, что проведёт какое-то время в своей стихи, хотя Толочко ей не очень понравился, надеялась, что найдёт более молодого и более милого модника.

Поэтому, вышло как хотели, хотя гетманова заранее мучилась из-за судьбы Толочко. Самой счастливой, может, была панна Аньела, которой казалось, что с её наследством, личиком, небольшим знанием французского и красивой фигуркой кавалера во фраке и при шпаге найти будет легко.

Панна Шкларская дала ей на дорогу совет, но это было как о стену горох.

– Дорогая Аньела, – повторяла она ей, – у тебя испорченный вкус, тебе нравятся легкомысленные. Но для любовника это ещё полбеды, а для мужа совсем не подходят. Я старая и непривлекательная, а если бы за мной ухаживал такой франт в парике, я палкой бы его прочь от себя прогнала.

Так вот свидетелем чего должна была стать панна Аньела на этом полированном свете и с таким изысканным обычаем.

Выезжать из Вильна, как в него въезжать, гетману не годилось инкогнито, надобно было показать гетманскую фантазию, и хотя уже двор нынешнего Сапеги не мог сравниться со дворами тех Сапегов, канцлеров и гетманов, которые вели сразу по несколько сотен человек для великолепия и за свой счёт, князь также должен был выехать с некоторой помпой. Шло несколько достаточно изысканных карет. В одной из них ехала гетманова, спереди сидела панна Аньела, а рядом пани Полубинская, Старостина Новогородская. Гетман ехал впереди, также в карете, и хотел иметь при себе генерала-адъютанта Путка-мера.

Поскольку время было прекрасное, а он любил и умел ездить верхом, Путкамеру захотелось оседлать коня. Поэтому он сказал, что для большей помпы выступит на коне. Так и вышло.

Толочко тоже, чтобы порисоваться перед девушкой, что мастерски владеет лошадью, велел подать себе скакуна, и его насилу отговорили, что, как на какое торжество, не нарядился в лук и колчан по-старому. Гетман, боясь смеха, бунчука перед собой нести ему не дал.

Ещё не выехали из города, когда встречают на тракте Радзивилловскую банду, возвращающуюся из пригорода, с ужина, все под хмельком, а впереди ехал пан Марцин Юдицкий.

Что с ним стало при виде Путкамера, Господь Бог знает. Прямо с конём скачет на него, задевает его руку. Путкамер и не мечтал, что может его зацепить.

Затем Юдицкий, приблизившись, как начнёт его колотить плёткой, которую держал в руке. Прежде чем Путкамер имел время достать саблю, тот прилично помял ему спину, пришпорил коня и полетел.

Отсюда завязалась ужасная неразбериха, потому что и гетман хотел вылезти из кареты, и его люди хотели погнаться за Юдицким, но Радзивилловских простыл и след.

Женщины в крик и плач, кроме гетановой, которая, оттого что не любила Путкамера, начала смеяться.

Это потом свалили на пьянство Юдицкого и что он от него с ума спятил… хотя потом был здоровёхонек. На первом ночлеге гетман собственноручно написал очень острое письмо к воеводе с жалобой на это его пьянство, на распущенность его товарищей. Онако можно сомневаться, что оно дойдёт до князя-воеводы, потому что он не любил писем, не читал их. Велел секретарю их распечатывать и составлять резолюцию. Секретарь же, приятель Юдицкого, наверное, жалобу спрятал в карман.

Путкар повсюду разглосил, что Юдицкий безумен, и на этом кончилось.

Во время этого весененнего путешествия Толочко постоянно сопутствовал пани гетмановой и панне Аньеле, которая, получив то, чего хотела, и не желая, чтобы рассказывали о том, что Толочко за ней ухаживает, избегала его и отворачивалась.

Поэтому он не очень был рад, но поскольку он был терпелив и вынослив, не потерял надежду заполучить девушку.

Поездка была не очень весёлой, особенно, что во второй половине начали докучать дождь со снегом и весенние бури. Кареты испортились, на ночлегах и стоянках не было удобства, которое любила гетманова. Это повлекло плохое настроение и расстройство. Гетман, не желая их выносить под предлогом, что ему было срочно, спешней двинулся вперёд, так что жена приехала в Высокое только на второй день после его прибытия.

Там панну стражниковну ждали разные сюрпризы.

При пани гетмановой, как на всех панских дворах, гостило множество резиденток разной категории. В Высоком также насчитывалось их около десятка. Все, разумеется, шляхтинки, поэтому ни одна не позволила себя унизить.

Панне Аньели казалось, что она была чем-то лучше них и заслуживала лучшие условия. Поэтому сначала, в первый день, когда ей дали комнату с панной Шишко, дочкой ловчего, она сделала гримасу, претендуя на отдельную. Она вышла на крыльцо и, найдя Толочко, пожаловалась ему. Ротмистр знал, как тут трудно будет что-нибудь выторговать и что жалоба плохо расположит гетманову к стражниковне, но он побежал и хлопотал, пока не получил комнатку с одной кроваткой. Но там снова было тесно, темно и влажно.

Девушка плакала. Ротмистр сердился и гневался.

Все же резидентки с первого выступления с панной Шишко настроились против панны Аньелы.

Трудно рассказать, как много можно досадить, внешне ничего не делая. Достаточно взгляда, улыбки, пожатия плечами, чтобы преследуемый таким образом чувствовал себя несчастным.

Панна Аньела, которая ожидала тут такого счастья, почувствовала себя самой бедной на свете.

Только тогда, заметив это, когда её охватило сострадание, пани гетманова поговорила с девушками и немного уговорила, чтобы оставили стражниковну в покое.

Наступил видимый мир. Некоторые из девушек, послушные и понимающие гетманову, начали приближаться к панне Аньели, льстить ей, пытаясь с ней поговорить.

Девушка, не подозревая их в хитрости, всё им рассказала, и по углам её высмеивали, но она была немного более спокойной.

Жизнь в Высоком, которую она себе представляла ручьём наслаждений, развлечений, музыки, танцев, остроумных и весёлых разговоров, на месте оказалась совсем иной.

Во-первых, несмотря на внешнее согласие и любовь между супругами, жизнь их была постоянной борьбой и латанием для мира. Только гетман уступал, потому что она жаловалась и плакала до тех пор, пока не ставила на своём.

Тех, которых князь дома любил, сама пани не выносила и усматривала в них неприятелей; наоборот, кого княгиня протежировала, были гетману подозрительны.

Князю доносили на фаворитов пани, ей – на любимцев мужа. Обычно находился какой-нибудь modus vivendi и вытягивал из беды, каждый из них на свою руку, но накапливался гнев, а потом неожиданно наступал взрыв. Княгиня получала спазмы и слабела, князь должен был жалеть её за грехи, прощать и смягчать.

Гостей бывало достаточно, но не таких, каких желала панна Аньела.

О развлечениях думали редко. Князь, когда хотел провести весело время, выезжал в соседний фольварк и там приглашал мужское общество на холостяцкую охоту. У княгини были визиты родственников, подруг; она с ними закрывалась и никого не допускала.

Оставались большие праздничные церемониальные приёмы, воскресные приёмы набожных людей из костёла, приглашения на обеды… и вечера для фрауцимер, на которые приходили на танец высшие чиновники и военные.

Панна Аньела страшно крутила носиком… того, чего она хотела, вовсе не было.

Она услышала, что к фрейлин в целом презрительно относились и называли Ловчанками. Поэтому она старалась выбраться из круга Ловчанок, как панна стражниковна Троцкая; но этого понять не хотели.

Она надеялась быть наперсницей и подругой гетмановой, а, побыв там несколько дней, убедилась, что этого не удостоится.

Она приобрела только то, что княгиня её порой использовала для чтения вслух французской комедии и для написания малозначительных писем, потому что, когда нужно было конфиденциально отправить, писала их сама, без орфографии, неумело, но не доверяя их никому.

Толочко теперь почти не покидал Высокого, ухаживая за панной Анной. Лишённая всяких прочих кавалеров и надежды, ставя его выше Буйвида, стражниковна постепенно начала осваиваться с мыслью, что в конце концов могла бы выйти замуж и за него.

Из своего дома она обещала себе сделать приёмную резиденцию, которая бы привлекала благородное общество.

Однако же осторожная, она только в крайнем случае готова была удовлетвориться паном Толочко.

Высокое во время пребывания там гетмана с супругой, хоть имело панский вид, многочисленный двор, множество осаждающих просителей и клиентов, из-за экономии, потому что дела гетмана были плохи, держалось в будние дни на очень неказистой ноге, так что панна Аньела должна была за свои деньги покупать себе что-нибудь в городе, чтобы не умереть с голоду.

При гостях иногда была большая роскошь, потом вдруг такая сдерженность, что и на фольварке не могла быть хуже. В целом порядка не хватало, а никто его навести не умел.

Жизнь княгини казалась очень деятельной, хотя ничего не делала. Ещё не пришёл для неё тот возраст, когда набожность заменяет всё. Гетманова хотела быть молодой и красивой и была ею ещё, но не такой очаровательной, как в первой молодости, когда из-за неё все теряли голову.

Поэтому она развлекалась, как могла, сначала написанием писем, политическими интригами и сплетнями, наконец вышивкой орнаментов, ради которых у прялок сидело множество бедных девушек, и те для неё вышивали все платья, плащи, белые орнаменты и кружева на шелках.

Сама же гетманова находила рисунки, подбирала цвета и составляла те чудеса, которыми потом отличались её платья. Панна Аньела, которая хотела в этом быть полезной, оказалась совсем неспособной. В её убеждении были это рукоделия, которых благородные пальчики не должны были касаться.

К столу, хотя бы гостей не было, а редко случался день, чтобы кто-нибудь не приехал, садилось по крайней мере двадцать с лишним особ. Но там происходили весьма тривиальные беседы на польском языке и развязностью напоминали Буйвида.

Княгиня-гетманова всегда была кокетливой и сентиментальной, всегда кого-то имела в уме и сердце, но на первый взгляд никого суровей, чем она, не было. Может, чем больше себе позволяла, чем сильнее заботилась о том, чтобы сохранить в тайне… сердечные отношения.

Во время больших церковных торжеств сурово следили, чтобы двор от них не увиливал и шёл в костёл. Панна Аньела также была вынуждена часами сидеть с книжкой на богослужении.

Словом, расстройств в этой жизни было множество, а развлечений очень мало. Она даже не смела жаловаться на это Толочко, который для услады этого существования привозил только изысканные сахарки, шоколад и разные деликатесы.

По ночам бедная стражниковна заливаясь слезами.

* * *

Не повезло панне стражниковне в Высоком, но она была слишком горда, чтобы в этом признаться; напротив, она умела сделать весёлую физиономию и не показывать по себе княгине, что тут во всём разочаровалась. Один только Толочко знал, что об этом думать.

Этот бедолага, всё больше привязываясь к девушке, из-за этого попал в неволю и мог бы жаловаться на собственную неосторожность, что дал так заковать себя, но любовь ему всё подслащала. Девушка в душе смеялась над ним, но не отталкивала его, чтобы иметь хоть одного слугу для приказов. Но никому в этом так не повезло, как пани гетмановой, которая никогда не видела в Толочко такого преданного слугу, как теперь, когда от неё и через неё ожидал руки Аньелы.

У гетмановой было множество дел, которые ей заменяли былые романы и интриги, а для тех Толочко постоянно был нужен.

Она могла воспользоваться им, как хотела, он молчал. Даже в своих денежных потребностях, когда без ведома гетмана ей нужно было взять взаймы на простое обязательство, Толочко должен был или сам дать или найти капиталиста, который бы хотел отсчитать деньги без залога, без внесения документов в акт.

И польный гетман и сама пани погрязли в этой гражданской войне, которая делила страну на два лагеря. Княгиня – внешне в согласии с мужем, он же – согласно предписаниям, какими его обеспечивали более опытные люди.

Будучи с Радзивиллом ни так ни сяк, гетман полностью с ним не разрывал, напротив, он стоял будто бы на той стороне и ей помогал, хотя она желала наихудшего князю-воеводе и радовалась его унижению.

К Чарторыйским тянула её тайная любовь к литовскому стольнику, которая уже постепенно из-за его равнодушия перерастала в ненависть.

Постоянно что-то советовали, интриговали, приготавливали, потому что, победив в Вильне, нужно было установить в Короне преобладание этой королевской партии, также и в Пиотркове не позволяя Чарторыйским иметь своего Трибунала.

Съезжались на консилиумы и конференции то в Белосток у великого коронного гетмана, то в Несвиж.

Даже из вышестоящих особ было много таких, как гетман, – неопределённого цвета.

Подозревали Массальского, Литовского гетмана, который имел какую-то обиду на канцлера, что и он готов был отступить от него… лишь бы немного ему подольстился.

Положение гетмана Браницкого, который был женат на Чарторыйской, было очень удивительным; он становился против Фамилии, а пани гетманова, молчаливая и скрытная, сердцем была с ней, и говорили, что тайно оттуда доносила обо всём в Волчину.

Поскольку Браницкий несколько раз приглашал и вызывал Сапегу к себе, да и гетманова горела желанием посетить Белосток, запланировали, чтобы перед днём св. Иоанна и именинами, на которых они должны были быть, навестить гетмана и напомнить ему о себе.

Супруги были согласны друг с другом в желании посетить Белосток. Сапега сам предложил взять к своему боку Толочко. На счёт того, чтобы взять с собой Аньелу, речи вовсе не было, но ротистр хотел быть с ней, чтобы воспользоваться путешествием, которое давало возможность сблизиться; поэтому он начал умолять княгиню взять стражниковну с собой.

У княгини не было к этому большой охоты по причине, в которой сама себе, может, не признавалась.

Более свежее личико молодой девушки наносило ущерб её накрашенной коже и искусственному румянцу. Посмеявшись и подразнив ротмистра, в конце концов она согласилась взять девушку, с тем условием, чтобы платья и одежда для выступления на прекрасном Белостоцкой дворе стыда ей не делали.

– Стражникова скупа, – сказала она Толочко – единственной дочке жалеет на платье; у меня же, скажу тебе искренно, нет денег, чтобы ими бросаться, и одаривать богатую девушку не вижу нужды; постарайтесь, чтобы она оделась в то, что имеет, потому что, даже если мы и поедем в Белосток, я не возьму её в покои кое-как одетую, по-мещански.

Невозможно описать и ту радость, и тот страх, которые охватили стражниковну, когда она узнала о своём приговоре. Тут же попросив у Толочко нарочного, она написала матери, умоляя и прося, чтобы хотя бы в этот один раз она удовлетворила её мольбу.

Гардероб стражниковной, как для Белостока, был очень скромен. Именно в это время резиденция великого гетмана славилась во всей Польше самым блестящим двором, иностранной утончённой модой и роскошью.

Белосток был столицей хорошего тона и французской моды. Жизнь на великой стопе, без завтра, текла там единым ручьём развлечений, игр и демонстрации панского великолепия.

Приятели гетмана мечтали даже, что после Августа III, здоровье которого, казалось, пошатывается и обещает недолгую жизнь, никто иной, как он, сядет на трон.

Мечта об этом, казалось, и Браницкого опьяняет. Он также преждевременно жил по-королевски. Через жену он был близок с Чарторыйскими, которых мало надеялся иметь на своей стороне.

Этот брак даже в те времена, даже в этой сфере, в которой его заключают политика, жадность, расчёт, был одним из самых своеобразных.

Гетман был уже пожилой, хотя ещё полный жизни и свежо выглядящий; предназначенная ему княгиня была молода, образована и достойна великой судьбы.

Надеялись, что она завоюет его с лёгкостью, рассчитывали на это; тем временем гетман, остывший уже, равнодушный, очаровать себя не дал. Он обращался с женой с большим уважением, предоставил ей много свободы, не показывал даже ревности, но позволял себя охомутать.

Спустя некоторое время супруги остались друг с другом на стопе вежливости, галантности и полного равнодушия.

Генерал Мокроновский, домочадец гетмана, это не было уже тайной, завоевал сердце пани.

С мужем ничего уже не соединяло покинутую, на Белостоцкой дворе она была чужой и одной, поэтому сердце тянуло её к своим, а особенно к брату стольника. Всё, что окружало мужа, было ей ненавистным. Поэтому её подозревали в том, что обо всём, что там делалось, давала разными способами знать в Волчин. Мы знаем, Мокроновский служил ей как посредник для всего, что она хотела.

Это не мешало Белостоку развлекаться, устраивать банкеты, организовывать прекрасные приёмы в Гороще, приглашать на балы, на которых торжественно красивая, окружённая прелестью вкуса царила пани гетманова.

Браницкий столько имел упрёков к себе, столько вин тяготело на нём, что не имел права ничем возмущаться со стороны жены; свет прощал ей привязанность к Мокроновскому, потому что он сам лично его заслуживал, а обстоятельства оправдывали обоих.

Двор, здешнее общество, образ жизни славились во всей Польше, каждый был любопытен познакомиться с ними ближе… поэтому не удивительно, почему стражниковна горела этой жаждой, вплоть до постов по этому поводу и настойчивых молитв.

Нарочный посол побежал к матери и привёз благоприятный ответ, хотя стражникова просила дочку, чтобы это её желание было последним.

Панна Аньела заверила Толочко, что гетманова за неё стыдиться не будет, готовилась к дороге, надеялась, что Сапежина захочет видеть её наряды, но у гетмановой пропала охота и она даже об этом не спросила.

У неё была более существенная забота: как обезопасить отношения мужа и не допустить, чтобы и не слишком связывал себя союзом, и не напрягал отношения холодом.

Ходили слухи, что там должен был находиться и великий литовский гетман.

Сапежина заботилась о чести дома и о значении мужа, хотела стоять на страже, чтобы им не пренебрегали.

Панна стражниковна выехала, опьянённая своим счастьем, а в её представлении резиденция гетмана казалась чем-то волшебным. Обещала себе новый свет, новых людей, идеалы. Её предназначение вело её явно туда, к какой-то таинственной судьбе, там её что-то, должно быть, ждало, юноша необычайной красоты, большого имени, пан огромных владений падал перед ней восхищённый… и, попросив у матери благословения, вёл к алтарю.

Об этом мечтала панна стражниковна, но по крайней мере половина грёз воплотилась в реальность. Дворец и сады, покои, приукрашенные с большой элегантностью и вкусом, произвели на неё впечатление. Она рассматривала всё с детским любопытством и восхищением, улыбалась этому великолепию, которого она не видела никогда в жизни.

Издалека и люди, которые наполняли эти залы, нарядные, увешанные лентами и звёздами, люди, парики которых издавали аромат фиалок и лилий, покрытые кружевами, блестящие от бриллиантов, казались ей неземными существами, а дамы и девушки в платках, на которые надевались переливающиеся цветами радуги шелка, пленяли скромными, хоть изысканными нарядами. Глядя на этих нимф и сильфид, она училась, как должна была улыбаться и ходить.

Разглядывание этих картин поначалу так занимало её, что она даже забывала о себе и не тосковала по тому, играла ли в них сама какую-нибудь роль.

Однако позже её глаза начинали искать кого-нибудь, кто бы показал малейшую заинтересованность ею, сочувствие. Напрасно, прохожие глядели равнодушно и никто не спросил о стражниковне Троцкой.

Только когда шли к столу, судьба послала ей незнакомца, который, приблизившись (а был он одет по-французски), с улыбкой подал ей очень ловко согнутую в лук руку и проводил к столу.

Во время шествия к месту назначения он промолвил несколько слов на очень красивом французском языке и, найдя не без труда место у стола, сам был вынужден отказаться от места рядом с ней, потому что должны были уступить женщинам.

Поблагодарив его взглядом, исполненным благодарности, панна Аньела села междум двумя дамами, которые поглядывали на неё довольно хищно.

Всё-таки одна из них, более вежливая, начала разговор и оказалась знакомой панны стражниковны. Поэтому дальше разговор шёл достаточно доверительный.

Пани Старостина указывала Аньели особ, иногда немного злобно комментируя их пребывание в Белостоке. Панна Аньела улыбалась, слушала, училась и не забывала искать глазами того юношу, который привёл её к столу. Ей не без труда удалось его открыть в какой-то толпе, в углу, за маленьким столиком, в обществе мужчин, что она смогла объяснить тем, что он, должно быть, был с гетманом на короткой ноге, или, может, его родственником.

Изысканное застолье продолжалось довольно долго, под конец его порядок был расстроен, часть мужчин осталась в столовой зале, а дамы начали переходить в другую. После ухода Старостины беспокойная панна Аньела уже сама хотела выскользнуть за другими, когда её верный товарищ оказался рядом с боку, подал руку и в очень весёлом расположении, распихивая стоящих на дороге, проводил её в сильно освещённую залу с хорами, на которых уже раздавалась полная жизни музыка.

Сердце панны Аньелы сильно билось.

Должно быть, это был предназначенный ей муж, её спутник в будущем, о котором она мечтала. Едва проводив её снова к стулу, когда она думала, что он задержится рядом с ней, он поклонился… и исчез.

Почти в ту же минуту она увидела перед собой бунчачного пана.

Тот также был весьма оживлён после застолья и благодарно улыбался из-под седеющих усов.

– Простите мне, панна стражниковна, что я не мог служить вам за столом. Гетман навязал мне пани Старостину Пониквицкую и я должен был идти с нею в паре. К счастью, меня выручил француз.

– Француз? – живо спросила панна Аньела.

– Француз, – ответил Толочко, – и большой любимец пана гетмана, несколько лет его домочадец.

Девушка о других подробностях спрашивать не смела, дабы не пробудить в ротмистре ревность, но Толочко казался на этот раз терпеливым.

«Француз, домочадец, приятель, любимец гетмана, несомненно занимающий высокую степень в военной иерархии. Маркиз, может, или граф», – говорила себе панна Аньела, и её сердце снова забилось живей.

Теперь Толочко вместо этого чужеземца взял её к польскому, и хотя тот был отбит и панна Аньела пошла от одного к другому, по целому ряду неизвестных ей мужчин, надеясь, что судьба даст ей снова этого француза, он не приближался уже к ней. Позже подзывала его даже взглядами, полными значениями, но француз остался к ним равнодушен.

В его поведении было что-то странное, это действительно был, как говорил Толочко, домочадец, а может, родственник гетмана, потому что сам развлекался мало, но следил, чтобы развлекались другие.

Он бегал, провожал, знакомил, угощал, подбирал пару для танцев, но сам не танцевал, разве что только временно кого-нибудь нужно было заменить. Тогда он выступал с великой грацией и быстро прятался в угол.

Панна Аньела видела в нём какое-то таинственное существо.

Танцы продолжались очень долго.

Стражниковне в них не везло, мало её приглашали и сама видела, что среди этих нарядных дам, особенно замужних, с искусно сделанными причёсками на головах, с бриллиантами и жемчугом на шее, она в своём скромном убранстве, без драгоценностей, не производила никакого впечатления.

Толочко в этот вечер имел слишком много обязанностей, чтобы полностью посвятить себя девушке. Гетманова велела ему следить, чтобы её мужа не напоили. Сапега посылал его к разным лицам, с которыми хотел поговорить насчёт будущего Трибунала, наконец и гетман не раз к нему обращался. Поэтому он забегал только, когда мог, принося лимонад, пирожные и сладости, присматривая над своим сокровищем, которое, вконец уставшее и отчаившееся, почти уже дремало.

Самым болезненным было для неё то, что не могла приманить к себе этого любезного француза. Глаза её подвели, она потеряла веру в себя.

Ротмистр спросил, танцевала ли она; она отвечала кисло, что не имела знакомств, и, наверное, по этой причине её не приглашали на танец.

На этом Толочко ушёл, а так как был бунчучным гетмана, хоть в литовском войске, и имел связи, привёл ей трёх товарищей национальной кавалерии: Мерли, Пузыра и Опоркотовича. Эти вовсе не аристократические имена не понравились панне стражниковне, но ребята были очень молодые, энергичные, весёлые, но что же? У гетмана, который сам был наполовину французом, для неё подобрались такие, ни один из которых не знал французского языка, а все развязностью напоминали Буйвида.

С этим всем Опоркотович пришёлся ей по вкусу, хоть без французского языка.

Под конец вечера гетманова, желая удалиться от забав, послала Толочко к панне Аньели, который привёл её к ней.

По дороге они встретили франуза, который был сильно занят.

Панне Аньели хотелось узнать, кто это был; она очень ловко обратилась к Толочко, смеясь над тем, что этот сеньор, который имел отвагу проводить её к столу, не осмелился вести её на танец.

– Он понимал, – сказал ротмистр коротко, – потому что вести к столу, когда не хватало кавалеров, это нечто другое, лучше он, чем кто-нибудь; а что касается танца…

– Почему он не мог пригласить на танец? – спросила панна Аньела.

– Ему не подобало, – отпарировал Толочко.

– Почему?

– Ну, из того соображения, кто он.

– Как это? А кто он? Ты говорил, что он как домочадец живёт в Белостоке и гетман его любит.

– Чистая правда, – подтвердил Толочко.

– Кто он?

– Он помогает на всех балах, – закончил ротмистр, – даже говорят, что он шляхтич, но тем временем только учитель танцев. Шевалье д'Ормонт.

Панна Аньела побледнела как стена. Она! Троцкая стражниковна подала руку учителю танцев!

Ей вдруг опротивел Белосток, развлечения, свет… всё.

В ней сильно заговорила благородная гордость Коишевской.

Назавтра ещё экспедиция в Хороши на целый день, хоть обещала много удовольствия, была испорчена воспоминанием об учителе танцев.

Но от того её заслонял Опорктович, товарищ национальной кавалерии, которого стыдиться ей не нужно было.

В этот день гостей прибыло больше, а некоторые исчезли.

Под этой невинной забавой даже неподозрительный глаз мог догадаться о каких-нибудь тайных сговорах, сходках и совещаниях. Более серьёзные господа, более деятельные их товарищи, известные физиономии тех, которые служили Радзивиллам, Сапеге, Массальскому, проскользнули с бумагами и сидели где-то в углах. В канцелярии никто не имел отдыха.

