Юзеф Игнаций Крашевский

Русский. Мы и они

Перевод с польского – Бобров А. С.

© Бобров А.С. 2024

Русский

картинка из 1864 года, нарисованная с натуры

MOSKAL

OBRAZEK Z R. 1864

narysowany z natury

All is true

В те счастливые времена безразличия, когда недавно созданное великодушным Александром I Королевство Польское, к которому прибавили потихоньку нашёптанную надежду на присоединение захваченных провинций, занималось народным войском, польскими орлами и вызовом из могилы воскресшей родиной, когда наши учёные всерьёз говорили о примирении с Россией и о том, чтобы разделить с ней судьбы, прибыл с гвардией в Варшаву молодой офицерик, довольно красивый блондин, элегантной внешности, по имени Александр Петрович Наумов.

Наумов по чистой случайности попал в гвардию к аристократам и дворянам. Он был сиротой, сыном какого-то мелкого должностного лица при Эрмитаже. Ещё ребёнком он слонялся по приёмным, где члены царской фамилии часто его видели. Парень был смышлённый и очень милый, некая княгиня очень ему симпатизировала; в результате её протекции, вовсе не спрашивая о призвании, ребёнка, как только он немного подрос, определили в одну из войсковых частей.

Когда кого-нибудь сделают той машиной, которая называется солдатом, – в России считается самой большой милостью. Саша вырос как стрела, к счастью, не подурнел, напротив, похорошел, отличался среди сверстников, если не чрезвычайными талантами, то большим добродушием, мягкостью и послушанием старших.

В стране, в которой смирение пробивает не только небеса, но стены дворцов, смышлённый, красивый, услужливый и вовсе не гордый Наумов должен был сделать прекрасную карьеру Таким образом, он дошёл до того, что вместо линейного полка, был помещён в гвардию. Так как ему было тяжело в этой дорогостоящей броне содержать себя на одну пенсию, назначили ему в дорогу милость, дополнительное пособие; а то, что Наумов был образцовым солдатом и совсем не боялись, что в Польше он заразится свободомыслием, то его определили в Варшаву.

Мы добавим, что, кроме этих качеств Саши, о которых мы упомянули, у него было доброе сердце, честная натура, а столица, в которой он провёл детство, легкомысленное общество, которым был окружён, ничуть его не испортили. Иногда бедность бывает тормозом для плохого.

Наумов должен был быть, так сказать, положительным, потому что было не на что отпустить поводья жизни. К счастью, сердце также имело в нём больше сил, чем пылкости. Сирота больше тосковал по семье, которой у него не было, по привязанности, которой не вкусил, чем по лёгким удовольствиям жизни, на всю пустоту которых насмотрелся. Будучи не в состоянии и не желая разделить безумие своих товарищей, он больше чувствовал к ним отвращение, чем склонность. Было в нём что-то простодушно-поэтичное; сам он совсем не был поэтом, он очень любил поэзию и целыми часами готов был ею упиваться. Это был не настолько самостоятельный ум, чтобы что-то сам мог создавать, но открытый, дабы принять всевозможную красоту.

Среди соратников Наумов считался обычным человеком, не имел достаточно отваги, чтобы снизойти до малейшего остроумия, молчал, когда был счастлив, молчал, когда гневался, молчал, когда был весел, только одно чувство могло открыть его уста, но, постоянно о нём мечтая, ещё с ним не встретился. Наумов, хотя служил в гвардии, французского языка почти не знал, немецкий немногим лучше, впрочем, никакого другого языка не знал. Пел только русские песни чистым и непоставленным голосом, горячо любил музыку, но столько её знал, сколько ему Господь Бог влил в душу, а солдатские хоры с ней освоились. При этом он во всём был очень ладный мужчина, высокий, плечистый, светлый блондин, белый, румяный, с голубыми, полными грусти, глазами, с лицом, почти всегда мягко улыбающимся.

Переселение из Петербурга в Варшаву помогло Саше узнать совсем новый мир. Он недоумевал, видя, как при очень строгом правлении великого князя Константина, при самых сильных намерениях укротить и подчинить этот несчастный народ, из него брызгала врождённая свобода, о какой в столице царей представления иметь не могли.

В фигуре, движениях, словах даже самого обычного гмина был виден народ, который испокон веков привык к свободе, который чувствовал себя человеком и даже в кандалах рабом быть не умел. Его также чрезвычайно поразило обаяние польских женщин, которых вековая цивилизация подняла высоко, облагородила и придала им физиономию, которая светилась душой.

Самые красивые русские дамы – это живые статуи, иногда очень изящные, но всегда источающие только чувственное легкомыслие. Молодой человек очень удивлялся, что в простых служанках, которых встречал в городе, он находил больше скромного благородного обаяния, нежели в известных аристократических красавицах, украшающих царские салоны.

Хотя у нас всегда было негативное отношение к русским, непреднамеренно чувствуя в них инструменты идеи совсем противной нашей народной миссии, всё-таки при правлении Александра мы были ближе, чем когда-либо, к примирению. Не все польские дома закрывались перед русскими, принимали их в обществе и мы имели много примеров поляков, женатых на русских девушках, полек, вышедших замуж за русских юношей.

Наумов как раз попал на эти минуты безразличия, против которого только малая горстка более горячих потихоньку протестовала. Служба в гвардии при в. князе Константине была так рассчитана, что солдаты и офицеры не имели времени ни на что, за исключением своего солдатского обучения. Мучили приготовлением к муштре, бесконечными манёврами, охраной, а время было так рассчитано, чтобы его на размышление, на внутреннюю работу совсем не оставалось. Не было это делом случая, но, как мы сказали, преднамеренным расчётом; ни в должностном лице человека, ни в солдате самостоятельного, мыслящего существа видеть не хотели.

Великий князь терпел всё, кроме книжек и малейшего симптома того, что в то время называлось вольнодумством. Боялись заговоров, карбонаризма, предчувствовали эти конвульсии, которые должны были породить бесчеловечное угнетение. Как солдаты, которых в то время так мучили на смотрах, что у них часто кровь носом и ртом шла, угнетаемый народ также собирался взорваться кровью. Не могли справиться иначе с ожидаемым возмущением, как умножая и увеличивая их причины, то есть тиранический гнёт. В войске очень бдительно следили за самыми маленькими симптомами самостоятельности, называлось это духом, потому что в действительности происходило от духа.

Наумов, большой педант, парень мягкий и покорный, отлично обученный офицер, был в большом фаворе у князя, который считал его простым добродушным созданием. Почти не было дня, чтобы он не покрутил его за ухо, что у Константина было доказательством большой милости.

– Смотри, Куруто, – говорил он часто своему фавориту, – вы мне всегда хвалите этих ваших худых поляков, есть между ними ладные ребята, нечего сказать, но покажи мне хоть одного такого широкоплечего дуба, не холопа, как Наумов. Этот создан солдатом, а притом, хоть пороху не боится, его не изобретёт. Для солдата это преимущество.

Наумов, лучше познакомившись с Варшавой, как множество других русских в то время, влюбился в неё и в Польшу. Не знаю, каким случаем, он где-то познакомился с одной очень красивой девушкой, дочерью мелкого урядника из комиссии Казначейства. Её мать, когда отец давно умер, жила на небольшую пенсию за выслугу лет, сын служил в каком-то бюро, был женат и жил отдельно. Мать с дочкой занимали очень скромную квартирку на Тамке, в которую Наумов сумел напросится, втиснуться и вымолить, чтобы ему разрешили бывать. Эта красивая девушка, Мисия, живая, проворная и смелая брюнетка поначалу шутила над этим белым русским, он немного её смешил, немного забавлял, иногда раздражал, она постоянно с ним ссорилась, но кое-как его сносила.

Девушка была воспитана очень старательно, а природа одарила её богато, благородным сердцем, живым и открытым умом. Мисия, хотя не была абсолютной красавицей, имела бесконечно много жизни и обаяния, вся её фигура была полна энергии и, несмотря на это, была удивительно скромна и женственна. Познакомившись с Наумовым, вовсе не делая в отношении него проектов, она решила его, как говорила, цивилизовать и сделать из него человека. Сразу влюблённый Саша поддался очень охотно всему, что с ним хотели сделать. Мать смотрела на это не без некоторого опасения за свою любимую дочку, но так ей верила и так высоко ценила её разум и сердце, так была ею завоёвана, что ни в чём сопротивляться ей не могла.

Поведение Миси с этим молодым русским, который, как она говорила, прицепился к ней, было чрезвычайно удачным. Поначалу она вовсе не хотела видеть в нём ни любовника, ни будущего претендента на её руку. Она обходилась с ним почти так же, как со взятой на воспитание собачкой, которую отучает от неприличия, а учит служить, приносить и охранять. Эта учёба была не столько салонных обычаев, потому что Наумов очень прекрасно умел держаться в обществе, сколько новых для него понятий и представлений. Наполовину шуткой, наполовину всерьёз его сначала вынуждали учить польский язык, вместе с ним пришли польские идеи. Мисия не меньше его муштровала, чем великий князь Константин своих солдат; хотела сделать из него поляка, и это преображение с помощью чёрных глаз отлично ей удалось. Они постоянно друг с другом ссорились, то есть Мисия его ругала за всё, он всё принимал с добродушной, сердечной улыбкой. Только раз, когда машинально вырвалось какое-то проклятие на всё племя и русский народ, Саша или пан Олес, как его там называли, встал, покрасневший, и голосом, в котором чувствовалось глубокое возмущение, решительно провозгласил:

– Не проклинай, пани, народа, ты знаешь его только по тем изгнанникам, которых к вам бросают; у народа есть сердце, у народа есть будущее; в чём же его вина, что от вековой неволи упал? Пусть над ним засветит солнце свободы, пусть на него упадёт роса добродетельной науки, пусть его раскуют и развяжут, и увидишь, пани, что он может быть народом великим и достойным любви.

Мисия, смотря на него, побледнела, задумалась и подала ему руку, она смогла оценить в русском эту честную любовь к родине; однако, несмотря на это, она ответила ему полушутя:

– Если бы даже вас расковали, вы будете ещё долго носить на шее следы этого ярма, с которым ходили веками.

Наумов вздохнул и на этом беседа закончилась. Отношения с ним Мисии, в которых никогда о любви даже и речи не было, протянулись очень долго; Саша досконально выучил польский язык, а что больше, его понятия полностью изменились. Рождённый с добрыми наклонностями, он получил пользу от этого нового воспитания женщиной великого сердца и ума. Привязанность его к ней была какой-то спокойной идеальной любовью, тем большей силы, что внешне она выглядела только сердечной братской связью. Мисия также привязалась к ученику, хотя ему этого вовсе не показывала, но позднее ссорилась уже только для формы, а когда Наумов случаем в течение нескольких дней их не навещал, Михалина была грустная и беспокойная.

Мать, несмотря на её веру в дочь, эти отношения, которые легко принимать не могла, очень беспокоили. Как очень ревностная католичка, как особа рассудительная, хорошо знающая, что две веры в браке всегда, рано или поздно, являются причиной разлада, если один из партнёров не сможет преобразить другого, предвидела грустные последствия этого романа, но когда однажды упомянала об этом в скобках дочке, Мисия ей решительно отвечала:

– Если бы я собиралась за него выходить, то сначала уж переделала бы его в католика.

Это продолжалось полтора года, мать потихоньку плакала и терзалась, заболела, в конце концов, и умерла, но к ложу умирающей пришёл заплаканный Наумов и старушка их обоих благословила.

Через несколько месяцев они стояли у алтаря. Невероятно удивлялись и этому бедному гвардейцу, который мог ожидать более прекрасной партии в России, и бедной девушке, что могла пойти за русского. Наумову нужно было преодолеть неслыханные трудности, пока не получил разрешение от великого князя. Вскоре после этого он вышел в отставку и ему дали очень хорошее место в комиссариате, оставив его в Варшаве.

Ещё перед революцией 1831 года какие-то интриги, с которыми в русских бюро не трудно, привели к внезапному переезду супругов даже в Одессу. Михалина и её муж, вполне уже привыкшие к обычаям приёмной родины, с крайней жалостью покинули Варшаву. Михалина гневалась, проклинала, плакала – ничего не помогло, нужно было ехать с мужем в это изгнание на другой конец света.

К счастью, Одесса в то время, как весь тот край за ней, была гораздо более польской, чем сегодня, можно сказать даже, полностью польской. Отношение её с Подольем и Украиной, огромная торговля зерном, отличные морские ванны приводили туда множество обывателей из Украины и Подолья. Более богатые имели там свои дома и магазины, а в околице – значительную собственность и колонии. Россия не имела ещё времени и мужества взяться за искоренение народных чувств; она инстинктивно посягала на это, но не смела признаться в системе, потому что в эту эпоху было больше уважения к главным народным правам, больше стыда и страха перед мнением.

Русские притворялись ещё очень либеральными, толерантными, друзьями всяких народностей, в окрестностях Одессы закладывали новую Сербию, а поляки в этом городе вовсе не казались им ещё вредными. Несомненно, ждали, чтобы обещания Екатерины, которые были повторены в её манифестах по разделу страны, подтверждающие уважение религии и народности, немного состарились.

Даже при Николае, когда уже ни Европы, ни европейского мнения не боялись, искоренение народных чувств шло очень тихо и осторожно, пока незабвенный Бибиков не осмелился посягнуть на права, язык и религию. Он заверил Николая, что всё это может вырвать без сопротивления, он добился от тогдашних маршалов шляхты подписание унизительной петиции об уравнении этих провинций в законах и судебной власти с Россией. С этой поры быстро пошла ортопедическая операция, в результате которой все провинции постепенно должны были стать русскими.

Семейство Наумовых революция застала в Одессе. На её хоругвиях стояла надпись: «За нашу и вашу свободу». Поэтому Наумов мог смотреть на неё молча, когда жена его вовсе не скрывала горячее к ней сострадание. Спустя пару лет, когда два первых ребёнка у них умерли, родился сын, которого Михалина сумела как-то в секрете крестить по-католически и дала ему имя Станислава. А так, как дети, которых она очень хотела, не выжили, она предложила маленького Стася до семи лет одеть в рясу св. Франциска, как то у нас бывало в обычаи. Это, может, вызвало бы какой-нибудь донос, слежку и преследование, но честный Саша, беспокойный из-за какой-то муки, с которой его обманули поставщики, подцепил лихорадку и умер. Бедная вдова, схоронив его останки на берегах Чёрного моря, сама тут же решила вернуться в Варшаву. Друзья мужа легко сделали для неё довольно значительную пенсию по службе, а в дополнение что-то ещё на воспитание ребёнка до его совершеннолетия.

Пани Наумова терпеть не могла Одессы и, продав как можно скорей всё, что только имела, поспешила в прежнюю свою квартиру на Тамке. Она заранее писала брату, чтобы эту квартиру обязательно нанял для неё; там протекли наиболее счастливые годы её жизни, хотела туда по ним плакать и тосковать, по потерянному счастью.

В трауре, который никогда уже снять не собиралась, с маленьким Стасем на руках она отправилась в то жилище, которое ей теперь показалось странно разрушенным, грустным и бедным. Она вся отдалась этому ребёнку, был это внешностью живой образ отца, но с душой несравненно более горячей, материнской. Имел доброту и мягкость Саши, но с энергией и свободным духом матери. Единственный ребёнок, изнеженный, выросший в поцелуях, согретый чрезмерной любовью, он вымахал, как вырастают те дети, колыбельку которых окружает сильная привязанность.

Читатель уже, быть может, предчувствует в этом мальчике героя романа; мы должны были этой генеалогией объяснить феномен русского-поляка, которого не создало наше воображение, потому что не один он сражался в рядах защитников Польши. Было их много, понимающих, что наше дело не отказалось от старой надписи на своей хоругви: «За нашу и вашу свободу». Русское правительство только через год после первых вспышек в Варшаве сделало эту искусственную агитацию, якобы патриотическую, которой смогло сбаламутить незрелый народ.

Его испугали те симпатии, которые начинали к нам проявляться, через уста оплаченных журналистов он смог внушить, что марание польской кровью и уничтожение целого народа было для России потребностью, необходимостью.

Шум наёмной прессы заглушает сегодня всякие проявления возмущения, которые даже и в России вызывают используемые против нас средства, но когда весь этот шум утихнет, те, что сегодня достойны названия человека, должны будут стыдиться за собственный народ.

* * *

С болью от потери мужа, одиночества и беспокойства пани Наумова впала в род странной меланхолии, стала весьма набожной и мучилась той мыслью, что Господь Бог покарал её за брак с иноверцем. Это так глубоко укоренилось в её убеждении, что вся жизнь превратилась в род покаяния и отравила её остаток. Она не ведала, что делать со Стасем, за будущее которого боялась, была вынуждена скрывать его католицизм, тревожилась, как бы его не вынудили к отступничеству, плакала целыми днями и впала в болезненное состояние, от которого появилась горячка и в конечном итоге чахотка. Увидев, что она слабеет, предчувствую недолгую уже жизнь, беспокоясь, ещё больше ухудшила своё состояние, так, что, несмотря на самые большие старания, прежде чем Стась дорос до восьми лет, остался полным сиротой.