Действительно, хоть там в этот день ничего не разрешилось, все на всякий случай хотели знать, с кем держаться и на кого могли рассчитывать.

Кроме того, из Варшавы пришли новости, они давали пищу для размышления.

Уже выезжающий из Дрездена король показался очень изменившемся, грустным и больным. Долгой жизни ему не пророчили. Новости, привезённые с саксонской границы, звучали нехорошо. Брюль сделал что только мог, чтобы король по крайней мере нашёл Дрезден таким, каким его оставил. Он ехал в него тоскующий, с бьющимся сердцем, весь охваченный воспоминаниями молодости, но там вместо них нашёл только грустное разочарование. Всё у него в глазах как-то уменьшилось, загрязнилось, изменилось. Двор, согласно старому штату, не мог ещё быть собран, умерли у него люди, много вещей исчезло, потому что их уничтожила война, забрали пруссаки. Великолепие, которое он так же любил, как отец, не равнялось прежнему. Он тихо спрашивал Брюля и, хоть получал удовлетворительные лживые ответы, ему было грустно. Он жалел даже жену, которая так героически защищала нападение на замок, хоть сыновья его оживляли, ему было грустно и горько.

Согласно панскому приказу, «Магдалину» Корреджо, которая была с ним в Варшаве, отвезли в галерею. Расставание с ней стоило очень много. «Сикстинская Мадонна» Рафаэля показалась ему потемневшей, Христос с деньгами не имел прежней оживлённости колорита, Рембрант был покрыт каким-то туманом.

Дитрих, который пришёл преветствовать господина, неся ему одного «Мериса», созданного им и Герардом Дау, чудесное подражание, он едва нашёл равнодушное слово. В добавок первая охота в лесу около Губерстбурга не удалась. Вещь неслыханная, чудовищная, невероятная, позорная. Король промахнулся, стреляя в оленя.

Это объяснили тем, что не он, а ружьё допустило этот криминал, но тем не менее это было страшное предсказание. На каждом шагу возвратившегося в увядших лаврах государя встречало разочарование.

Он улыбался, подавлял в себе испытанное, но не обманул никого. Он испытал то, что все люди, долго чего-нибудь жаждущие; достигнутая желанная цель не отвечала тому, что вскормило воображение тоски.

Он испытал какую-то боль и скрыл её в себе, но, несмотря на старательное её сокрытие, она всем бросалась в глаза. Она была отпечатана на красивом недавно лице, вдруг одряхлевшем, отвисшем, в угасших глазах, на сгорбленной спине, в заикающейся речи и в стыде, который вынуждал его скрываться от людей.

Сразу после приезда он спал тяжёлым сном, а, пробудившись, ему дали излюбленню трубку; не находя и в ней удовольствия, он курил молча до вечера, не отвечая на вопросы. Его шуты вместо похвал и подарков получали суровые взгляды. Король, вернувшись на свою землю, в память о счастливом её возвращении, имел намерение освободить всех, кто сидели в Кёнигштейне.

По правде говоря, там их было меньше, чем во времена отца Августе, но твердыня не стояла пустой. При первом упоминании об этом, Брюль запростетовал.

– Ваше величество, – сказал он, – их там мало, мы до крайности ограничили число, но те, что остались, люди опасные, которые могли бы нарушить покой вашему величеству.

В самом деле это были только враги министра и люди, которых он боялся. Рассказы о состоянии здоровья короля не вызывали ни жалости, ни страха, но торопили оба лагеря к приготовлениям на время безкоролевья.

Все стремились связаться, сосредоточиться, чтобы получить перевес и иметь в своих руках будущее.

Третьего или четвёртого дня пани гетманова выбралась назад в Высокое с Толочко, которого заменил припозднившийся Путкамер. Не было причин спешить в Высокое, а оттого что у гетмановой было на дороге несколько дружественных домов, она воспользовалась путешествием, чтобы их навестить. Неотступный Толочко, постоянно на услугах девушки, использовал возможность, чтобы понравиться панне.

Говорил уже с ней открыто.

– Только хорошенько рассудите, панна стражниковна, не будете ли вы в сто раз более свободной у меня, чем теперь при матери. Если выйти за грубияна Буйвида, вы сами видите, значит, привязать себе на шею камень. Со мной вы сделаете что хотите, я ваш слуга до гробовой доски.

Разочарование, испытанное в Белостоке, заставило её терпеливо слушать.

– Я вас очень уважаю, пан ротмистр, – отвечала она ему, – но в самом деле не знаю, сделала бы я вас счастливым. Я капризный ребёнок. Вы любите деревню, спокойную жизнь, а я – свет, развлечения, веселье, наряды.

– Я для панны Анна готов изменить вкусы, всем пожертвовать, – прервал ротмистр. – Откроем дом, поедем в Варшаву… не я буду командовать.

И он целовал ей руки и осыпал лестью.

Постепенно она дала немного склонить себя к послушанию, к общим мечтам о будущем.

– Но что от этого? – шептала она в конце. – Если бы даже я согласилась на это, мать не позволит. Она во что бы то ни стало хочет меня выдать за Буйвида, которого я вынести не могу. Я знаю, когда она что-нибудь скажет, её сломить нельзя.

– Панна Аньела, дайте мне только слово, – сказал ротмистр, – разрешите, а я ручаюсь, что мы найдём выход; пани гетманова всем сердцем поможет. Запланируем так, всё приготовим, что стражникова не будет ставить препятствия.

Обещания Толочко, подкреплённые клятвами, постепенно подействовали, панна Аньела склонилась к его желаниям. Буйвид был ей ненавистен, господствовать над ним не имела надежды. Она наверняка надеялась завоевать ротмистра. Дом гетмановой облегчил бы ей выход в свет.

Не давая ещё слова, она молчала, Толочко хотел ковать железо, пока горячо, не отступал от неё ни на минуту.

На одном ночлеге княгиня Сапежина, видя его таким услужиливым с девушкой, что об остальном забывал, наконец спросила:

– Бунчучный пане, как идут ваши дела? Панна Аньела всё так же строга с тобой, как была?

– Не буду хвалиться, княгиня, – ответил Толочко, – но мне кажется, что я времени не терял. Если бы вы соизволили поддержать моё дело, оно бы, верно, выиграло.

– Хо! Хо! Ты так далеко зашёл? – рассмеялась Сапежина. – Боюсь, как бы ты не испытал разочарования.

Толочко поцеловал её руку.

– Я служил, буду служить, – сказал он, – сжальтесь над своим слугой.

– Что же мне делать?

– Замолвите за меня словечко перед девушкой, – произнёс ротмистр.

– Мне кажется, – прервала гетманова, – что, хотя бы ты завоевал панну, мать не отдаст дочери. В этом загвоздка.

– Из этого есть выход, – вставил ротмистр, – только без вас, пани гетманова, я ничего не могу.

– Говори же ясно и открыто.

– Когда, даст Бог, девушка согласится, простая вещь, мы торжественно обручимся. Стражникова разгневается, отругает меня, отчитает дочку, потому что это у неё не новость, но обручения не разорвёт, потому что это так же важно, как сам брак.

– То, что она тебя обругает и дочку – это ничего, – начала смеяться Сапежина, – но мне также достанется, объявит меня интриганкой.

– Не посмеет, – ответил Толочко. – Процесс, который должен был разрешить суд, при моём старании был отложен для сбора документов. Ей так важен этот процесс, что готова отдать дочку ради него. Должна будет молчать.

– Я никогда не ожидала, что ты такой хитрый интриган, – воскликнула княгиня, – у тебя на всё есть ответ, ты всё обдумал.

– Княгиня, – воскликнул Толочко и стукнул себя в грудь, – это последняя надежда моей жизни.

– Девушка тебе обещала? – спросила княгиня.

– Ещё нет, но хоть уста не произнесли слова, я знаю, что дольше отпираться не будет.

– Ну, тогда старайся получить её гарантию, без этого ничего. Я шагу не сделаю, покуда она мне при свидетелях не скажет, что желает за тебя выйти и соглашается на обручение, потому что иного выхода не вижу.

Толочко поцеловал ей руку, опустился к ногам княгини, поклялся вечной благодарностью и бросился торговаться за девушку.

Дело ему казалось почти завершённым, оказалось, однако, что стражниковна в ту минуту, когда хотела себе свет завязать, перепугалась.

Она подумала, что была ещё молода, могла годочек, два подождать, что оттолкнёт Буйвида. Она заколебалась на самом пороге.

Ротмистр, который думал, что уже был уверен в сердце, почти впал в отчаяние. Видя его в таком отчаянии, девушка просила об отсрочке. По правде говоря, она сама не знала, как её использовать, но не могла ещё освоиться с мыслью, что замок закрылся.

Она плакала по ночам.

Затем пришло письмо от Шкларской, нацарапанное на кусочках синей бумаги, но было его шесть страниц и две приписки. Панна Шкларская сообщала своей любимице, что всё оговорено, обдуманно, чтобы сразу же по возвращении выдать её за Буйвида. Староста Погорельский склонил к этому стражникову, отказываясь от приданого наличными и обещал довольствоваться процентами.

Эта сумма нужна была Коишевская для процесса и долга.

«На твоём месте, сердце моё, – писала она, – я бы позвала Буйвида и приняла его, но это медведь, которого ты никогда не научишь даже носа вытереть по-людски. Жаль мне тебя, потому что счастья с ним не найдёшь. Поэтому откладывай возвращение, может, это тебя минует… не показывайся дома, потому что мать тебя уже не пустит.

Я очень хорошо знаю, что приданое срочно шьют, она купила шубу и скорняки сидят в столовой комнате под надзором Порковской, бельё помечается».

Того же дня, когда пришло письмо Шкларской, Толочко предпринял новый штурм. Упал ей в ноги, Аньела вскочила и хотела убежать, когда подошла уже приготовленная гетманова.

Увидев, что происходит, она мягко начала склонять Аньелу, обещая ей опеку свою и мужа. Она вспомнила процесс, ради которого мать должна была дать себя смягчить.

Так вдвоём с Бунчучным наконец они почти вынудили стражниковну, что дала слово и согласилась на всё, вымолив только у княгини, чтобы её не оставляла.

Гетманова, не теряя времени, сразу через несколько дней хотела отметить торжественное обручение, созвать гостей, привести музыкантов; стражниковна с трудом добилась от гетмановой, чтобы подождать, пока не получит ответ на письмо, которое хотела написать матери.

* * *

Не дай Боже, чтобы к старому человеку, который уже оставил за собой годы легкомыслия, в сердце пожаловала любовь и померещилось это счастье, которое человек вкушает только раз в жизни, а не каждому и это дано.

Толочко был лучшим доказательством того, что человек, когда немного ослабит себе поводья, будет унесён страстью… чтобы сломать себе шею.

Человек был достойный, степенный, серьёзный, и ни в чём его никогда, а особенно в симуляции, упрекнуть было нельзя… и теперь, когда любовь к панне Коишевской загнала его в такой тесный угол, откуда выхода не было.

Его обычно считали бездетным, потому что никогда не говорил о своём прошлом, хотя имел сына от первого брака, который с детства воспитывался у бабки. Об этом мало кто знал.

Открывая эту тайну, он боялся оттолкнуть и девушку, и мать, поэтому молчал, говоря себе, что достаточно будет времени позже представить сына.

Ему казалось, что в этом греха не было. Он не лгал тем, что молчал… а иметь потомство – не было преступлением.

Поэтому, со дня на день откладывая объявление, что Господь Бог благословил его потомством, сам себя оправдывая, он тащился дальше.

Только порой ему делалось жарко, когда думал, сколько будет шума, когда Коишевская об этом узнает.

Княгиня Сапежина, которая раньше была незнакома с Толочко, совсем ни о чём, касательно его, не знала. Сапега забывал о гораздо более близких, а о фамильных отношениях своего бунчучного совсем не заботился.

Никто его там выдавать не думал, но положение было всё-таки незавидным, и перед обручением нужно было исповедаться пани стражниковой.

Он боялся, что этот десятилетний, по-видимому, сыночек оттолкнёт девушку.

Во время этих стараний он от радости забывал, что его ещё ждало, но теперь, когда срок приближался, его охватил такой страх и какой-то стыд, что он терял от этого голову.

Известно, чем в таких случаях в тогда привыкли лечиться те, которым докучает сердечная боль. Беспокойство запивали…

Толочко не любил пить, а сейчас почти бессознательно постоянно хватался за рюмку. Ходил, как безумный, глаза его впали, начал кашлять, и когда гетманова поздравляла его с счастьем, он вздыхал, как кузнечные мехи. Жалко было смотреть на него.

Девушка же, напротив, раз решив выйти за него, освоилась с этой мыслью, смирилась и была весёлой, как никогда. Толочко же она упрекнула в том, что ходил, как с креста снятый, и, казалось, жалел о том, что делал.

Мучаясь днями и ночами, наконец, когда гетманова также упрекнула его в озабоченности, он выпалил:

– Если бы вы, пани гетманова, знали, что у меня за забота, тогда не упрекали бы в том, что не могу смеяться.

– Если не знаю, а должна, то чья же вина? – ответила княгиня.

– Моя вина! Моя вина! Моя очень большая вина! – стуча себя по груди, воскликнукл ротмистр и закрыл глаза.

– Я скажу, – выкрикнула Сапежина, – что с вами, как с капризным ребёнком, не знаю, что делать. Что ты вообразил?

– А, не вообразил, – вставил ротмистр, – но я согрешил.

– Что же? Смертный грех? – спросила, передразнивая его, княгиня. – Тогда я, пожалуй, не имею власти отпускать грехи. Говори быстро, что совершил? Наверное, у тебя есть какая-нибудь женщина, от которой трудно избавиться? Что? Не угадала?

– Я никакой никогда не имел, – жалобно вздохнул ротмистр, – но я был женат и от первой жены имею сына, который воспитывается у бабки. Об этом сыне мало кто знает, а я не вспоминал.

Княгиня сделала гримасу.

– Действительно, – отозвалась она, – ничего нет, но это выставляет вас лгуном.

– Никто меня не спрашивал, – сказал Толочко, – почему же я должен был разглашать, что имею сына?

Сапежина покачала головой.

– Я вам повторяю: пустяки, а будет стыд!

Она прошлась по комнате.

– Я об этом не хочу знать, – докончила она.

Толочко бросился к её ногам.

– В лоб себе выстрелю, – крикнул он.

– Не понимаю, чем бы это тебе помогло? – ответила Сапежина.

– Посоветуйте, княгиня, что мне делать? – умолял он.

Гетманова сжалилась.

– Это неприятная вещь, – отвечала она, – но как началось, так нужно закончить. Ты не говорил до сих пор о сыне, предполагая, что о нём все знают; молчи уже.

– А если узнают? – спросил ротмистр.

– Они не рассчитают, что предримут, – после раздумья отозвалась гетманова. – Мне кажется, что тебя отправят, потому что мать его не хочет. А это отличный предлог.

– Могу я это поведать девушке? – спросил ротмистр.

Княгиня фыркнула.

– А! Мужчины! Кричите на нас, что мы вас обманываем, называете этих бедных женщин самыми худшими прозвищами, приписываете нам хитрость и предательство, а что сами делаете? Обмануть женщину для вас пустяк. Вам всё можно…

Толочко стоял как у позорного столба.

– Все мои объяснения, что я полюбил слишком поздно, и от этой любви потерял голову.

– Я не знаю, была ли она у тебя когда-нибудь, – прервала княгиня. – Ты так вёл себя в этом деле, точно специально хотел его запутать.

– Что тут сегодня посоветуешь, когда пора, когда нужно было что-то с этим делать, миновала! Не говорил вовремя – молчи, а что будет после свадьбы, то должен принять, как кару за грехи. Сухим не выйдешь.

Ничего не добившись от княгини, но немного облегчив своё бремя этим признанием, ротмистр как можно горячей занялся приготовлениями к обручению, которое пытался ускорить.

Тем временем готовилась буря.

Правда, стражникова, подчиняясь княгине, отдала ей дочку, хотя догадывалась, что это была интрига Толочко. Она совсем не считала его опасным для дочки, потому что Буйвид был более красив и молод.

Наконец, когда гетманова упёрлась выдать Аньелу за ротмистра, стражникова надеялась, что она окажет ей какое-нибудь благодеяние, отпустит аренду, перепишет сумму, выхлопочет что-нибудь у короля. Она была не рада этому всему, но чувствовала, что не могла избежать этих милостей и покровительства.

Колеблясь так и постоянно имея в голове Буйвида, она наконец решила вызвать своего давнего опекуна, родственника, старого маршалка Глинского, довериться ему и поступить в соответствии с его советом.

Этот Глинский, которого иногда титуловали князем, происходил от того славного авантюриста, был человеком значительным, хоть не очень богатым.

Он умел создать себе в обществе популярность и славился умом.

Был это советник, посредник, примиритель, к которому съезжались люди из самых дальних сторон, как больные к доктору.

Огромного роста и полноты, с разлившемся лицом, большим, дивно поросшим бородавками, с брюхом, которое затрудняло ему ходьбу, маршалек был чрезвычайно деятелен и славился тем, что посвятил жизнь согражданам.

Он имел очень обширные связи, много знакомств, удивительную память на людей, родство и связи. Во всей Литве не было, может, семьи, всех членов которой он не мог бы перечислить. Была это ходящая генеология.

Не смея приглашать его к себе, Коишевская поехала к нему.

Он принял её, как привык принимать многих своих клиентов, как если бы имел особенную симпатию к каждому из них. Он знал уже обо всём и даже о том, что Аньела была в Белостоке.

Стражникова призналась ему, что прибыла как раз за его советом и решением.

Маршалек, который считал себе за правило быть снисходительным к просителям и идти скорее по их желанию, чем против него, легко угадал, что стражникова была на стороне Буйвида.

Это стало для него указкой, как ему поступить. Толочко он знал очень хорошо и с очень давнего времени, однако не был с ним ни хорошо, ни плохо.

Выслушав длинную тираду пани Коишевской, бросив несколько вопросов, он глубоко задумался.

– Пани стражникова, вы – мать, – сказал он, – ваше сердце, наверное, лучше всего сумеет посоветовать. Что до меня, хоть я против Толочко ничего плохого сказать не могу, потому что человек добрый, честный, умный, но ни возраст, ни те круги, в каких он обращается, мне кажется, не делают его подходящей партией для панны Аньелы. С покровительством гетмана или, скорее, гетмановой он может продвинуться высоко… пожалуй, король его одарил бы староством, землями, принадлежащими королю, потому что иначе там почестей будет предостаточно, но хлеба мало. Толочко вышел из обедневшей семьи, только первая жена внесла приданое и посадила его в деревне, но это, кроме пожизненных прав на деревню, не его собственность, а сына.

Испуганная Коишевская вскочила.

– Сына! Какого сына? Ведь никто никогда не говорил о сыновьях! Значит, имеет сына! Может, имел, пожалуй, но он умер.

– Прошу прощения, пани стражникова, сын скрывается у бабки, она отдаёт его в школу, в Плоцк, мальчику ni fuller лет десят.

Стражникова слушала вся пурпурная от гнева.

– Как же это назвать, как? – произнесла она. – Хоть бы слово сказал о сыне! Значит, это попросту обман, хотел, чтобы мы думали, что то, что имеет и чем светит, принадлежит ему.

Маршалек погладил лысину и засопел.

Он не отрицал, не поддтверждал этого мнения пани стражниковой.

– Я не могу об этом судить, – сказал он, – но всё равно недилекатность. Что касается имения, моя благодетельница, не тайна, что оно в долгах. Ротмистр жил, ему хотелось популярности, он кормил, поил, учавствовал в сеймиках… долгов сегодня выше крыши, на его состояние вовсе нечего смотреть.

– А! Бог мой! – крикнула порывисто Коишевская. – Не дам ему дочку. Он потерял бы её приданое, как растратил приданое первой жены. Пусть гетманова делает что хочет, дочку отберу, запру, увезу и не дам ему приблизиться.

– Несомненно, это будет разумней всего, – сказал Глинский, – но и то верно, что с гетмановой будет у вас тяжёлый конфликт. Опасаюсь, не зашли ли дела слишком далеко. Нашу пани гетманову нужно знать, она управляла первым мужем, господствует над другим, ловкая, умная, резкая. Помочь много не может, но навредить ужасно… а упрямая и мстительная.

– Что она может мне сделать? – вырвалось у Коишевской, которая на время забыла о процессе.

– То правда, – поправилась она, – что этот несчастный процесс…

– Я как раз хотел о нём напомнить, – вставил Глинский. – После Трибунала она хозяйничает как у себя дома.

Стражникова погрустнела и слёзы показались в её глазах.

– Не нужно терять мужества, – прибавил маршалек. – Захочет она навредить, будем помогать.

– А, дорогой маршалек, – выкрикнула стражникова, – умоляю вас, не оставляй меня, сироту. Дочку из-за процесса потерять не хочу, это было бы на моей совести.

– С вашего позволения, – прервал Глинский, – к кому же расположена панна Аньела? Потому что и это нужно принять во внимание.

– Не буду скрывать, – начала стражникова, – сестра мне сбаламутила дочку. Я хотела, чтобы она была доброй хозяйкой и женщиной, как мы все, вбили ей в голову элегантность, французишну, развлечения. Буйвида она не любит, потому что он бесшабашный. Толочко вежливый, но лжец, обманщик. Придерживается придворных ручек, любить его она не любит, но с Толочко надеется выйти в тот свет, по которому тоскует. Вот что.

– Гм! – буркнул Глинский. – Дело трудное, нужна энергия, которая у вас есть, чтобы счастливо выйти из этого, но верю, что это окончится успешно.

После долгих совещаний и рассуждений насчёт этого предмета, которые убедили стражникову, что она должна была предотвратить брак с Толочко, наступил обед, а после него явился как раз гость из окрестностей Высокого Литовского, пан подстароста Горский.

Это был один из тех гладких людей, бывающих везде, со всеми в хороших отношениях и высмеивающий даже тех, которых называл самыми сердечными приятелями. Горский не прощал никому, а так любил остроумничать, что ради остроумия всё жертвовал.

Чем выше сидел человек, носил более красивое имя, чем-то отличался, тем он был к нему более суровым. Сапега, которого он развлекал, любил его, приглашал и брал с собой.

Увидев стражникову, едва с ними поздоровавшись, он тут же начал поздравлять с браком дочки.

– Оставьте меня в покое, пане подскарбий, – ответила она, – Аньелка молода, выдавать её не думаю.

– Как это? А это близкое обручение?

Коишевская его прямо отрицала.

Пана Горского возмущало то, что его подозревали в распространении ложных слухов. Он упирался.

– А, с вашего позволения, – сказал он, – несомненно, что в Высоком собираются вскоре очень торжественно его отмечать.

– Без моего согласия? Без моего ведома? – воскликнула стражникова. – Это было бы что-то новое, естественный порядок повержен… Я мать!

Горский объяснился очень обширно и пылко, доказывая, что ничего не придумал. В конце концов стражникова должна была замолчать. Хозяин утешал.

Вернувшись оттуда, Коишевская, которая имела мужскую силу, умела сносить, бороться, ждать, в этот раз очень ослабла. Нужно было срочно спасать дочку от Толочко. Она предвидела, с какими трудностями ей придётся бороться, но обещала не дать себя победить и отобрать дочку.

Она написала вежливое письмо к пани гетмановой, прося прощения, что сама за дочкой прибыть не может, по причине болезни, и требуя возвратить Аньелу. Делала акцент на то, что была больной и что место дочки при матери.

Письма к гетмановой и Аньели были причиной сильного беспокойства.

На самом деле гетмановой было всё равно, за кого отдадут стражниковну, будет ли она счастлива, или нет, но не могла допустить того, чтобы смели ей сопротивляться, презирать её милости и иметь свою волю.

– Не дам Коишевской дочку, – воскликнула она, прочитав письмо. – Я это позволить не могу.

Аньела испугалась, решение выйти за ротмистра было теперь очень сильным. Толочко, который хотел рекомендоваться девушке, в течение последних дней в беседах давал ей очень заманчивые обещания.

Он как можно торжественней поклялся, что будет иметь карету, подобную той, на которой ездила княгиня Сапежина, шесть коней цугом, придворного, гайдука, ливрею. В костёл её должна была сопровождать служба, несущая гербовые подушки и книжки. Ежегодно по крайней мере два раза он обязывался возить её в Варшаву, устраивать прекрасные праздники и на Новый Год приглашать соседей.

Эти обещания приходили в разговоре, без всякого давления, с наибольшей лёгкостью.

Ротмистр ни с чем не считался, терял голову, поддавался, удовлетворял и ни в чём не отказывал, ни в чём.

Позвали панну Аньелу к гетмановой.

– Дитя моё, – сказала та ей, – стражникова мне пишет, что больна, и желает твоего возвращения, на что я согласиться не могу. Она не больная, а симулянтка, речь о том, чтобы тебя похитить. Не могу дать тебе погибнуть и довести до отчаяния Толочко, который тебя до безумия любит.

Заплаканная панна Аньела упала к её ногам.

– Отпишу, что вы тоже больны, и что доктор Мюллер бросать вас не позволяет.

Так и случилось; полдня ждал посланец ответа и получил оба с отказами, хотя засахаренные и подслащённые.

Когда это происходило, ротмистра не было в Высоком, он вернулся поздно и очень обрадовался, узнав, что княгиня так энергично повела себя.

Панна Аньела выбежала ему навстречу… взволнованная и испуганная. Толочко, видя её в слезах, горячо заверил её, что, разве что убьют, иначе никогда на свете не откажется от той, которую уже считал наречённой и будто женой.

– Пусть панна Аньела приказывает, что мне делать, я готов на всё, а перво-наперво готов ехать искать того Буйвида и скорее убить его, чем отказаться от невесты.

Он хотел его сразу вызвать на дуэль, на саблях, на пистолетах, как захочет.

Панна Аньела испугалась кровопролития, плакала.

Толочко в лихорадке бегал по коридорам, метался, угрожал и в самом деле думал о расправе с соперником.

Княгиня, позвав, его насилу образумила.

От княгини он пошёл к гетману, где напился, не зная о том, что делает, так отважен он был в этот вечер.

Перед утром пошли спать. Ротмистр едва произносил молитву, постоянно думая о том, что делать; нашёл решение и, не ложась спать, побежал разбудить приятеля, Рыбинского, который был его хорунжим, чтобы ехать с ним искать Буйвида.

Не было ничего легче, чем найти его, потому что никогда он в угол не прятался. Рыбинский, славный рубака, не мог отказать приятелю; тут же оделся, велел запрягать в свою венгерскую карету, и двинулись.

А поскольку, прежде чем сесть, они после вчерашнего хмеля отрезвлялись гданьской водкой, не отъехав за ворота, оба заснули.

Когда Толочко наконец проснулся, должен был добрую минуту протирать глаза, размышлять, прежде чем припомнил, зачем едет и куда.

В корчме на границе, в полумиле от усадьбы Буйвида Толочко должен был ждать, а Рыбинский поехал бросить вызов.

Но уехал, как в воду канул, не было его до вечера, не вернулся ночью, а с утра ротмистр был вынужден послать подростка на разведку. Через несколько часов он вернулся с грустной новостью, что, когда Рыбинский ехал вчера вечером по мосту, его кони испугались и он с бричкой, и с ними упал в речку; страшно разбитый, со сломанной ногой он лежал в доме Буйвида.

В голове у ротмистра помутилось. Что тут делать? Он не мог ни отступить, ни отложить, должен был в соседстве искать кто бы заменил Рыбинского. На этих поисках по незнакомой околице прошёл целый день, пока не нашёл старого товарища по оружию.

Был он некогда ротмистром в кавалерии, шишек и ран имел много, рассказывал о себе особенные истории, но уже теперь рука его тряслась и саблей не влабел, зато красноречие имел отменное.

После всех этих перепетий на следующий день вызванный Буйвид, не отказываясь, сказал:

– К вашим услугам!

В ротмистре кипела кровь, когда он увидел того на плацу перед собой, Буйвид был спокойненький. Поединок не на коне с пистолетами, как тогда часто случалось, но был условлен на саблях.

Он продолжался чрезвычайно долго, потому что оба были почти равны по силе, наконец так сложилось, что ротмистр глубоко проткнул Буйвиду плечо, а тот ему два пальца на руке отрезал как бритвой.

Закричали: «Достаточно!»

Толочко требовал слова, что Буйвид ему дорогу переступать не будет, тот в свою очередь требовал, чтобы ротмистр ему не мешал.

Сию минуту биться дальше было невозможно. Накричавшись, они разошлись, ничего не сделав. Толочко должен был сразу спешить к цирюльнику, чтобы перевязал ему руку, потому что пальцам было не помочь.

Он не жалел бы о них, если бы встреча принесла какую-нибудь пользу, а тут ротмистр только убедился, что с Буйвидом не скоро покончит, что согласия никогда не будет.

Страшно удручённый этим случаем, уже даже не возвращаясь в Высокое, он поехал к доктору в Брест.

В Высоком пани гетманова во всеоружии ждала стражникову, или известия от неё, а панна Аньела молилась.

– Да будет воля Божья, – говорила она. – Не отступлю от ротмистра… гетманова нам много обещает. Буйвид меня против моей воли иметь не будет.

Сразу разнеслась весть о том, что Толочко с Буйвидом сражались за девушку, и пробудила великий интерес.

Буйвид с сильно порезанным плечом, хотя хотел ехать к стражниковой, не мог, потому что у него поднялась горячка. Цирюльник день и ночь бдил над ним. Даже некому было дать знать Коишевской, которая от соседки узнала о случившемся. Её охватил сильный гнев, особенно, что эта ненужная дуэль обращала на дочку глаза и языки. Уже было нечего терять, поэтому стражникова, немного думав, поехала сама к Буйвиду.

Это имело огромное значение, а Коишевской было важно сохранить себе Буйвида. Она также обязала его к большой благодарности и, хотя доктор запретил, вскочил бы со своей кровати принимать стражникову, но она ему двигаться не разрешила.

Гнев и неприязнь к Толочко у Коишевской дошли до наивысшей степени, а так как она всегда была резкой, даже в делах меньшей важности, тут уже меры не знала.

Не меньшее негодование и возмущение её охватили при воспоминании о княгине, которой не могла простить какой-то власти над дочкой и странного желания распоряжаться её судьбой. Несчастная стражникова попеременно ругалась, проклинала, плакала и угрожала.

Вернувшись из этой экспедиции домой, она была вынуждена слечь в кровать, потому что, хоть здоровье ей всегда служило, теперь так была измучена протянувшимся беспокойством, что даже своей энергией подняться не могла.

Ни капли Хоффмана, ни иные подкрепляющие медикаменты ничуть ей не помогли, покуда не начала работать сама над собой, чтобы мужеством победить причину.

– Всё-таки силой дочку у меня отобрать не могут, а я Толочко её не отдам, хоть бы умер! – восклицала, вставая через несколько дней измученная стражникова.

В этом расположении нашёл её совсем неожиданный гость – Толочко.

Как он до этого дошёл, чтобы признать необходимость личного свидания и разговора с пани Коишевской, нам трудно объяснить. Страсти имеют свою особенную логику. В действительности, может, не нужно было своим присутствием раздражать пани стражникову; он не мог ждать от этого ни малейшей выгоды, но он находился в таком состоянии духа, который скорее ставит вперёд наихудшую крайность, чем неуверенность.

Коишевская, перекрестившись и сказав: «Пот Твою защиту», – вышла к нему бледная, но очень важная и гордая.

Толочко хотел начать с обширного рассказа о своём деле, из-за которого ходил ещё с рукой, обмотанной огромным платком. Начинал уже ab ovo, но стражникова не дала ему говорить.

– Что вас сюда привело? – спросила она.

– Я хотел пани стражниковой благодетельнице признаться в чувствах, которые меня связывают с панной Аньелой и…

– Отвяжитесь от неё и от меня, – ответила хозяйка, – я свою дочку за вас не выдам… и открыто вам говорю, чтобы напрасно не баламутили её, а меня не мучили.

– Сердцу не прикажешь, – сказал ротмистр.

– Не такими дорогами завоёвывается сердце, – прервала Коишевская, – не через протекцию магнатов, не фальшивыми новостями и ложью.

– Пани благодетельница! – воскликнул Толочко.

– Ты утаил, что имеешь сына от первого брака, чтобы не выдать того, что не имеешь ничего… а долгов по уши, – говорила стражникова. – Ты хочешь давлением добиться от меня того, чего по доброй воле иметь не можешь. Но я принадлежу к тем, которые не поддаются силе. На меня ни гетман, ни гетманова не наводят страха. Выдам дочку, за кого захочу, и ручаюсь, что не за тебя. Будь здоров.

Смущённый этим приветствием ротмистр хотел ответить, но стражникова, не думая его слушать, отвернулась, ушла и хлопнула за собой дверью.

Больше несчастному там нечего было делать и, взяв шапку под мышку, он вышел.

Нечем было хвалиться, поэтому, приехав в Высокое, он смолчал, ни о своём свидании с Коишевской, ни о том, что от неё услышал, не говорил никому.

Княгиня между тем стояла с равным упорством на своём, хоть с меньшим правом, чем мать.

Аньела также упорствовала в своём решении. Гетманова, которая теперь узнала её лучше, знала чем приманить, и на прекрасные обещания не скупилась.

Второе письмо, вызывающее панну Аньелу обратно домой, Коишевская выслала вечером того дня, когда к ней приезжал Толочко.

Оно написано было холодно, остро, тоном обиженной матери и приказывало ей немедленно возвращаться, если не хотела, чтобы она от неё отказалась. Подобное же воззвание к княгине, чтобы выслала панну Аньелу, в очень коротких выражениях, отдали в собственные руки гетмановой.

Единственным способом, чтобы ничего не получить от княгини Сапежины, было действовать на неё силой, чтобы потом хвалиться, что она поддалась. Коль скоро так настаивали на выдачи дочке, она решила её защищать и задержать.

Аньели тут же приказали идти в кровать и не вставать, а княгиня холодно отвечала пани Коишевской, что её дочке доктор не разрешает вставать и двигаться; поэтому княгиня, заботясь о её здоровье, не может разрешить ей подвергать себя опасности.

Забота о панне Аньели в письме княгини так выглядела, будто была упрёком, что родная мать о ней не заботилась. Между гетмановой и стражниковой дело шло к противостоянию и казалось, что первая должна победить. Коишевская имела за собой права матери, смелый и энергичный характер, но княгиня Сапежина – хитрость, все средства очень влиятельных людей, разветвлённые связи, в необходимости протекцию короля.

Чем дороже это должно было стоить, тем сильнее она стояла на том, что Аньелу выдаст за своего Толочко.

А так как со стороны стражниковой могли быть использованы всякие стредства, даже коварство и сила, в Высоком по приказу гетмановой обдумали осторожность, надзор, караул в коридорах и т. п.

Тем временем, однако, стражникова не сделала никакого шага, должна была подумать. К письмам обращаться не хотела, послала за Шкларской, приглашая её навестить больную.

Старая дева тут же прибежала, попросив коней у коронного пана стражника. Она уже более или менее знала обо всём, её возмущала только власть этой женщины, которая хотела распоряжаться чужим ребёнком ради своей фантазии или интересов.

Коишевская приветствовала её на пороге.

– Шкларская, моя дорогая, я вызвала тебя на помощь. Аньелу у меня гетманова конфисковала. Два письма я писала напрасно, езжай, убедись, правда ли, что она больна, а Аньели скажи, что если она не хочет, чтобы я отреклась от неё как от подлой дочери, пусть возвращается.

– Слушай, стражникова, – ответила Шкларская, – поеду, ты знаешь, что я никого не боюсь, но дай мне слово, что ты не вынудишь её силой выйти замуж за Буйвида. Она его не хочет.

– Но я его хочу! – воскликнула стражникова. – Этого достаточно.

– Не поеду – заключила Шкларская.

У них уже почти дошло до ссоры, когда Коишевская в конце объявила, что выходить за Буйвида никогда принуждать не будет, но за Толочко никогда не позволит.

– Езжай, привези её, – сказала она, – она глупа, я её люблю, хочу ей счастья. Она предпочитает слушать чужих, которые ею торгуют, чем мать, которая только её одну имеет и только для неё живёт.

Шкларская, едва мгновение отдохнув, помчалась в Высокое. Смелая и решительная, не думая объявиться княгине, направилась прямо к Аньели, которая не выходила из своей комнаты, но не была больной.

Этого посла не впустили и дали знать гетмановой, которая велела Шкларскую пригласить к ней. Мы уже говорили, как она старомодно и чудно одевалась. По дороге в Высокое в последней корчме на дороге она так смешно нарядилась, что выглядела как пугало от воробьёв.

В этом наряде она появилась перед гетмановой, которая считалась самой большой современной модницей. При виде её та чуть смехом не прыснула.

Она хотела произвести впечатление на прибывшую, но Шкларская никому не позволяла себя уязвить.

– Я приехала сюда по приказу заботливой пани стражниковой, чтобы забрать её дочку, – сказала она.

– Панна Аньела больна, – ответила гетманова, – Мюллер ей ехать не разрешает. Пани стражникова неблагодарна; могу сказать, я занялась судьбой её дочки, которую полюбила… и должна за это сносить неприятности.

– Пани стражникова очень вам благодарна, княгиня, умеет оценить вашу милость, но хочет сама бдить над своим ребёнком.

Гетманова закусила губы.

– Не отпущу панну Аньелу, пожалуй, только если она сама этого захочет, – сказала она, подумав. – Можете с ней увидиться и убедиться, что я не наношу ей насилия, скорее от него обороняю.

На этом княгиня Сапежина закончила, гордо выпроводив Шкларскую, которая, также не смутившись, попрощалась с ней, едва кивнув головой.

Через мгновение потом прибывшего посла пригласили к панне Аньели. Там уже было всё приготовлено для приёма. На окна опустили шторы, перед кроватью поставили бутылочки с лекарствами, наполовину одетая Аньела лежала на подушках.

Её оставили одну, но Аньела знала, что княгиня обязательно будет подслушивать. Шкларская вбежала с обычной своей резкостью и, обняв стражниковну, сверху напала на неё.

– Как ты можешь отказывать в послушании родной матери? – крикнула она. – Стражникова больна, жалуется на тебя… езжай, смилуйся, я прибыла за тобой, я готова ждать до завтра.

– Но я больна! – ответила Аньела.

Шкларская покатилась со смеху.

– Ты больна упрямством, Аньелка! – воскликнула она. – Толочко и эта твоя протекторша княгиня обманывают тебя… обещают золотые горы, а это просто расчёт на приданное. Этот Толочко – голодранец, по уши в долгах. Княгиня ничего не хочет давать ему из кармана, платит из чужого, не знаю, за какие заслуги.

Я привезу тебе от матери заверение, что Буйвида тебе не навяжут, но ты должна вернуться.

Панна Аньела молчала.

– Смилуйся, моя Аньела, не делай того, что осудит тебя в глазах людей. У матери своё право! Что тебе так мил Толочко? Это человек уже немолодой, состояния не имеет.

Затем Аньела резко прервала:

– Я знаю, знаю, что на него бросают клевету, но я ей не верю… напрасно мне её не повторяй. Я дала ему слово и сдержу.

Шкларская заломила руки.

– Побойся Бога, но это бунт!

– Моя матушка не для моего счастья хочет выдать меня за Буйвида, но потому что он ей понравился. Я его терпеть не могу.

– Я также в него не влюблена, верь мне, – воскликнула Шкларская, – он батрак, и только. Не думай, однако, чтобы мать упиралась, у меня есть её торжественное заверение, что вынуждать не будет. Не хочет его, не выдаст тебя за него.

– Шкларская, – сладко, меняя тон, почти умоляюще заговорила стражниковна, – ты любила меня, жалела меня, не доводи меня до отчаяния. Я могу быть счастлива только с Толочко. Каждый имеет своё расположение и вкусы… мне нужно жить в свете, в большом свете. Смейся надо мной, но я предпочитаю не жить, чем умирать на деревне. Толочко – это вещь условленная, на клятве, он даст мне карету, коней, службу, дом откроет. Я это выпросила у него… Он будет мне послушен.

Шкларская начала смеяться.

– Они все перед свадьбой послушные, а после свадьбы увидишь, во что превратится. Ему этого не хватит.

– Он получит староство, – прервала Аньела.

– А, моя пани старостинка, – продолжала дальше Шклярская, – позволь тебе сказать, что ты ребёнок.

Сидя у кровати, старая дева принялась убеждать Аньелу, уговаривать её, но нашла такое непреодолимое сопротивление, что, кроме слёз, ничего из неё не вытянула. Наступил вечер, Шкларская должна была ночевать. Только от гнева не хотела есть ужин княгини и довольствовалась куском сухого хлеба, добытым из кармана.

Назавтра она возвратилась ни с чем.

* * *

Представление о характере пани гетмановой польной литовской даёт то, что, имея в своей голове гораздо и бесконечно более важные дела, она так горячо занялась панной стражниковной и Толочко, как если бы больше дел у неё не было.

Нужно было удивляться неутомимой работе, прилежанию, интриге, которыми одних она привлекла к себе, от других старалась избавиться. Толочко, естественно, должен был служить ей во всём; она бросала его, посылала, совсем его не щадя, а поскольку ей казалось, что брак ему сторицей заплатит, не имела даже той деликатности, чтобы, подвергая его значительным расходам, когда-нибудь о том вспомнить.

Ротмистр был вынужден избегать расходов из собственного кошелька, а они были немаленькие. Ни у одного подобные расходы всю субстанцию съели.

В этот день, почти не давая ему отдохнуть, княгиня выслала его по своим делам. Толочко не из нужды, но для масштаба, чтобы не делать стыда гетману, должен был тянуть за собой громады людей и коней. Редко выпадал день, когда он не был вынужден принимать, кормить и поить, а то, что он сам наелся горечи, это не считалось. Долги росли, и это уже ростовщикам.

Чтобы их заплатить, он должен был рассчитывать на приданое дочери стражниковой, потому что рассчитывать, что за него заплатит гетманова, нечего было и думать.

Гетманова в то время вела одну из тех интриг, которыми пыталась значительно подорвать силы воеводу Виленского, на его вместо выдвигая гетмана Массальского. В то время всеобщим убеждением было то, что отец Массальский и его сын, епископ Виленский, стояли одинаково против Радзивилла, держась с князем канцлером Чарторыйским.

Только посвящённые, как хитрая княгиня, знали, что гетман имел глубокое предубеждение к канцлеру за то, что он благоприятствовал Огинскому и вёл его к Виленскому воеводству, что мог оказать сопротивление канцлеру… и его можно было использовать для примирения как посредника, а Радзивилла оставить в стороне.

Княгиня хотела дать гетману Массальскому роль медиатора и примирителя со двром, оставляя Радзивилла.

В это втянули и придворного маршалка Мнишка, и много иных особ, а так как гетманова сама не хотела слишком показываться, собирались не в Высоком, а в Белостоке. Нужно было постоянно туда посылать курьера, постоянно ездить, а поскольку она не хотела бросить Аньелу, потому что боялась, как бы в её отсутствие девушку не забрала мать, возила её с собой. Бросалось в глаза то, что в Белостоке стражниковна всегда была здорова, а в Высоком постоянно больной.

Сперва устроить обручение, затем свадьбу, или сразу обвенчать с Толочко становилось неосуществимым. Нужно было найти священника, который бы без позволения матери благословил молодожёнов.

Между тем с ксендзем-каноником пробощем в Высоком гетманова была в очень натянутых отношениях. Привыкшая распоряжаться домочадцами, которых женила, согласно своей фантазии, ни о чём не спрашивая, княгиня много раз имела неприятные столкновения. Каноник был суровым и в делах, касающихся церкви, отстаивал право, ничем не давая себя сломить.

Толочко, посланный, чтобы с ним договориться, нашёл брак без матери и её согласия невозможным. Просить и умолять было бесполезно. Даже сама гетманова уже с ним об этом говорить не хотела. Но на её счастье, тогдашнее духовенство, под влиянием времени, всё было разделено на два больших лагеря. Одни, видя, что костёлу угрожают преследования, искали защиту в суровости, и строже, чем когда-либо, придерживались не только духа закона, но буквы и формы.

С теми ни о каких уступках речи быть не могло. Другие были того убеждения, что снисходительностью, продвинутой до последних границ, приобретут костёлу сторонников. Те презирали церковные права, каноны и даже терпели открытый грех.

Ксендз-каноник находил свадьбу без матери чудовищной, но другой более свободно мыслящий капеллан мог обвенчать, не оглядываясь на формальности. Княгиня того другого легко могла найти. Им был проживающий в Белостоке священник-француз de la Branche, который уже несколько раз имел неприятные стычки с нунциатурой, но, несмотря на это, венчал за пятьдесят червонных злотых, как баранка за грош.

Каноник-француз объяснил, что все предписания, касающиеся браков, были выдуманы позже, и что паре, которая хотела, чтобы её благословили, капеллан не мог отказать в благословении.

В одной из своих экспедиций в Белосток княгиня в покоях встретилась с каноником, который был большим франтом и поклонником увядшей, но чрезвычайно старательно освежённой красоты пани княгини.

– Каноник, – воскликнула она, хватая его по дороге, – я искала тебя, скучала по тебе, хочу тебя просить об одной милости.

– Княгиня, – выкрикнул француз, – для меня это будет милость, если позволите мне в чём-нибудь послужить вам.

– Под моей опекой двое людей, которые любят друг друга, – продолжала она, – хотят соединиться, хотят поклясться друг другу в любви, но варварская мать стоит для них преградой. Ты их обвенчаешь.

– С превиликим удовольствием, с удовольствием, – ответил француз, – хотя бы меня Loci ordinarius посадил на ритрит.

– Но до этого не дойдёт, мать после брака даст себя убедить.

– Я к вашим приказам! – прибавил каноник.

– У меня есть ваше слово? – спросила княгиня с улыбкой.

– Самое торжественное, – подтвердил каноник. – Христос запретил клясться ненависти, но клятву любви утверждать велел. Могу узнать, кого буду благословлять?

– А! Это особы, принадлежащие к нашему двору, – ответила неохотно княгиня. – Jeus obscurz, большого шума из этого не будет.

– Молодые? – спросил каноник.

– Она молода, он человек зрелый, – говорила гетманова.

После обмена с обеих сторон комплиментами, разговор окончился. Каноник только обеспечил себе, что одна из особ, которых он хотел обвенчать, поселилась в приходе Белостока.

Таким образом, успокоившись, гетманова при первом свидании с Толочко умела это так легко выбитое обещание выставить ему как полученное с величайшим трудом и обеспечить себе за это непомерную благодарность.

– Видишь, ротмистр, – докончила она, – что я для тебя жертвую собой, что не забываю о тебе.

Было это отличным вступлением к новым требованиям от Толочко, который должен был за это поехать шпионить за князем-воеводой и узнать, кто ему помогал и им управлял. Поведение Радзивилла выдавало умную голову и человека опытного, а гетманова не считала, что воевода был одарён этими качествами.

Чем больше в результате своего невыносимого темперамента он совершал проделок, тем больше Сапежина этому радовалась. Также старалась мужа держать вдалеке от него, потому что знала, что примирение было бы вредно для её интересов.

Вместо того, чтобы собраться на совещание в Высоком, собирались в Белостоке. Это в любом случае было более удобно и менее дорого.

Панна Аньела, в течение какого-то времени не получая от матери ни весточки, ни уговоров, лелеяла надежду, что она перестала упираться… и что её легко убедить.

Однако вышло совсем иначе, чем она себе представляла. Буйвид исцелился от своей раны довольно быстро, так что даже руку уже на перевязи не носил, только она ещё его беспокоила и одеваться было трудно. Но парень был здоровый и сильный, на боль не обращал внимание, и как только смог надеть кунтуш, поехал к стражниковой на разведку.

Коишевская приняла его радостно, но на вопрос о дочке, ответила, что знать её не хочет, что думает удочерить маленькую Скринскую, а о неблагодарной забыть.

– Стражникова, благодетельница, не делайте этого, смилуйтесь. Я надеюсь на Бога, что всё изменится. Панна Аньела с гетмановой вместе ездят в Белосток и там просиживают; я также у гетмана и генерала Мокроновского имею расположение, поеду и я. Буду на зло Толочко присаживаться к девушке… что-то мне говорит, что я справлюсь.

Коишевская не отговаривала его от этого предприятия, оставила ему свободу поступить, как хотел, и Буйвид, одетый по-польски, но чрезвычайно элегантно, однажды вечером появился в покоях, именно тогда, когда днём раньше прибывшая княгиня Сапежина выступала с Аньелой.

Девушка немного испугалась, но полностью отваги не потеряла, и когда Погорельский староста подошёл к ней с комплиментом, она важно с ним поздоровалась.

– Я очень счастлив, что встретил тут панну стражниковну, – сказал Буйвид, – я как раз беспокоился о том, где вас искать, чтобы просить прощения.

– За что? – спросила удивлённая девушка.

– За то, что я так позорно порезал вашего жениха, потому что всему свету известно, что пани гетманова выдаёт вас за Толочко. Я в том невиноват, он сам полез мне в глаза и искал шишек. Он меня тоже рубанул в плечо, так что в течение нескольких недель я должен был держать цирюльника и обкладываться пластырями. Моё плечо сраслось, но в том, что у него отрастут пальцы, сомниваюсь. Чтобы служить вам, он должен стать левшой.

Панна Аньела слушала с опущенными глазами. Буйвид дурачился, шутил и, как если бы жалости к ней не имел, был угождающим. Однако при первой возможности, когда пан староста намекнул о браке, девушка ему открыто объявила, что имеет неизменное решение отдать руку Толочко.

– Только старайтесь сначала помириться с матерью, потому что она сильно обижена и задета; говорит, что хочет удочерить маленькую Скринскую и всё отдать ей, а так напрасно потерять такое красивое существо будет пани неприятно, а ещё больше даст почувствовать ротмистру, потому что он особенно много не имеет.

Новость об этом немного встревожила панну Аньелу и она не имела ничего более срочного, как исповедаться в ней тут же гетмановой. Той уже постоянно заниматься Аньелой надоело, она довольно кисло отправила её тем, что слушает нелепые слухи, что Коишевская, верно, этого даже не смогла бы сделать. Хотя она заверила в этом Аньелу, сама, однако, гетманова была не уверена, может ли та исполнить угрозу, или нет. В этот же день она отвела в сторону одного из законников, которых тогда и в Белостоке, и везде хватало, и изложила ему ситуацию.

Юрист покачал головой.

– Это может быть и может не быть, потому что княгиня благодетельница est modus in rebus, но пусть из ада не вылезет, кто такую мысль подаст. Если бы законно это не сделалось, мать имеет тысячи способов лишить дочь наследства. Это хлопотное дело и лучше искать примирения, чем допускать такую крайность.

Ответ застрял в голове княгини. Буйвид, два дня пробыв на Белостоцком дворе, выехал и, как бы играли в догонялки с Толочко, на следующий день из Несвижа приехал ротмистр с рапортом, довольно приятным для гетмановой. Выслушав его, Сапежина вздохнула.

– Мне досадно, что не могу тебя отблагодарить равно хорошей новостью, – сказала она. – Быть может, что Буйвид лжёт, но объявил Аньели, что её мать, разгневанная на неё, вздумала удочерить какую-то маленькую Скринскую, а её лишить наследства. О деньгах у тебя не идёт речь, – добавила она, – но грустная вещь – брать девушку, которая младше, нуждающуюся во многом, а за ней ничего.

Ротмистр заикнулся, хотел что-то говорить, во рту его пересохло.

Холодный пот выступил на лбу.