По правде говоря, у него был дядя, который занимал уже довольно значительную должность в комиссии Казначейства, но был это человек холодный, обременённый семьёй, равнодушный к сестре и её ребёнку, который тут же избавился от упавшей на него опеки, прося принять маленького Стася в кадетский корпус. Среди причин, которые его к этому склонили, был также и страх, чтобы не отвечать позже за его католическое воспитание. Какой-то петербургский комитет опеки офицерских сирот взял на себя дальнейшую судьбу несчастного ребёнка, не от избыточной заботы о сироте, но главным образом из-за того, что на каждой такой единице, которую опекали, воровали немного бюро и чиновники. Курочка по зёрнышку клюёт.

Бедного мальчика привезли вместе с другими, закутав в грубый кожух, прямо в Петербург. Ребёнок оказался в группе ровесников, не в состоянии с ними разговаривать, потому что ни одного слова по-русски не знал, чуждый всему, что его окружало, испуганный и опечаленный.

Но дети и молодёжь имеют ту чудесную силу быстро привыкать к любой обстановке, и Стась, хотя иногда ему хотелось плакать, вспомнив мать, хотя в снах он часто её видел, быстро справился со своей бедой. Капеллан корпуса вскоре с ужасом заметил, что ребёнок крестился по-католически, знал только польские молитвы, носил на груди крестик неправославной формы и, как он это назвал, был некрещённым. Ибо католическое крещение у фанатичных русских не является действительным. Наконец самого имени Станислава не было в греческом календаре, поэтому его окрестили заново, а по какой-то причине сменили имя на немного похожее на то, дав ему имя Святослава. Легко понять, что ребёнок в этом возрасте, находившийся под постоянным влиянием другого мира и обычаев, вскоре должен был забыть о прошлом.

Так и случилось. Маленький Наумов из польского мальчика был полностью переделан в чистого русского.

Но в первых впечатлениях ребёнка есть великая, непонятная сила; они могут стереться более поздними, однако, малейшее прикосновение будит те молчаливые струны, которые первый раз задрожали от материнского голоса.

Устройство всех военных заведений, особенно во времена Николая, было чрезвычайно рассчитано на то, чтобы из живых людей сделать угодливых кукол. Преподаватели и надзиратели бились над той проблемой, как воспитать человека, ломая в нём самостоятельность и волю. И, как птицам обрезают крылья, чтобы не улетели, так этим несчастным воспитанникам деспотизма ломали чувства, принуждали умы, чтобы стали только послушными инструментами одной и единственной воли царя.

Правда, кроме него, никто в России своей воли не имеет, а кто её проявляет, является мятежником. Всякую власть воплощает царь, от канцлера государства вплоть до капрала, все начальники являются помазанными императором, являются от него командированными для исполнения своих обязанностей, но над ними снова различные ступени власти, которые их угнетают.

Кодексом права, в соответствии с их понятием, есть императорская воля, объявленная в письменном виде; царь может её изменить, приостановить и придать ей обратную силу. Общие правила для них не существуют; Божьи законы и права народов являются ересью по мнению царизма.

В первые мгновения польского движения 1861 года, когда послали какого-то военачальника в Сувалки, который вёл там себя по-солдатски, один из судейских чиновников противостоял ему, утверждая, что его поведение было противно закону. Невозможно выразить, какое изумление охватило русского, когда он это услышал, ссылка на закон была для него дерзостью, о какой не имел понятия.

– Закон! – закричал он. – Какой закон? Я тут с руки царя, а то, что я приказываю, является единственным законом.

Поэтому наиболее бдительно наблюдали, чтобы заранее привить молодёжи это слепое послушание живому богу. Николай этот вид безумия в введении идолопоклонства довёл до того, что издали катехизис: «О чести цезаря».

Несмотря на все цитаты из Священного Писания в поддержку этой теории, это старый языческий цезаризм, достойным Калигулы и Гелиогабала, но она несовместима с христианской идеей. Особенно следили за молодёжью, чтобы не допустить к ней даже тени того страшного вольнодумства, которого главным образом боялись. Иногда Николай в глазах детей высматривал некую порочную склонность, а когда ребёнок смотрел на него смелей, тут же его наказывал, дабы на всю жизнь отучить его от своеволия и внушить спасительный ужас. Несмотря на эти чрезвычайные усилия убить в молодёжи дух, Господь Бог бдил, и те монастыри, удерживаемые в самой строгой дисциплине, под гнётом сурового деспотизма выдали много людей, более полных энергии и чувства собственного достоинства.

Когда человек, имеющий в руках власть такого гигантского масштаба, предпринимает чудовищное кощунственное дело, некая невидимая сила все средства, используемые к плохому, чудесно обращает на хорошее. Так случилось с русскими образовательными учреждениями и университетами, на которых повеял издалека неуловимый дух века, не удержали его ни шлагбаумы границы, ни цензура, доведённая до крайней смехотворности, ни намеренные сталкивание молодёжи на дороги безумия и порока, чтобы оторвать её от науки и размышления.

Наумов при доброте и мягкости отца имел также немного от натуры матери. Был весьма благоразумный, легко учился, но ужасно проказничал и всё запретное было для него очень привлекательно. Хотя перед старшими принимал он покорную физиономию, по его губам блуждала ироничная улыбка, а когда начал подростать, прежде чем приступил к катехизису о чести царя, выучил много запрещённой поэзии Пушкина и Рылеева. Всё, чего ему велели учить, он схватывал с лёгкостью. Он окончил военную академию с очень прекрасными свидетельствами, но, несмотря на рост и хорошую выправку, из его глаз смотрело что-то такое, какое-то такое имели о нём представление, что его послали в линейные полки.

Было это явной немилостью, которой был обязан тому, что перед своим начальством не особенно унижался, слишком чувствуя себя человеком. В двадцать с небольшим лет вся жизнь ещё перед нами, никто в эти годы не заботится, вступая в неё, куда опереть ногу, чувствует в себе гигантскую силу, и знает, что дойдёт, куда хочет. Наумов, освобождённый из заключения, тяжёлой дисциплины военных учреждений, вылетел в свет как птичка, особо не заморачиваясь причинённым ему вредом. Полк, к которому был он приписан, стоял в Лифляндии, и в самом начале, когда докладывал генералу, командующему им, его встретила пара таких премилых голубых глаз, что он совсем от них потерял голову.

Эти глаза принадлежали старшей дочери генерала, Наталье Алексеевне, они смотрели на мир только лет двадцать, но столько уже на нём видели и так хорошо его понимали, словно рассматривали его пятьдесят лет. Действительно, интересные мужские типы встречаются в русском обществе, но особенно в высших сферах есть женские фигуры, являющиеся сплавом варварства с цивилизацией, какого нет нигде на свете, кроме России.

Наталья Алексеевна, издалека похожая на светлого ангела, вблизи была одним из тех феноменов, для анатомического разбора которых потребовался бы скальпель Бальзака.

* * *

Отчитываясь пану начальнику, который внимательно приглядывался к петербургскому посыльному, ища в нём сразу какой-нибудь скрытый недостаток, так как хорошо понимал, что без него из академии в линейный полк его бы не выслали, Наумов смутился под огнём голубых глаз Натальи, стоявшей за отцом и немилосердно обстреливающей прибывшего рекрута. Все без исключения офицеры любили её, она должна была пополнить число их, сразу взяв штурмом юнца. Увы! Это слишком лёгкая задача, когда глаза взывают, обещают, говорят и, казалось, сулят неземной рай… избраннику… Быть этим избранником так мило… когда ещё не знаешь, что есть женщины, для которых все по очереди по полчаса являются их единственными.

Наталья, воспитанница Смольного монастыря, потом петербургских салонов и двора, образованная, испорченная, живущая головой и чувствами, а не сердцем, имела тот обманчивый внешний вид идеального существа, который часто соблазняет и подвергает тяжким испытаниям. Сирота, потому что давно потеряла мать, любимица отца, избалованная, прежде чем прикоснулась к жизни и её обязанностям, она упилась уже мыслью о всевозможном пороке.

В столице он столь явный, что разминуться с безнравственностью невозможно; пальцем показывают на всех любовниц всевозможных знаменитостей, любовников всех дам, скандальные истории являются ежедневной пищей салонов, жизнь, понятая как осторожное удовлетворение всевозможных фантазий человека… чем выше кто стоит, тем больше тому разрешено шалить… тем, кто ещё выше, можно всё. Наибольшее уважение окружает испорченных существ, лишь бы имели поддержку, успех и силу, через фаворитов делают свои дела, улаживают запутанные споры, подкупают судей, получают тайные аудиенции, вовсе не стыдясь занять это место и получить с него пользу. Сказать по правде, говорится об этом потихоньку, но открыто, везде, при женщинах и девушках, которые учат теории жизни, прежде чем приступят к её практике.

Наталья Алексеевна могла рассчитывать на прекрасное будущее, была восхитительно красивой, свежей и неслыханно смелой, знала всё, что выходящая из Смольного монастыря девушка может знать: знала французский, как парижанка, английский и немецкий превосходно, играла на фортепьяно с невероятной бравадой, мило пела, а чтение романов было её любимым занятием.

Ничто не защищало её ума и сердца от фальшивого понятия задачи женщины и роли её на свете; обещала себе дурачить, очаровывать и добиться высокого положения… будь что будет. Задумавшись, она не раз улыбалась сама себе, рассчитывая, что должна выйти за немного старого мужчину; в её планах на первом месте стоял брак такого типа, с любовником вдобавок, одним или несколькими, с большим состоянием, с именем, с путешествиями, Парижем и т. п. Отец не был богатым; помимо Натальи, было ещё две сестры и сынок, который уже ходил в пажеском мундире; и хотя полк был дойной коровкой, он не мог дать приданого, потому что жили по-пански. Наталья знала, что своим будущим может быть обязана только себе. Она не заботилась, однако, о нём чрезмерно, чувствовала, что первый богатый, полысевший вдовец либо измотанный старый холостяк, на которого захочет накинуть сети, будет её добычей. Тем временем она развлекалась, влюбляя в себя офицеров, ссоря их между собой и смеясь по очереди над всеми. Собственно говоря, она командовала этим полком; отец был под её приказами.

Ещё свежая и не сломленная никаким чувством, никаким противоречием, одарённая огромным талантом, Наталья имела тысячи лиц, а на самом деле ни одного. В зависимости от вдохновения, каприза она перебирала по очереди образы – серьёзный, детский, весёлый, игривый, наивный, и до отчаяния доводила своих любовников. Никогда вчерашний день и его настроение не ручались за завтрашний; после величайшей нежности, продвинутой даже до слёз, наступало холодное равнодушие и насмешки, после сильнейших ласок – самый страшный гнев, всё это без видимой причины, без логики… Переходила сразу от одной крайности в другую; она играла с изумлением тех, кто хотел её понять.

В глубине этого характера был холод испорченной, странной дочери севера, для которой инстинкт эгоизма был самым высшим и единственным правом. В церкви Наталья крестилась и била поклоны, ибо стояла на первом месте перед иконостасом, и приходилось ей притворяться набожной, но над религией смеялась и публично поносила.

В России благочестие бывает очень редко, за исключением народа, вера является тут инструментом управления, её священники – родом полицейской службы над совестью, они сами не принимают всерьёз своих обязанностей, их всегда можно купить, взять и склонить ко всему; внешние обряды здесь значат больше, чем дух Евангелие; грехи можно легко простить, не прощается только ошибка в форме. Разрешено смеяться в углу над мессой, но при мессе нужно бить поклоны. Создания, души которых нуждаются в религии, должны прибегать к католичеству, чтобы в нём найти удовлетворение. В Петербурге также множество женщин тайно бросали православие и ходили в наш костёл, чувствовали они в нём Бога, которого в их церквях не было, а в наших священниках находили людей образованных, у которых находили совет и утешение для страждущей души.

Наталья была испорченным, но прелестым и очаровательным созданием, то есть самым опасным чудовищем, какое может привлечь чистое и честное юношеское сердце.

Наумов, который не представлял себе дьявольской игры с сердцем человека, сразу попался в ловушку этих глаз и из всех офицеров полка он влюбился донельзя безумно. Для тех опытных и старших Наталья была милой игрушкой, он из неё создал себе идеал.

Вам, может быть, не раз случалось встречать в Италии одну из тех картин, изображающую красивую транстеверанку или женщину из Альбано, которых молодые художники часто выбирают для своих студий моделями; вы восхищаетесь на полотне и чертами, и выражением, и колоритом, и мыслью, которая, казалось, льётся из задумчивых очей. Вам, быть может, также случалось потом, прогуливаясь около Монте Пинчио, встретить оригинал картины, высохший, обычный, усталый, хотя похожий на тот идеал, в который художник влил свою душу.

Любовь является таким художником, что из самого распространённого материала умеет создавать мадонн и ясных богинь; чем больше любви в душе человека, чем светлее сияет избранное существо. Вот что Наумов сделал с Наталией, когда в неё так безумно влюбился. Бедняга не отдавал себе отчёта, что его обожествлённая Наталия была не той живой, ходящей по свету, а призраком его души. Он не задумывался над тем, что сколько бы раз не оставался с ней, немного остывал и испытывал какое-то болезненное разочарования, а в одиночестве воспоминанием о ней влюблялся до безумия. Не заблуждался он вовсе видами какого-то будущего, хорошо знал, что Наталия за него не пойдёт, но любил, потому что любовь была для него потребностью, а глаза этой женщины тянули его в неземные миры.

* * *

Это происходило в 1861 году, когда из малюсеньких проявлений пробуждающегося духа выросли эти гигантские события, которые являются одной из самых прекрасных и грустных страниц истории Польши.

Сразу после февральских выстрелов, после великих похорон, Россия, у которой для духа не было другого оружия, кроме кулака, а для борьбы против чувств ей нужен был штык, начала стягивать в Варшаву войска. Среди прочих полков, туда же был предназначен тот, в котором служил Наумов.

Это была минута, которая определила будущее Польши и России. Более зоркие уже видели, что в благороднейших душах родилось сострадание к нашему делу, это создало друзей деспотизма.

Из журналов, из сочинений, из самих фактов, которые позже старательно пытались скрыть, легко убедиться, что русские поначалу были воодушевлены величием той картины, которую представляла Польша. Горчаков вынужденно отступал перед этой поднявшейся волной, мы видели солдат 27 февраля, бросающих карабины и переходящих на сторону народа, полковников, которые, не в состоянии выполнить выданных им приказов, предпочитали покончить с собой; ещё минута и, быть может, российский народ, уступая благородному порыву, сам бы помогал сбрасывать с нас цепи.

Правительство, также отлично это увидев, начало искусственную агитацию, которая перешла в пьяное безумие; после первых признаков сочувствия к Польше спустили с цепей ту стаю ищеек, которые большими словами должны были сбить с толку слепой народ, заиграли на всех трубах псевдопатриотизм, а родина, которой бремя этой немного более свободной музыки приятно щекотало уши, начала танцевать, когда ей заиграли.

Но не будем опережать событий; первые новости о движениях в Польше вызвали те же чувства, которые мы видели в полках кавалерии 25 и 27 февраля. Слушались приказов, но старались не принимать участия в зверствах, а многозначительное молчание, закрытые рта, хмурые лица выдавали внутреннее беспокойство души. То, что мы пишем, это неоспоримый факт; правительство, составленное из людей без чувства, для которых кровопролитие в политических целях казалось делом простым и естественным, не колебалось ни минуты с тем, что хотело делать; народ доводили до безумию подлые подкупленные журналисты, на которых лежит пятно вечного бесчестья. Не нашёлся ни один человек совести, отваги, который бы во имя правды заступился за попранные права человечества.

Почти одновременно с приказом к маршу дошли до полка лаконичные журналистские отчёты о событиях и глухие новости о них. Наумов изумлялся сам себе, что чувствовал себя таким взволнованным и беспокойным, когда о них слушал. Неизвестно почему, ему в голову пришли его молодость, мать, туманные воспоминания о Варшаве, и бьющееся сердце рвалось, как к братьям, к тем мученикам, которых народ почтил торжественным историческим погребением. На протяжение всего этого дня он был молчалив, задумчив и чувствовал, словно его что-то тянет туда, к свежим могилам. Товарищи совсем по-разному об этом всём думали, он молчал, приходило ему в голову, что у него был там дядя и его сыновья, из которых один мог пасть под пулями русских солдат, что и он сам может быть принуждён идти на своих кровных и поднять братоубийственную руку на бедных жертв. Вся эта странная неразбериха творилась в его сердце и голове.