– Верно, – сказал он, – верно то, что я на деньгах особенно не настаиваю, княгиня, но человек не живёт воздухом… грустная вещь – потерять такое наследство.

– Ха! У тебя есть ещё время подумать, – прибавила княгиня, – можешь отступить.

У ротмистра сжалось в груди сердце, если бы мог, заплакал.

– Последняя надежда на счастье в жизни, – говорил он про себя, – разве я мог бы от неё отречься из-за жалких денег! Никогда на свете. Пожалуй, если бы меня только сама девушка прогнала, но она этого не сделает. Счастье может к нам пожаловать. Мать не будет так жестока.

Приветствуя потом панну Аньелу, он сделал очень радостную физиономию. Она, неспокойная, едва обменявшись с ним несколькими словами, спросила его, знает ли он, с какой новостью приехал сюда Буйвид.

Толочко объявил, что ни о чём не знал. Панна Аньела рассказала ему, что он привёз. Ротмистр слушал, качая головой.

– Как же вы, панна стражниковна, не догадались, что его выслали сюда специально, потому что это есть ни что иное как запугивание вас и меня. То, что меня заденет, я себе этого ни во что не ставлю. Захочет пани стражникова лишить наследства, воля её, я на приданое и деньги не охотился… а даст Бог жизнь, найдём, чем поддерживаться и без наследства. У вас может и не быть ни одной рубашки, всё равно божеством для меня будете.

Это заявление насчёт рубашки вызвало румянец на лице девушки, которой Толочко поцеловал румяную (не слишком уже белую), пухлую ручку с короткими пальчиками, добавив:

– Очевидно, что это новый способ разорвать эту связь, которая есть единственной целью в моей жизни. Будьте спокойный, панна Анна. Нечего бояться.

Между тем Толочко какое-то время отдыхал в Белостоке, наряду с другими стараясь так балансировать между пани гетмановой Браницкой и паном гетманом, чтобы каждому из супругов могло казаться, что ему предан. Все приятели дома, то есть отличной и весёлой жизни в резиденции гетмана, прекрасно видели, какими были отношения между гетманом и женой, живущих друг с другом, вместе, но точно совсем не знали друг друга.

Гетман с французской любезностью приходил пожелать жене доброго дня, спросить, как спала, и узнать, какие у неё будут приказы. Потом день по обоюдному согласию проходил в Белостоке, в Хороши, в путешествиях, а гетмана и саму пани окружали друзья, делившиеся на два лагеря, хотя на первый взгляд один был более внушительный.

Гетман днём редко приближался к жене, она к нему – никогда. Посредником, который в случае необходимости служил мужу и жене, был генерал Мокроновский, о котором знали, что любил гетманову, и догадывались, что получил также её сердце. Для гетмана это не было тайной, но он не хотел этого видеть. Мокроновский был ему нужен. Она была к генералу внешне холодна, сурова, равнодушна, что его ни в коей мере не отталкивало.

Остроумный, весёлый, любезный Мокроновский был скорее типом француза, чем поляка. Можно было поставить в пример осторожность, такт, деликатность. В политических делах очень ловкий, сильной страсти к ним он не проявлял, но гетману должен был служить. Не показывая этого, Мокроновский был в Белостоке одним из самых деятельных, наиболее весомых людей. Начиная от мельчайших дел вплоть до наиважнейших, никакие его не обходили и против его воли редко что могло сделаться.

Аппатичный, гордый, изнурённый гетман без него не смог бы жить. Ревность казалась ему смешной, а была бы слишком запоздавшей. Сапежина, которая умела и старалась всё использовать для себя, была с Мокроновским в очень хороших отношениях, а генерал, как франт, показывал ей необычайную любезность. Он должен был сделать так, чтобы в Белостоке могла состояться свадьба панны стражниковны.

Уставшая пани Браницкая на всё, что обещало развлечение, охотно соглашалась. К княгине она была тем более дружественно расположена, что стольник, её любимый брат, ухаживал за ней, а она не скрывала слабость к нему. Она предпочитала скорее её видеть любовницей брата, чем её соперницу, воеводицеву Мстиславскую, которая была из дома Браницкой, но из семьи совсем чуждой старинному роду, последним потомком которого был гетман.

Эта однородность имён такого неравного значения в Речи Посполитой пани гетманову раздрожала.

В тесном кругу уже поговаривали о свадьбе, которую хотели сыпровизировать. Литовская гетманова хотела её ускорить. Толочко был готов, но панне Аньеле без приданого, без того, что оставила дома, грустно было идти к алтарю с парой скомных платьиц.

Она хотела через Шклярскую хотя бы получить готовое приданое. С этой заботой панна Аньела после нескольких дней пребывания в Белостоке снова возвращалась в Высокое. Княгиня Сапежина, с которой Аньела была всю дорогу, беседовала с ней и могла убедиться, что девушка мечтала только жить на большом свете с Толочко, потому что из-за матери никогда не надеялась выбраться из тихого уголка, в котором её самолюбию было слишком тесно.

Княгиня очень хорошо знала, что ромистр не имел возможности удовлетворить эти чрезмерные пожелания, но для неё эта было безразлично. Зато ей очень льстила победа, одержанная над её матерью. В её характере был деспотизм.

В конце концов Толочко в проблемах, долгах становился ещё больше зависимым от гетмана и от неё, а она в нём постоянно нуждалась. Он был вовлечён во все её интриги, а что она ему приказывала, он слепо выполнял. Итак, было решено этот брак заключить.

В Высоком гетманова нашла адвоката Плусковского, который был поверенным дел князя в Литве. Сказать по правде, был это гораздо больше слуга её, чем мужа, потому что так управлял делами, чтобы всегда исполнялась воля княгини, и был обязан этому, что десяток лет оставался на месте, получая каждый год премию.

Увидев его, она сразу вспомнила, что Аньелу могут лишить наследства, чем её страшили.

– А! Адвокат! – воскликнула она. – Я несказанно тебе рада, потому что верю тебе одному. Ты мне скажешь, может ли быть, чтобы мать лишила дочку наследства и от неё отказалась?

Адвокат попросил подробностей, которые княгиня в двух словах ей поведала.

– Милостивая княгиня, – проговорил Плусковский, – прежде чем я смогу категорично ответить на этот вопрос, разрешите мне удостовериться в одном обстоятельстве. Я припоминаю, что был на похоронах пана стражника, и там происходил разговор о его наследстве. Сдаётся мне, что не всё состояние переходит к его жене, что он также что-то оставил, а что от него осталось, этого никто на свете у панны Аньели отобрать не может.

Гетманова очень обрадовалась.

– Я в этом не уверен, – сказал Пулавский, – но завтра я и так должен ехать за актами, проведу расследование.

Назавтра адвокат действительно уехал, а гетманова девушке ничего не сказала. Три дня он отсутствовал. Когда вернулся и вошёл в комнату, к нему подбежала гетманова.

– Ну что? Ну что?

– Я не ошибся, – сказал адвокат, – половина состояния принадлежит покойному мужу, и только эту стражникова имеет пожизненно.

– Ты в этом уверен? – спросила Сапежина.

Пулавский достал заметки, на которых стояли даты записей; стало быть, это не подлежало сомнению.

Потом с великой радостью сияющая княгиня велела позвать к себе панну Аньелу.

С той минуты, когда начались интриги с Толочко, жизнь в Высоком была тоской или пыткой. Она ходила со своими мыслями и некому было их доверить, недовольная собой, кислая. Единственным её развлечением были книги, французские романы, которые вместо того, чтобы её утешать, казалось, упрекают, что отдавала жизнь тщеславию и гордости, а вовсе не сердцем жила. Но могла ли она полюбить Толочко, Буйвида или кого-нибудь из тех людей, которые ей рекомендовались?

Один вводил её в заблуждение своей внешностью, а тот был, увы, учителем танцев. Судьба гневалась на неё!

Она вошла в салон такая бледная и грустная, что княгиня, вместо того, чтобы её пожалеть… до наивысшей степени была тронута этим упрёком.

– А, панна Аньела, – воскликнула она, – не делай себя такой несчастной. Глядя на тебя, можно подумать, что я тиран… и что тебе очень плохо у меня.

– Княгиня, верьте, – ответила стражниковна, – что я умею ценить вашу милость ко мне, но я так несчастна.

Сапежина пожала плечами.

– А я объявлю тебе хорошую новость, – улыбаясь, прибавила опекунша. – Мать тебе угрожает, что лишит наследства, но, если бы она и хотела это учинить, не сможет, потому что половина состояния принадлежит твоему покойному отцу и от него мать имеет только пожизненно.

Аньела, покраснев, поцеловала ей руку, но её мучило то, что мать так упрекали, что она чуть ли не стыдилась за неё.

Сразу в тот же день она написала Шкларской, умоляла её с ней увидиться. На это письмо она долго ждала ответа, и он совсем не пришёл, но приятельница на вызов приехала сама. Ей не ставили препятствий в доступе к Аньели, которая от нервного раздражения приветствовала её со слезами.

– Моя дорогая подруга, – произнесла она при входе, – ты знаешь всю эту мою несчастную историю. Мать пригрозила мне лишением наследства. Это уже разнеслось по свету. Не скажу, чтобы мне было приятно ходить с этим пятном плохого ребёнка на лице, как будто собственная мать оттолкнула, но не одну меня после этой оказии ждёт позор. Люди стали ковыряться в бумагах и нашли, что мать не имеет на это права, потому что половина состояния принадлежит отцу. Поэтому мать упрекают, что она хочет обмануть людей и своего ребёнка.

Шкларская вскочила со стула. Закрыла глаза.

– Даю тебе слово, что я об этом не знала, – воскликнула она, – материнское сердце желает тебе добра, хочет твоего счастья, использует разные средства, чтобы спасти тебя от погибели. Толочко – старый, в долгах и хитрый, охотится на твоё приданое. Буйвида тебе не навязывают, порви с княгиней и Толочко.

– Я была бы самой неблагодарной! – крикнула Аньела. – Я уже привыкла к иному обществу… мать меня запрёт, а потом выдаст за какого-нибудь гречкосея. А! Нет, нет!

Изменить её решение было невозможно. Так что Шкларская обещала ей только предостеречь мать, чтобы не попадала на плохие языки, разглашая то, чего не могла сделать, но старая дева, выведенная из себя, в конце концов поведала Аньеле правду, отругала её и, едва давая себя немного смягчить, вернулась к стражниковой.

* * *

При покойном короле Августе, которого саксонцы прозвали Сильным, среди многочисленного двора находился мало кому известный, хотя удостоенный доверием короля, некий Рейнолд Стейнхел, который довольно долгое время был привязан к особе самого короля. У него не было никакого титула, ни строго определённой функции, но даже вышестоящие в панской милости, в иерархии, в доверии монарха боялись его.

Стейнхел всегда имел свободный доступ к королю. Говорили, что в каком-то происшествии он спас ему жизнь, и заслужил неограниченное доверие к себе. Некоторые утверждали, что, когда Август позволял себе слишком много, Стейнхел осмеливался его с глазу на глаз упрекать, и что, видя, что король одновременно неисправим, непостоянен, легкомыслен и жесток до старости, выпросил себе полное увольнение со двора, маленькую пенсию и обязанность sune сига Саксонского в вольном городе Франкфурте-на-Майне.

Там, в тишине, Стейнхел, как студент, занимался изучением греческих и римских древностей. Он славился также мастерством и знанием в этом предмете. Когда король Август чувствовал угрызения совести, когда приходилось решить какой-нибудь деликатный вопрос, он иногда вызывал резидента тайно в Дрезден, закрывался с ним часами, совещался и отпускал с подарками.

После смерти короля Стейнхел остался с должностью титулярного советника на своём посту во Франкфурте.

Август III, который очень уважал память отца и относился с почтением к людям, которых он любил, после его смерти вызвал к себе Стейнхела. Советник приехал, провёл там три дня и после нескольких долгих бесед с королём отъехал назад во Франкфурт. Перед Семилетней войной его несколько раз приводили, но Брюль его боялся и не любил.

Кончилось на том, что он был совсем забыт.

По возвращении короля в Дрезден, спустя несколько дней, в то время, когда король обычно не принимал, а в приёмной, кроме слуг, никого не было, там появился старый Стейнхел.

Впускать кого-нибудь к королю без позволения Брюля это было подвергнуть себя его мести. Советнику сказали, чтобы объявил о себе Брюлю. Старик сделал гримасу и нахмурился. Он так стоял напротив двери, что, когда она отворялась, Август, всегда сидящий с трубкой на одном месте, должен был увидеть его. Случай хотел, чтобы дверь открылась, потому что выходил один из слуг. Король увидел Стейнхела. Он чуть не крикнул и вскочил со своего кресла, крича, чтобы его впустили. Лакеи колебались, зная, что их ждёт от министра, но король начинал терять терпение.

Старого друга семьи впустили. Король расплакался. Приветствие было очень сердечным.

Брюль в этот день – было это его судьбой – проспал чуть дольше, потом по какой-то причине ещё отсрочил приход в замок, так что, когда он там появился, не застал уже короля Августа. Слуги были удивлены тем, что в этот день король эмансипировался и проявил свою волю.

Утро было прекрасным, воздух – чистым и мягким. Август, который с приезда из Варшавы ходил мрачный и беспокойный, искал, видимо, какого-то спасения утешения, развлечения. Стейнхел доставил ему эту возможность. Хотел ли пан насладиться свежим воздухом, или убежать от назойливых и остаться наедине со слугой отца, никто не гадал; факт в том, что, никому не приказывая его сопровождать, попросил подать два придворных паланкина и, сев в один, в другом приказал нести за собой советника.

Несли их прямо на Фазанью ферму.

Перед этим дворцом, ныне пустым, вокруг которого маленькие домики занимали частью приказчики, оба паланкина остановились. Король, опираясь на трость, вышел. У него были опухшие глаза, лицо слишком красное, он тяжело дышал.

– Смотри-ка, Стейнхел, – заговорил он, – как тут дивно и ничего не изменилось, и всё теперь иначе. Напрасно меня переубеждают, в Дрездене я не чувствую себя свободным, господином. Каждую минуту бояться, как бы руины меня не накрыли.

Стейнхел внимательно и с уважением слушал.

– Ваше величество, – сказал он, – я так же здесь себя чувствую.

– Добрый Брюль старается мне внушить, что я из этой войны вышел ещё победителем, – потихоньку, медленно переступая, сказал король. – Мне тут никто правду не скажет, пожалуй, только ты. Они мне говорят, что я должен быть счастливым, а я чувствую себя униженным и бедным.

Похоже, что вопрошаемый резидент оказался в очень неприятном положении. Он думал с опущенной головой, не отвечая ничего. Король тоже молчал, пока наконец Стейнхел не сказал:

– Говорить правду, ваше величество, это вещь часто и опасная и малополезная. Человек любит иллюзии, этой горькой медицины многие не выносят.

– Я, я, – заикнулся Август, – мне кажется…

– Ваше величество, – прервал Стейнхел, – монархи в целом редко слушают правду и ваше королевское величество не исключение.

– Но Брюль всё мне рассказывает, – воскликнул король.

– Да, ваше величество, всё, что найдёт подходящим, и что не отбирает у вас покоя.

– Что ты утверждаешь о Брюле? – вставил Август. – Огромные способности, непоколебимая любовь ко мне.

Стейнхел невзначай улыбнулся, но король, который беспокойно его расспрашивал, увидел эту нерождённую полуулыбку и нахмурился.

– Если бы не Россия, – сказал он, – если бы не Москва, Брюль так вёл мои дела, что мы всё бы вернули. Он много спас, всю мою честь. Саксония оживает. После меня Польша выберет одного из сыновей. Разве не прекрасный конец такой яростной войны? Выдержать семь лет – разве это не героизм?

С каждой фразой король задерживался, ожидая ответа. Стейнхел глядел в землю и молчал. Август нежно, как будто хотел его разбудить, взял за одежду и положил на плечо руку.

– Говори, говори, – сказал Август мягко. – С того времени, как вернулся, меня мучают мысли. Я страдаю… Брюль меня утешает… но внутри чувствую, слышу какие-то голоса.

Резидент медленно поднял голову; его старое, точно из пергамента выкроенное лицо приняло торжественное, серьёзное выражение.

– Ваше величество, – сказал он. – те, что говорят вам лесть, лгут, а ваш внутренний голос говорит правду. Семилетняя война нанесла вам смертельный удар. Эти завоевания начали пруссы, они кончатся царствованием над всей Германией. Не одна ваша корона закачалась на голове, императорская тоже колеблется и может упасть.

Август стоял бледный.

– Польша ничуть не пострадала в моё правление, война не коснулась её, – начал он сильно, – я надеюсь на их милосердие, я правил мягко, никого не посадил в Кёнигштейн. Говорят, что Саксония изнурена, меня это мучает, но Брюль говорит, что её уничтожил швед, а пруссаки пришли уже на измученную. Однако же подати платят, деньги у нас есть, их всегда хватало. Я спрашивал об этом Брюля.

– Ваше величество, если есть чья-то вина, – сказал Стейнхел, – то точно не ваша.

– Я Брюлю обязан самой большой благодарностью, – говорил Август, – и за то, что он мне посвятил себя, его преследует ненависть, его пятнают клеветой.

Резидент молчал.

– Говори же, – настаивал король.

– Не буду лгать, – ответил Стейнхел, – но зачем вам, ваше величество, искать огорчения? Брюль вам хорошо, может, служил, но себе ещё лучше, сделал вас рабом, не допустил людей и правды до ваших ушей.

– Как это? И ты его обвиняешь? – прервал испуганный король.

– Я? Нет, но его собственные дела, – начал медленно Стейнхел.

На мгновение ошеломлённый Август замолчал. Он сделал несколько шагов.

– Ты не поверишь, – заговорил король снова, меняя тон, – как мне сейчас грустно. Какое было в этом саду веселье при жизни моего отца, какая роскошь, какие здесь у нас бывали гости! А у меня… у меня уже нет такой охоты. Опера мне не нравится, нужно её обновить. Никто ко мне не приезжает, чтобы поздравить меня с возвращением.

В этом виноват не Брюль, а судьба моя. Если бы не Брюль, я был бы самым несчастным из людей. Смотри-ка, после Семилетней войны, которая могла всё пожрать и поглотить, все драгоценности уцелели. Галерею он спрятал в Кёнигштейне, и она сохранилась. Разве без него я справился бы с недовольными поляками? Только он смог их приручить. Сам сделался поляком, чтобы это сделать. Ты знаешь об этом?

– Я слышал, ваше величество, – вздохнул резидент.

– Ты знаешь, я ему всем обязан.

Не получив ответа, король зашагал чуть живей.

– Я убедил тебя? – спросил он.

– Нет, ваше величество, – сказал Стейнхел. – С другим человеком вы бы больше пострадали, но в Саксонии не было бы зародыша смерти, вы по крайней мере приобрели бы венец и пальму мученичества.

Король нахмурился.

– Я не мог ничего сделать больше, – сказал он, подумав, – Брюль ни в чём не виноват.

И среди молчания он несколько раз с беспокойным усилием повторил те же слова:

– Ничего, ничего!

Резидент склонил голову.

– Я не держу на тебя зла за то, что ты его справедливо не ценишь, я один его знаю. Верь мне. Я знаю, что у него враги, но он геройски сносит камни, которые в него бросают. Что за человек!

Стейнхел ничего уже не отважился говорить больше.

Король, как бы чувствовал необходимость излить душу, продолжал дальше:

– Не могло быть иначе, а если бы было иначе, это, пожалуй, несравненно хуже. Представь себе: его дворец разрушили, эти прекрасные залы, эту библиотеку, эти картины… чего он не спрятал, то всё уничтожили… из мести к нему… потому что он меня спас, он!

– Спас! – вырвалось у Стейнхела.

– Без него было бы в тысячу раз хуже, – продолжал король дальше, – в замке, правда, ничего не тронули… только этот archiwum.

– А, я знаю об архиве, – воскликнул резидент, – потому что, услышав, что случилось с королевой, я чуть не умер от боли и стыда.

Август побледнел как стена.

– Архив и королева? – спросил он. – Но что же общего имеет покойная святая пани с архивом?

– Ваше величество не знаете?

– Я? Нет, – сказал король.

– Но вы должны знать, – сказал Стейнхел, – Королева предчувствовала, что они захотят попасть в архив. Лежала больная, велела её поднять, отвести и, взяв ключи, села у дверей архива, чтобы не допустить кражи.

Король бледнел и краснел. Губы его дрожали.

– Это ничуть не помогло, – докончил резидент, – солдатам приказали схватить королеву и, сопротивляющуюся, кричащую, солдаты убили её, чтобы выломать дверь.

Король слушал и из его глаз текли слёзы.

– Он мне этого не сказал, – прошептал король. – На завтра закажу торжественное богослужение за её душу. Она стала героиней… когда я… Но чем бы я помог тут, если бы остался? Разве меня бы уважали? Бедный Брюль, сколько, должно быть, ему стоило скрывать это от меня, чтобы меня горечью не напоить!

Утомлённый недолгой прогулкой Август сел на скамью, опёрся на трость и глубоко задумался. Стоявший перед ним резидент с жалостью смотрел на него, не смел заговорить. Король точно забыл о нём. После долгой паузы он поднял голову, посмотрел вокруг.

– Всё здесь погрустнело, – сказал он. – Я ездил к Хубертсбурга, я был в Морицбурге, дичи почти нет, так пруссаки у меня её перебили, но Брюль говорит, что она быстро размножится. Радзивилл готов мне прислать её из Литвы. Ты знаешь? Он выезжает на медведями. Я велел прислать сюда зубров, которых нет в Европе, они есть только у меня одного… король Прусский этим не может похвалиться!

Он вдруг встал.

Люди, которые должны были нести их на паланкинах, одетые в канареечный фрак с голубыми отворотами, покорно стоявшие в стороне, бросились к носилкам. Затем послышался грохот кареты. Карета, запряжённая парой красивых коней в позолоченной упряжи, неслась в эту сторону.

– Это Брюль! – воскликнул обрадованый король и, обращаясь к Стейнхему, шепнул: – Я ему ничего не скажу.

Резидент очень хотел объявить, что не делает тайны из своих мыслей, но уже не было времени на ответ, и король вышел навстречу министру.

На лице Брюля дивно смешались два противоположных выражения: большой лживой радости и большого реального беспокойства.

Сначала он поцеловал королевскую руку а когда Август сказал ему только одно слово: «Стейнхел», – он с преувеличенной нежностью бросился его приветствовать и обнимать.

Резидент принял это с великой сдержанностью, можно сказать, с отвращением.

– Верный, старый слуга его королевского величества, – сказал министр, – но это утро… было полно для меня сюрпризов. Ваше величество выехали не в свой час. Что скажет доктор, который рекомендует такую осторожность? Я испугался…

– Я чувствую себя здоровым, – сказал Август, – утро прекрасное, ну, и Стейнхел мне попался.

– Где? – спросил Брюль.

– Я увидел его через открытую дверь и тотчас позвал.

Брюль подозрительно поглядел на резидента, король молчал.

– Вернёмся в замок, – сказал Август, – если доктора не разрешают.

Он улыбнулся Стейнхелу.

– Пусть тебя несут за мной, я ещё хочу тебя видеть.

И он ему таинственно кивнул, но Брюль уловил этот мимолётный кивок.

Стейнхел спокойно сел в паланкин. Брюль – в свою карету. Кони должны были идти медленно, потому что министр от короля не хотел отойти ни на минуту. К замку шли довольно долго.

Приближаясь к нему, Брюль остановил свою карету, вышел и подошёл к королевскому паланкину. Там он в покорной позе, склонившись, очень долго разговаривал с королём. Королевский паланкин вносили в замковые ворота, когда Брюль, отступив от неё, направился к Стейнхелу.

Он помог ему выйти из этой коробки, в которой он был заперт, и приветствовал чрезвычайно милой улыбкой.

– Пан советник, – сказал он, – я не знаю, велел ли вам его величество сразу появиться в замке, но мне он дал поручение сказать вам, что чувствует себя немного уставшим и хочет, чтобы вы подождали, когда он вас вызовет.

– Лишь бы это не слишком долго продолжалось, потому что я не придворный, желаю вернуться во Франкфурт.

– Вы правы, потому что Франкфурт – один из приятнейших немецких городов, – говорил Брюль, – жизнь в нём очень приятная, вода очень здоровая… климат мягче, чем у нас.

В конце он рассмеялся.

– И денег много имеют… Я с вами прощаюсь, – прибавил он, – дам знать, когда король соизволит вас вызвать.

Резидент ничего не ответил и пошёл пешком в гостиницу.

Беспокойный, раздражённый Брюль развернул в замке следствие, кто посмел впустить Стейнхела в приёмную, чтобы король мог его увидеть. Одни указывали на других. Брюль напомнил, что за это преступление – допуск кого-нибудь без его ведома – наказанием было изгнание. Он всех напугал, но никого не выгнал.

Он приготовился к разговору с королём наедине. В результате долгого общения с королём он приобрёл особенный дар: угадывать, что в каждом случае король мог ответить, и даже, что сделать. Его расчёт никогда не подводил. Он так играл на его душе, как виртуоз на знакомом ему музыкальном инструменте. Поэтому он легко мог привести Августа туда, куда хотел и было нужно.

Перед входом в кабинет, в котором король значительнейшую часть дня курил трубку, Брюль задержался на пороге, точно придумывал программу разговора.

Он вошёл весёлый и приветливый, добродушный, улыбающийся, прежде всего, смиренный. Август глядел на него с нежностью и думал про себя: «И этого человека смеют обвинять».

– Я тоже обрадовался, когда увидел Стейнхела! – воскликнул он. – Я столько времени его не видел, а так его уважаю. Вот это человек!

Король слушал явно довольный.

– И не добивается должностей, титулов, собственности, он хочет только верно служить своему пану! Неоценимый человек!

Король всё быстрей пускал клубы дыма… а его физиономия подтверждала.

– Таких людей мало, – продолжал дальше Брюль.

– Очень мало! – подтвердил Август.

– Несчастье только, что Стейнехела и ему подобных нельзя нигде использовать, хоть они были бы способны на всё.

Король хотел что-то сказать, но ничего не сказал.

– Неоценимые в обычных жизненных обстоятельствах среди политической неразберихи теряют голову. Имея дело со злыми, вероломными людьми, политик должен угадывать злые мысли, и порой, чтобы предотвратить несчастье, сам должен поставить себя в двусмысленное положение. Этого Стейнхел, чересчур откровенный, болтун, апостол правды не умел никогда. Самый ценный из людей, но наименее полезный. Во Франкфурте он на своём месте, но на дворе, в министерстве, которого был бы достоен… а я был бы так рад его в нём увидеть, он был бы вредным нам и себе. Как жаль! Я его так люблю.

– Честный Брюль, – сказал растроганный король, – ты умный и во всём осторожный.

Брюль стоял мгновение, всматриваясь в лицо короля.

– Как вы себя сегодня чувствуете, ваше величество? – спросил он.

– Неплохо, – ответил Август.

– Нужно себя жалеть, – доложил министр, – а прежде всего не менять жизненного распорядка. Я опасаюсь за эту утреннюю прогулку в Базантарни, да ещё в обществе этого достойнейшего Стейнхела, у которого есть дар поить и кормить горечью.

Король поглядел, удивлённый тем, что он угадал разговор.

– Поэтому, – добавил министр, – если ваше величество захотите увидеть Стейнхела и поговорить с ним, нужно, чтобы кто-нибудь был как противоядие, и чтобы был одарён более радостным взглядом на вещи. Но я того мнения, чтобы ваше величество по крайней мере не сразу его звали, я сам это испытываю, после каждого разговора с ним необходим некоторый отдых.

– Ты думаешь? – спросил король.

– У вашего королевского величества следы усталости на лице, – прибавил Брюль.

Август поглядел в зеркало. Действительно, лицо у него было опухшее, сонные, тяжёлые веки падали ему на глаза, на коже около сжатых губ появились морщины.

– Признаюсь тебе, я хотел видеть этого честного Стейнхела, – сказал он тихо.

– Но почему нет, напротив, – прервал министр, – только не знаю, как вы, ваше величество, этим распорядитесь. Мне было бы очень необдимо отправить его во Франкфурт, именно посоветоваться с императорским резидентом насчёт… будущей преемственности трона. Мне не желательно этого откладывать, Стейнхел мне нужен, ему одному я могу это доверить, потому что в нём одном я уверен. Стало быть, по его возвращении ваш величество…

Король головой дал знак согласия.

– Попрощайся с ним от меня, – сказал он мягко.

Брюль поклонился.

Спустя пару часов его карета стояла перед Золотым Ангелом, в котором Стейнхел занимал маленькую комнатку. На столике лежала открытая книга Тацита, которая сопутствовала ему в дороге. Стейнхел стоял и что-то читал в ней, доедая кусок хлеба, помазанный его любимым гусиным жиром. Вошёл Брюль и очень любезно с ним поздоровался.

– Я пришёл от короля, – сказал он. – его величество, который придаёт большое значение вашей службе, просит вас поспешить во Франкфурт. Он приказал мне выразить сожаление, что теперь с вами не увидится, а столько обещал себе из этого радости. Но ради блага родины король всегда готов удовольствие сделать жертвой. Это святой монарх.

Стейнхел молчал, вытирал губы и так смотрел на Брюля, как иногда глядят на рассказывающих сказки.

Министр говорил быстро.

– Мне кажется, что вы мне объявили своё желание вернуться во Франкфурт?

– Как можно скорее! – сказал резидент.

– Возвращайтесь, раз и дело короля этого требует, – прибавил министр.

– Не премину, – сказал иронично Стейнхел.

– Я должен что-нибудь сказать королю? – спросил Брюль.

– Выразите ему мою печаль, что не могу поцеловать его руку, – сказал Стейнхел. – Я еду уже сегодня.

– Вы поступаете разумно, сейчас нельзя терять ни минуты, – говорил Брюль. – Война с виду закончена, из всех засад мы вышли победителями, но поэтому наши враги, кажущиеся победители, утомлённые, ослабленные, заново начинают копать под нами ямы. Вы – наша передняя стража.

Стейнхел только слушал. Брюль, который надеялся что-нибудь узнать от него, убедившись, что он не очень склонен к откровенности, поглядел на часы, подал ему руку и попрощался. Стейнхел не проводил его даже до лестницы.

Внизу, опираясь о ворота, стояла очень невзрачная фигурка, мужчина в выцветшей шляпе на рыжем парике. Министр поглядел на него и дал ему знак.

Проходя рядом, он бросил ему на ухо:

– Ни шагу отсюда, пока он не выйдет… и дать знать…

Незаметный человек слушал одним ухом, другим ловил, что делалось возле него.

Брюль исчез, а он остался на месте как вкопанный.

В комнате, занятой Стейнхелом, после ухода министра раздался ироничный смех. Резидент положил Тацита и стал собираться в дорогу.

Тот незаметный страж, который остался у ворот гостиницы, искал удобное место, в котором мог бы, отдыхая, не терять из глаз оживления, какое царило Под Ангелом, и так хорошо смог притаиться в уголке, что никто его присутствия не заметил.

У Стейнхела были приятели среди немцев и поляков. Когда о нём проведали, все стали его навещать. Он послал уже на почту за лошадьми, когда постучал королевский шамбелян Забелло и, не дожидаясь ответа, вошёл к нему.

– Дорогой господин советник, – сказал он с порога, – не подозревайте меня в назойливости, когда пришёл вам надоедать и отвлекать вас от сборов в дорогу.

– А откуда вы знаете, что я собираюсь уезжать? – спросил резидент.

– Случайно, – произнёс шамбелян, оглядываясь вокруг. – Я пришёл не по собственной воле, но прислан к вам.

– Ещё от Брюля? – спросил Стейнхел.

– Я? От Брюля? – возмутился Забелло. – Его величество король под большим секретом послал меня к вам.

– Под секретом от Брюля? – спросил Стейнхел.

Забелло склонил голову.

– Он попросил меня извиниться, что уже с вами не сможет увидиться, чувствует себя больным, а вы, бедный пане советник, должны, как кажется, возвращаться по неотложным делам во Франкфурт.

Стейнхел посмеялся.

– Действительно, – сказал он, – дело срочное… мне говорили, что нашли неизвестную часть сочинений Цицерона… понимаете меня, пане шамбелян, что нужно спешить, чтобы это узнать.

Забелло стоял, глядя ему в глаза.

– Бедный король, – вздохнул он, – он окружён такой заботливой опекой, что она равна неволе. Может, он вас, пане резидент, заподозрил, что хотите вызволить его из этого плен?

– Не знаю, но сегодня утром король мне дал аудиенцию без ведома диктатора и был за это наказан. Нас поймали на горячем деле тайного совещания в Базантарии!

– Как это? Король посмел? Без разрешения?

– Даже без ведома, – докончил Стейнхел. – Расставаясь с ним, я уже знал, что больше меня туда не пустят.

– Бедный наш пан! – сказал Забелло. – Он приказал мне выразить вам всё своё почтение и обещает вскоре позвать в Дрезден.

Резидент молча задумался.

– Я нашёл его ужасно постаревшим и изменившемся, – сказал он после маленькой паузы. – А вы?

– Увы! – ответил Забелло. – Не быть бы мне пророком. Дни его сочтены. Мучается и беспокоится, лжёт самому себе, цепляется за Брюля… в охоте и опере ищет утешения, но нигде его найти не может. Призрак Фридриха, тяжёлая поступь которого повсюду тут отпечаталась, ходит за нами. Привидение королевы, которая умерла здесь в мучении и унижении, упрекает короля в его слабости.

– А Брюль? – спросил Стейнхел.

– Он тот же, что и был, – ответил шамбелян. – Сумел короля сделать своим слугой и дрожит, как бы ему не отомстили за эту неволю. Тут будущий электор, князь Курляндии, Шевалье де Сакс, вся семья с ужасом смотрят на то, на что мы в Польше в течение нескольких лет смотрели, и в их сердцах созревает месть.

– Он знает и чувствует, но изменить ничего не может, и отступить. Он знает, что, когда король закроет глаза, он должен умереть с ним, чтобы не отправили в Кёнигштейн или изгнание. Говорят, что он носит с собой дорого оплаченный яд, чтобы не пережить своей власти.

Стейнхел воздел руки.

– О, этот бедный слепой наш пан! – воскликнул он. – Никогда он не прозреет? Разве никто ему глаз не откроет?

– Эта операция была бы слишком запоздавшей, – отвечал Забелло. – Всё, что могло коснуться Польшу и Саксонию, уже свершилось.

Забелло вздохнул.

– Король не лучше выглядит, – сказал резидент.

– Даже очень плохо, – прибавил Забелло. – Мы, что его любим и страдаем за него, со страхом смотрим на его облик.

– История не даёт нам такого примера царствования, – после паузы сказал Стейнхел. – Десяток лет держать короля недоступным, неосведомлённым… в него вливали ложь, не давая ему проснуться и прозреть. Нежить его, чтобы самому править им и страной.

– Обогатиться, вырасти, – вставил Забелло. – Наша страна возмущена тоже по его милости… лежит она сегодня бессильная, оставленная на произвол того, кто захочет ею завладеть.

– Ну, зачем эти напрасные излияния, – прибавил Забелло, – пане советник, вместо старинного fatum, которое всё объясняло, у нас есть наша христианская вера в Божье Провидение. Мы им утешаемся. Речь Посполитая поднимется… да и Саксония может возродиться… только, дай Бог, чтобы не выдавала больше на свет таких министров.

– Саксония? – подхватил Стейнхел. – Прошу прощения, пане шамбелян, этот великий муж не родился в Саксонии, пришёл он в неё на службу… и впился в неё, как в ваши внутренности, выводя себя из польского рода. Всё в нём было ложью, начиная от религии и вплоть до кожи. Красится как женщина, а веру меняет как одежду. Протестант в Дрездене, католик в Варшаве.

Стейнхел горько смеялся.

Затем перед отелем зазвучала почтовая труба и слуга резидента вошёл уже одетый по-дорожному.

– Будь здоров, пане шамбелян, поцелуй руку этого бедного моего короля, которую я хотел бы расковать, но сейчас уже слишком поздно.

Вскоре Забелло вышел из отеля и вернулся на службу в замок.

Видя, что он вернулся, король не мог успокоиться, чтобы, проходя рядом, осторожно не шепнуть:

– Ты был у него?

– Я был, когда он садился в карету; спешил по приказу министра вернуться восвояси.

Август слегка удивился этой спешке, но, казалось, вздохнул свободнее.

У дверей дворца Брюля, который уже снова выглядел великолепно, потому что побитые прусскими солдатами скульптуры восстановили, а стены сияли новой обивкой, стоял невзрачный человек и глядел внутрь, когда выезжала карета министра, везущая на вечер нарядного Брюля.

Увидев его, министр поднялся и вытянулся к нему.

– Выехал! – шепнул быстро маленький человек.

– Был кто-нибудь у него?

– Шамбелян короля, поляк.

Министр побледнел и закусил губы.

– Который?

– Высоченный и с длиннющими усами, – сказал вопрошаемый.

– Забелло! – пробубнил Брюль.

Карета, которая будо бы случайно замедлила у ворот скорость, по какому-то данному знаку вдруг двинулась снова, а Брюль оказался с противоположной стороны, на её подушках, в глубине.

* * *

В затемнённой гостинной комнате у пани стражниковой Троцкой проходил род семейного совещания.

Несколько человек с грустными лицами окружали бедную Коишевскую, у которой были перевязаны голова и горло, а её хриплый, тяжёлый голос, когда доносился из этих уст, был так глух, что его едва можно был услышать вблизи.

На столе стояли забытые остатки остывшего послеобеденного кофе и замшелая бутылка.

Все устали, поглядывали друг на друга и спрашивали глазами:

– Долго это будет ещё?

Первое место на канапе, естественно, занимал Глинский, который всегда умел его себе присвоить.

Законник, адвокат Толудзиевский, привезённый им, сидел на стуле, немного отодвинутом назад, из уважения, с торчащими вверх волосами, и физиономией, вызывающей страх, грозной и мрачной.

Ещё дальше в уголке скрывались Буйвид и двое бедных молчаливых родственников. Панна Шкларская и старушка в белом чепце с жёлтыми лентами рядом со стражниковой, наконец маленькая Скринская дополняли это обеспокоенное собрание.

Глинский заговорил:

– Что тут говорить о насилии, какое на нас оказывают эти фамилии, что присвоили себе над нами власть в политических вопросах, когда даже наши семейные отношения не свободны от насилия. Кто же польную пани гетанову просил о той опеке над особой, у которой есть мать и состояние, и которой не нужно ни помощи, ни подарков? То, что панна стражниковна была ослеплена великолепием дома, почётом близкой дружбы с княгиней, удивляться не приходиться, но что княгиня этим осмелилась воспользоваться, достойно восхищения. В Трибунале из-за восхищения судиться трудно.

– Я слышал, – прервал Толудзиевский, – что были обещены кое-какие имущества.

– Обещания, посулы – хорошая вещь… панская вещь, – вставил Глинский, – но разве есть какая-нибудь надежда, что они сбудутся, когда гетман и гетманова даже собственных кредиторов ветром, то есть словом, вынуждены удовлетворять.

– Я в их благодеяниях не нуждаюсь, – с возмущением сказала Коишевская. – Мы не относились и не относимся к тем, которые, придерживаясь ручки, с панов живут и тучнеют.

– Самое печальное – то, что панна Аньела на их стороне, – вставил Толудзиевский.

Шкларская ёрзала на своём стуле.

– Что же в этом удивительного? – воскликнула она. – Нет ничего легче, чем соблазнить неопытную девушку. Если бы хоть любила этого пятидесятилетнего хахаля… если бы он был такой восхитительный… но это старый ремень. Ему только солдатами командовать и конские хвосты возить перед гетманом, а для ухаживаний ни фигура, ни возраст не те.

Толудзиевский, демагог, когда ему было нужно, громко прервал, как бы стоял перед решёткой:

– Это общий закон: когда магнат хочет сделать тебе благодеяние, смотри в оба, наверняка намажет мёдом уста, чтобы вырвать коренной зуб. Так и здесь. Из кармана пани стражниковой Троцкой желают вознаградить Бунчучного пана, который помогал им на сеймиках и выполнял всевозможные услуги. Панна гетманова слишком любит панну стражниковну, чтобы отдать её старику. Толочко, ultimis spirat, потому что ему уже, по-видимому, мяса в кредит не дают… приданое пригодится.

– Я ничего не дам! – воскликнула стражникова.

– По своей сути, – сказал Толудзиевский, – но давайте посмотрим, ничего ли нельзя дать. Что пан стражник после себя оставил?

– Ничего, – коротко и гневно сказала стражникова.

– Всё-таки? – спросил Глинский.

– У нас с мужем было всё общее в совместной жизни, – отозвалась хозяйка, – а поскольку Богу не подобало сделать меня несчастной вдовой…

– С вашего позволения, – серьёзно произнёс Глинский, – возможно, эти реестры на совместную жизнь по причине изменившегося состояния наследства были изменены по обоюдному согласию супругов. Вы разделили наследство на две части. Тогда осталось наследство покойного, которое отходит к дочке, salvo advitalitio, пани благодетельнице.

– Это бы так было, – живо начала Коишевская, – но мой муж, чувствуя, что болен, исправил ошибку и снова мне своё наследство переписал.

– Но этого нет в актах, – сказал Толудзиевский.

– Да, это правда, он написал свою волю, последнюю, при одном свидетеле… даже не было времени приложить печать, но какое это имеет значение для важности распоряжения? Никто мне не посмеет возражать.

– С вашего позволения, – снова прервал Толудзиевский. – Дочка не будет отрицать, но зять, возможно, и будет. Тогда развернётся дело по этому документу, в котором значение вряд ли сохранится. Мы предвидим наихудшее.

– Я пойду хотя бы суд, – сопротивлялась стражникова, – буду аппелировать, переверну небо и землю, денег не дам.

– Пани стражникова! – прервал Глинский. – Не годится мстить собственному ребёнку.

– Непослушному, непокорному…

– Замороченному, – сказал Глинский.

– Но я выиграю этот процесс. Или нет на свете справедливости! – выкрикнула, сильно кашляя, стражникова.

– Я бы это не гарантировал, – заметил Толудзиевский.

– И скандал… людские языки, – добавил маршалек.

– Но посоветуйте мне, как мне поступить иначе? – почти с плачем произнесла стражникова. – У меня отбирают дочку, хотят вырвать состояние… а я должна покорно принять это и… молчать. Я не была бы Коишевской!

Все замолчали.

– Я бы посоветовал, – сказал Глинский, – разрешить дочке выйти замуж, только с той угрозой, что пани стражникова не хочет её знать как своего ребёнка. Что касается приданого, пусть идёт согласно закону, но пусть Толочко подаёт в суд, вы защищайтесь, не давайте ни гроша… в судах пойдут дебаты, задержки, начало ab ovo, de noviter repertis, это может продолжаться двадцать лет, а вы не дадите ломаного гроша, кроме того, что возьмут адвокаты.

Толудзиевский рассмеялся. Стражникова не возражала.

– А я скажу, – говорила Шкларская, – что всё это напрасные расстройства. Чем дольше панна Аньела будет у гетмановой, чем лучше присмотрится, чем больше услышит и ближе узнает Толочко, тем больше уверенность, что вернётся к нам с раскаянием. Я не ручаюсь, что, когда ротмистр узнает, что приданого нужно ждать, не отступит. Я не гарантирую, что гетманова, когда ей надоест то, что должна мать заменить не сердцем, а кошельком, потому что мы даже отступных не дадим, не умоет рук.

– Тогда я, – вставил, смеясь, староста Погорельский, – объявляю себя заместителем ротмистра, хотя без бунчука.

– Не о чем шутить, – вздохнула стражникова.

– Я тоже говорю это не спроста, – сказал Буйвид, – у меня есть право быть претендентом, раз меня ранили за девушку.

– Вы два пальца Толочко отрезали! – смеясь, прибавила Шкларская. – Тебе придётся за это гривны заплатить.

– Я готов, когда он мне докажет, что они хоть тинф стоили… и что сделал ими что-нибудь хорошее, когда они у него были.

Такой разговор, переходящий в шутку, Толудзиевскому не понравился; он начал шелестеть бумагами, которые были у него на коленях.

– Значит, – сказал он, – мы совещаемся и не будем говорить jovialitates… потому что не время…

– Я ничего не дам, – закончила стражникова, – впрочем, когда и в благословении откажу, пусть делают что хотят. А что не дам себя разжалобить, это наверняка.

Глинский нагнулся и поцеловал ей руку.

– Только терпения, стражникова благодетельница, – сказал он. – Из всего, что я здесь узнал, вижу, что ничего неотвратимого ещё не случилось. С обеих сторон пугаете друг друга, спорите, а на вашей стороне, благодетельница, закон и справедливость. Гетманова рада бы произвести впечатление, нужно не поддаваться и настоять на своём. Когда дочка увидит, что этого старого претендента на её руку иначе иметь не может, только подвергаясь опале матери, отречению, в последнюю минуту одумается и вернётся смиренно просить прощения.

– Святые слова, пан маршалек, – подтвердил Толудзиевский, – иначе быть не может.

Потихоньку все стали поддакивать маршалу, пани Коишевская успокоилась.

– Что же мне делать? – спросила она.

– Ничего, равнодушно смотреть и совсем не проявлять беспокойства, – прибавил Глинский. – Я сказал бы: смеяться, – если бы годилось такие важные дела смехом сбывать. Они могут прислать просить о приданом, потому что оно, вероятно, было готово.

– Не дам его, – прервала стражникова. – Ещё чего?!

– С вашего позволения, – закончил Глинский. – Что касается приданого, как хотите, но другие вещи, принадлежащие панне Аньели, я бы велел выдать, чтобы не показывать, что очень заботимся о том, вернёт или не вернёт. Постельные принадлежности и бельё, одежду девушки отошлите ей.

Шкларская прервала со смехом:

– Маршалек, ты опасен, так умеешь всё точно комбинировать. Эти различия между приданым и гардеробом…

Глинский с заметно удовлетворённым самолюбием улыбнулся.

– Я уже столько лет служу советом и опытом моим братьям, шляхте, что многому научился, – сказал он с любезным оборотом старой деве. – Когда пойдёте замуж, прошу вас, пригласите меня, чтобы написать брачный контракт.

– О! Благодарю, я замуж вовсе идти не думаю, – сказала Шкларская, – но когда придёться составлять завещание, наверное, побеспокою вас.

Так окончилась конференция, с которой опухшая стражникова вышла более или менее спокойная. Даже сильное негодование к дочке уступило жалости к этой жертве лукавства магнатов.

Всех своих гостей стражникова задержала потом на ужин и беседы шли уже веселей о делах нейтральных, только у всех было предубеждение к гетмановой по поводу Коишевской и за её гордое обхождение со шляхтой, рассказывали о ней разные истории, не оставляя честной нитки.

– Если бы не мой процесс, – объясняла Коишевская, – я не отдала бы туда дочку… или она её давно отобрала, но мы, бедная шляхта, с жизнью и имуществом на их милости, потому что они командуют в Трибуналах, они на сеймах, они у бока короля, они повсюду, а наши послы на сейм им едут служить. Они полностью захватили королевскую власть, под видом вольности, но в действительности, чтобы править самим.

Уже, когда прощался, Буйвид, поручая себя благосклонным взглядам стражниковой, заверил её, что готов ждать, имея искреннюю привязанность к девушке, которую надеялся в этом убедить.

Шкларская осталась со стражниковой, хотя для неё сидение на одном месте, обречённой на отдых, для развлечения стражниковой и пробоща, который приезжал иногда, было сильной пыткой.

Она ужасно скучала, хотя в руках всегда имела какую-то работу.

Не в силах выдержать вторую неделю, она вставила, между прочим, что, может, не помешало бы ей от себя поехать в Высокое увидиться с Аньелой. Стражникова, которой досаждало то, что ничего о дочке не знала, чуть поколебавшись, согласилась.

– Я дала бы тебе коня и мою бричку на ремнях, – сказала она, – но узнают и подумают, что тебя прислала я, а это нехорошо.

Таким образом нашли коня и возницу, а каретой обеспечил пробощ. Панна Шкларская в отличном настроении поехала в Высокое. Уже не было проблем с тем, как попасть к дочке стражниковой, которая, увидев её, с радостным криком побежала её обнять.

– Видишь, неблагодарная, – сказала Шкларская, – я специально еду к пани Дзержановской и заехала к тебе. Что у тебя слышно?

Аньела задумалась.

– Гетманова готовится у обручению и свадьбе, – отвечала она, – но с этим моим приданым… Представь себе, мать мне ничего не хочет дать, у меня ничего нет, а от княгини, я убедилась, ничего не получу, хотя обещает мне великие вещи, а даже маленьких не даст. Как же тут встать на ковёр…

Она заломила руки.

– Что касается твоего старого девичьего гардероба, – прервала Шкларская, – я сама слышала, как стражникова говорила, что прикажет тебе его выдать, но на приданое не рассчитывай. Мать говорила: «Я была бы дурой, если бы её наряжала и давала подарки, когда против моей воли убежала из дома».

– Княгиня не думает о приданом, – говорила дальше Аньела, – всё же постоянно мне что-нибудь обещает, может, в секрете хочет мне сделать сюрприз.

Шкларская усмехнулась.

– Княгиня не даст тебе ничего, – сказала она, – а мужу, когда придёт домой, сразу приказать привести себя в порядок, начиная с чулков… вещь неприятная. Я старая дева, но если бы мне на этих условиях предложили выйти замуж хотя бы за князя Острожского, я бы за него не пошла. Мужчины имеют обыкновение потом говорить: «Я взял тебя без рубашки!» и т. п.

– Я это всё знаю и сто раз себе говорила. Но что же мне делать?

Повременив немного, Шкларская продолжала дальше:

– Ты спрашиваешь, что делать? Я легко бы помогла, но на это нужна большая решительность. Просто сказать и гетману, и Толочко: «Без разрешения матери не пойду, боясь Божьего проклятия».

Аньела не отвечала. Она столько уже мечтала и грезила о жизни с паном ротмистром, при дворе гетмановой, в белостоцком обществе, в панских резиденциях, среди настоящих французов и подряжаемых, что отказаться от этого всего у неё не был сил. Отказ матери от неё имел для неё значение – успокоения.

Она об этом шепнула Шкларской.

– Ты ошибаешься, моя Аньелка, – отвечала она, – пока у матери была надежда, что тебя вернёт, она металась, кричала, гневалась, теперь, потеряв её, о тебе не думает. Она всецело занята этой сопливой Скринской.

Аньела, узнав, что мать её так быстро забыла, заплакала.

Всё время, пока она была в Высоком, подруга работала над её обращением, но не видела способа. Заметила только, что стражниковна с меньшим воодушевлением говорила о княгине и, казалось, чем-то обижена на неё. Она теперь больше рассчитывала на Толочко.

– Когда твоя судьба разрешиться? Когда это однажды закончится? – спросила старая дева.

– Разве я знаю? – ответила стражниковна. – Мне кажется, что всё готово, только я откладываю, думая, что мать даст мне приданое. Я сама теперь не знаю, что делать. Ты говоришь, что мать мне пришлёт вещи? А видела ты когда-нибудь мой девичий гардероб? Пожалуй, нет. Рубашки все старые, чулки заштёпанные, две пары шёлковых, и то не новые, платья, переделанные из материнских. Жалкого свадебного платка нет.

– А что же ты без него будешь делать? Всё же на свадьбу без него не пойдёшь.

– Возможно, княгиня мне одолжит, но от неё будет короткий и маленький, – говорила Аньела. – Платок дорогой, хотя бы поношенный; наверное, двадцать с лишним дукатов, а у меня ни гроша нет.