В этот самый вечер несколько офицеров, а среди них и он, были приглашены на чай к генералу. Алексей Иванович был хмур и задумчив; некогда он принадлежал к декабристам, но, к счастью, это не открылось, стёрлось, и теперь, когда он дошёл до генеральских погон, когда сам уже представлял царя и его власть, осуждал всякие попытки освобождения. Разделял он со многими другими то мнение, что николаевский деспотизм был преувеличенным и вредным, но верил также в либерализм и реформы Александра. Это его как бы оправдывало в собственных глазах, что поддерживал правительство. Как истинный русский, он инстинктивно терпеть не мог Польшу, мало знал поляков и то, с той стороны, с какой их знают в Петербурге. Он придерживался мнения императора Николая, который, раздражённый, однажды при Ржевуском и Радзивилле высказался о нас: «Ненавижу тех поляков, которые мне оказывают сопротивление, а тех поляков, что мне служат, презираю».

Алексей Иванович был петербургским цивилизованным генералом из разряда тех, что ко всему пригодны. Он чувствовал, что его ждёт большое будущее. Меньше всего, может, опытный в стратегии, он ожидал в будущем какого-то большого положения в столице, так как одна из любовниц графа Ад…а была его большой подругой. С мрачным лицом раздумывал он над польскими событиями, но через грусть, которую принял для порядочности, проглядывала совсем неприличная весёлость. До сих пор ему не хватало какой-нибудь возможности, чтобы дать узнать о себе, отличиться и попасть на дорогу милостей и почестей. Он сейчас ясно видел, что события в Польше могли ему предоставить отличную возможность для быстрого возвышения.

Очень кратко, но с горечью отзывался он о старом растяпе Горчакове и о тех, кто его окружал, давая понять, что он поступил бы совсем иначе…

Наталья Алексеевна была тоже очень рада будущему отъезду в Варшаву. Хотя русские гордятся своей страной и цивилизацией, когда едут на запад, они невольно чувствуют, что приближаются к Европе, и что этот мир, который они с презрением называют гнилым и старым, имеет над ними превосходство и величие учителя. Они потихоньку над ним смеются, как студенты над педагогом, но когда тот войдёт в класс, в классе тихо и в груди бьются сердца. Сердце Наталии тоже билось от мысли, что увидит одну из европейских столиц, а вдобавок одно из любопытнейших зрелищ, такое новое для русских, – революцию.

В гостиной полковника одна Наталия была легкомысленно весела; офицеры поглядывали друг на друга и, не зная что говорить, молчали… Генерал ходил, тёр остатки волос и бросал иногда бессвязные слова, из которых только можно было понять возбуждённое состояние его души. Наумов вдалеке, в тени, оперевшись на окно, был настолько погружён в мысли, что даже щебетание Наталии не обращало его внимания; девушке не понравилось, что кто-то в её присутствии смел думать не о ней. Поэтому она подбежала к Наумову, по дороге, согласно своей привычке, глядя во все зеркала, и пробудила его громким вопросом:

– Что там Святослав Александрович? Много поляков вы убили, задумавшись, вероятно, о Варшаве?

И, не дожидаясь ответа, с диким смехом, показывая белые зубки, говорила дальше:

– О, если мы там ещё попадём на революцию, тогда просить буду папеньку, чтобы у меня непременно было окно на улицу! Когда в них будут стрелять, я буду хлопать и смеяться. Слышал, отец, такую наглость? Чтобы эта горстка безумцев посмела с нами схватиться? А кто из господ офицеров лучше всех покажет себя, того поцелую… ей-Богу! Поцелую!

Наумов поднял хмурое лицо; она думала, что встретит на его устах улыбку запала и желание получить этот поцелуй, но она разочаровалась. В глазах Святослава была глубокая печаль. Она молчала, хотела получить ответ, но Наумов не сказал ни слова.

– Что вы на это скажете? – наконец она обиженно спросила.

Глухим, сдавленным голосом молодой офицер сказал тихо:

– Моя мать была полькой.

Наталия мгновение смотрела на него, потом вдруг отвернулась и начала говорить о чём-то другом. Но не прошло и нескольких минут, когда она снова обернулась к молодому человеку, и, неизвестно почему, пытаясь его соблазнить, молча подала ему руку. С её стороны был это простой манёвр кокетки, которая, хотя не любит, не позволяет, чтобы любовник её оставил. Для него эта молча поданная рука свидетельствовала о чувстве, перед которым, если бы не генерал, он упал бы на колени. К счастью, он не увидел улыбки, которая пролетела по губам Наталии как молния.

И она и генерал были того мнения, что полякам вовсе не следовало давать поблажки, что нужно было за них взяться по-николаевски. Тогда не предвидели, что система Николая по сравнению с системой Александра когда-то покажется мягкой.

С вечера от генерала офицеры разошлись по квартирам, разговаривая шёпотом между собой. Капитан пригласил к себе на пунш, и там только после первых рюмок у них развязались уста. Но, сказать правду, хотя вроде бы говорили очень откровенно, никто не открылся до глубины, всякий боялся даже самого лучшего друга, потому что у русских шпионаж настолько распространён, даже такой обязательный, что его все боятся. Притом офицеры строили из себя либеральных, поэтому полностью поляков не осуждали, а большинство было того мнения, что эту Польшу, как шар, прикованный к ноге, вечно враждебную, всегда неспокойную, нужно было однажды отдать.

Юноши тише беседовали в углах, догадываясь, что этими событиями можно было воспользоваться, чтобы выторговать какие-нибудь свободы.

Но этот разговор о политике продолжался очень недолго, сразу начали рассказывать об удовольствиях жизни в весёлой Варшаве, которую многие из них знали, о вечерних балах в зелёном садике, и беседа при помощи пунша перешла на озорные шутки, а Наумов выскользнул к дому, чувствуя на груди камень.

* * *

Наумов занимал очень скромную комнату в довольно отдалённой части городка; его слуга, вечно сонный Иван, дремал у хозяина, поэтому офицер, возвратившись домой, удивился, когда увидел в своих окнах свет и тень прохаживающегося по комнате мужчины. Он ускорил шаг и вскоре, остановившись на пороге, изумлённый, увидел военного в дорожной одежде, который, казалось, ожидает его.

Он с трудом узнал в утомлённом дорогой путнике бывшего товарища по кадетскому корпусу Генрика. Они очень дружили, но судьба их позже разделила, так как Генрик был назначен в главный штаб, а Святослав в полк. Почему они так привязались друг к другу – это тайна симпатии молодости, но и то, может быть, послужило причиной их сближения, что Генрик был родом из Варшавы, и что с ним иногда можно было поговорить о Польше. Наумов, даже став русским, любил о ней вспоминать и что-то его к ней тянуло.

Что до Генрика, тот был самым горячим патриотом; принадлежал ко всем тайным обществам, разветвлённым в военных учреждениях и университетах.

Узнав друг друга, они бросились друг другу в объятия и две их юношеские души воспряли со всей молодой горячностью дружбы. После долгой разлуки первый такой разговор есть всегда беспорядочной мешаниной слов, тысячью вопросов без ответов, воспоминаний, неразгаданных загадок. Наумов велел сразу поставить самовар и собирался угостить приезжего, когда тот ему объявил, что проведёт всего несколько часов и тут же едет в дальнейшую дорогу.

– Куда? Тебя куда-нибудь послали? – спросил Наумов.

– Нет. Еду в отпуск к семье, – ответил Генрик.

– Значит, у тебя не может быть такой срочности, – отозвался первый, – и мог бы смело мне день посвятить.

– Не могу, – пробормотал, покачав головой, Генрик, – не могу…

– Что же у тебя за срочность?

Офицер долго смотрел на приятеля, словно его изучал, словно желал, чтобы тот сам о чём-нибудь догадался, но Наумов, хотя события в Польше тронули его сердце, не имел ясного представления, какие они на него возлагали обязанности.

– Ведь вы уже знаете, – спросил спустя мгновение прибывший, – что делается в Варшаве?

– Мы знаем только из газеты и слухов, из которых немного можно узнать, а ты?

– Я, – сказал неуверенно Генрик, – мы знаем немного больше, но сначала, во имя старой дружбы, что ты об этом думаешь?

– Я, – ответил медленно Наумов, – я ещё над этим не задумывался, а потом, для меня это вещь чуждая, потому что я не поляк.

– Ты поляк по крайней мере наполовину, – воскликнул Генрик, – мать твоя была полькой, но если бы ты даже ни капли польской крови не имел в жилах, если был бы чистым русским, татарином, калмыком, разве не чувствуешь, в чём дело?

– Тише, – сказал Наумов, – я понимаю, но объясни мне, какую связь может иметь польский вопрос с освобождением России?

– Не буду тебе вспоминать нашей истории, – воскликнул молодой человек, – ты знаешь её или догадываешься, всюду, где Польша сталкивалась с Россией, сражались друг с другом две идеи – свободы и неволи; ещё сегодня покорённая и разорванная Польша так же борется за свободу, должна быть инструментом вашего выкупа. Вы должны воспользоваться польским движением, чтобы сбросить ярмо. Не видишь этого? Если вы вместо того, чтобы воспользоваться тем, что у нас готовится, обратитесь против нас, закуёте на себе цепи на долгие ещё годы. Ежели Россия не захочет понять того, что, отказываясь от добычи, деспотизма и разделов, которые для неё есть тяжестью, неудобством, может в нас получить вечного помощника и союзника для полного освобождения; если же ради самодержавия захочет нас притеснить, тогда ещё долгие годы останетесь в пелёнках и безвластии.

Пойми меня хорошенько, – говорил он дальше, – абсолютизм идёт против указанных природой вещей, предназначенных обоим странам. Величина и сила России не лежит в кощунственных завоеваниях народов, которые нужно уничтожать, чтобы их победить. Государство слишком уж обширное, не хватит ему уже внутренних сил на оживление этого ужасного гиганта, который болезненно разросся. Сколько раз уже повторяли, что предназначением России есть переливание цивилизации на восток, это предназначение она никогда не удовлетворит, коли будет вечно увеличивать изнурительную борьбу, продвигая её на запад. Если она не откажется от Польши, должна облиться её кровью, стать ненавистной в глазах Европы, все свои силы использовать на борьбу с цивилизацией и остановиться во всём шествии ещё на долгие годы. Несмотря на гигантские материальные силы, предполагаемую помощь Пруссии и Австрии, Россия исчерпает себя и её утомит этот бой, который никогда не закончится победой; может временно измучить Польшу, но даже ценой совести и жестокости никогда её полностью не победит.

Из векового опыта вы можете извлечь и тот вывод, что слишком огромные государства всегда есть только подготовкой великого краха, они угождают гордости деспотов, но не имеют условий долгой жизни; потом от самого лёгкого сотрясения они распадаются на части, как распалась Римская империя и все безумные фантазии ей подобных универсальных монархий. В духе века, в предначертаниях будущего подготовится что-то совершенно другое, кажется, что необходимой формой будут федерации крохотных государств, если свобода победит; большие государства, большие армии, большие бюджеты, большие налоги и большой гнёт – это пережитки прошлого, которые должны исчезнуть. Стало быть, мой дорогой, Россия, желая сбросить ярмо деспотизма, должна отдать Польшу Польше.

Должна ограничить дальнейшие разделы и начать огромную внутреннюю работу, на которую всех её сил едва ли хватит. О завоеваниях не думать, завоевания её ослабляют, опасаться завоевания нет причин, она достаточно сильна, чтобы оборониться, нуждается ещё в большой работе, чтобы из этого сурового, испорченного материала создать жизненную и смелую целостность.

Так говорил Генрик, а Наумов слушал его, задумчивый, не прерывая, только мягкая улыбка играла на его лице.

– Всё это очень прекрасно, – сказал он, – но это фантазии людей, которые больше имели дел с бумагой, чем с жизнью. Каждому, кто раз завоевал кусочек земли, кажется, что его уже навеки должен иметь. Россия, конечно, не откажется ни от пяди земли и я очень сомневаюсь, сможет ли когда-нибудь выбиться та часть Польши, которая сегодня называется королевством. Не только правительство, но и народ имеет свою гордость, сумеет её разбудить, это утопия, – добавил, заканчивая, Наумов. – Желаю наилучшего Польше, но ожидаю самого худшего.

– Так действительно может быть, – живо воскликнул Генрик, – если эти вещи все будут воспринимать так же, как ты. Россия, если имеет разум, воспользуется событиями, даст освободиться Польше и сама станет свободной. На это мы все должны работать.

– Как это? И мы?

– Главным образом, мы, – сказал Генрик, – мы военные, войско есть главным инструментом деспотизма, только через войско может прийти избавление. Нам нужно работать над солдатом, между собой, и это самое страшное оружие тирании отобрать.

– Но какие же это средства? – спросил Наумов довольно равнодушно. – Ты знаешь, что заговоры ни к чему не приводят?

– Кто тебе это сказал? – обрушился Генрик. – Ни один заговор никогда бесплодным не был; он приготовит умы, а когда, раскрытый, он потянет за собой жертвы, те станут последователями и апостолами. Каждый заговор есть посевом, который рано или поздно всходит.

– Но согласно твоей теории, – прервал, усмехаясь, Наумов, – мир неустанно должен был бы составлять заговоры?

– Нет, – сказал Генрик, – заговор является преступлением, если его замышляет амбиция такого Наполеона III, который, поклявшись Речи Посполитой, изменяет своей клятве, дабы угодить личным интересам и постелить гнездо новому деспотизму, но заговор против тирании есть наивысшим долгом.

Я знаю о том, – сказал, впадая в экзальтацию, Генрик, – что теория до сих пор не обозначила определённых границ, в которых революция является оправданной, нужной, скажу, святой, а когда она станет преступной и недостойной. Я знаю, что революция есть всегда социальной болезнью, что по доброй воле, из-за фантазии, счастливый народ никогда её не поднимет – но наилучшее указание законности революции – внутренние чувства общества. Если весь народ чувствует, что его правительство ведёт его на дороги, противные общественным правилам, что для его удержания вынуждено использовать средства, которые осуждает вечная мораль, в это время заговор является обязанностью, революция – необходимостью.

Теперь я задам тебе один вопрос: не оправдывает ли такое правительство, которое прививает идолопоклонство, приказывая почитать человека, как Бога, которое разрывает семейные узы, требуя от детей, чтобы доносили на родителей, от родителей – чтобы выдавали собственных детей, которое призывает, оплачивая шпионаж для предательства, которое сковывает человеческую мысль, которое сжимает совесть и награждает отступничество, которое выворачивает всю идею закона, основанное на самых неморальных принципах, заговор и революцию? Докажу тебе, – окончил Генрик, – что то, что тебе навязываю, близко к правде.

Нельзя любить революцию ради революции, ни отрицать, что она нарушает идею общественного порядка, что пробуждает плохие страсти, что, как инструментом, он должен часто пользоваться людьми не первой воды. Но кто же виновен, когда давление делает это зло необходимым?

Наумов невольно почувствовал себя увлечённым горячей проповедью Генрика, но всё его прошлое не располагало чрезмерно принять эти идеи, не чувствовал ещё призвания к действию, уже готов был смотреть на них с состраданием, но, видимо, имел отвращение к решительному действию. Несмотря на это, как каждому более тёплому чувству, которое возвышает человека и облагораживает, он позавидовал запалу Генрика, его мечтам и даже опасностям, которым мог подвергнуться.

– Мне не трудно догадаться, – сказал он, – что, если что-нибудь произойдёт, то ты, небось, со сложенными руками стоять не думаешь?

Генрик усмехнулся.

– Ну, а ты?

– Я, – сказал медленно Святослав, – не чувствую в себе никакого призвания к переустройству мира, ни сил к этому, я готов, аплодируя, приветствовать новую эру, но…

– Но поработать для неё ты не думаешь, – прервал Генрик. – Вы почти все такие, либерализм ваш и желание реформ кончается на платонических вздохах к Господу Богу, чтобы вдохновил своего помазаника. Вы хотели бы хлеба, но муку молоть и рук пачкать не желаете. Поэтому, быть может, Россия ещё долго, вздыхая, будет поднимать ярмо, потому что правда то, что сказал какой-то публицист, что каждый народ имеет такое правительство, какое заслуживает.

На этом на мгновение разговор прервался, а Генрик не открылся больше приятелю, который его также развивать не думал.

Они разговаривали так до полуночи, а когда пришли почтовые лошади, начали прощаться с добродушием и сердечностью.

– Стало быть, до встречи в Варшаве?

– До встречи, Наумов, жаль тебя, что ещё запрячься в работу не хочешь, но даю тебе слово, – воскликнул Генрик, смеясь, – что, подышав нашим воздухом, ты должен измениться! Впрочем, если ничто другое тебя не вдохновит, тогда какая-нибудь красивая полька тебя обратит.