– Разумеется, я одолжила бы тебе деньги, потому что гнушаюсь платком как смертным грехом, – сказала Шкларская, – но я тоже без гроша.

Подруга лгала, но в сущности не хотела дать взаймы и ускорить свадьбу

– Княгиня, увидев, что ты в таком положении, поможет, – прибавила Шкларская.

Аньела пожала плечами.

– Я не понимаю княгиню, – прошептала она. – Когда говорит со мной, обещает золотые горы, а тут, когда речь о мелочи, не хочет ничего сделать. А! Если это однажды закончится, – прибавила стражниковна, – если свадьба состоится, я бы добилась от ротмистра, что хочу.

– Все в целом говорят, что он много потерял, и мало что у него осталось, – сказала Шкларская.

– Это не может быть, не может! – прервала нетерпеливо Аньела. – Хоть обручения не было, он привёз мне кольцо, я его тебе покажу. Кто такие драгоценности хранит, тот не может быть бедным.

Сказав это, стражниковна побежала к своей шкатулке, отворила её и вытащила из глубины старательно обвязанную коробочку. В ней на прекрасно постеленном хлопчатом ложе покоилось кольцо, в котором действительно сверкал огромный бриллиант, бросая вокруг тысячи лучей. Оправа была старомодная, искусная и очень красивая.

– Говорят, что может стоить пятьсот дукатов, – прибавила Анна, надевая его на палец.

– Наверно, наверно, – подтвердила подруга, – но твоё приданое гораздо больше стоит, а из него тебе ничего, глаза только насытишь.

Поэтому кольцо она спрятала обратно в шкатулку, а разговор вернулся к платку, который притянул к себе все мысли панны Аньелы.

Без платка ни к алтарю, ни на бал… никуда нельзя было. По дороге в Белосток с княгиней, она взяла его в долг у Барцинской, охмистрины княгини, но та покинула Высокое, а если и была со своим платком, то он был таким поношенным, тонким и бесформенным, что надеть его на свадьбу было невозможно.

Дрянное белое платье, свадебную вуаль и другие вещи княгиня обещала полусловами. Что касается платка, она чётко объявила, что достать его не сможет. Шкларская заметила ей, что красивый, свежий платок достать в деревне было крайне трудно, разве только послать за ним в Варшаву.

Так до ночи разговаривая о платках, они расстались, потому что Шкларская на следующее утро хотела уехать, и ночевать собиралась в местечке.

– Я не дала бы гроша за то, что всё разобьётся о платок, – говорила она себе, садясь в бричку.

У Аньелы был неспокойный сон, а, встав, она узнала, что ночью приехал ротмистр Толочко. Поэтому она поспешила присутствовать за завтраком княгини, надеялась найти его там. Сердце её билось, но из-за платка, не из-за него – увы.

Княгиню она застала после ночи зевающей и кислой. Толочко тоже привёз не особенные новости. Все попытки разделить Массальского с канцлером потерпели фиаско.

Радзивилл, которого надеялись втянуть в путаницу с русским войском и довести до смелой выходки, которая бы его парализовала, был сверх всякого ожидания осторожным, внимательным и трезвым.

Вытянув из него что только могла, гетманова пошла к мужу за советом, оставив панну Аньелу с ротмистром. Стражниковна в отчаянии решила использовать эту минуту.

– Пане ротмистр, – сказала она, – я давно собиралась с вами открыто поговорить, не могу дольше молчать. Мать не хочет меня простить и разрешить выйти замуж. Невзирая на это, я решила отдать свою руку вам, имея покровительство княгини… но это покровительство… поговорите с ней… мне во что бы то ни стало нужно много вещей, у меня ничего нет. Мать не даёт приданого.

Бедная стражниковна рыдала. Ротмистр слушал, бледнел и краснел. Собственно в этот день он начал горевать, что вкусный ужин, вина, разные деликатесы, сладости будет купить не на что. Он надеялся, что гетманова нарядит девушку и снабдит богатым приданым.

– Панна стражниковна, благодетельница, – сказал он, – у нашей пани княгини к вам материнское сердце, поговорите с ней открыто.

– Я говорила, – отвечала стражниковна. – Она обещала мне платье для свадьбы, но я всё оставила у матери, у меня ничего нет, ничего!

Толочко потёр голову, потому что чувствовал холодный пот.

– Прошу прощения, – прибавила стражниковна, – у меня даже платка нет.

Ротмистр улыбнулся.

– Э! Вот опять, – сказал он, – он, пожалуй, легко найдётся.

– Но я не могу его искать, не смогу найти! – прибавила панна. – Я повторяю вам: поговорите об этом с княгиней, пусть ей будет стыдно. Без шубы тоже не выехать.

Она понизила голос, из её глаз текли слёзы.

– Вы видите, что я вам всё пожертвовала, – сказала она в конце, – больше не могу.

– Будьте спокойны, панна стражниковна, всё наладится. Не думайте об этом, прошу. У гетмановой в голове множество проблем, она забывает, но сердце у неё наилучшее.

Стыдно ей было и за слёзы, и за дальнейший разговор об этом; услышав шорох, она догадалась о приближающейся пани – убежала.

Ротмистр долго стоял как вкопанный. Он слишком хорошо знал княгиню, чтобы заблуждаться, что она эффективно и великодушно придёт на помощь… он сам не знал, что делать. Говорить с ней об этом – заранее испортить ей настроение и, может, разгневать. Он полагал, что, предоставляя дела их естественному ходу, будет лучшим способом дойти до цели. Княгиня должна будет дать то, чего не хватало.

Княгиня, возвращающаяся от мужа, с которым у неё была тяжёлая перепалка, вышла недовольная, нашла ротмистра одного и догадалась, что и тут что-то произошло.

– Что же, вы не договорились с панной Аньелой? – спросила она.

– Напротив, напротив, княгиня, – сказал скороговоркой Толочко. – Она только озабочена, что ей не хватает многих вещей… но это мелочь.

– Она мне уже надоела с этими требованиями, – воскликнула гетманова. – Знаешь что, езжай к стражниковой ещё раз, скажи ей, что ничего не хочешь, но пусть ей по крайней мере пришлёт рубашку и туфельки!

Ротмистр, который знал, как будет принят, ужасно смутился.

– Говорю тебе, езжай, – прибавила она, – езжай к ней от меня. Я займусь судьбой дочки… но чтобы мне составлять приданое!! Даже времени не хватит, потому что свадьба должна быть на будущей неделе. Езжай незамедлительно.

Толочко не мог отказываться, поклонился и сказал, что поедет. Чуть он вышел от гетмановой, шагая медленно по коридору, когда дверь покоя панны Аньелы отворилась. Она слышала разговор ротмистра с княгиней.

– Помните о платке! – бросила она ему в ухо, и убежала.

У ротмистра закружилась голова.

– Пива себе наварил! – забормотал он.

Его позвали к гетману потом ещё раз к самой пани, наконец под вечер велел запрягать, чтобы выехать из Высокого и на следующее утро быть у Коишевской. Там ещё гостила панна Шкларская и она его первая увидела. Побежала к стражниковой.

– Толочко приехал, – сказала она, смеясь.

– Что? Толочко? – закричала хозяйка. – Прикажи сказать ему, чтобы возвращался туда, откуда прибыл; я не хочу его знать и говорить с ним не буду.

– Дорогая стражникова!

– Не буду! – топая ногой, повторила Коишевская. – Ты меня знаешь, раз сказала: не буду, достаточно на этом.

Невозможно было уговорить, Шкларская пошла одна. Ротмистр с великой покорностью просил об аудиенции.

– Мне очень неприятно вам это объявить, – сказала Шкларская, – но стражникова сильно хворает и видеть вас не может.

– Пани благодетельница…

– Я ничем помочь не могу, приказ не обратим.

– Я прибыл не от себя, но выслан пани гетмановой.

– Это совершенно то же самое, – ответила Шкларская. – Если бы даже пани гетманова удостоила этой чести Коишевскую и сама прибыла, уверяю, что её бы не приняли. Да, – повторила она, – её бы не приняли.

Толочко нужно было подумать, прежде чем согласился на дальнейшую операцию. Он приступил к ней весьма деликатно, опять от имени княгини.

– Я ничего больше не могу, – отвечала посредница, – только отнесу требование и верно повторю ответ.

Поэтому она вышла.

Толочко начал прохаживаться по комнате, погрузившись в мысли, и не заметил, что прошло полчаса, прежде чем вернулась Шкларская.

– Пани стражникова велел мне поведать, – сказала она, – что прикажет выдать гардероб дочки, но не приданое. На самом деле приданое готово, но пани стражникова, не выдавая дочку замуж по её желанию, давать приданое ей не собирается и к этому её склонить никто не сможет.

Сказав это, Шкларская с чулком села на кушетку, и Толочко уже не мог её просить, чтобы ещё раз пошла с миссией к Коишевской.

Промучившись с час, то упрашивая, то стараясь смягчить сердце посредницы, ротмистр в конце концов должен был взять шапку. От аргументирования у него пересохло в горле и даже рюмкой водки его не угостили. Поэтому проклинал в духе стражникову, а может, день и час, когда излишне заинтересовался Аньелой. Он добился только того, что назавтра ему обещали выслать гардероб.

Стражникова так была обижена на дочку, что то, что отдавала ей, точно специально, велела упаковать в беспорядке, нестиранное бельё, мятые платья, а некоторое из них были такие рваные и заштопанные, что за них стыдно было.

Можно себе вообразить, какое впечатление это произвело на бедную девушку. Что ещё хуже, сама княгиня пришла посмотреть, что прислали, и безжалостно насмехалась.

Почти в горячке вбежала панна Аньела, её даже нужно было приводить в себя, успокаивать, поить и утешать. Слушая, когда гетманова наговаривала на её мать, она порывалась её защищать, и не могла. Она почувствовала предубеждение к княгине и какое-то необъяснимое чувство отвращения… так что она была рада как можно скорее оттуда и из-под её опеки вырваться.

Наконец назавтра по приказу пани охмистрины и панны швеи занялись каким-то приготовлением чего-то, что могло заменить приданое.

– Ты не думай, Толочко, – говорила ему гетанова, – что я, намучившись, чтобы дать тебе жену, наделав себе этим врагов, которых и так у меня достаточно, буду стараться составить приданое. Выбирая жену, ты должен был думать о том, чтобы не позорила тебя.

Кто бы в эти дни терзаний видел бунчучного пана сидящим на стуле и занятым своим будущим счастьем, которое походило на мученичество, не узнал бы в нём весёлого, бодрого, храброго командира янычар, с давних пор.

Девушка ходила, не глядя на него и не говоря. Когда он отправлялся за кредитом, его отправляли ни с чем. Княгиня на него ворчала и гневалась, что был несчастливым. А так как о платке было не слышно, в конце концов панна Аньела ещё раз, в коридоре, очень серьёзно и с натиском большого значения повторила ему, что платок должен у неё быть.

Так несчастливо прижатый ротмистр был вынужден пойти на разведку, где бы мог достать этот платок, который проклинал. Какая-то добрая душа объявила ему, что у вдовца, полковника Матушевича, было, по-видимому, аж два их от жены, и он хотел их продать. Тогда сел ротмистр в бричку, и хотя с полковником был не в лучших отношениях, отправился на добычу платка.

Добравшись до места, он узнал, что полковника не было, но платков было, действительно, аж два. Старая женщина, пани Урмовская, которая занималась хозяйством полковника, очень вежливо велела принести платки, объяснила все их плюсы, ручалась в их прочности и в том, что покойная больше нескольких раз ни один из них не надевала. Оба эти драгоценные произведения искусства стоили не больше двадцати дукатов. Ротмистр сделал гримасу, но заплатил бы, если бы было чем. Нужны были деньги, впрочем, княгиня, по его мнению, должна была оплатить. Поэтому покупку отложил, чтобы подумать.

– Поспешите, пан ротмистр, – сказала Урмовская, – а то здесь уже имеются несколько женщин, которые добиваются эти платки. Теперь без них не выступить тем, кто бывает в свете – а тут в окрестностях их нигде не достанешь. Тем паче такие удивительные, как эти, которые, наверняка, происходят прямо из Парижа.

Ротмистр вернулся с этим в Высокое.

* * *

Бывало в Высоком весело, но бывало и так скучно, что сам гетман утверждал, что под чёрной звездой княгини Магдалины люди от зевоты себе челюсть ломали.

Деспотичная госпожа не выносила радостных лиц, когда сама предпочитала быть грустной, ни мрачного облика, если она была расположена к смеху и игре.

Это не всегда удавалось, она была чрезвычайно раздражительна и не могла ничего вынести спокойно, поэтому бури приходили очень часто, а разогнать их было нелегко.

Дело о тайных заговорах на Радзивилла, женитьба Толочко, равнодушие стольника, которого хотела и надеялась привлечь к себе, всё это вместе чрезвычайно плохо влияло на настроение гетмановой, а от неё шла буря на весь двор и на пана гетмана.

Сопротивление Коишевской, невозможность поставить на своём легко и быстро уже так донимали саму княгиню, что хотела как можно скорее их закончить. Она была готова даже на некоторые жертвы, лишь бы не деньги, потому что денег в кассе не было. Она напала на Толочко с тем, чтобы всякие мелкие трудности и препятствия он сам пытался устранить.

– Милостивая княгиня, – покорно произнёс ротмистр, – видит Бог, я отдал бы последние, но должен признаться, у меня их не много. Там ещё кое-что светится; скрываю, как могу, что я по уши в долгах, но гоняюсь за остатками и не знаю, откуда взять на свадьбу, потому что даже евреи мне не хотят ссудить.

– Где же ты так потрепался? – спросила княгиня.

Доведённый до отчаяния Толочко нашёл в себе отвагу, покраснел и сказал:

– На вашей службе.

Красивая пани нахмурилась.

– Княгиня, вы видите всю мою жизнь, никаких пагубных привычек у меня нет, готов жить кусочком разового хлеба, но когда дело касается службы князю или княгине, я с завтром не считаюсь.

Он тяжело вздохнул. Княгине сделалось его жаль.

– Мой ротмистр, – ответила она, – я надеюсь, что ты знаешь о том, что мы оба умеем благодарить тех, кто служит нам от всего сердца; поэтому можешь не беспокоиться за своё будущее. Хочу также показать Коишевской, что я не наперекор ей взяла дочку, но что-нибудь для неё сделаю. Хотя бы для того, чтобы не жалела, что потеряет со стороны матери.

Толочко поклонился, преклонив колено, а так как к княгине позвали кого-то из её фаворитов, он живо вышел, размышляя о будущем счастье и платке, о котором напоминать не смел.

Вечером после ужина князь его забрал в свой кабинет. У него было какое-то торжественное выражение лица, на столе лежало письмо, закрытое большой Сапежинской печатью. Князь был весёлый и в хорошем настроении.

– Я знаю от Магдуси о твоих хлопотах и верной службе, – сказал ему гетман, – мы с ней посоветовались чем тебе помочь. Мне в эти минуты тяжело, очень тяжело, но у меня есть обещанное у Брюля для вас небогатое староство, какое станет вакантным. Я как раз узнал, что Конколоницу можно подарить, потому что её держатель умер. Доктора его видели, никто об этом не знает, никто не ожидает, нужно воспользоваться временем. Тебе нужно днём и ночью ехать в Дрезден. Письма к Брюлю у меня готовы, я рекомендую тебя, он дал мне слово, ты получишь Конколоницу. Только нужно очень поспешить. Немедленно выезжай в Дрезден.

Ротмистр поцеловал гетману плечо и руку, Сапега говорил дальше:

– Даю тебе два письма: к Брюлю и шамбеляну Забелле. Прежде чем люди тут узнают о вакантной Конколонице, у тебя в кармане должно быть королевское письмо.

– А кто его запечатает? – вздохнул ротмистр.

– Это моё дело, – прибавил Сапега, – только привези.

– Я должен сразу ехать? – прервал Толочко.

– Я тебе говорил, ещё сегодня ночью, но никто не должен знать, куда и зачем. Когда вернёшься старостой, и кредит найдётся, и всё пойдёт как по маслу, и даже стражникова смягчится. Попрощайся со своей невестой, поблагодари княгиню, потому что ты ей обязан самой сильной просьбой, и во имя Божье.

Благодарности Толочко описать невозможно, ему казалось, что милосердные небеса положили конец его страданиям. Теперь всё складывавалось хорошо и легко. Змигродский ротмистр ехал в Дрезден и предложил это путешествие совершить вместе с Толочко.

Ещё вечером того же дня он получил аудиенцию у княгини, не в силах ехать не поблагодарив. Княгиня велела позвать в свой покой панну Аньелу, чтобы ротмистр и её ручку мог поцеловать, дала ему записку с поручениями в Дрездене, забыв дать на них деньги… и Толочко мог тут же выехать, потому что на поруку Змигродского еврей Арон Белостокский дал ему завёрнутых сто дукатов. Ротмистр обязался выплатить их за три месяца, с прибавкой только пятидесяти дукатов. Но обращают ли внимание на такие пустяки, когда женятся?

К удачному стечению обстоятельств можно также и то отнести, что он получил для путешествия такого неоценимого товарища, каким был Змигродский, славный юморист, гуляка, человек широкого сердца, любимый всеми. Дорога с ним была в удовольствие, потому что, если не смеялся или не смешил, то пел, и чрезвычайно любил угощать. У него был такой юмор, что его не приглашали на похороны, потому что вызвал бы смех на кладбище.

Будущий староста должен был получить письмо в Варшаве, рекомендующее его панам почтмейстерам, как спешащего по срочному делу его королевского величества. Время было осеннее и холодное, но, предвидя это, Змигродского имел в ногах коробочку с фляжками, наполненными гданьской водкой, и кубок, серебряный, приличного объёма. Поэтому по дороге они угощались, попеременно закусывая то торуньским пряником, то гусем. В Варшаву прибыли, не приведя себя в порядок. Там гостить не думали, и сразу же проложенным тогда саксонским трактом направились на Эльбу. Во Вроцлаве первый раз съели чего-то тёплого.

Постоянно встречаясь в дороге с теми, кто ехал в Варшаву, они имели возможность узнать о здоровье короля. Его уверяли, что и Брюль, и он радовались прекрасному здоровью. Это происходило третьего октября.

На следующий день, оставляя Змигродскому полную свободу обращения там, согласно собственному наитию, ротмистр с письмами сперва направился к Брюлю. Не всегда можно было до него добраться. Только перед самым обедом сидевший в приёмной Толочко был допущен к лицезрению пожелтевшего лица министра, который строил из себя молодого, был наряжен роскошно и элегантно, но на уставшем лице носил самые печальные прогнозы.

Брюль оказался в чрезвычайно хорошем расположении духа, потому что, воюя с Чарторыйскими, всё, что им давало отпор, он рад был приобрести и навсегда привязать.

– Я надеюсь, – сказал ему в конце аудиенции Брюль, – что завтра или послезавтра его величество король подпишет письмо на это староство, а если вы торопитесь обратно, сможете предстать перед его величеством с благодарностью немедленно.

Он задал Толочко ещё несколько вопросов касательно Радзивиллов и положении русских войск, и чрезвычайно любезно попрощался с ним до встречи.

Шамбелян Забелло тоже принял давнего знакомого Толочко с радостью, что сможет поговорить с ним о Литве.

– Нет ни малейшего сомнения, – прибавил он, – что привилей на староство будет подписан. Брюль здесь такой же всемогущий, как был в Варшаве, а ему гораздо легче обращаться.

– А король? – спросил Толочко.

– Король, мне кажется, уже растолстел со своего прибытия. Не может нарадоваться Дрездену, – говорил Забелло, – театр ему украшают, готовят охоту, которая, если бы не зубры, затмила бы беловежскую и пражскую. Я сам видел, как он молился и плакал перед своей любимой Мадонной. Нет человека счастливее, чем он, потому что того, что его может мучить, не видит.

Они долго разговаривали. Забелло рассказал о жизни в Дрездене, о дворе, о преемнике трона, который был больной и калека, о княгинях и том, что окружало Августа. От Забеллы ротмистр узнал, что утром, в семь часов король обычно слушал святую мессу в замковой часовне, доступ в которую был разрешён только избранным лицам. Шамбелян обещал ввести туда ротмистра, чтобы он мог помолиться на интенцию успешного завершения своего предприятия и увидеть королевскую семью, потому что той вовсе не знал.

Оставшуюся часть дня ротмистр едва мог отдохнуть, так его разрывали господа, находящиеся при короле, с любопытством спрашивая, как обстояли дела со времени их отъезда. В основном все хотели узнать о Петрковском трибунале, который воевода Киевский, Потоцкий так же хотел захватить, как Радзивилл – Виленский, и один из Потоцких уже был всеобщим голосом избран маршалком.

Толочко и Змигродский, должно быть, пировали с утра до ночи, потому что их передавали из рук в руки. При таких счастливых знамениях в ротмистра также вступило мужество, к нему вернулась весёлость. В свою гостиницу Под Трубачом, за городскими воротами, он вернулся довольно поздно и уснул крепким сном. Змигродский, вернувшись намного позже, тем ещё развлекался, что кричал и толкал сладко спящего, пока не разбудил, объявляя, что хочет только знать, что ему снилось.

Толочко заснул снова и, чуть позже разбуженный утром слугой, едва имел время одеться, чтобы побежать в замковую часовню на святую мессу. Из назначенного ему места он мог присмотреться к королю, который вошёл, тяжело ступая, потому что, казалось, что ноги его опухли. Лицо, хотя мягко улыбающееся, выражало чрезвычайную усталость, во время богослужения его глаз закрывались и он казался дремлющим. Всё же и мессу, и молитвы, за ней следующие, он слушал, набожно вставая на колени и молясь. Только когда ему пришлось вставать, чтобы поцеловать дискос, люди должны были помогать ему и взять его под руки, но Забелло объяснял это привычкой.

Неизвестно, по какой причине, ротмистр с любопытством разглядывал короля; он нашёл его грустным и сам испытал неприятное впечатление. Забелло, который его сопровождал, нёс в этот день службу, и привёл его в свою комнату.

Толочко не надеялся получить в этот день благоприятную новость от Брюля, но хотел быть настороже, чтобы не терять времени. Поэтому, сближение с особой короля, с шамбеляном, у которого могли быть новости о подписании документов, ему было весьма на руку. Забелло также рад был поделиться с приятелем своим завтраком с королевской кухни.

За довольно многочисленным кортежем придворных, сопровождающих его величество, он направился в замок, где его ждал Брюль. Забелло отвёл Толочко в свою комнату. Он велел быстро подавать завтрак, потому что всегда имел волчий аппетит, а сам пошёл появиться на мговение в покоях.

– Король, наверное, что-нибудь перекусит и сядет с трубкой слушать, что ему Брюль в этот день принёс, и я смогу к вам вернуться.

Тогда Толочко сел у окна и, присматриваясь к чересчур оживлённому движению на замковых дворах, спокойно ожидал приятеля.

Прошло немного времени, прежде чем шамбелян вернулся и позвал на перекус.

– Вы видели короля? – спросил ротмистр.

– А как же! Он даже спросил меня о том, что слышал о нескольких господах, прибывших из Польши, а я ему о вас упомянул.

Бунчучный рассмеялся.

– Это ему почти ни о чём не говорит, он наверняка меня не знает, как большую часть своих верноподданных. Как он сегодня себя чувствует? – добавил Толочко.

– Здоров, только ноги, возможно, в часовни застудил, а у него в них заслуженная подагра, – ответил шамбелян. – Пока подагра в ногах, человек здоров, когда она зашагает к голове и груди, – нет спасения. Доктора велели ему лечь в постель, чтобы согрелся. Потом в своё время сядет за обед и хорошо поест, потому что он может показать свой аппетит. Есть и пьёт, что называется.

– Дай Боже, на здоровье, – вставил Толочко.

Недолго там посидев, Забелло вышел для службы, а ротмистр, найдя себе удобное кресло, обитое кожей, погрузился в него и в мысли о панне Аньели.

Шамбеляна, который хотел тут же вернуться, не было полчаса; прошёл час, ротмистр его не дождался. Приближался полдень. Однако от этого никакое отчаяние Толочко не охватило. Он полагал, что Забеллу задержала служба при короле или желание узнать о чём-то, чтобы послужить ему. Однако же в коридорах какая-то беготня, оживлённые движения, нетерпеливые голоса, слышавшиеся всё чаще, казались ему подозрительными. Он находил это чем-то необычным, но успокаивал себя тем, что обычной жизни не знал.

Затем дверь вдруг открылась и в спешке вбежал Забелло, но бледный как стена. Толочко вскочил со стула.

– Несчастье! – крикнул, вбегая, шамбелян. – Несчастье! От этих озябших ног у короля подагра, по-видимому, поднялась вверх. Около него уже полно докторов и цирюльников. Какое-то время назад, когда я к тебе пришёл, не было ни малейшей опасности, а теперь боюсь, как бы через мгновение уже не было никакой надежды.

Ротмистр заломил руки и наивно выкрикнул:

– А моё письмо на староство не подписано! Ох уж моя доля! Но может ли быть, что ты говоришь? Король вчера был здоров, как рыба.

– Здоров был ещё час назад, когда, лёжа в кровати, мне улыбался. Я бы жизнь отдал, что к обеду встанет, а теперь, когда я шёл сюда, этот негодяй, цирюльник Харон, пробормотал мне: «Что толку докторов приводить! Ему ксендз более нужен, чем они.»

Толочко побледнел и, словно в него молния ударила, стоял ошарашенный.

– Мой ротмистр, – обратился к нему Забелло, – мне кажется, что тебе тут нечего делать. В замке в этой комнате тебе будет грустно сидеть одному и неудобно. Возвращайся в гостиницу; я дам тебе знать, что нам Господь Бог пошлёт. Однако я не скрываю – из того, что слышал и видел, предсказания плохи. Седьмого дня сего месяца мы собирались отмечать шестьдесят семь лет со дня его рождения. Дай Боже, чтобы он дожил до них!