Наумов вздохнул.

– Слушай-ка, может и ты влюбился в эту дочь генерала, от которой все офицеры вашего полка сходят с ума? Стыдись, если должен влюбиться, то не в русскую!

Святослав весь покраснел.

– О! Поймал я тебя, птичка, даже не отрицаешь; теперь понимаю, почему тебе никакой заговор не по вкусу, но пусть только красавица предаст, а сердце закровоточит, увидишь, какой из тебя будет горячий революционер. До свидания!

Сказав это, они расстались, обещая вскоре увидеться в Варшаве.

* * *

Утро следующего дня Наумов немного проспал, и ещё не оделся, когда услышал в прихожей шум. Дверь открылась и вошёл, как обычно, в шапке на голове и плаще, барон Книпхузен… барон, недавно присланный из кавалергардов в линейный полк пехоты, что означало, если не полную потерю привелегий, то, по крайней мере, какое-то лёгкое наказание за таинственную провинность и какую-то немилость.

Тихо говорили, что поводом к ней были некоторые отношения с женщиной, информация о которых дошла слишком далеко. Но как всю жизнь барона, так и этот случай покрывал туман, а он о себе не говорил никогда. Только его внешность и фигура выдавали Дон Жуана: бледный, высокий, очень красивый, полный панского достоинства и пренебрежения, имел презрительную мину, издевательскую, равнодушную, казалось, что жизнь и будущее не много его уже интересовали, тем больше заботился о настоящем, которое старался сделать для себя более приятным. Книпхузен был самым безумным гулякой в полку, а в обхождении с товарищами самым дерзким нахалом. Грустный, хмурый, безжалостно насмешливый, когда открывал уста, барон презирал людей, мир и всё, что они привыкли уважать. Был остроумен, видно, раньше много читал, знал немало, но теперь и книги его уже не занимали.

Был это человек поношенный и изнурённый, хотя молодой, скучающий и живущий только потому, что ленился петлю себе накинуть на шею.

Товарищи его боялись, старшие даже имели к нему некоторые соображения, но что всего удивительней, Наталия Алексеевна, полновластная пани сердец, подчинённых отцу, казалось, была с бароном более послушной, чем с другими.

Он один в неё не влюбился, был вежлив, холоден, немного насмешлив с ней, но очень осторожен. Быть может, именно поэтому ему то казалось, что навязывалась к нему, то вовсе его не замечала. Отзывалась о нём обычно очень плохо, но слишком часто говорила, выдавая себя, что он не был к ней совсем равнодушен, шпионила за ним, не терпела и всё же краснела всякий раз, как он входил в комнату. Барон открыто над ней шутил, хотя чрезвычайно вежливо и прилично.

Книпхузен с Наумовым не были в хороших отношениях, характеры их не согласовались и не были совсем противоположны, чтобы тянуться друг к другу. Поэтому молодой офицер удивился, видя его у себя так рано, а тем более, когда оказалось, что барон имел под плащом только халат.

– Ты пил уже чай? – спросил, зевая, гость.

– Нет, но самовар готов.

– Очень хорошо, и я с тобой выпью… но есть у тебя ром и лимон?

– Пошлю за ними, если хочешь.

– Пожалуйста, чистый чай – очень правоверный русский напиток, но для людей, нуждающихся в пробуждении, очень лёгкий… ром его делает сносным. Вижу, – добавил барон, – что ты удивляешься, что я поспешил к тебя с таким ранним визитом… но не забывай, что я стою в трёх шагах, что мне скучно и что вчера, возвращаясь поздно, видел почтовую кибитку перед твоей дверью. У тебя был гость? Что слышно? Гм?

Сказав это, он уселся, а скорее лёг, на канапе, запустил белую руку в чёрные пряди волос и с интересом поглядывал на хозяина.

– Мой бывший товарищ по корпусу по пути в Варшаву минуту побыл у меня, – сказал равнодушно Наумов.

– Из Петербурга?

– Да, из Петербурга.

– Что же в Питере? Великое возмущение? Великие страхи? Великая злоба или великий хаос?

– Мы об этом мало что говорили, – прервал Наумов, – больше о себе и товарищах.

Барон начал свистеть; а через мгновение сказал, крутя папиросу:

– Слушай, Святослав, ты за шпиона меня принимаешь что ли?

– Что же это, барон?

– Как же ты хочешь, чтобы я поверил, что вы вдвоём с Генриком (потому что я его знаю, и знаю, что был) на протяжении нескольких часов болтали незнамо о чём, когда над головами у вас гремит революция?

– Думайте что хотите, несомненно то, что о Петербурге мы говорили меньше всего!

– Тогда о Варшаве! – усмехнулся барон и сразу медленно добавил, смеясь: – Это только моя лень, что спрашиваю тебя, о чём вы там разговаривали. Немного потрудившись, я мог бы почти дословно угадать ваш юношеский разговор. Естественно, ваши головы горят, когда вы слышите о революции, сердца бьются, вы думаете уже мир от цепей расковать и построить Речь Посполитую!

Он улыбнулся и говорил неспешно дальше:

– Всем этим я уже переболел и пережил, как оспу. Вам, молодым, нужно всё-таки чем-то занять себя, но все эти красивые утопии – это груши на иве, мой дорогой Наумов; мир так идёт к лучшему, как раньше паломники ходили в Троицкую Лавру: два шага вперёд, один назад, а очень часто шаг вперёд, а назад два. Мир будет миром, зло злом, а сколько воробьёв поймают на мякину, – это чистая прибыль от всей работы.

– Я признаюсь вам, – прервал Наумов, – что я тоже не очень верю в утопию…

Барон долго смотрел ему в глаза и серьёзно сказал:

– В самом деле? Это меня удивляет, я имею право ни во что не верить, но ты – нет. Оказывается, что либо я в тебе ошибся, либо ты ещё не пробудился. Человек должен рано или поздно пройти через такие необходимые болезни, как оспа, скаралтина и коклюш. Ну, что он тебе говорил?

– Ты угадал, – отвечал, смеясь, Наумов, – он много мечтал…

– Поляк, ничего удивительного, это народ ещё гораздо младше нашего, если бы его было немного больше, я всерьёз боялся бы за Россию. Подумай только, Наумов, какими мы выглядим при них старыми и холодными! Поляк молится, плачет, любит, верит, даёт себя обманывать аж до самой смерти, возьми нашего брата хотя бы самой горячей натуры: в двадцать лет уже летает за цыганками, а в салоне считает приданое, а в церкви стоит как столб, но думает о вечерней игре или о ночной гулянке, слёзы ему только хрен выжимает, а из страха готов на все подлости, каких от него кто требует. Нашему правительству вовсе не нужно бояться революции, наш брат капли крови не прольёт за убеждения, потому что их нет. Мы – народ практичный и зайдём далеко…

Сказав это, Книпхузен налил себе обильно рома в чашку и так говорил далее:

– Через две или три недели будут у нас потихоньку шептать с симпатией о Польше, но это быстро прекратится. Генералам это на руку, потому что заработают на переходах и транслокациях, офицерам на руку, потому что погуляют, а что если ещё военная стопа, это и двойная пенсия.

Солдатам это нравится, потому что будут грабить, чиновники уже облизываются, потому что в мутной воде взятку брать лучше всего. Поэтому все возьмутся за поляков, сдерут с них кожу, нашумятся патриотизмом и баста.

После этой речи барон сделал небольшую паузу.

– Что до меня, – сказал он через мгновение, – я рад, что сменю квартиру, всё-таки Варшава – это город, не такая дыра, как тут, по крайней мере, найдётся добрый трактир и кандитерская, и человек от недостатка женских лиц не будет вынужден рекомендоваться либо к Наталье Алексеевне, либо к кухарке Прасковье.

Наумов нахмурился от этого воспоминания и сказал серьёзно:

– Прошу вас, не отзывайтесь так о Наталье Алексеевне.

– Меня радует, – сказал барон, смеясь, – что хоть в этом аспекте вы молоды, Наумов, – но не могу похвалить вашей первой любви, ведь это, несомненно, первая?

Наумов молчал, хмурый.

– Я ведь люблю вас, – добавил Книпхузен, – и поэтому посоветовал бы вам для первой любви выбрать хотя бы Прасковью, а не такое создание, которое родилось без сердца, как иногда телята рождаются без головы. Намучаешься, отчаишься, она над тобой посмеётся, только и всего.

– Почему вы думаете, что Наталья Алексеевна?..

Барон не дал ему докончить и холодно сказал:

– Наталья только одно существо может любить на свете – себя. Как же вы не видите, что ей нужно десять тысяч рублей дохода, а потом мужа, хотя бы и шестидесятилетнего; это всё едино…

– Знаете, барон, – с кислой улыбкой бросил Наумов, – это похоже на то, что вы в неё влюбились и мстите за холодность…

– Оно, может быть, так и выглядит, – отвечал совсем не обиженный предположением Книпхузен, – но если бы ты меня знал, в таких бы глупости не подозревал. Я уже так перелюбил, что если бы даже Наталья Алксеевна при своём обаянии была действительно женщиной, уж меня охомутать не сумела бы. Ты видишь, что я дошёл до того, что на одну чашу весов кладу её и кухарку Прасковью, а, сказать правду, предпочитаю Прасковью; Прасковья имеет сердце… делимое до бесконечности, но имеет…

Наумов так был обижен, что слов ему для защиты не хватило.

– Видишь, – говорил далее барон, – какая из меня испорченная бестия, но этому не помочь, по той причине, что человек может испортиться, а исправиться не сумеет; таким я уж и сдохну. Если бы ты меня послушал, обходился бы с Натальей так же, как я; чем больше ты будешь перед ней падать, тем она агрессивней будет издеваться над тобой. В твоём возрасте без этого обойтись нельзя, а от такой нездоровой любви люди иногда с ума сходят.

Так, смешивая три по три, барон выпил полбутылки рома, выкурил шесть папирос, и бледное лицо его покрылось живым румянцем.

По нему было видно, что этот напиток искусственно пробудил притихшую в нём жизнь, но симптомом возвращения к ней были только более злобные насмешки. На лице Наумова отобразилось как бы жалость, отблеск которой барон подхватил и понял.

– Не жалей меня, – сказал он, усмехаясь, – может ли человек быть счастливее меня? Смотрю на мир, как на комедию, в сердце пустота, голова не глупая; если бы не лень, дошёл бы, куда хотел, но зачем? Похоронят ли меня в генеральских погонах, в солдатской ли шинели, всё равно нужно сгнить!

– Я прав, – прибавил он спустя мгновение, – что Генрик вчера польским либерализмом тебе голову напряг; я пришёл специально, дабы её освободить. Революции делают такие люди, как ты и он, а таких людей во всей России, может быть, несколько сотен, когда таких, как я, имеются тысячи. Что вы можете сделать? Вы, люди совести, что будете играть народу одну песенку, какую вам диктует убеждение, а мы ему сумеем напеть то, что будет нужно!

– Благодарю вас, – сказал Наумов, – что с такой заботой прибежали исцелить меня от мнимой болезни, но верьте мне, я до сих пор не заразился и мне кажется, что мы до каких-либо перемен мы не дозрели.

– И не дозреем, – воскликнул барон, – потому что гниём. Это грустная вещь, но правда. Я сам прогнивший и вижу это по себе; я завидую здоровым, но вылечится не смогу, чем же я виноват, что с колыбели в меня вливали яд, что я никогда не был молодым, что неволя сделала из меня невольника, который уже даже в свободу не верит?

Сказав это, барон медленно встал, набросил на плечи плащ и, напевая какую-то нелепую французскую песенку, медленно, не попрощавшись, вышел от Наумова, на которого и пребывание его, и разговор с ним произвели нездоровое впечатление. Вместо того, чтобы вылечить его от болезни молодости, Книпхузен дал ему желание всех её иллюзий и безумств.

* * *

Спустя несколько дней Наумов был вызван к генералу, полк готовился к выступлению, однако заранее, нужно было обеспечить жильё, склады и разные удобства для семьи господина генерала; поэтому вперёд решили выслать с поручениями именно Наумова.

Каким образом выбор пал на него, объяснить трудно; быть может, Наталья хотела ненадолго избавиться от назойливого, хотя очень покорного поклонника, который следил за каждым её шагом и не раз угадывал мысли; быть может, ожидали, что Наумов лучше сумеет выполнить данный ему приказ, нежели кто-нибудь другой. Верно то, что генерал советовался с дочерью по этому поводу и не без её добавления указал офицеру, что он должен отправиться в Вршаву и там ожидать полк.

Будто бы случайно во время разговора вошло полковое божество в ошеломляющем утреннем наряде, с улыбкой на губах и тем смелым взглядом, который, направленный на других, кажется нам неприличным, но когда падает на нас самих, опьяняет.

Наумов сто раз это испытал, гневался, когда этими вызывающими очами генераловна смотрела на холодного Книпхузена, млел от удовольствия, когда ими смотрела на него. Девушка была весёлой и прервала отца, коротко выдающего приказы, кладя ему доверчиво на плечо руку.

– Папенька, вы, конечно, попросили Святослава Алексеева, – воскликнула она, – чтобы нашёл для нас жильё обязательно на большой улице, недалеко от замка, чтобы я имела окно с фасада и могла рассматривать, как наши казаки усмиряют взбунтовавшуюся Варшаву…

Наумов молчал, но это презрение сильной боли, которую не знал, хотя уже её предчувствовал, обливало его лицо кровавыми волнами.

– Но, папенька, – говорила весёлая, красивая девушка, поправляя рукой кудри богатых золотистых волос, – две комнаты и салон для приёма; салон для меня, две комнаты, для Маши и для Ольги по одной, для брата… и притом что потребуется… только прошу вас, чтобы это было красиво и весело…

Безутешный Наумов слушал… а генерал, видя, что он принимает подробную инструкцию, посчитал правильным только добавить:

– Бумаги и деньги на дорогу возьмёте в канцелярии, желаю вам удачной поездки…

Сказав это, он склонил голову и ушёл, но Наталья осталась; её губы улыбались, неизвестно чему и на что, не любя этого парня, который сходил по ней с ума. В ту минуту, когда он её покидал, она желала сильней записаться в его памяти, боялась, чтобы у неё этой добычи не отобрали. Кокетки, как обжоры, жадные, всегда хватают больше, чем нужно, хотели бы вырвать у других то, что им самим не пригодится.

– Я уж знаю, – прибавила Наталья тише, – что вы постараетесь, чтобы у меня было приятное жильё…

– Можете ли сомневаться, – вздохнул опьяневший от её взгляда и одухотворённый молодой человек, – сделаю, что только будет возможно.

– Сделайте даже то, что невоможно, – прервала Генералова, – потому что я взаправду увяну в этой Варшаве! Ежели хотя бы сквозь окно не буду смотреть на свет… Ужасный город… весь в трауре, ежедневно бои на улицах, русского общества мало… и то незнакомое… скука… ни балов, ни раутов, ни музыки… а офицеры заняты службой… что мы там будем делать?? Правда, – добавила она с волнением, – представь себе, что зато увидим настоящую революцию, а это как извержение вулкана, вид необычный и в наших холодных зонах незнакомый! Но какое мне дело до той революции, которая не развлекает и не танцует! Я всё слышала на богослужениях и костёлах.

Она говорила это живо, легкомысленно, а глазами постоянно жарила этого несчастного Наумова, который, действительно, как рак в огне, всё более красный принимал цвет.

Девушка, видя, как действует взгляд, напрягла его силу, меняла выражения, издеваясь над молодым человеком, как дети иногда играют с пойманным жуком, судорожные движения которого их забавляют…

Наталья то прохаживалась по комнате, то останавливалась, прищуривала глазки, вздыхала, будто бы ей было тяжело с ним расстаться, прикидывалась грустной, играла в скрытые страдания, и даже более старший и более опытный мужчина купился бы на эту игру, которую инстинкт женщины, всегда почти точный, делает для того, кому она предназначена.

– Только там не дайте какой-нибудь польке соблазнить вас, – добавила она, угрожая пальцем, – потому что это, слышала, самые опасные кокетки, каких свет видел… и не забудьте о нас…

Наумов осмелился, возможно, первый раз в жизни, пробормотать:

– О! Я рад бы вас забыть, Наталья Алексеевна.

– А это прекрасно! Почему? – обрушилась явно обиженная девушка.

– Потому что вы над самыми лучшими вашими друзьями только насмехаетесь, – шепнул Наумов, который с удовольствием пил яд.

Она странно рассмеялась.

– Как вы плохо знаете людей и женщин! – тихо ответила отвлечённая женщина, этим шёпотом придавая словам вес.

Наумов стоял очарованный, она пожала ему руку, имела его уже достаточно – рада была от него избавиться, но, как Партха, вонзив в его грудь стрелу.

– Ну, счастливой поездки, – сказала она, – и всё равно вам повторяю: не забывайте о нас, обо мне…

– А вы? Будете хоть иногда вспоминать вашего вечного слугу? – спросил он.

– Откровенно, мне вас будет очень не хватать… никто лучше пряжи для сматывания мне не держал, – воскликнула она издевательски, закрутилась и хотела уйти, когда неожиданно увидела стоявшего с минуту на пороге барона, который, крутя усы, поглядывал на эту сцену с насмешливым сожалением.

В свою очередь Наталья покраснела, Наумов побледнел.

– Могу засвидетельствовать, – сказал с порога барон, – что, кроме великого таланта Наумова держать пряжу, который делает её гораздо более удобной, чем стульчик, у него есть и другие, менее оценённые и более почётные, может быть… Ни один из нас, Наталья Алексеевна, так достойно, глубоко, как он, не умеет любить… Что мы стоим рядом с ним? Старые, испорченные насмешники!! Когда он говорит о вас, в его глазах наворачиваются слёзы и голос дрожит… Верьте мне, верьте, золотое сердце!! Но из золотых сердец делают… пряжки для туфель… а из искусственного золота – кольца, которые пачкают пальцы, Наталья Алексеевна, так на свете.

– Какая неоценимая дружба! – прервала раздражённая девушка, краснея немного от гнева, немного от стыда.

– И в этот раз искренняя, – сказал барон, – я вовсе не шучу с честью, Наумов – идеальный поклонник. Хорошо получилось, что вы посылаете его в Варшаву поискать жильё; если не найдёт такого, как вы хотите, он готов душу дьяволу продать и через две недели поставить для вас каменицу…

– Вы бы этого не сделали! – шепнула Наталья.

– Я! Нет, – сказал барон, – во-первых потому, что душа два раза не продаётся (даже сказочная), а моя давно уже оплачена и заложена… Увы! Некому её выкупить… во-вторых, что я готов бы для испытания вашего терпения сделать что-нибудь во зло…

– Вы любите мучить, барон?

– Чрезвычайно, – ответил Книпхузен, – из человека всё хорошо выжимает пытка… и, как прачка воду из платка, так из людей те, кто их мучают, выжимают добродетель, самопожертвование, мужество… жизнь.

– До тех пор, пока всё не выйдет? – спросила девушка.

– Я кажется воспользовался плохим сравнением, – прервал равнодушно барон, – но вы, несмотря на это, меня поняли, не правда ли? Я помешал прощанию? – добавил он через минуту. – Мне уйти?

Наумов нетерпеливо мял в руках шапку.

– О! Мы уже попрощались, – промолвила Наталья, равнодушно склоняя голову офицеру, который собирался уходить.

– А значит, мы оба одновременно уходим, – шепнул Книпхузен, салютуя Наталье, – и не оборачивайтесь, – добавил он. – Вы знаете повесть об Орфее и Эвридике… кто не хочет потерять возлюбленной, не должен на неё оглядываться. Это, как и все мудрые сказки, символичная история. Слишком оглядываясь – теряют, притворившись равнодушным – раздражают и привязываются… Но ты не знаешь этих истин, очень ординарных; веришь, что любовь, как магнит, который сам собой притягивает. Ты забываешь, что самый сильный магнит не схватывает стружку и клоков… а как раз с ними ты имеешь дело…

От удачного сравнения барон сильно начал смеяться, и они вышли так из жилища генерала; в окне на них смотрело гневное личико Натальи.

– Не оглядывайся на Эвридику! – повторил Книпхузен. – И смело вперёд, рыцарь. Она сама пойдёт за тобой, а если обернёшься, она тебе фигу покажет.

Из того, что мы поведали о Наумове, читатель мог получить о нём некое представление; зная причины, легко догадаться о последствиях. Был это честный парень, немного испорченный влияниями, которые на него действовали, благороднейшие чувства и стремления в нём ещё спали, не чувствовал себя человеком, был офицером с маленькой предрасположенностью к повседневному либерализму, который его излишне не возвышал. Очень быть может, что переселение в полк немного задержало в нём более свободные стремления, какие он сначала показывал в корпусе, быть может, что несчастная любовь к женщине, в глазах которой московский свет казался идеалом, также на него влияли. Наумов выезжал, грустя по любимой и проклиная барона, которого оставлял с ней; почти ничего его теперь в Варшаве не тянуло.

Но по мере того, как он приближался к этой столице польского мученичества, которую покинул ещё ребёнком, воспоминания о которой утратил, которая казалась ему чужой, в нём пробуждались странные впечатления. Страна, околицы, люди, обычай, физиогномика, язык – всё как бы в утреннем сне напоминало виденное некогда, как бы памятки из лучшей жизни! Он чувствовал, что не приезжает сюда, а возвращается, понял наконец, что является родиной… когда сердце забилось сильней и слёзы брызнули из его глаз, а образ давно забытой матери на фоне этой страны выступил живой, выросший, великий!

Часто песнь пастуха, которой он не понимал, одним своим грустным звучанием доводила его почти до слёз… сердце билось всё быстрее, а туманное воспоминание детских лет выступало всё живее, всё выразительней, и волновало душу.

Всё, что он оставил за собой, вплоть до Натальи Алексеевны, казалось ему чужим миром; там был он ассимилировавшимся изгнанником, здесь – родным ребёнком этой земли… К несчастью, язык, физионогномика, одежда делали его русским и, когда с радостью он приближался к тем неизвестным братьям, они отстранялись от него с каким-то страхом и отвращением. Это его смутило… но он утешался тем, что в Варшаве найдёт свою родню, настоящую, семью матери, сестры и брата.

Для сироты, который никогда не вкушал удовольствий жизни в семейном кругу, эта надежда сблизиться с существами, связанными с ним кровными узами, была также великим счастьем. Он воображал, что его тут примут как брата… и обещал любить их… всей неудовлетворённой жаждой любви, которой до сих пор ещё использовать не мог.

Внешнее состояние страны и города, хотя в этом он не мог дать себе ясно отчёт, столь удивительно отличалось от русской, было в нём одновременно больше цивилизации и больше простоты, больше поэзии, веры и грусти, прежде всего, больше самостоятельного характера…

На больших трактах русской пустыни жизнь похожа на ту, какую можно заметить на железных дорогах мира, построенных в Африке и в Индиях, – мешанина самого дикого варварства и плодов, принесённых чужой цивилизацией. Всё, что получило человечество, позаимствованно Россией, привезено, деспотизм и неволя не позволили стране собственными силами сделать какого-либо прогресса; а прилепленные на этом фоне изобретения, достижения странно отличаются от почвы, на которой не выросли. Несмотря на либерельные реформы, в людях на всех ступенях видна какая-то азиатская разница каст, отделяющую человека от человека, общество отчётливо разбито на слои, которые сталкиваются, не перемешиваясь. Рядом с хатой из брёвен – кирпичный дворец, с бороной из веток ходит американская сеялка, сахарная фабрика трётся об острог, полный узников, железная дорога пересекает бездорожные пущи… полно противоречий, аномалии, непонятных загадок, все языки как при Вавилонской башне, все понятия смешаны, рационализм разнуздан, фанатизм как бы первых веков, секты и неверие, а над этим всем ненасытная жажда использования, нарушая всякие права общей морали.

Даже, когда в первый раз въезжаешь в бедное Королевство, поражает неизмеримая разница страны, которая иначе, медленно, собственнными силами зарабатывала свою цивилизацию. Тут всё лучше усвоено, сильнее вросло в почву, на которой стоит. Революционная Россия, лишённая традиций, в судорогах пугливого деспоизма переворачивающаяся на Прокустовом ложе, думает, что и нам, как и им, достаточно Милютина, чтобы похоронить девятисотлетнее прошлое – потому что выносит нам приговор от себя. У них всё стоит на песке – замки и институции одинаково легко переносятся и замещаются одни другими; в Польше то, что выросло из её земли, имело время пустить в ней корни.

Важно-грустной показалась путешественнику Польша, в которой повсюду по дороге находил красноречивые руины, свидетельствующие, на первый взгляд, о былом величии и процветании, о сегодняшнем упадке и угнетении… Горе женщин, может быть, не столько его поразило, сколько горе всей земли, покрытой свежими руинами, объявляющими о пытке и боли. Чёрные орлы достаточно объяснили эти последствия любезно нам предоставленной протекции и воплощения этого великого государства… которое умеет уничтожать, но создавать не может.

Несмотря на свою бедность, Польша любопытным его глазам показалась восхитительно красивой и радующей сердце – что-то от этой земли говорило ему великой идеей, за которую она была распята на кресте и сто лет лежала в муках под издевательством палача…

Грустный и взволнованный Наумов въехал в Варшаву, а вид этих толп в чёрном, мрачных и гордых лиц, разбуженных глаз, в которых, казалось, наворачивается кровавая слеза, этих людей, скованных телом и вольных духом, почти унизил офицера. Россия со всей своей отвратительной мощью казалась ему маленькой, дикой, слабой – такой сильный дух заметно горел в этом народе и, казалось, предвещал неслыханную борьбу.

Было это перед апрельскими событиями, в те времена колебания правительства, которое уже знало, что собиралось делать, а начать ещё стыдилось. Большие политики, знающие расположение столицы и высокомерие, которое никаких уступок не допустит, заранее понимающие, что в идее небогатая Россия должна была обратиться к штыку и действиям, уже в это время направляли правительство на ту дорогу насилия, по которой оно позже пошло в действительности. Адъютант князя Горчакова, М… который заклинал его пустить кровь мятежной Варшаве, маркграф, иные советовали суровость как проверенное лекарство…

Правительство, как тигр, который готовится броситься на добычу, всё ещё сжалось, прежде чем на неё прыгнуть, ждало предлога, взрыва, оправдания… Оно ещё не порвало полностью с Европой и раздумывало, должно ли бросить ей перчатку, – боялось войны и не было к ней готовым… колебалось в выборе людей и средств.

Этот короткий промежуток времени со 2 марта немного более кажущейся свободы дал понять ему, что лишь бы чем польский голод не уталит…

Наумов прибыл среди этого накала, а вид Варшавы устрашил его и разволновал… Сразу на следующий день он побежал искать свою родню. Брат пани Наумов-старший умер пару лет назад, но семья его, довольно многочисленная, жила в Варшаве, частью с матерью, частью уже на собственном хлебе. Из трёх его сыновей один был при Варшавско-Венской железной дороге, другой – урядником в банке, третий, самый младший, в Медицинской академии. Старшая дочка была замужем, а муж её занимал какую-то должность на значительной фабрике в городе, вторая и третья жили с матерью. Поэтому дом тёти Наумова, пани Быльской, на Лягушачьей улице, кроме пожилой матери, занимали две взрослые и молодые девушки, а также молодой парень.

Узнав сперва, где они жили, Наумов на следующий вечер с бьющимся сердцем побежал на Лягушачью улицу. Пани Быльская, живущая на пенсию и небольшой капитал, который был плодом экономии её мужа, занимала несколько комнаток, бедных, но опрятных, на втором этаже. Одна служанка и в то же время кухарка обслуживала семью, мать которой привыкла к работе и дочек заранее к ней приучила.

Входили через тёмную прихожую, которая вместе с тем была входом в маленькую кухонку.

Был вечер и красивая девушка как раз зажигала лампу в этой клетушке, собираясь принести её в комнату, в которой все собрались на чай, когда робко на пороге показался Наумов. Путешествие его научило, какое неприятное впечатление эта злополучная ливрея иностранного деспотизма производила на всех в Польше.

Красивая девушка, занятая лампой, казалась чрезвычайно удивлённой при виде офицера и, даже не дождавшись вопроса, начала кричать:

– Это не здесь, это, очевидно, ошибка. Пан русский живёт на третьем…

Но Наумов спросил пани Быльскую.

– А что вы от неё хотите? – спросила удивлённая девушка.

– Я хотел бы её увидеть.

– Сейчас, сейчас… но кто же вы? Если разрешено спросить?

Офицер догадался, почувствовал, что перед ним была кузина; она не выглядела служанкой, хотя, когда работала, на ней был белый фартучек, а одета была очень скромно.

– Меня зовут Наумов.

– А! Боже! Наумов! Вы не…

– Я племянник пани Быльской… то есть…

Девушка засмеялась. В её лице видно было желание подойти к родственнику, но чувствовала отвращение к мундиру и фамилии. Не желая принимать решение о том, как принять такого близкого пришельца, Магдуся открыла дверь комнаты и позвала: «Мама, мама!»

Спустя мгновение на пороге появилась женщина высокого роста, ещё крепкая, сильная, румяная, в повседневной домашней одежде, с лицом, исполненным доброты и здравого смысла. Её седеющие волосы плохо прикрывал развязанный чепчик, в руке она держала чайничек.

Заметив Наумова, она посмотрела на него и на дочку… молча.

– Вот этот господин хочет увидиться с тобой, матушка, – воскликнула Магдуся. – Пан Наумов, – прибавила она с нажимом.

– Пан Наумов! А! – крикнул старая Быльская.

Офицер, будто бы по-польски, целуя ей руку, начал представляться, весь дрожащий и смущённый.

– Входите же! Входите! Это сын Миси. О, Боже мой! Сын Миси! Русский… дорогой Иисус!! А! Ты русский! Магда, подай лампу, просим, просим. Как поживаете?

И, хотя с каким-то опасением, она поцеловала его в голову.

Этот сердечный поцелуй старой женщины для жаждущего объятий и любви сироты был таким сладким, так схватил беднягу за сердце, что чуть ли не со слезами он начал пожимать ей руки, а у Быльской также появилось доброе чувство и она обняла его за шею. Наумов расплакался.

– О, милый Боже! – воскликнула, поднимая руку, Быльская, которая любила покойную больше, чем её муж, и долго с ним даже борьбу вела, желая сироту к своим шести детям присоединить.

– О, милый Боже! Вот это он! Это тот милый Стас! Но что это они из него сделали! Ведь и польский язык забыл! И уже целиком русский!

Вся семья сбежалась на это приветствие, которому слёзы и возгласы матери придали сердечный характер. Академик Якубек, называемый в семье Кубой или Куцем, мальчик, румяный, как яблоко, с чёрными горящими глазами, и старшая сестра Магдуси, Ления, возможно, Элеонора.

По очереди стали обнимать Наумова и приветствовать как брата, хотя Богом и правдой не ведали, кого в этом человеке принимают – друга или врага? Верили только в те слёзы, которые заструились из его глаз и обнажили в нём сердце.

За лампой и Магдусей всё это потекло в гостиную, над тапчаном которого висел портрет князя Ёзефа, справа – Костюшко, слева – Килинский. На обширном серванте Ян III доставал саблю в защиту христианства.

Среди этих людей и этих воспоминаний русский сел, весь дрожа; он уже был им благодарен, что его не оттолкнули, что ему отворили дверь, несмотря на язык, на каком говорил, и одежду, которая была на нём.

Девушки шептались.

– Какой он странный!!

– Красивый парень, – говорила Магда, – но какой омоскаленный!! Какой русский, сестра! Слышала, как он говорит?

– Ну, пусть-ка тут побудет, тогда мы его снова польскому научим.

Куба стоял напротив и, молча уставив на брата глаза, изучал его пылающим взглядом, достигал до глубины его души, открытой от волнения.

– Ну, девушки, делайте чай, когда Бог нам принёс такого милого гостя, – сказала Быльская, – и достаньте того от Крупецкого, потому что он, должно быть, требователен к чаю, потому что у них столица этого пойла, а мне подайте мой кофе… Ну, говори, говори, как ты к нам попал? Останешься ли с нами?

Наумов рад бы рассказать, но ему не хватало слов, он должен был сперва объяснить, почему напрочь забыл польский язык. Старая Быльская вздыхала и плакала, академик морщился, девчата мало что могли понять и осторожно смеялись над странными словами русского. Всё-таки он подкупил их всех тем, что на его лице они заметили сердце, что дрожал, что был смущён, что вроде бы стыдился той одежды, в какой им представился. Они чувствовали, что он совсем не был виноват, что ребёнком, сиротой, отданный в добычу России, он должен был превратиться в русского. В этой его оболочке они увидели страдание и начали его жалеть, как какого-то больного или калеку.

Наумов подкупил их покорностью, а выработалось в нём странное чувство, которое каждую минуту с прибытия в Варшаву росло. Двадцать лет воспитания на чужой земле не смогли стереть следов того, что в него влила материнская грудь, всё забытое пробуждалось, двигалось, возрождалось из пепла. Воспитанник Петербурга, он только чувствовал, что был ребёнком Варшавы и желал стереть с себя эту оболочку, которая сделала его чужим для них, может, ненавистным.