– Эта несчастная моя доля! – забормотал Толочко. – Да свершится воля Божья!

Он схватил Забеллу за руку.

– Шамбелян, – прибавил он, – разреши мне тут остаться; я скоро узнаю, что меня ждёт. Но, что тут говорить о себе, когда неизвестно что со страной станет.

– Если хочешь, – сказал шамбелян, берясь уже за дверную ручку, – останься здесь. Ты в нескольких шагах от спальни короля, дам тебе знать, что случится.

Сказав это, он очень поспешно выбежал.

Двор замка уже был полон набежавших отовсюду членов королевской семьи, духовенства, урядников, лекарей. Никто не обращал внимания на ротмистра, который, желая лучше присмотреться и прислушаться к тому, что делалось, остался, прислонившись к стене, на перешейке, по которому пробегали перепуганные слуги и придворные.

На лицах входящих и выходящих можно было прочесть, каким угрожающим стало положение. Говорили громко. На вопрос о здоровье короля лекари говорили открыто:

– Король умрёт. Он очень плох. Ни у кого из нас нет ни малейшей надежды. Ему ещё пускают кровь.

Брюля, которого во время внезапной перемены состояния здоровья короля в замке не было, может, только часом позже принесли в паланкине.

Ротмистр увидел его почти бессознательного, вбегающего на верх и проталкивающегося в спальню, в дверях которой было столпотворение слуг и придворных старшин. Всемогущего мгновение назад министра толкали и, словно его падение уже предвидели, никто не обращал на него внимания, никто не отвечал на его настойчивые вопросы.

Он хотел из приёмной силой попасть к ложу больного, но когда уже одной ногой стоял на пороге, дверь резко изнутри закрыли. Капеллан исповедник вошёл со Святым Причастием.

Наступила великая тишина и ожидание. У дверей в тревожном беспокойстве стояла целая семья: избиратели, королевские дочки, сбившиеся в одну группу, словно искали друг в друге опеки, шептались, плача. Рядом с ними, с заломленными руками, заплаканный, как они, стоял князь Курляндский. Чуть подальше – шевалье де Сакс и князь Ксаверий. Все были поражены этим ударом, который казался смертельным.

Те, кто видел в этом году короля, особенно осенью, не скрывали опасения. Доктора на вопросы отвечали пожатием плеч и непонятным бормотанием. Само настроение короля с того времени как вернулся из Варшавы, изменившееся состояние ума, беспокойство, жалобы на самочувствие наполняли тревогой.

Никого не удивило, что после прихода исповедника Август остался с ним наедине в течение часа. В течение всего этого времени те, что собрались в приёмной, не смея двинуться, остались на месте как прикованные. Семья короля стояла спереди отдельно. Из неё князь Курляндский и дочки скорбили больше всех. Брюль стоял чуть вдалеке, не смея приблизиться к семье, чувства которой к себе знал. Она также не ободряла его общением с ним, никто не глядел на него, не разговаривал с ним. Из урядников тоже никто не приблизился. Он стоял особняком, покинутый, точно уже был осуждён и ждал только приговора.

Как тот таинственный персонаж из сказки, который становится невидимым, так и он для собравшихся уже не существовал.

Его бледное лицо, внезапно постаревшее, увядшее, было отмечено неописуемой тревогой, каменело на глазах, жизнь угасала. У него не было воли, у него, возможно, не было мыслей… так они у него спутались… он не мог двинуться.

Это немое ожидание продолжалось до конца исповеди. Дверь медленно отворилась, забренчал колокольчик, некоторые из собравшихся встали на колени. В группе женщин послышались рыдание и плачь.

Когда спутники капеллана удалились, на кровати стало видно синее лицо, а рядом с ним ближе всех был князь Курляндский, который опустился на колени. Король не мог двигаться… только что-то шептал.

Забелло, саксонские и польские шамбеляны подошли, думая, что будет нужна их помощь.

Из лона молчания послышался тихий голос.

– Умирает!

Ему вторили жалобные крики женщин. Только Электорова стояла, не показывая волнения.

Над головами преклонивших колени бледным светом поблёскивала огромная свеча, которую королю помогал держать любимый сын, но вскоре она упала на пол… Король потерял сознание.

На крик, объявляющий, что король умирает, инстинктивно бросились лекари, желая попробовать вызвать его к жизни. Между ними поднялся ропот, завладели уже умирающим, натирая, сотрясая его, обливая благовониями, пробуя ещё пустить кровь… но в уже мёртвых останках искорки жизни не было.

Сразу как только открыли дверь, шатающимся, неуверенным шагом вошёл Брюль. Он шёл, словно толкаемый чужой силой, по принуждению, не собственной волей; его стеклянные глаза были уставлены во что-то, невидимое другим. Потом невольно обратились на останки короля, задержались на них. Остановился.

Но никто в нём не узнавал вчерашнего Брюля, министр умер вместе со своим монархом.

Сцена настоящей, раздирающей боли разыгралась в группе женщин, плач которых прерывали крики. Принцессы теряли сознание, шатались, падая на руки окружающих их придворных. Забелло первый подхватил принцессу Кунегунду, других двоих оставшихся схватили на руки и с помощью товарищей вынесли из комнаты.

Князь Курляндский лежал на полу рядом с останками отца и громко, горько плакал, а этот плач сопровождала молитва ксендза. Стоны сестёр вырывались из его рта, слова, прерываемые рыданием.

– Мы потеряли лучшего отца, достойного слёз; нам, сиротам, остался только отец наш небесный, более милостивый и сильный, чем он.

Останков никто ещё не коснулся, когда среди шороха начатых молитв послышался звон ключей.

Бледная Электорова, с выражением какого-то страха на лице, вместо мужа, который, будучи калекой, двигаться не мог, и не был при смерти отца, закрывала выдвижные ящики и шкафы, кричала, чтобы ей несли ключи, дрожащими руками собирала рассыпанные бумаги… предвидя, что захотят что-нибудь скрыть от неё.

При виде этого командования у ещё неостывшего трупа лицо князя Курляндского приняло выражение стыда и отвращения.

Затем взгляд Электоровой упал на неподвижного ещё Брюля, задержалась, спрашивая глазами, чего он там ещё стоит, как смел поносить своим присутствием тех, что освободились от его уз?

Из толпы высунулась какая-то костлявая рука, покрытая пожелтевшей кожей, и коснулась министра. Он вздрогнул, словно пробуждённый электрической искрой, задвигался… закрыл глаза ладонями, но идти не мог. По знаку, данному Электоровой, один из шамбелянов взял его за руку и вывел.

Толочко издалека взирал на всю эту трагедию и, нужно отдать ему ту справедливость, глядя на неё, забыл о себе.

Только, отдав княгиню Кунекунду на руки её женщин и вернувшись назад, Забелло вспомнил о ротмистре, стащил его с того места, которое тот занял, плохо зная, что далает.

Толочко прочитал за душу покойного короля «Отче наш» и ушёл, погружённый в грустные мысли.

– Мне здесь уже нечего делать, – сказал он Забелле. – Надо спешить к дому, потому что там готовятся великие и страшные дела. Конференция будет бурной, а кто будет на ней превалировать, тот короля даст. Чарторыйские вне всякого сомнения попросят себе помощь императрицы. Мы должны защищать интересы свои и наших приятелей. Сейчас мне нужно думать не о старостве, которое пропало, а о будущей элекции.

– Но я тоже, – ответил шамбелян, – должен ехать к своим. В Дрездене моя служба закончена. Поспешу также за вами. Когда думаете ехать?

– Сегодня, сразу, ночью, или самое позднее – завтра, – воскликнул ротмистр.

– Вы видели Брюля? – спросил Забелло. – Удивляюсь, что он пережил эту минуту… ненавидимый всеми… может ожидать такого же беспрецендентного падения, какой была беспрецендентной его диктатура.

– Обвинили бы отца, если бы его преследовали, – сказал Толчоко.

– Он примет яд, – воскликнул Забелло, – и всё кончится тем, что у него конфискуют собственность. Жаль мне сына, потому что он был лучше отца.

Накрывшись плащами, оба, разговаривая потихоньку, пытались выбраться из замка. Толпа народа заполнила двор, лестницы и прилегающие улицы со стороны костёла, все колокола которого уже разглашали смерть короля. Кареты, паланкины, всадники, пешие прибывали и отплывали в разных направлениях. Некоторые из слуг умершего плакали по углам.

В группах, на улице рассказывали друг другу выдуманные подробности смерти. Было всеобщее мнение, что сидящего за столом короля свалила апоплексия. Любопытные шли и вставали напротив дворца Брюля, точно ждали, что вскоре увидят, как его везут в тот Кёнигштейн, в который он сажал неприятелей.

Ворота дворца стояли запертыми, даже их стража ушла во внутрь, в окнах не было живой души, а опущенные шторы ничего увидеть не позволяли.

Толочко тщетно искал какой-нибудь способ спешно вернуться под Трубача. Все кареты были заняты, все паланкины – в движении.

На улицах, местами пустынных, кое-где собирались труппы и оживлённо разговаривали, жестикулируя. Расставшись у ворот с Забелло, ротмистру пришлось пешим отправиться в гостиницу. На дороге ему встретился также спешащий Змигродский.

– Ну что? – крикнул издалека, узнав его, товарищ по путешествию. – И я, и вы напрасно так спешили в Дрезден, мы прибыли post factum и нечего там делать.

– Я сегодня или завтра поеду домой, ради Бога, – воскликнул Толочко, – я выиграл только то, что своими глазами видел умирающего короля, и этой картины, пока жив, не забуду. А вы когда в дорогу?

– Лишь бы были кони, хоть сейчас, – сказал Змигродский, – на мне нет обязанности жадть похорон, а у нас будет чем заняться, потому что готовится междуцарствие, какого давно не бывало.

– Здесь, по-видимому, надеются калеку нам дать преемником отцу, – сказал ротмистр, – я вчера об этом слышал.

– У нас было двое, и не калек, – прервал Змигродский, – полагаю, нам их хватит. Бог любит троицу. Пусть саксонцы берут, кого хотят, нам пора расторгнуть этот брак, который чересчур дорого стоил. Милость Божья, что не смогли нас в невольников обратить и превратить королевство в наследственное, чего они хотели.

– Дай Боже, чтобы кто-нибудь из них не заменил их в этом, – сказал Толочко. – Мы в продолжение этих двух царствований и обленились, и поглупели. У Чарторыйских было время приготовиться, у пруссов – окрепнуть, у нас – ослабеть… пусть Боже не лишает нас своей опеки, чтобы то славное пророчество Яна Казимира, когда он отрекался от короны, не исполнилось.

– Ты всё видишь чёрным, – прервал Змигродский. – Мы протрезвеем, когда нам будет угрожать опасность.

Они входили в гостиницу Под Трубачём, когда уже принесённая новость о королевской смерти так взбудоражила весь город. Путники силой приказывали запрягать лошадей. Хозяин жаловался, вытирая фартуком слёзы.

Какая-то паника, которую никто не мог объяснить, разогнала всех. Боялись неизвестно чего. Некоторые спрашивали о Брюле, объявляя, что его хотели вывезти в Кёнигштейн, другие говорили о яде, потому что он не хотел пережить своей власти… иные разглашали, что он сбежал, как только проведал о смерти короля.

Между тем опустились сумерки и наступила ночь, достать коней было невозможно. Те, у кого они были, велели платить им за беспокойство, какое царило. Толочко только ближе к утру сумел притащить из предместья возницу и вместе со Смигродским покинул скорбящий Дрезден.

* * *

Вернувшись из своей несчастной экспедиции, Толочко разболелся сначала от расстройства, какое испытал.

Гетманова, которая это объяснила страхом, как бы не сорвался брак, желая утешить ротмистра, послала дать ему знать, чтобы готовился предстать перед алтарём, потому что она всё берёт на себя и, дав слово, сдержит его.

Ротмистр по-своему любил панну Анну, ему нравилась её молодость, его манило очарование этого едва распустившегося бутона, но также и приданое, и деревню он не презирал. И они входили в расчёт. А тут о приданом под подушкой нечего было и думать, а после продолжительной жизни стражниковой, кто знает, могло ли что-нибудь остаться, если бы хотела лишить наследства?

Как же он тут женится, дав слово, что будет карета, цуг и ливрея?

Временами ему казалось, что лучше было отложить брак и хоть бы даже пришлось от него отказаться.

– Такова моя доля! – говорил он в духе. – Пользуюсь любой возможностью, а когда уже осталось только вытянуть руку, чтобы взять то, что человек желал, от меня ускользает ветка и золотое яблоко уходит вверх.

Чуть подлечившись, ротмистр поехал в Высокое, куда его срочно звал гетман, потому что, когда пришла новость о смерти короля, во всей Польше всё было в неимоверном движении. Только что собирались открывать Трибунал в Пиотркове, Чарторыйские хотели, чтобы он был их, а киевский воевода Потоцкий вставал против них, когда из Дрездена гонец привёз жалобную весть.

Чарторыйские, уже не помышляя о Трибунале, а думая о будущей элекции, той же ночью выехали из города. Канцлер и воевода Киевский оба теперь прилагали усилия и старались не о временном преимуществе, а о проведении будущей элекции по своим правилам. Всех проворных людей, которые могли найти для неё силы, паны звали к своему боку.

Поговаривали, что императрица поддержит войском выбор своего кандидата, которым был литовский стольник, или один из Чарторыйских. Другие говорили о Потоцком, воеводе Киевском, о гетмане Браницком, и, наконец, Саксонская династия заблуждалась тем, что имела друзей.

Польный гетман и княгиня на то время, когда им очень нужен был нарочный, хотели прибегнуть к помощи Толочки. Гетманова говорила, что, если отдадут ему стражниковну, он навеки будет у них в долгу.

Его позвали в Высокое, но княгиня думала только о свадьбе, но не о том, что было ему нужно. Коишевская не давала себя обезоружить, у Толочко были денежные проблемы. Княгиня не могла ему помочь, потому что у самой были долги. Со староством не удалось… Что было делать?

Отступать, откладывать она не хотела, боясь, как бы над ней не смеялись. Панна Аньела утомляла её одновременно плачем и требованиями. Она не могла ещё смириться с той мыслью, что ни приданого, ни наследства у неё не будет, зато только обещания.

Находясь в Высоком, она очень хорошо могла убедиться, что княгиня была скупа, и что должна была быть такою, потому что на прекрасное выступление у неё не хватило бы денег.

Увидев себя в такой несчастливой запутанной ситуации, она и Толочко жалела, и себя, и мать, и княгиню. Приходила к столу с заплаканными глазами, а когда гетманова пыталась её утешить, она выссказывала такие требования, что пробуждала в ней гнев.

Однако никто из тех лиц, кто готовил несчастный брак, не хотел отказаться от однажды принятого решения. Толочко жаль было девушку, у княгини был в этом пункт чести, как она говорила; Аньела хотела быть ротмистршей и ездить в карете.

Каноник в Белостоке ожидал венчания, дело получило огласку. Княгиня уже только повторяла:

– Возблагодарю Господа Бога, когда это дело однажды окончится.

Приехав в Высокое, ротмистр перво-наперво должен был сдать реляцию о смерти короля, потом слушать, что там проектировали против Чарторыйских и защищать их кандидата, наконец в награду, что выстрадал, княгиня ему объявила, что для брака всё готово.

Он был вынужден поблагодарить.

– К несчастью, – прибавила она быстро, – если бы я хотела помочь вам и панне, не могу. Приближается время контрактов, меня сжимают недостойные кредиторы. Я знаю, что ты в подарок бы не принял, не требовал, но чтобы я хоть в долг служила… что говорить, если я как турецкая святая! Ты мужчина, у тебя есть приятели, имей ввиду, а потом и Коишевская успокоится и староства добьётесь.

Нужно было только молчать и благодарить.

Когда панна Аньела, которая обычно выходила сразу в салон, узнала о приезде ротмистра, в этот раз не показалась, пока за ней не послали. Наконец она появилась, но с такой кислой минкой, такая надутая, отделываясь от нежного Толочко своим холодом, что он не знал, на которую ступить ногу.

Увидев это, гетманова подумала, что лучше оставить их наедине… чтобы могли поговорить. Она вышла в кабинет.

Ротмистр подошёл, желая начать нейтральный разговор, девушка не подпустила.

– Ты говорил с гетмановой?

– Да, – сказал Толочко, – и мне кажется, что могу утешится, потому что всё, что могло быть препятствием, устраняется.

– Всё? – пожимая плечами, нетерпеливо выкрикнула девушка. – Но я ничего не вижу. У меня нет приданого. То, что дарит княгиня, едва бы хватило какой-нибудь ловчанке. Мне не в чем будет показаться.

– Панна стражниковна, соизвольте объяснить это княгине, что приданое нужно полностью сделать новое, а стало быть, на это и времени уйдёт немало. Я буду очень ревностно стараться, чтобы оно вам понравилось. Я надеюсь получить деньги, которых сразу наличными нет, моя сестра всем займётся… но, – повторил он, – на это нужно время, много времени. Поэтому свадьба нужно отложить, а отложенные вещи, – вздохнул он, – не всегда хорошие.

Он замолчал, девушка закусила губы и от раздражения вздрогнула. Замолчали.

– Это кое-что новое, – пробормотала она.

– Но в этом не моя вина, – прибавил Толочко. – Если княгиню это выводит из себя, я от всего откажусь, и в этом будет не моя вина!

– А чья? Моя, может? – возмутилась панна Аньела.

– Ради Бога, не гневайтесь! – воскликнул Толочко. – Не думал, не говорил, что это может быть вашей виной.

– Ну, тогда чья же?

– Прошу прощения, но виной этому пани стражникова, – докончил ротмистр.

Аньела опустила глаза.

– Мы могли бы сделать приданое и после свадьбы, – прибавил он спустя минуту, – вы бы тогда сами им распоряжались и хоть бы в Варшаву за ним поехали.

– Приданое после свадьбы – ложка после обеда, – решительно сказала девушка.

Толочко ждал приговора. Она поглядела на него, он стоял, как виновник, ожидающий приговора.

– Я в самом деле теряю голову! – воскликнула Аньела.

– У меня, моя пани, её уже давно нет, – шепнул Толочко.

– Ну предположим, – начала вдруг стражниковна, – что приданое сделаем после свадьбы, хотя это неслыханно, но есть вещи необходимые, которые должны быть у меня до свадьбы; например шуба, ну, и платок, потому что, я вам говорила, что без платка к алтарю не подойду.

– Но мне кажется, что пани княгиня платок взяла на себя.

– Да, по-моему, обещала его достать.

– Я как раз о двух у пани Матушевичевой спрашивал, – сказал ротмистр, – и привёз их цены.

– Княгиня находит, что это слишком дорого, – прибавила панна Аньела.

– Это уже не моё дело об этом судить, и даже заботиться об этом, – поспешил объяснить Толочко. – Коль скоро княгиня взяла на себя платок, я его не касаюсь.

Аньела сделала гримасу и, точно сама себе, решительно произнесла:

– Я знаю только, что без платка, что называется, не пойду замуж.

– Значит, речь уже только о нём одном? – подхватил Толочко.

Аньела поклонилась ему и вышла, не говоря ни слова.

Из прежних отношений со двором гетмановой у ротмистра остались там многочисленные связи, он захотел через них узнать, что в действительности княгиня собиралась делать в отношении этого несчастного платка, и проверить, нельзя ли через кого-нибудь на неё повлиять. К этим друзьям Толочко относилась пани Левандовская Ловчанка Бельская, которая, хоть не показывалась в Высоком и жила в уголке, была с княгиней в лучших отношениях, чем все фрейлины. Называла её подругой.

Если бы не тёмные усики, которые у неё высыпали несколько лет назад, панна Левандовская могла бы считаться ещё весьма красивой брюнеткой.

Высокого роста, красивого телосложения, она также имела необыкновенные способности. С лёгкостью выучила несколько языков. Память была отличная, а так как её всё интересовало, обо всём всегда лучше всех была осведомлена. Ротмистр подкупал её вежливостью, целовал ей руку, о чём другие не догадывались; называл её Ловчанкой, когда другие приветствовали прямо: «Как поживает панна Левандовская?» Он был тогда в фаворе.

Ротмистр после обеда пошёл к ней и застал за кофе.

– А! Я вас приветствую! – воскликнула она с радостью. – Я слышал, что вы случайно были при смерти короля. Это правда?

– В то время, когда произошла эта катастрофа, я стоял при дверях спальни, – сказал Толочко.

Посыпались вопросы, на которые спрошенный должен был отвечать, и в конце концов панна Левандовская имела как можно более подробное сообщение, которое могла бы послать в газету.

– А, панна ловчанка, – в конце концов добросил ротмистр, – я к вам за помощью… Что со мной будет?

– Ведь свадьба обеспечена.

– Но моя панна ставит мне условия и требования, – сказал ротмистр.

– Какие?

– Она права, ей нужна шуба на дорогу в Белосток… и платок. Что касается этого последнего, она объявила, что без него не двинется.

Левандовская смеялась, взявшись за бока.

– Я об этом слышала, потому что, возможно, она всем это повторяет.

– А пани гетманова? – спросил Толочко.

– Пани гетманова, – понижая голос, начала ловчанка, – такая уже уставшая, такая беспокойная, что я боюсь, как бы в конце концов… она всё не бросила.

– А! Пани! – вставил ротмистр.

– Не бойся, – смеясь, добавила Левандовская, – этому поможем. Хуже, что неизвестно, где искать платок. Из своего гардероба пани не может никакого дать, а…

– Есть два на продажу от полковниковой Матеушевой, я сам ездил о них торговаться.

– Да я ведь об этом знаю, – добавила панна Левандовская. – Но цены неслыханные, платки поношенные.

– Как новые, я их видел.

– Ты не знаешь об этом, я знаю даже возраст обоих платков, – говорила девушка, – платки поношенные, а цены безумные.

– Хотя бы пришлось за один заплатить… – прошептал ротмистр.

– Упаси Боже! – крикнула Левандовская. – Княгиня не выносит, когда её хотят эксплуатировать. Не даст ломаного гроша выше стоимости.

– Я бы позже доплатил, – сказал Толочко.

– Ты бы позже доплатил, а тут теперь сразу нужно заплатить несколько десятков дукатов. Княгиня поклялась, что не даст столько.

Толочко заломил руки.

– Что же будет?

– Не знаю, но могу поручиться, что цену, какую желают, гетманова не заплатит.

– Хоть плачь! – воскликнул ротмистр.

– Чем же помогут слёзы? – сказала Левандовская.

Мгновение помолчав, ловчанка доверчиво наклонилась к его уху.

– Я не помню, – сказала она, – чтобы княгиня с очень давнего времени была в таком положении, как сегодня. Огромные расходы, рвут её на все стороны, а тут неизвестно откуда брать деньги. У князя в кассе пауки паутину плетут. Княгиня посылала за своими богатствами, Вожинский отвечал, что до Нового года не может ничего дать. Занять не у кого. Гетманова всем задолжала. Драгоценностей в залог отдать ни за что не захочет, а монеты чеканить мы не можем.

– Расступись земля, – шепнул Толочко, у которого был неиссякаемый запас выражений отчаяния.

– Мне вас очень жаль, – продолжала дальше Левандовская, – но ты сам себе купил такие хлопоты, хуже не придумаешь. Хоть бы у девушки был ум; прошу прощения, но ей захотелось невесть чего, и думает, что стражникова Троцкая…

Она не договорила, взглянув на бедного Толочко, который опустил голову и стонал.

– Что я тут сделаю? – сказал он. – Если бы панна ловчанка была так любезна стараться склонить гетманову приобрести этот платок.

– Вижу, что вы не знаете нашу пани, – ответила ловчанка. – У неё такая натура, что, если её кто-нибудь на что-нибудь уговаривает, она непременно сделает наперекор; во-вторых, говорю вам, что денег нет. Наконец, она говорит, что не хочет давать обдирать себя. Если что-нибудь и можно сделать, – прибавила панна, – то, пожалуй, достать другой платок.

– Где? Откуда? – воскликнул ротмистр. – Это прямо невозможно.

Толочко так был измучен, что ловчанке сделалось его жаль.

– Не отчаивайся, – сказала она, – княгиня хочет настоять на своём, против Коишевской… поэтому как-нибудь это сложится, имей терпение и будь наготове.

Толочко поцеловал ей руку, всё проклял, ушёл.

У гетмана был совет, на котором он был нужен. На столе стояло вино; он выпил приличный кубок этого напитка, и ему на сердце сделалось немного легче. Вся страна была в таком неспокойном волнении, опасение вторжения войск императрицы, о которых канцлер говорил открыто, что были нужны для обеспечения порядка и спокойствия, казалось таким угрожающим по поводу провианта, которым их нужно было обеспечить, что в течение дня не прошло и часа, чтобы не было визита к гетману, либо не получал писем.

Гетманы стягивали войска. Более могущественные дома пополняли свои милиции. Вооружались как для начинающейся гражданской войны. С обеих сторон заранее готовились к конфедерации. Более осторожные заранее уже предсказывали, что Чарторыйские, поддержанные императрицей, возьмут верх и их кандидат сядет на троне.

Это возмущало воеводу Киевского и гетмана Браницкого, которые теперь, верно, имели виды на корону. Если могли ею обладать Вишневецкий или Собеский, то почему не могут они? За курфюрста Саксонского мало кто, или никто не заступался. Его изъян ужасал; воспоминание о двух несчастных царствованиях не побуждало к третьей попытке. Для многих не было тайной, что Август II вёл перговоры с Пруссией насчёт раздела Речи Посполитой и хотел соединить её с Саксонией, как наследственное государство.

Для до сих пор сильного в Литве дома Радзивиллов, который и теперь хотел занять положение напротив Чарторыйских, момент был решающий. Или должен был прийти к ещё большему значению, для захвата власти и преимущества на элекции, или… или мог начать гражданскую войну. Там не было недостатка ни в силах, ни в средствах, а в голове. У Радзивилла было много советников, но он не мог понять собственное положение. То, что временно льстило его гордости, он хватал, хотя бы могло навредить будущему. А вдобавок, в то время, когда было необходимо смотреть на события трезво, воевода пировал, устраивал банкеты и наполнял страну весёлым гомоном. За ней не слышал начинающейся бури.