Ещё несколько недель до этого он считал себя русским, теперь кипела в нём польская кровь и чувство долга, какое она несла с собой. Он начал медленно говорить, ломая язык, смешивая два противоположных друг другу и портящих друг друга слова, но с каким привлекательным добродушием. Куба, сёстры его, сама пани смеялись и радовались этой ломке, доказывающей, по крайней мере, его добрые желания. Академик, который немного понимал по-русски, переводил, поправлял и, невольно притягиваемый к брату, присел к нему; он почувствовал, что надо было обратить его, что здесь одно знание языка тянуло сейчас за собой возрождение души и человека. Никогда ещё с детских лет Наумов не слышал этого языка, которым проговорил первые в жизни слова, с таким удовольствием звучавшего ему в живом доверчивом разговоре.

Эти звуки как песнь радости отразились в его сердце, ему казалось, что он вернул потерянную мать, семью и стёртые сны идеалов тех лет, в которых был ещё любимым Стасиком бедной вдовы. Странное чувство наполнило его грудь; всё это время, проведённое в мундировом плену, казался ему как бы тяжкым сном, из которого только что пробудился; он чувствовал облегчение в груди, ясней было в голове, утешался и радовался, только сам не мог объяснить этого утешения и радости. Честное иссохшее сердце медленно оживало.

А когда сестрицы рассмеялись над каким-то словом, он отвечал им почти красноречиво и в запале даже почти на хорошем польском языке:

– Не смейтесь, но сжальтесь надо мной, моё сиротство сделало меня тем сломанным человеком, какого видите перед собой. Я не стал им без мучения и отвращения, не отказался ни от своей веры, ни от языка, ни от матери-родины и праха матери с легкомыслием и равнодушием, предательство накормило меня тем, принуждение перевоплотило… Отец мой был русским, но был человеком, не обременяет его памяти ни одно пятно. Вы предубеждены против нас, и там на севере сердца бьются, и там желание свободы палит уста и сушит грудь, но это здание тюрьмы, что достигает от Вислы до Амура, от ваших равнин до Кавказа заперто тысячью штыков, запечатанно миллионом цепей и вырваться из него не может тот, кто однажды вошёл в его Дантовы адские врата…

Он опустил от стыда глаза и все замолчали, слушая его, и ему сделалось грустно…

Наумов был воодушевлён и разгорячён, сам удивлялся себе, так как чувствовал, что какой-то огонь горел в его жилах, и дал его ему один глоток нашего воздуха.

– Если в России тоже чувствуют тяжесть неволи, – воскликнул Куба, – почему же не пытаются его сбросить? Почему не порвут этих позорных уз?

– Это когда-нибудь случится, – ответил Наумов, – но не скоро, мы, русские…

– А! Ты называешь себя русским?? Ты?

– Я вынужден, – сказал, усмехаясь, Святослав, – ведь ношу их одежду, говорю их языком и принадлежу к ним. Нам, русским, нелегко действовать, века нас приучили к послушанию; не знаем, где искать тех ворот, через которые можно выйти из тюрьмы… Посмотрите на людей света и таланта, которые ведут нас за собой, на одного Герцена мы имеем сто непримиримых Катковых, Аксаковых, Шиповых и т. п. Когда правительство не может нас взять страхом, тянет безумием патриотизма… войско необразованное, народ тёмный, дворянство подавленное и привыкшее ко двору, бюрократия сгнила… кому же тут что сделать?

– А чувства к Польше?

– Читайте самых дружелюбных к вам и те не поймут Польши иначе, как горсти шляхты, которую ненавидят, которой пренебрегают… Фанатичный народ не терпит поляков, как неверных, старая родовая неприязнь ещё кипит… и разделяет нас.

Замолчали, но этот более серьёзный пункт разговора скоро прервали девушки смехом и шутками, старая Быльская начала рассказывать о матери Святослава, о его детстве и в весёлом шуме закончился этот вечер, который, может, был решающим для судьбы человека. Расстались друзьями, и Наумов вышел взволнованный, счастливый, хотя печальный…

Только на улице, как тень, пронеслось у него воспоминание о Наталье Алексеевне, и его удивило чувству страха, которое его охватило. По нему пробежала дрожь… туда тянула страсть, сюда – сердце… Наталья хорошо олицетворяла очарование неволи, этот дом – чистые удобства семейного круга и свободы.

* * *

Впечатления первых дней росли с каждой минутой. Через неделю после знакомства с Быльскими старая Быльская напомнила Наумову о долге посетить Повязковское кладбище, на котором покоилась его мать.

Выбрали более тёплый и ясный день, вся семья по желанию предложила сопровождать его в этой экспедиции, Наумову требовался проводник, потому что один не смог бы найти даже этой дорогой могилы. Пошли пешком, не спеша, и в дороге воспоминания о дне 2 марта, ещё такие свежие в памяти всех, кто видел эту торжественность, занимали старушку, её дочек и академика, который был констеблем, поддерживающим порядок в стотысячной толпе; на его руке была бело-чёрная повязка.

Думая о той минуте, которая подъёмом духа равной себе не имела, глаза всех увлажнились слезами… Русскому описывали этот поход среди тишины, это весеннее солнце, это средоточие у могилы всех положений и верований, и победу, одержанную над русскими, которые, как бы пристыженные, спрятались и отреклись от своей власти.

Когда они шли на могилку, с краю они заметили могилу жертв, всю усыпанную венками, зеленью, покрытую многочисленными знаками почтения, которые, очевидно, принесли туда самые бедные руки. Несколько человек из города молились на коленях, взволнованные и молчаливые… И они тоже там остановились, а Наумов пошёл за Быльской отдать дань памяти останкам мученников.

– Тут лежат избранные судьбой, счастливые, – сказал Куба, вздыхая, – без памятника, потому что его, несомненно, Москва не разрешит поставить, но место их погребения есть и останется священным для всего народа. Если выбросят их останки, сохранит память песок, что их присыпал. Вместо мраморного камня хотели им насыпать только гигантскую могилу и это было бы более подходящим… В первые минуты запала тем братьям нужно было схватить землю ладонями, шапками, в полах и тут же выполнить счастливую мысль… но все тогда боялись подстрекать и так уже раздражённые чувства, что как можно быстрей хотели разогнать толпы и завершить погребение, выпрошенное чудом у Горчакова. Кто сегодня знает, скоро ли будет подобное этому! Может, никогда.

– А такая могила, как Костюшковская, под Краковом, – воскликнула одна из девушек, – была бы одним из наикрасивейших памятников Варшавы, – мы бы землю фартуками носили… но теперь… теперь уже не позволят, говорят, что солдаты принесённые венки ночью воруют и разбрасывают… хоть каждый день снова как бы чудом находят все могилы ими увенчанные…

– Действительно, – сказал академик, – велик был тот день, когда тела этих несчастных несли по городу, когда мы их со скорбным триумфом вели на этот отдых, окружённых венками и пальмами, среди такой великолепной тишины, которая, словно объявляла рождение новой эпохи. Народ чувствовал, что входил на дорогу, полную чудес и ведущую к возрождению… престыженные враги скрылись…

– Почему же тогда, – шепнул взволнованный Наумов, – вы не пробовали сразу, пользуясь испугом, слабостью неприятеля, выгнать его и стряхнуть узы?

– Многие к этому рвались, – ответил Куба, – но общий инстинкт победил и день тот прошёл спокойно. Многие из нас придерживались того убеждения, что, хотя всякие вооружённые попытки выбиться из неволи у нас наиболее оправданы, польская революция не должна быть такой, какой были и могли быть иные. Те наши походы с крестами и хоругвиями против саблей и штыков, которые вышли как бы из души народа, – вот пример для будущей борьбы.

Бороться мы должны не тем банальным земным оружием, которого у русских больше и которое лучше, но оружием, против которого они не могут ничего поставить, – жертвой и смирением. Ежели мы сможем удержаться на этой дороге, не сходя с вершины, на какой мы были второго марта, мы, несомненно, победим. Мы слышим и не удивляемся тому, что русские были бы рады, если бы мы выступили против них с оружием в руках. Таким образом борьбу с небес мы привели бы на землю к простым повседневным условиям боя. Вы, верно, знаете, – говорил он далее с запалом, – ту битву гуннов, которую духи переносят в воздух, вот мы таким духом должны подняться, чтобы наша война стала боем духов, тогда миллионная армия вашего царя будет для нас нестрашна, потому что ни один солдат из этого миллиона на ту высоту, на какую мы станем, подняться не сумеет.

Наумов с удивлением слушал, но было видно, что он не совсем соглашался с принципами академика, хотя его запал, очевидно, на него повлиял.

– Из этого вижу, – сказал он, – что вы вовсе не думаете о вооружённой революции, о взрыве, которого все в России боятся.

– Ошибаешься, – отвечал Куба, – очень многие о том думают и верят, может, что когда весь народ восстанет как один человек и начнёт борьбу за свободу, победит. Но я не принадлежу к тем людям, кои для подъёма Польши хотели искать обычных средств, изношенного оружия, заговоров и революции. Сотни лет уже столько вооружённых революций напрасно устраивали и, кажется, что прошли их время и эра; огромные армии, превращение людей в солдаты, а городов – в крепости делают восстания почти невозможными. Эти революции с поля баррикад и уличных боёв должны перенестись на совсем иные – на кладбища, в костёлы, в суды, в публичные собрания, а вместо солдат с оружием в руках, сражаться в них будут женщины, дети, старики, священники, и умирать с песней триумфа.

Тут Кубе изменил голос, он был сильно взволнован, Наумов слушал, но почти с издевкой усмехался – так был далёк от великой мысли честного парня, который показался ему странным мечтателем. В самом деле, о такой революции, о какой говорил Куба, Наумов не имел даже представления.

Русская молодёжь хватает революционные идеи, как всякий запретный плод, идёт в них очень далеко и в теориях своих не знает никаких границ, но о революции духовной, о какой говорил академик, никто в Москве представления не имел.

На этот раз беседа прервалась, так как пани Быльская вошла уже на само кладбище и вела Наумова на могилу его матери. Сын был глубоко тронут, приближаясь к скромному камню, покрывающему останки той, любовь которой он помнил в жизни как первую и последнюю. Живо он вспомнил ту минуту, когда в траурной одежде стоял заплаканный перед чёрным гробиком, прижимаясь от плача к няне; он опустился на колени и все с ним в молчании окружили могилу и мгновение молились перед ней потихоньку. Потом они молча стали прогуливаться по тому Повязковскому кладбищу, такому скромному и полному стольких памяток. Всё-таки ни один мрамор и самый великолепный надгробный камень не произвели на него такого впечатления, как эта простая могила, усыпанная множеством венков и облитая миллионом слёз.

Старая пани Быльская, поплакав, начала Наумову обильно рассказывать воспоминания о его матери, о её благочестии, как заботилась о нём в детстве.

Это повествование ещё больше будило чувства Наумова к родной земле, от которой он так долго был отдалён; в нём стерались следы русского воспитания, которые с польским элементом объединить было невозможно. В целом, хотя короткое пребывание на кладбище было решающей минутой в жизни этого человека, несмотря на фамилию и русское происхождение, он почувствовал себя поляком.

Он уже был им, но, как и все те, которых дала нам, воспитав и вскормив своим молоком, Москва, неся в груди горячее чувство, любовь к великой свободе, принёс в голове странные и не наши революционные идеи, которыми заражены были честные, горячие и испорченные тайным схватыванием каких-либо помыслов университеты и учреждения деспотизма. Отсюда к нам приплыла революция ярости и силы вместо революции мученичества и жертвы, инстинкт которой жил в народе. Пусть тут никто не осудит сказочника за преувеличение, за ненависть, за заблуждение; тот, кто это пишет, смотрел на рост, генезис революции, на прививание её в умах юношей, в которых всякие принципы, кои должны были служить для руководства в политической жизни, притупляла.

Таков всегда плод плохого образования, когда мысль отовсюду встречает препятствия в своём натуральном свободном развитии, ничто не служит революции лучше, чем деспотизм, он её распространяет, ухаживает, разводит. Самые дикие теории общественных переворотов растут в порождённой им темноте, всё кажется разрешённым против этого невыносимого бремени, а оттого, что умничать, убеждать, сбивать и учиться не разрешено, вылупляются тайные монстры на гнойниках деспотизма. Обманутая молодёжь для возвращения прав, принадлежащих человеку, всё считает оправданным, хватает то же оружие, которым с ним сражались, и им воюет, насилие хочет сопротивляться насилию, против вынужденных клятв ставит идеи дозволенного лжесвидельства, против воровства ставит вымогательство, против скрытых судов – кинжалы.

Наумов в глубине души был очень сильно убеждён, что полякам всё разрешено, чтобы вернуть свободу и независимость, и отнюдь не чувствовал того, что только благородными средствами и благородными действиями можно выкупить из неволи.

Несколько брошенных Кубой мыслей странно бегали по его голове, пробуждая сомнения, и по возвращении с кладбища он пригласил к себе на чай брата-академика. Они проводили дам на Жабью улицу, а так как для генерала было нанято просторное жильё в Новом Свете, которое теперь до его прибытия занимал Наумов, повернули к нему. Какого же было удивление офицера, когда почти у самой двери он встретил Генрика, которого давно напрасно искал в Варшаве.

– А всё-таки, – воскликнул Наумов, – я тебя сцапал…

– Что за чёрт! Ты здесь? Откуда?

– Я недавно прибыл как квартирмейстер, опережая генерала, но тебя конфискую и заберу сейчас, пойдём с нами. – Это, – добавил Наумов, показывая на Кубу, – это мой достойный брат, Якуб Быльский, которого тебе представляю.

Генрик рассмеялся, подавая академику руку, потому что знал его отлично.

– Как это? Вы знакомы? – спросил удивлённый Наумов.

– Все работники одного дела должны знать друг друга, – сказал Генрик, – и хотя Куба не принадлежит к моему кружку и нашим убеждениям, всё же мы добрые приятели. Но ты, Святослав, – докончил он живо, – новообращённый?

– Тихо! – ответил Наумов. – Хоть плохо говорю по-польски, но уже по-польски думаю, – тут он подал ему руку, – я ваш.

– Это отлично, – закричал Генрик, – твоя фамилия делает тебя не подозрительным, можешь оказать нам большую отдать услугу…

– Я готов на что угодно, что мне прикажут.

Обнял его Генрик, Куба молчал и серьёзно задумался.

Когда подали самовар и слуга ушёл, прерванный на могилках разговор завязался заново.

– Я плохо вас понял, – сказал Наумов, – мне кажется, что вы хотите какой-то бабской, костёльной революции, на фанатичном соусе, тогда наверняка Польшу не спасёте.

– Я тебе скажу, чего они хотят, – добавил Генрик, – это идеалисты, они хотят Москву, бьющую их кулаком, поразить духом… Тованизм, доктринерия, спиритизм, заблуждение – согласно их плану, когда ударят по щеке, подставить другую и так далее.

– Слушай, – воскликнул Куба серьёзно, – ты хотел надо мной пошутить и изложил, может быть, лучше меня мою теорию революции. Да, мы против мощи царей и их силы так должны идти, как шли первые христиане против римских полубогов. Если бы небольшой отряд этих первых слуг Христа вступил бы в борьбу, на мечи и копья, был бы несомненно побеждён, он иначе понял свершение великого дела возрождения – молился в катакомбах, шёл, распевая, в цирке, на зубы и когти диких зверей; более слабым неофитам позволял служить на дворе Нерона, ночью совершал жертвы, и, вынужденный кланяться ложным богам, только вставал великий, непобедимый, сильный. Вот как мы должны сражаться с языческим деспоизмом, не его оружием, не штыками, не винтовыми штуцерами, но готовностью мученичества, гражданской отвагой. Я не являюсь, – добросил Куба, – изобретателем этой системы, им есть весь народ, который инстинктом встал 27 февраля против штыков, открывая грудь, распевая песнь триумфа. Первая эта проба была экспедицией, той дороги, указанной нашими жертвами, нам нужно держаться.

Генрик смотрел на него, смеялся и, встав, поцеловал его в лоб.

– Чудесно говоришь, – сказал он насмешливо, – но нужно двенадцать лет ждать, пока освободимся с помощью этого рецепта.

– А с помощью иного не отобьёмся – это точно, – добавил Куба.

– Эй! Слушай, – прервал первый, стуча кулаком, – это хорошо для экзальтирования слабых женщин… а…

– Дорогой мой, согласно этой теории, женщина, ребёнок, старик – все солдаты дела, у нас будет их множество.

– Согласно моей, – сказал Генрик, – будет их миллионы, нужно вооружить крестьян, вызвать общее восстание; шляхту, которая идти не захочет, вешать.

Куба с сожалением пожал плечами.

– Ты знаешь наш народ? – спросил он. – За мной, за хоругвью, за священником он пойдёт на штыки и пули, за тобой не сделает ни шагу.

– А! Пусть для народа, – сказал Генрик, – революция приберёт физиогномику, какую хочет; конечно, конечно.

– Плохо говоришь, – подхватил Куба, – ты ищешь народные средства, забываешь о принципах…

– Революция, – шепнул Генрик, – не знает никаких принципов, революционная ситуация есть смешением всех социальных прав, всё можно, так как нужно победить.

– Вот именно в этом есть кардинальная разница наших понятий, – улыбаясь, говорил Куба, – вы говорите и делаете слово в слово так, как говорит и делает деспотизм… ваша революция – другой деспотизм, который, если бы продержался и правил, был бы, может, более страшным, чем тот, от какого мы хотим освободиться.

Наумов слушал, но убедить себя не давал, Генрик посвистывал.

– Революция есть революцией, – воскликнул он, – сделать её a l’ eau de rose невозможно… ей всё разрешено… она не отвечает ни за что, сбрасывает, переворачивает, уничтожает, сечёт, убивает, всегда права, ставит на месте их диктатуру, даёт всем своим слугам силу управления жизнью, имуществом, славой людей, что стоят на её дороге; когда её поджигает необходимость, подделывает монету, шпионит, предаёт, лжёт… но жертвой это награждает…

– Возвращение к деспотизму, в самом несчастном случае, через первого попавшегося генерала a la Bonaparte, – сказал Куба. – Нет, нет, господа мои, то, что вы говорите, является старой и избитой теорией. Понимаю её, потому что угнетение не могло сделать иной, но чую, что народ польский, если ему Бог даст восстановить независимость и свободу, не той дорогой их завоюет. Повторяю вам: пропоём её, выплачем, выстонем, подохнем в тюрьмах… не палашами сделаем. Мы уже не тот рыцарский народ, каким были, своей силой не подавим зверей апокалипсиса – никто не придёт нам на помощь… нужно сражаться духом и победить духом.

– Ты безумец, с позволения, – прервал Генрик, – Не гневайся, что так говорю, но отряду твоих поющих солдат с чётками в руках я бы предпочёл десять тысяч карабинов и столько же револьверов, а для них стойких солдат. Тем временем, пока их нет, надо бороться тайным заговором, страхом, терраризмом, убийством…

Куба вздохнул.

– Борьба злыми средствами никогда не получается и не приводит к хорошей цели, – воскликнул он, – но, даже по-человечески понимая, у вооружённой революции нет ни малейшего шанса на удачу. Для меня несомненно, что крестьяне за ней не пойдут, они не горожане, не любят земли, которую, тысячи лет обливая своим потом, ещё её не выкупили, Россия их легко возьмёт, устрашит. Они на нас не бросаются, но не будут с нами… из кого же ты ещё можешь создать отряд защитников родины? Из людей городов и усадеб? Увы! Это мелочь… а, вникнув в характер этого войска, можно от него ожидать великих жертв… но не большого успеха. Это будет отряд офицеров… а рядовых не хватает…

– Каждый из нас станет как простой солдат, – воскликнул Наумов.

– Много? – спросил Куба.

– Почему ты, духовный человек, спрашиваешь о численности? Нас сто пойдёт на тысячи…

– Верю в это, но спрашиваю о численности именно потому, что хотите сражения на кулаках и карабинах… эти сто вас, идущих за мной с открытой грудью на штыки… вы будете сражаться с тысячами, но жертвой, мученичеством… обратите миллионы… с величайшим героизмом не преодолеете неприятеля и его многочисленную, как саранча, дичь.

– Не ты нас, не мы тебя не переубедим, – сказал Генрик, – оставим друг друга в покое, революция есть необходимостью. Европа должна услышать о нашем вооружённом восстании, тогда восстанут другие движения в притесняемых краях… Австрия враждебна России, будет помогать нам молчанием…

– Вы мечтаете, – сказал академик, – будь что будет, подадим друг другу руку без ссоры, мы работаем для одной родины; время докажет, кто был прав… Случается и то, что мать-старушку дети душат от сильной любви. Мы не будем плевать на шляхту и аристократию, приписывая им эгоизм и избыток расчёта, потому что и они революции не хотят; половина их, может, действительно делает это из расчёта, из изнеженности, из страха потерять имущество, но есть инстинкт и в них… и они умеют чувствовать, что возможно… и они призывают к органичной работу…

– Это предатели! – воскликнули вместе Наумов и Генрик.

– Не отрицаю, есть среди них и предатели, и трусы, но есть и те, что видят лучше, чем вы, энтузисты… Не заступаюсь за них, потому что знаю их недостатки и они так же хорошо осуждают вас, как и меня… но…

– Ты неженка и баба! – сказал Генрик.

– Называй меня, как хочешь, когда пойдут все, пойду и я умереть, не откажусь отдать свою жизнь и кровь, это правда, но сделаю это с глубоким убеждением, что немало этой крови пригодится… Пожалуй, преобразит московскую толпу.

– Дорогой, ты, пожалуй, никогда не жил, не знал солдата, – прервал Генрик, – это существо, для которого понятен только один язык – батог. Напившись водки, он пойдёт, как дикий зверь, лишённый всякого чувства, отрубит руки и ноги, убьёт беззащитного… а, протрезвев, получив благодарность, будет считаться героем.

– Не думаю, чтобы пьяный солдат был более дикий, чем преторианцы, чем римские легионеры, чем та толпа, в которую медленно влилось христианство, – закончил Куба.

– Ты заблуждаешься этим фальшивым сравнением, мне кажется, – добавил Наумов, – нет ничего общего между пролитием своей крови и победой христианства, а также избавлением Польши.

– А ты обманываешь себя, мой брат, – живо ответил академик, – это продолжение той же истории. Польше не нужно ничего больше, чем то, о чём учил Христос и что дал миру как закон. Освобождая единицу, Спаситель освободил народы, одно логично идёт за другим, круша оковы рабства, Он не хотел бы, чтобы одно государство издевалось над другим, слуге так же как пану Он объявил равенство, так его предоставил людям. Но Евангелие с каждым днём больше становится мёртвой буквой, а костёл, который должен её объяснить, связал себе руки союзом с деспотами, но с Христового духа мы спустились на кощунственные комментарии литеры. Поэтому нужны новые миссионеры, чтобы науку Евангелии огласили кровью, не людям уже, а народам, а правителям и правительству. Вы хотите этого достичь, отрицая Евангелие своим поведением, средствами, какие должны использовать; я иду логично, как солдат Христа, веря только в силу духа и в победу духа. Дайте мне сто святых людей, готовых на смерть, и я завоюю мир.

– Они падут и мир будет смеяться.

– Да, падут и мир будет смеяться и хлопать под виселицами, но виселицы станут крестами, а на могилах танцующие пьяные солдаты будут обращены, не сегодня, так завтра…

– Мы не хотим ждать завтра! – сказал разгорячённый Наумов.

– Потому что хотите пользоваться – не работать! – отпарировал академик. – Потому что вы не доросли ещё до апостольства, вы готовитесь пойти и дать убить себя, но страдать целый век и крушить скалу по дробинке с настойчивостью тех анахоретов, что выдалбливали киевские пещеры, не сумеете. Свободу миру дадут не герои, а святые.

Два офицера рассмеялись, поглядывая друг на друга, Куба молчал и был грустен.

– Чувствую, – сказал он спустя мгновение, – что мои слова могут показаться вам нелепыми, знаю, что они не найдут ни поддержки, ни признания в массах – тем хуже, так как в них есть правда!

– Ну а я, – воскликнул Генрик, постукивая по кавказской шашке, – предпочитаю эту мою подругу и её помощь над всяким духом.

Куба подумал: «Они тебя воспитали, в их Бога ты и должен верить!» Но он не сказал этого громко, и когда два офицера о чём-то начали шептаться, он попрощался и вышел.

Наумов со времени приезда в столицу был под влиянием того, что его окружало, и хотя отказался от прошлого, оно тайно на него действовало. Рабская привычка чрезвычайно часто спорила в нём с мыслью, желающей улететь на свободу. Он боролся так между двумя мирами, которые в нём друг с другом сливались; временами Польша брала в нём верх, то снова московские привычки и привыкание. Добавим к этому воспоминание о Наталье Алексеевне, которого до сих пор никакое другое стереть не смогло. В мыслях Наумов часто сравнивал свою красивую сестрицу Магду с великолепной блондинкой с голубыми глазами, величественной, как царица, беспощадной, как те, что никогда ещё не нуждались ни в чьём милосердии.

Магда нравилась ему, он испытывал к ней братскую привязанность, видел её красоту и благородство, а всё-таки тот дьявол притягивал его к себе. В польской девушке, старательно воспитанной, но привыкшей к работе, скромной, тихой, набожной, весёлой, но суровой, было что-то требующее уважения, туда гнала всей своей музыкой чувственность и страсть… Наталья имела всё, что может дать блестящее образование, хотя основательных знаний больше было в тихой Магдусе. Та восполняла смелостью и рисовалась тем, чего даже не знала, эта из скромности скрывала в себе ум, науку, таланты.

Наумов чувствовал неизмеримое превосходство своей кузины и, однако, его больше восхищало воспоминание о той, чем сдержанность этой. Честная во всём Магда превосходила гордую и легкомысленную дочь генерала, а когда надевала фартучек и пела на кухне, помогая матери в работе, когда ему показывалась в полотняном халатике, не имела для него привлекательности сирены, которая с утра была надушенной, одетой в батист и стояла с оружием против неприятеля.

Несмотря на внешность крестьянки и хозяйки, Мадзя была страстной писательницей и очень музыкальной, но никогда не хвалилась тем, что сама приобретала тяжёлым трудом, а играла не прекрасные шумные пьесы, какими звучало фортепиано Натальи, но тихие, глубокие фразы Шопена либо грустные и дикие мечты Шумана. В ней ни слово, ни взгляд легко не улетали, когда Наталья без нужды разбрасывала их с расточительностью богача.

В русской каждый взгляд, каждая дрожь были рассчитаны на очарование, выученное, изобретательное и поднятое до высокого искусства; в польке всё было естественно, робко, по-детски. Мыслью и сердцем была эта женщина, по поведению – едва молоденькая девушка. Наумов иначе дрожал перед Натальей, иначе перед сестрой, которой боялся. Обе они казались ему тем высшими существами, которых в этом мире он не видел.

Очень справедливо признали русские по крайней мере половину заслуг, жертв и преданности польской женщины, она стояла и стоит на страже у домашнего очага, она воспитывает польских детей, будущее Польши, она геройски терпит без ропота больше, чем когда-либо сносили женщины иного народа; дочь, жена, мать стоят на недосягаемой вышине – рядом у стоп скорбящей Матери. Жизнь свободы подняла польскую женщину до достоинства гражданки, которого никогда не имела ещё ни одна русская женщина. В России найдёшь в женщинах верные сердца, но они ещё не бились для народа, для идеи, для правды, бьются для тихой радости семейного круга.

В низших классах общества женщина ещё развлечение, домашнее животное, служанка, хозяйка, мать, в высших – эмансипированный философ, сибаритка, роскошь, артистка-любовница, но нигде русских гражданок не найдёте. Те дамы, что несут венки для окровавленного Муравьёва, это невольницы невольников и любовницы бездумцев, у них ещё не засветилась мысль долга женщины, ангела покоя, посланницы христианской любви.

В большом свете женщины слишком испорчены, чтобы подняться до понимания своей миссии, в низших слоях – слишком мало образованные. Поэтому польская женщина среднего класса сердцем и душой стоит настолько выше отлично образованной русской, что её взгляд смущает и унижает женщину низших классов. Русские, удивлённо смотрящие, как поднимают кандалы, как тащутся пешком в изгнание и умирают наши героини в отвратительных лазаретах, прижимая к польским губам медальон Ченстоховской, – не поймут этого фанатизма. О! И долго понять его не смогут, пока их не навестит боль, пока их не сломает такое же страдание, как наше, пока не потеряют сыновей, братьев, мужей и отцов.

Наумову эти святые мученицы в грубом трауре казались почти страшными; привыкший проводить свою жизнь в легкомысленных развлечениях, он скучал и вздрагивал от этого странного режима работы жизни и сурового долга; везде встречал он слёзные взгляды, хмурые физиономии, лица, освещённые небесным вдохновением; не умел он жить в этой небесной атмосфере, но ценил её чистоту; как человек, что поднялся на вершину горы, должен привыкнуть к разряженному воздуху, так ему было там тесно и грустно.

Польша пугала его авторитетом мученицы, готовящейся идти на костёр. Если и зазвучала где-нибудь песнь, то о родине, если музыка – то из народных мелодий, в тихом разговоре пересекались новости только о деле; никто о себе не думал, а все думали о стране. Прибыв из той России, в которой никто о родине не думал и никто помогать ей не имел права, Святославу, должно быть, показалось очень странным, когда он нашёл тут всё общество думающим о судьбах общей родины, не считая даже жертв, не жалея себя, лишь бы страну избавить от ярма.

Это общее поведение невольно увлекало его, но на каждом шагу он встречал непостежимые виды, непривычные загадки. Однако каждый день вынужденный всё больше настраиваться на общий тон мира, что его окружал, Наумов проникался его идеями и понятиями.

Когда потом служебные обязанности гнали его в русское общество, когда его высылали в штаб на прослушку, в замок, чтобы получил оттуда информацию, он был в положении купающегося в бани человека, который вдруг из кипятка попадает в ледяной пруд. Там взгляд на вопрос, суждение о нём были настолько другими, так удивительно противоречили тому, что он слышал от поляков, и, казалось, были такими холодно-расчётливыми, когда там были такими горячо-возвышенными, что бедный офицер часто возвращался домой хмурый и в сомнениях, не зная, кому верить и что думать.

Так он остывал и разогревался, в свою очередь страдая, потому что не знал, чем эта борьба должна была закончиться, когда с обеих сторон встречались непримиримые требования. Поляки хотели всю свою Польшу, Россия хотела их завоевать, соглашение было невозможным, не было пункта, на котором бы самые умеренные из обеих сторон могли сойтись.

Известен этот момент, который отделяет 2 марта от апрельской резни; это был перерыв, созданный для того, чтобы дух народа имел время раскачаться и экзальтироваться. Россия, кажется, рассчитывала на это и ждала только знака, чтобы сильно ударить и сразу раздавить терроризмом. Польша не знала или не хотела видеть последствий, и воспользовалась часами свободы, чтобы вернуть всё, о чём тосковало. На улицах повторялись ежедневные манифестации, люди, словно оживлённые одной мыслью, не слушая предостережений более холодных, охваченные приливом энергии, требовали мученичества, вызывали его. Мы стояли в это время в том ещё положении, которое лучше выражал академик Куба, также академическая молодёжь управляла этими минутами. В целом вырабатывалось понятие какой-то безоружной, отважной, великой борьбы, безоружного люда, становящегося с обнажённой грудью против натиска без иной идеи, за исключением инстинкта самосохранения.

Уже в это время более горячие просили оружие и хотели броситься на угнетателя, но голос большинства преобладал. 2 марта получили победу не только над Россией, но над собственной порывистостью, она указала дальнейшую дорогу. Увы!

Действительно, не хватало по-настоящему великих характеров и индивидуальностей, которые могли бы остановить и управлять революцией медленней, не отклоняясь с раз выбранного пути.

Никто не знал, куда идти, едва несколько человек догадалось о нескольких шагах, куда идти не нужно, а те, которых народ до сих пор считал вождями, первыми отказались, признавшись в своей слепоте.

Когда это происходило, полк Наумова, вызванный вместе с другими в Варшаву, вошёл в неё частью на повозках, потом по железной дороге, и однажды утром появилась щебечущая, заинтригованная Наталья Алексеевна; лицо её сияло. Наумов, высохший от тоски, в первые минуты поддался манящим чувственным чарам, исходившим от неё.

Наталья, хотя немного испуганная мрачным обликом Варшавы, сильно была ею заинтересована, а так как Наумов один мог ей лучше объяснить множество вещей, до которых она была любопытна, он имел удовольствие через минуту всё её внимание обратить на себя. Очевидно, как влюблённый, он невольно это приписывал склонности девушки, которая столько же о нём думала, сколько о прошлогоднем снеге. Но никто не заблуждается легче тех, которые любят; они строят замки на льду и будущее на взглядах, имеющих совсем противоположное значение, чем то, что они в них читают.

По счастью, нанятое для генерала жильё, дочке пришлось по вкусу, следовательно, и он должен был быть ему рад, а Наумов получил то, что на русском языке называется благодарность. Благодарность того рода, когда они официально записываются как можно старательней в формуляр службы так же как официальный выговор. Каждый урядник и военный имеет такие curriculum vitae, без которого двинуться не может. Этот формуляр обычно бывает таким же точным, как в паспорте описание физиономии, по которой ещё никто никогда никого не узнал. Самые большие негодяи имеют самые чистые формуляры, когда самые заслуженные могут иметь самые плохие.