Гетман, лучше видящий вещи, помогал себе, как мог. К нему съезжались с жалобами, донесениями, планами действия.

Оставшийся там на весь вечер Толочко забыл о собственном беспокойстве. У гетмановой тоже было много дел. Литовский стольник, имя которого уже объявлялось как кандидата на трон, занимал её сердце, а скорее всю голову. Главной её задачей в данный момент было какими-либо средствами вырвать его у воеводичевой Мстиславской. Ей казалось, что может этого добиться. У неё уже были некоторые указания, некие признаки, что она не была ему совсем равнодушна.

Очернить воеводичеву Мстиславскую и привести к ней было очень легко, потому что никто меньше, чем она, не заботился о доброй славе. Не могло быть того, чтобы стольник не знал о том, о чём говорил весь свет.

Таким образом, дело панны Аньелы и ротмистра Толочко сходило на другой план. Задержка отбирала его прелесть. Когда панна ловчанка Левандовская пробовала её потом спросить об этом, та нетереливо крикнула на неё:

– Оставьте меня в покое с этой стражниковной! Мне она уже стоит костью в горле. Жаль только Толочко, но кто виноват, что вообразил себе любовь к ней?

Левандовская не смела продолжить об этом разговор.

К обеду пришёл Толочко с выражением лица, вызывающим сострадание, молчаливый и грустный, как ночь. Показалась гордая, кислая и такая же молчаливая панна Аньела, и постоянно то румянилась, то бледнела. Не прикоснулась к обеду.

Гетманова спросила её, не больна ли она.

– Нет, но аппетита нет.

Кто-то пошутил, что он вернётся к ней после возвращения из Белостока.

– А! – прервал гетман, услышав это. – Когда мы поедем к гетману?

Княгиня на минутку задумалась.

– В начале будущей недели, – был ответ.

– Я тоже буду сопровождать, – докончил Сапега.

Панна Аньела слушала и, должно быть, считала дни. Это была суббота, а начало недели, за исключением понедельника, как неудачного для путешествия дня, выпадало на вторник.

«Интересно, – думала она, – откуда они так скоро возьмут платок!»

Может, и Толочко то же самое пришло на ум, он стрелял в девушку глазами, но с её взглядом не встретился. Она уставила глаза в жёлтый тюльпан, нарисованный на тарелке саксонского фарфора, которая стояла перед ней.

Весь этот дня стражниковна чувствовала себя ужасно забытой, покинутой, никто к ней не приближался, ни о чём не спрашивал, не занимался её судьбой. После обеда гетман забрал с собой ротмистра.

В воскресенье все ехали в костёл на вечерню. Коишевская приехала туда также, а со времени инцидента с княгиней она тем ревностней посещала костёл, чтобы людям не казалось, что боиться её и избегает. Она сидела на одной из первых лавок и не хотела видеть ни княгини, ни дочери, потому что глазами так маневрировала, чтобы с ними не встречаться.

Как раз в это воскресенье ксендз декан выходил со святой водой покропить и благословить верующих, когда Коишевская заняла своё место.

Панна Аньела, которая тоже будто бы не смотрела на мать, увидела не только её в очень красивой соболиной шубке, которая, как она знала, когда-то была предназначена для неё, но рядом с ней маленькую Скринскую, так наряженную, убранную в атласы, в куницу, в шапочку с позолоченными нашитыми шнурками, что обращала глаза всех своей красотой и вкусом, с каким была наряжена.

Зависть сдавила ей сердце… жгучие слёзы навернулись на глаза. У неё не было даже жалкого платка; княгиня, которая столько ей обещала, находила слишком дорогим тот, который предлагали.

Если её обескураживал такой маленький подарок, каких можно было ожидать благодеяний?

Эти мысли и с ними родственные так охватили девушку, что она не заметила, когда пропели супликации и весь двор начал выходить, направляясь к каретам.

Проходя, она бросила взгляд к лавке матери, но та уже опустела. Стражникова вышла раньше.

Постоянно гневная и хмурая, панна Анна в течение всего дня так избегала Толочко, что не разговаривала с ним, и очень рано вернулась в свою комнатку. Там ей на глаза навернулись слёзы, а в сердце их сопровождал такой гнев на всех, что не могла успокоиться.

Из разговора за столом и того, что говорила служба, она узнала, что выезд в Белосток назначен на вторник. Оставался понедельник, а о платке речи не было.

Это уже было слишком!

Утром, не в силах уснуть, панна Аньела села на кровать, опёрлась на локоть, протёрла глаза, долго думала, грозно нахмурила брови… и, приняв какое-то решение, бросилась на подушку. Сон, точно этого ждал, сомкнул её веки, и она уже не проснулась, пока не начали звать на завтрак.

Она с большой спешкой оделась и сбежала в нижнюю залу, в которой надеялась встретить гетманову. Та действительно ещё там сидела; после того, как выпила шоколад, давала приказы к будущему путешествию, но к Аньели совсем даже не повернулась.

Стражниковна, едва смочив губы в своём кофе, ждала. Как бы специально все разошлись… они остались одни. Княгиня огляделась вокруг.

– Туалет для вас готов, – сказала она, – я сама его осмотрела, он очень красивый и изящный.

– Я очень за него благодарна, пани княгиня, – очень отважно сказала панна Аньела, – но осмелюсь спросить: что будет с платком? Я без него на свадьбе не появлюсь.

Услышав воспоминание о платке, княгиня вскочила, будто её что-то укусило.

– Не нужен платок на свадьбу, – воскликнула она. – Впрочем, в Белостоке я постараюсь одолжить его у гетмановой, а чтобы я заплатила за эту вашу фантазию, – никогда на свете! Никогда!

Она быстро произнесла эти слова и, не дожидаясь ответа, пошла к дверям. Стражниковна так побледнела, что, казалось, упадёт, но в её чёрных глазах горел огонь, сверкающий красным отблеском.

– Это последнее слово, пани гетманова? – сказала она громким голосом.

– Я не имею последнего, потому что всегда у меня только одно, – гордо ответила Сапежина и вышла.

В зале никого не было. Стражниковна ещё немного задержалась, собрала всё своё мужество и медленным, но уверенным, шагом вышла прямо в свою комнату. Там она остановилась, думая, ещё раз покачала головой и, покинув свою комнату, она направилась обратно в комнату панны Левандовской.

Было известно, что, если кто хотел что-нибудь потребовать от княгини, или хотел ей что-нибудь донести в часы, когда доступа к ней не было, делал это через посредничество панны Левандовской. Аньела, увидев, как переменилась вошедшая ловчанка, ожидала узнать что-нибудь страшное; встала с ней поздороваться.

– Что с вами, панна стражниковна? Больны? – спросила она поспешно.

– Нет, – сказала панна Аньела, – только прошу меня выслушать. Вижу, что я большое бремя для пани гетмановой. Завтра мы собираемся выезжать в Белосток. Мне не хватает многих вещей, без которых в Белостоке мне было бы стыдно показаться. Вижу, что малейшие расходы пани гетмановой трудны для меня. У неё нет жалости. Из всех этих побуждений, я попросила бы вас объявить от моего имени, что я не еду в Белосток, а возвращаюсь к матери. Я готова ехать хоть прямо сейчас.

Пани Левандовская слушала с удивлением и, дослушав до конца, забормотала:

– Я должна предупредить вас, панна стражниковна, что когда об этом однажды узнает пани гетманова, всё кончено, уже изменить это нельзя будет.

– Я тоже совсем не думаю менять решения и собираюсь в дорогу.

Сказав это, она сделала слегка реверанс и вышла, хлопая за собой дверью.

Пани Левандовская, как стояла, хоть начала распутывать волосы, набросила только платок на них и побежала к гетмановой. Княгиня сидела в кресле, перед ней были бумаги, а на пороге стоял фактор Хаимек, модник в новёхонькой ермолке. Увидев так бесцеремонно вбегающую Левандовскую, она нахмурилась.

– Срочное, очень срочное дело! – воскликнула ловчанка. – Пусть Хаимек походит по коридору.

Фактор быстро исчез за дверями.

– Панна Аньела только что от меня вышла, – сказала Левандовская, – она просила, чтобы я объявила вам, что не едет в Белосток, но просит коня и возвращается к матери.

Княгиня так мало ожидала чего-то подобного, что сначала, казалось, не поняла.

– Даю слово, она возвращается к матери, – повторила ловчанка.

По лицу красивой женщины пробежал гнев, губы уже начинали что-то лепетать, не подумав, но после маленького размышления она крикнула громким голосом:

– Очень хорошо, пусть её отсюда увезут. Я рада, что избавлюсь от этой головной боли. Скажи, распорядись, пусть жених посадит её в сани и избавит меня от этой неприятной зависимости. Прошу тебя, пошли за Толочко.

Княгиня, хоть уверяла, что рада избавиться от этой тяжести, в течение какого-то времени сидела смущённая, не звала даже Хаимка, который мёрз в коридоре.

Левандовская тем временем отправила двух лакеев в две противоположные стороны за Толочко, в надежде, что один из них где-нибудь его отыщет. Это было нетрудно, потому что ротмистр с другими придворными и военными сидел ещё за завтраком. Ему даже не дали приказа, которого там все слушали внимательней, чем приказов самого гетмана; он схватился за шапку и побежал во дворец. Княгиня стояла в утреннем халатике, который был ей очень к лицу, очевидно раздражённая и нетерпеливая.

– Вы знаете новость? – спросила она шутливо, но в голосе имея подавленный гнев.

– Не знаю, княгиня.

– Панна стражниковна Троцкая, одумавшись только теперь, делает нас сиротами и возвращается к матери.

Она со смехом хлопнула в ладоши.

– Новость новостей, не правда ли?

– Но как же это может быть? – спросил словно возмущённый ротмистр.

– Так, как я вам поведала, возвращается к матери.

Толочко глубоко задумался. Большого сожаления на нём видно не было, напротив, он как-то свободней дышал. Речь у него шла только о том, как подобало поступить. Он выдохнул из глубины своей широкой груди.

– Я должен пойти, узнать, – сказал он тихо и несмело.

– И попрощаться, – прибавила гетманова, – потому что определённо, когда однажды уедет, я за ней больше не пошлю.

Княгиня села, а Толочко побежал к хорошо ему знакомой комнате стражниковны. Дверь была наполовину открыта. Панна Аньела живо ходила по покою. Услышав шаги, обернулась. Толочко поздоровался с ней поклоном.

– Может ли это быть, – простонал он, – то, что мне объявила пани гетманова?

– Что я возвращаюсь к матери? – прервала панна Аньела. – Да. Если хотите оказать мне любезность, постарайтесь о коне. Полагаю, что это пройдёт легче, чем покупка платка.

Сказав это, она иронично и униженно поклонилась.

– Панна стражниковна, – воскликнул, проникнутый какой-то несвоевременной жалостью ротмистр, – провалиться мне сквозь землю, если я в этом виноват.

– Я вас не обвиняю, и вообще никого, – ответила девушка. – Нам не о чем спорить, не о чем говорить, я уезжаю… и жалею только, что не сделала этого раньше. Прощайте.

Ротмистр попытался ещё раз объясниться, девушка повторила:

– Прощайте.

Таким образом, он вышел в отчаянии. Это внезапное решение панны, гнев гетмановой, отчаяние Толочко, всё, что скрыть было невозможно, молнией пошло из уст в уста, а так как в Высоком бездельников было достаточно, которые проводили время на переваривании слухов, посыпались комментарии, злобные суждения и намешки.

Панна Левандовская, более степенная, чем другие, хотя получила приказ, чтобы конюх отвёз девушку к матери, как навоз в поле, не думала исполнять этот приговор, брошенный в гневе. Это бы возмутило против семьи гетмана всю шляхту. Панну Аньелу, которая с уверенностью отдалась княгине, жертвуя её матери, не годилось так презрительно сбывать.

Она видела, когда ротмистр вбегал к стражниковне, и как, коротко отвергнутый, держась за голову, уходил в отчаянии. Она поспешила ему навстречу давая знаки. Толочко подошёл.

– Знаешь, пан ротмистр, на чём закончилось? – спросила она.

– Знаю, на платке! – воскликнул жалобно Толочко. – Знаю…

– Это всё из-за ваших аморов, пане ротмистр, – говорила дальше Левандовская.

Он хотел объяснить, она не дала ему вставить слова.

– Княгиня приказала прямо на фуре вывезти девушку к матери, – продолжала ловчанка, – но это так получилось в гневе; твоя обязанность: чтобы хоть прилично добралась отсюда к матери, чтобы её кто-нибудь проводил.

– Но кто же? Но как? – начал стонать ротмистр. – Чем я здесь помогу?

– Немного поможешь, – ответила Левандовская, – но знаю, что должен помочь.

И видя, что Толочко почти потерял хладнокровие, тёр себе голову и попеременно ломал руки, спросила:

– Есть кто-нибудь у гетмана?

– Как это, разве он здесь? – воскликнул Толочко. – Давка как на базаре, шум.

– Кто же там? Может, найдётся кто-нибудь из приятелей стражниковой, чтобы занялся дочкой.

Не отвечая на вопрос, ротмистр только выкрикнул. Поцеловал ей руку и пустился к гетману.

Там действительно были бурные совещания о капюшонах, об элекции, о людях, которые в те тяжёлые времена должны были встать во главе поветов.

Не около гетмана, а около известного в те времена, деятельного и хитрого Марцина Матушевича собрался этот импровизированный кружок. Был это брат полковника, платок которого, дорого оценённый, вызвал такую бурю. Пан Марцин давно был другом дома стражника, так же как другим бесчисленным семействам, коим служил умом и связями.

Толочко с огромным трудом вытащил его из-за стола, прижал в углу и горячо, но кратко, пересказал ему всю ситуацию. Чтобы заступиться за стражниковну Матушевич не нуждался ни в побуждении, ни в просьбе. Услышав, как обстояли дела, он вскочил, ища шапку.

Раболепия к княгине у него не было и, может, ему было на руку с ней поговорить. Побежал к ней.

Гетманова, которая ещё от гнева не отделалась, догадавшись, о чём шла речь, принять его не хотела. Он начал так кричать в приёмной, что ему должны были отворить дверь.

Дело с Матушевичем можно было сразу считать проигранным.

– Я пришёл к вам, – проговорил он, – по делу моей подруги, пани стражниковой, которая свою дочку доверила вашей опеке. В то, что случилось, я не вникаю, но шляхетского ребёнка так в телеге с батраком домой отослать негоже. У вас, наверное, больше друзей, чем недругов, но их привлечь в эту минуту было бы не политическим.

– Я должна ей дать карету? – подхватила княгиня злорадно.

– Это были бы пустяки для пани гетмановой и княгини Сапежины, – сказал Матушевич, – но панна Аньела не нуждается ни в карете, ни в повозке, потому что у меня есть с собой рыдван, на котором я её заберу, а для вещей найму фуру. Я пришёл только объявить вам об этом.

Княгиня сильно смутилась, передвигая на пальцах колечки.

– А если на стороне князя-гетмана во время этих осложнений не будет шляхты, – прибавил он, – чего я боюсь, пусть княгиня не приписывает это ни чему иному, только, только…

– Платку вашего брата, – прервала презрительно гетманова.

– Да, – закончил Матушевич. – Его теперь купит Коишевская в память о спасении дочери, потому что это поистине чудо, что и девушка, и приданое не досталось старому, достойному Толочко, которому не жена нужна, а деньги и тёплая печь, за которой бы сидел.

Матушевич спешно достал часы, посмотрел на них и, поклонившись, отошёл к дверям, а княгиня не собиралась ему отвечать.

Грустно было в Кузнице у пани стражниковой Троцкой с тех пор как её неблагодарная дочка покинула её ради княгини-гетмановой. Всегда энергичная, деятельная, отважная, Коишевская была теперь так погружена в мысли, что панна Шкларская, которая из милосердия жила при ней, не имея храбрости оставить её одну, часто по три и больше раза должна была о чём-нибудь ей говорить, прежде чем узнавала ответ. Развлекала её как могла и умела, приводила гостей, выдумывала богослужения, создавала слухи, которые могли отворотить её мысли от дочки; это всё ничуть не помогало.

Иногда Коишевская пробовала привязаться к маленькой Скрынской, брала её на колени, ласкала, сажала рядом, но этот чужой ребёнок, вместо того, чтобы принести ей утешение, притягивал воспоминания об Аньеле, когда была ребёнком.

В конце концов Шкларская сказала себе, что от больших болезней нужны и лекарства сильные. Влияние намащённого слова, казалось ей единственным средством, которое может исцелить эту кровавую рану.

Жил в то время недалеко от Белостока, в монастыре, монах, известный благочестием и аскетической жизнью, о котором рассказывали чудеса. Одни считали его святым, другие еретиком, только определённо, что старичок имел восхитительный дар слова, власть над людскими сердцами, которой только Бог одаряет избранных. Жил этот старец на свете, но был оторван от него, совсем не уважая того, что свет ценил превыше всего, в людях видел только людей, а пастуха ставя наравне с самыми достойными сановниками Речи Посполитой. Но для бедных, страдающих, измученных и плачущих слово утешения, выходящее из его сердца, было бальзамом.

Он умел утешать, а часто, положив руки, когда благословлял несчастного, чудесно его исцелял. Говорили о таких примерах, что те, кто шли к нему, обезумевшие от отчаяния, возвращались с радостной улыбкой резигнации.

Также простачки и те, кто славился мудростью, смирялись перед ним и с благодарностью целовали край его облачения.

Шкларской посчастливилось знать его и приобрести его расположение. Пришла ей немного странная мысль искать помощи для стражниковой у старого богобоязненного монаха. Поехала в монастырь, с большим трудом попала в келью, с разрешения настоятеля, и нашла монаха, погружённого в чтение святого Бернарда.

Минуту он глядел на неё.

– Дитя моё, что привело тебя сюда в мою келью? – спросил он. – Наверное, не простое любопытство, не тоска по мне. Что-нибудь мучает тебя?

– Отец мой, – живо ответила Шкларская, – ради себя я бы вас не беспокоила, ибо не годится беспокоить святых людей из-за любой заботы, но послушайте меня, отец.

И Шкларская начала ему рассказывать историю Кошевской и её ребёнка. Старик слушал, только иногда слегка подёргивая плечами, или поднимая вверх глаза.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он. – Время вылечит эти раны. В самом деле, грустно то, что мы дожили до того, что последний узел, который держал семью, любовь к родителям, уважение к ним, был разорван. Но Бог знает, почему мы проходим великое испытание.

– Отец мой, отец мой, – целуя его руку, прибавила Шкларская, – вы бы эту боль моей достойной подруги одним словом могли излечить, потому что ваши слова творят чудеса.

– Молчи, – воскликнул монах, – не моё слово, а Божья сила делает чудеса. Бог часто помещает свою благодать в недостойном сосуде

– Отец, сделай милость, – бросаясь к его ногам, воскликнула Шкларская, – поедем к ней со мной. Побрани её, утешь, излечи, пусть забудет о неблагодарном ребёнке. У неё на воспитании есть девочка-родственница, она к ней привяжется, та заменит ей дочку.

Монах поглядел на неё сверху.

– Как же видно из твоего слова, что ты ни сердца матери, ни ребёнка не имела. Что может заменить потерянную любовь?

Шкларская стояла на коленях у ног монаха, потом пошла к настоятелю, вернулась к нему, умоляла, пока, наконец, он не обещал ей ехать.

На следующий день на простой повозке, с чётками в руках старец ехал в Кузницы. Там уже знали, какого Бог дал гостя. Стражникова ждала на крыльце. Прямо с повозки он пошёл с нею и домочадцами к образу Богородицы для молитвы и литании.

Потом они сели около старца, слушая его вдохновенные слова.

В его глазах были слёзы, а руки дрожали, казалось, духом он блуждает где-то далеко. С Коишевской не разговаривал, не старался её утешить, всё же его слова, на первый взгляд равнодушные, приводили к спокойствию и измученная душа черпала в них отраду и силы.

– Текут ваши слёзы, – говорил он, – и страдают сердца, и тревожатся души, так как пришло время, когда все народы, как Христа на Масличной горе, охватывает великая тревога, ибо приближается час испытания и мученичества. Видите эти знаки времени! Вот родители отказываются от детей, а дети сбегают из-под благословенной власти тех, кто дал им жизнь. На наши одежды плюют те, что нас не знают… падают костёлы… а поднимаются под небеса дома разврата, дворцы и дома того разума и науки, которая, лишённая смирения, слепая, скоро будет знать только себя… хоть их старшие сёстры, все равно мудрые, сегодня прахом и мусором лежат в могиле.

Плачьте, потому что эти слёзы здоровые, а кто плачет, тот не богохульствует.

Что значит потеря одного, хоть бы самую дорогую жемчужину потерял, когда тут целое человечество потеряло Евангелие, которую им принёс Христос. Мы, как евреи в пустыне, снова молимся золотому тельцу и живым тельцам, одетым в пурпур.

Вы потеряли дочку? А люди на долгие века потеряли свет и будут ходить в потёмках, потеряли вождя, разогнали капелланов и ввели равенство между собой, не чтобы себя поднять, а чтобы понизить вышестоящих, а под предлогом свободы объявили своеволие королевой и установили права, когда самые святые Божьи законы выгнали из своих сердец.

Вы говорите, что дочка ушла от вас к большой пани, что та обещала заняться её судьбой… а не чувствовала того, что та, которая отбирает ребёнка у матери, ничего хорошего сделать не может, потому что не имеет сердца.

Наше великие стали примером распутства, вожди ведут к пропасти. Убогая толпа жаждет богатств, которые отравляют, и завтра кожура о них напоминает. Это страшные знаки на земле… а прежде чем эти цветы распустились, веками должна была накопиться какая-то гниль, чтобы питать их.

Ты плачешь, дитя моё, – сказал он, обращаясь к стражниковой, – но мы все должны тонуть в слезах, так как то, что случилось с вами, завтра будет со всеми, и никто не захочет уважать ни седого волоса, ни разума, ни добродетели, ни силы духа, черпаемой от Бога, и скажут, что все равны. Зачем послушание, когда нет уже никакого уважения к власти, и когда нет Бога? На нашу родину сошёл поток греха с гор, издалека, и со спокойных наших границ. Большие воды всегда несут ил и навоз… но на них потом взойдёт новое зерно Божье. Бог терпелив, ибо вечен.

Стражникова слушала и плакала, но на её сердце было легче, по крайней мере её ребёнок был не единственным чудовищем, но бедным слабым существом, которое несли течения.

Казалось, он говорил непонятные для простачков вещи, но какой-то силой его слова отворялись головы и сердца… в них входила правда.

Среди этих прерывистых пророческих жалоб затихло… во дворах подул какой-то ветер, старый монах понизил голос, замолчал. Чего-то ждал…

Шкларская первая услышала грохот кареты и голоса на крыльце. Она и стражникова догадались о каком-то госте и встревожились, как бы не прервали монаху елейного обращения и не закрыли ему уст. У Шкларской не было времени встать, чтобы предотвратить вторжение навязчивого, когда дверь широко отворилась и в них показался серьёзный Матушевич, ведя за руку Аньелу.

При виде её Коишевская крикнула, вскочила, словно хотела бежать, и не имела сил двинуться, а Аньела тем временем припала к её коленям и, обняв их, начала рыдать. Коишевская, которая хотела оттолкнуть неблагодарную, взглянула на старого монаха. Он молился, сложив руки. И её руки раскрылись и потянулись к ребёнку.

Она схватила её за голову, покрывая пылкими поцелуями.

Старец, встав, благословил.

– Заблудшая овечка возвращается домой, – воскликнул он, – пусть отворят ей ворота и сердца. Простите ей, как хотите, чтобы Бог вам простил.

Матушевич, очень богобоязненный, только увидев монаха, которого давно почетал, бросился к его рукам, целуя их.

– Отец, пожалуй, милость Божья вас сюда в этот день и час. Накажите согласие и забвение вины!

Старец немного отошёл назад перед настойчивостью своего поклонника.

– Красивы ваши слова, – сказал он с горечью, – красноречия и проницательного взора вам хватает, когда смотрите в чужую душу. Загляните же в собственную. Кто же создал этих непослушных детей, если не ваша вздорная жизнь… не жадность ко всему, что бренно, и забвение о том, что вечно? Кто же отец разврата, если не те ваши избранники, дворы которых стояли открытыми, как кабаки, дабы спившийся народ потерял разум? У нас был добродетельный Лещинский и мы его толкнули в изгнание, потому что вам было по вкусу бессмысленное распутство. На родине люди охотились на людей.

– Отец, – прервал возмущённый Матушевич, – не мы это начали…

– Но вы закончили, – сказал старец, – а теперь, когда захотите остановить испорченность, захотите порядка и пожелаете мира, любви и согласия… не найдёте их.

Затем старец вдруг остановился, сел, опёрся на руки и ударил в грудь.

– Моя вина, – сказал он, – давайте не будем пророчить плохого, Бог велик и милосерден. Вот мы видем пример… Он послал утешение для сердца матери.

Сказав это, он встал, выпрямился, поднял глаза к небу и начал потихоньку молиться… и, повернувшись, благословил рукой над головами и задержал её, словно из неё текла оживляющая сила туда, где её больше было нужно.

Потом все долгое время находились в каком-то блаженном успокоении, не смея ни уст открыть, ни глаз поднять, а когда хозяйка наконец, опершись на плечи дочки, хотела встать, чтобы пойти благодарить старца, потому что своё счастье приписывала его молитве… она в испуге крикнула – монаха уже среди них не было.

С посохом в руке он шёл назад в свой монастырь.

конец

Сан-Ремо

1886

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Последние саксонцы

Последние саксонцы (Август III) исторический роман

Том I

Том II