Наумов был ешё на допросе у любопытной русской, когда господин генерал вернулся с совещания в замок. Он был мрачен, но эта поддельная физиономия скрывала некоторого рода удовлетворение, что попал в Варшаву на знаменательные события. Генералу, как большей части его товарищей, не было дела ни до судьбы собственной родины, ни до злой Польши, которая не понимала благодеяний, какие ей предоставляла Россия; прежде всего он рассчитывал, сколько ему это может принести в карман, много ли крестов и какие личные выгоды. Чем более угрожающую форму принимала ситуация, тем, естественно, больше из неё следовало ожидать прибыли. Как раз пришёл адъютант графа, молодой петербургский щёголь, и старый полковник Черноусов, который из солдата дослужился до этого высокого ранга. Все были любопытны, о чём их известит генерал по возвращении из замка.

– Господа, – сказал Алексей Петрович, принимая как можно более официальную физиономию, – наш полк прибыл в очень решающие минуты. Нельзя прогнозировать, какие важные могут быть последствия. Обращаю ваше внимание на ответственность, какая на нас лежит. Оказыва-вается, что польские революционеры разбрасывают провокационные сочинения, пытаясь ввести в заблуждение солдат, что даже не всем младшим офицерам полностью можно доверять; речь идёт о чести полка, нужно быть очень бдительным, а за самым маленьким следом чего-то подозрительного долг каждого – немедленно давать об этом знать. С солдатом прошу обходиться как можно мягче, правительство желает этого, сегодня всё лежит на армии, солдат – опора государства. Однако же старшие имеют обязанность быть бдительными, чтобы среди низших ступеней не закралось вредное влияние. Я всегда был того мнения, что эти военные школы, которые господа развели в полках, выеденного яйца не стоят, они только баламутят солдата и кружат ему голову; теперь мы имеем наиформальнейшие приказы, чтобы всякие учения остановить. Солдат должен учиться работать оружием, не головой.

Генерал говорил ещё, когда Наталья оттащила Наумова в сторону.

– Вы, – сказала она, – знаете лучше Варшаву, можете мне тут послужить: узнайте, что играют в театре, достаньте для меня ложу, потом мне понадобится самый лучший портной, самый лучший парикхмахер, а так как будете иметь много работы со мной, то папенька вас от службы освободит. Вы будете адъютантом при мне.

Говоря это, она смеялась, а Наумов даже рос от радости, и то, что приобрёл за время пребывания в Варшаве, потерял в одну минуту. Всё, что не касалось Натальи и его любви, казалось ему теперь странным и почти смешным.

Когда в этот вечер ему было нужно пойти к Быльским, не узнали его там – так изменился и погрустнел. Только Куба при первом упоминании о приходе полка сразу догадался о влиянии, какое товарищи оказали на бедного Наумова. Из нескольких скептических слов академик узнал состояние его души, а когда мать и сёстры ушли, он обратился к погружённому в мысли офицеру:

– Слушай-ка, Станислав, я понимаю твоё положение, оно очень тяжёлое, это правда, но двум панам служить никогда нельзя, можешь или быть с нами или против нас. Нужно хорошо всё взвесить и не будешь так мучиться, как сегодня. Польское дело есть того рода, что требует жертв и не обещает ничего, кроме страданий; нужно вооружиться мужеством, дав клятву. По матери ты поляк, по отцу – русский, по бессмертному духу – вольный человек, не прислужник; я надеюсь, что ты выберешь себе лучшую участь, а не пойдёшь с той бездушной толпой, которую будут на нас натравливать. Генрик должен был тебе поведать, какими будут твои обязанности, я понимаю их немного иначе, потому что не хочу революции и бунтов, но апостольства и преображения.

– Эта напрасно, – сказал Наумов, – на нас обращены глаза, величайшее недоверие, уже сегодня полковник предостерегал, что правительство знает о намерениях польских революционеров.

– Вы думаете, что поэтому нужно отказаться от работы? – спросил Куба. – Это её только затрудняет, но нас от неё не освобождает.

Какое-то время молчали. Наумов был грустен; всё это вместе отравляло ему любовные грёзы, которыми страстно был занят. Возвратившись домой, он ходил пару часов, задумчивый, размышляя, что делать, Генрик его уже включил было в военный список, отступать было трудно, а Наумов не был ещё расположен к мученичеству.

Как раз на следующий день должна была быть сходка и совещание у Генрика, он решил не ходить на неё и постепенно эту работу оставить. Но, приняв это решение, он сам его сразу устыдился. Пришла ему в голову мать, судьба несчастной Польши, и он снова заколебался.

– Что будет, то будет, – сказал он, – от меня не много зависит, следовательно, увидим позже.

И так, колеблясь, с образом Натальи перед глазами он уснул.

Не раз замечали, что хотя иногда либеральные русские высказываются решительно, когда только приходиться подтвердить слова действием, особенно когда действие должно быть спонтанным и выходит за рамок повседневной жизни, отступают и сказываются чрезвычайно слабыми. Есть это, однако, очень легко объяснимым результатом привычки к деспотизму, который не может полностью спутать мысли человека, но становится на дороге любому действию. Отсюда русские воспитанники иногда отваживаются думать, но ничего делать не умеют.

Как раз таким был Наумов, в котором, кроме ослабевающего влияния страсти, отзывалось образование, делая его боязливым и неуверенным в себе. Имел он самые благородные желания, но ему не хватало энергии для свершения их.

* * *

Случай, на первый взгляд маленький, больше поколебал расположение Наумова, чем можно было ожидать. В этот вечер нетерпеливая Наталья Алексеевна велела её с младшей сестрой отвезти в театр. Никто в то время, как известно, из местного населения в театре не бывал, играли, однако же, наперекор, перед пустыми креслами, которые изредка были заняты горсткой офицеров и погрустневшими артистами. Ложи были совсем не заняты, весь триумф красивой русской ограничился разглядыванием её в бинокль несколькими офицерами, которые в ней сразу по шику узнали петербургскую воспитанницу. Но дочке генерала, привыкшей к поклонникам в мундирах, мало было этой повседневной еды, ей досадно было то, что она одна сидела среди пустых лож, и, прежде чем кончилось представление, вышла, теряя терпение, недовольная, ругая Наумова, который её провожал. Перед воротами театра несколько уличных мальчишек как-то насмешливо на неё посмотрели, и это ещё прибавило ей плохого настроения; поэтому она вернулась домой в самом дурном расположении к Варшаве.

Но любопытная, как дочь Евы, услышав что-то о Саксонском саде, она велела Наумову на следующее утро отвести её на прогулку. На зло этим глупым полякам, как она их называла, и польскому трауру, она нарядилась на прогулку почти вызывающе, одела ярко-золотое платье с ярко-красными украшениями, шляпу с множеством колосьев и цветов и французский пёстрый платок. Через Новый Свет ещё как-то так прошли, но после за ними потянулась маленькая кучка уличных мальчиков, которая шипела и выкрикивала, потом их численность и смелость увеличились. Кто-то из них крикнул: «Папугай!», – другие начали это повторять за ним, и Наталья к величайшей злости заметила, что их окружает толпа людей, которые преследовали её до Саксонского сада, всё громче выкрикивая: «Попугай!»

Наумов, который сопровождал девушек, хотел сразу убедить Наталью, что это стечение имело вовсе другую цель и было хлебом насущным, но вскоре ошибиться в нём было невозможно; они были вынуждены ускорить шаг и жандармы, стоявшие у ворот Саксонского сада, правда, остановили дальнейший поход толпы, но гневная и устрашённая дочь генерала должна была послать за дрожкой и как можно быстрей с сестрой вернуться восвояси.

Трудно обрисовать гнев, а скорее, ярость Натальи Алексеевны после этого неприятного испытания; она плакала, требовала от отца мести, генерал даже летал в замок. Назначили якобы какое-то расследование, которое окончилось ничем, а красивая девушка поклялась в вечной ненависти к Польше и полякам. Не удовлетворило бы её даже повешение нескольких виновников и направление остальных в солдаты, как она требовала.

С этого дня она первая, опережая ещё не вылупившуюся систему Муравьёва, начала доказывать, что нет другого выхода, только нужно всех этих упрямых поляков искоренить. Наумов, хотя в душе чувствовал себя уже почти поляком, имел сильную неприязнь к виновникам этой манифестации. Он был вполне прав в том, что никогда в эти грустные политические дела женщинам вмешиваться не стоит, что им даже от безумной толпы надлежит уважение, но несправедливо чувствовал негодование на народ за безрассудную выходку улицы, которая в неспокойные времена любому чувству даёт собой управлять.

Наталья Алексеевна извлекла из этого пользу, потому что отец как можно скорее купил карету и коней, но обиженная гордость русской поклялась в мести. Отныне в этом доме ничего не было слышно, только издевательства над всем польским: над религией, над языком, над обычаями; и призывы к мести за пренебрежение российской силы.

Наумов не мог выговорить ни слова – с такой свирепостью тут встречался, молчал, но выносил из этого дома невольно схваченные впечатления.

Спустя несколько дней после этого случая он пошёл к Бильским, и Куба легко на нём заметил какую-то большую перемену. Поначалу Наумов утаивал её причины, но в итоге он с горечью поведал всю историю с попугаем. Академик с грустью задумался.

– Это болезненные стороны событий, – сказал он, – которых избежать нельзя, когда народ и страсти играют в них роль. В моём убеждении мы должны щадить русских, даже когда они показывают к нам ненависть; мы, как более высокие, чем они, должны им предложить любовь. Но народ – безжалостен, как дитя, он раздражён, а может, некому смело поведать ему правды. Дал он доказательства такого чудесного политического инстинкта, что, если бы ему только шепнули, как он должен поступить, точно бы понял, что здоровая политика велит правительство от народа отделить. Увы! Наши вожди больше, по-видимому, гоняются за популярностью, которую у нас легко получить, показывая ненависть к русским, нежели более глубокой политической идеей. Ты, мой дорогой Наумов, – добавил он, – не должен снова придерживаться в своих решениях таких благих причин.

Но разумные слова Кубы не смогли стереть впечатление, которое Наталья ежедневно увеличивала, изобретая всё более новые жестокости поляков. Эта женщина, хотя Станислав начинал познавать её характер, всё ещё имела на него большое влияние. Страсть не понимает, она часто видит чёрные стороны того, за чем гонится, но идёт за ним, как железо за магнитом.

Кроме Натальи, прибывший барон Книпхузен своим насмешливым скептицизмом также немало остудил Наумова. Продолжалось это, однако, в течение нескольких дней; злобный петербургский Дон Жуан, присмотревшись лучше ко всему, что его окружало, вдруг замолчал, как могила, даже шутки Натальи не могли вызвать у него никаких слов. Этот выжитый и уставший человек чудом оживился при виде этого импульса, который в то время пробегал по всему народу Варшавы. Как обожжённому нёбу старого гурмана нужны асафетиды, чтобы его блюдо сделать более вкусным, так ему был нужен революционный кипяток, чтобы почувствовать, что ещё жив.

Итак, из того скептика, каким мы его видели, Книпхузен внезапно стал сторонником революции, говорил, что на самом деле он не является русским, и что мог бы бороться за свободу людей хотя бы в польских рядах. В действительности для него была важна, верно, не победа чего-либо, а новый элемент, который бы воскресил его из мёртвых. И когда Наумов начинал отступать и остывать, барон думал о заговорах и как бы принять деятельное участие в работе; несколько раз даже неосторожной шуткой он задел дочь генерала в наиболее болезненном для неё чувстве ненависти к полякам.

Книпхузен, у которого никогда даже среди военных не было связей в Варшаве, а предчувствовал, что польские офицеры и революционная партия спать не будут, начал искать через Наумова дорог для соглашения с людьми действия. Но Наумов сам теперь их избегал, а кроме того, характер барона, известное его расположение к насмешке и политический индифференцизм отталкивали от него.

Немного более смелый Генрик при первом воспоминании об этом желании Книпхузена примкнул к нему, и через несколько дней барон был допущен в кружок офицеров, которые олицетворяли самые благородные чувства молодой России. К сожалению, следует признать, что во все революционные работы входили не одни утописты, запалённые головы, охваченная благородными желаниями молодёжь, но и такие наглецы, как этот барон, и худшие безумцы. Эти элементы часто искривляют их благородное изначально направление, но заговор питается, чем может, не разбирается в инструментах, ищет союзников везде и часто пользуется первыми попавшимися. Такие вот Книпхузены, что ищут сильных эмоций, ни в чего не верят, мчатся по бездорожью, толкают на крайности, сами оставаясь в стороне, упиваются видом эксцессов, которые в них болезненно подкрепляют жизнь. Обычно честная, святая и чистая молодёжь начинает работу, но не имеет достаточно сил, чтобы управлять ею; командование перехватывают испорченные люди того типа, которым скептицизм даёт мощь, потому что никакая граница принципов не удерживает, а в революции, как в любви, выигрывает тот, кто продвигается с величайшей смелостью. Поэтому на героев выходят такие бароны, которые ради развлечения готовы так же преследовать революцию, как для развлечения её вызывают.

Книпхузен первые три дня на сходках молчал, на четвёртый подхватил президенство, а через пару недель всем управлял, и нужно ему отдать ту справедливость, что делал это с редкой хитростью и тактом старого конспиратора. Великая острота ума, который отдохнул от долгого онемения, позволяла ему часто угадывать по малейшим признакам то, о чём прочие не догадывались.

Он первый, хотя ещё решительное слово сказано не бы-до, предрёк апрельскую резню. Дело было в том, как в такой ситуации малая горстка русских офицеров могла себя показать.

Мнения были очень различные, некоторые утверждали, что офицеры, смело переходя на сторону народа, могли бы потянуть за собой солдат, другие – что такое преждевременное выступление, обращая внимание правительства, сделало бы всякую дальнейшую работу невозможной. Наумов был молчалив и равнодушен.

Мы не хотим тут повторять уже однажды нами нарисованную картину той апрельской резни, которой Горчаков старался стереть ошибку, сделанную 27 февраля. Всё было так рассчитано, чтобы затоптать героизм безоружного народа, чтобы, невзирая на его красоту, забыв всякие законы человечности, победить толпы терроризмом. Уже ближе к вечеру, в ту минуту, когда эта кровавая драма начиналась, недавно прибывший полк, в котором служил Наумов, получил приказ быстро выступить на предзамковую площадь. Поставили его на углу Сенаторской и Подвала, но сперва дали солдатам обильно водки и самые суровые приказы, чтобы, если дойдёт до стрельбы и лягут трупы, немедленно их убирать.

С невероятной поспешностью войско бежало на указанную позицию и, минуя офицеров, которым не доверяли, старшины обращались непосредственно к солдатам, доверяя им всю работу. Из этого легко было догадаться, что главное было в том, чтобы варварски измучить народ и испугать столицу дикой резнёй. Никто в городе не ожидал такого нападения; безнаказанно допущенные манифестации, казалось, гарантируют, что правительство не будет прибегать к крайним мерам. Таково было убеждение даже самих военных, которые думали, что всё кончится на одном страхе от выступления вооружённой силы.

Мы знаем, что маркграф Виелопольский, польщённый полным доверием князя Горчакова, спокойно сидел в Наместническом дворце, когда первый раз стреляли в возбуждённый народ. При отголоске этих выстрелов он сел в карету и полетел в замок, а доктор… сопровождал его на козлах, чтобы заслонить его собой от мстительных нападений улицы. Факт в том, что, что маркграф Виелопольский на этот раз не содействовал своим советом кровопролитию, но, связанный с правительством, жадный до власти, назавтра он взял на себя часть ответственности за этот жестокий факт и сам продиктовал те памятные слова, мерзости которых ловкая редакция не сумела скрыть. Вся система Виелопольского или, скорее, верхняя его одежды рисуется в этих словах: «В кровавой стычке спасён общественный порядок и т. д.»

Наумов гимнастическим шагом вместе с солдатами прибежал на угол Сенаторской улицы. Это была минута, когда на отголосок возбуждённой толпы и цокот отовсюду прибегающего войска капуцины с крестом и песней вышли на площадь, думая, что этот символ спасения, это религиозное пение остановит бездушных убийц.

Беловатый дым первых выстрелов поднимался уже над тем странным полем боя, в котором с одной стороны было пьяное войско со штыками и саблями, с другой – коленопреклонённые люди, заплаканные женщины и дети, священники и кресты. Сразу за первым выстрелом, на результат которого смотрели из замковых окон князь Горчаков, его советники и свита, солдаты вышли из шеренг собирать убитых и раненных. Может, ещё более страшным, чем выстрелы, было это зверское нападение на толпу, которая не хотела защищаться. Пьяные солдаты хватали ещё живых, волокли их за руки по брусчатке и разбивали им головы о камни. К многим раненым солдаты цеплялись одновременно с защищающими их братьями; тогда прикладами отпихивали защитников и устрашающий крик объявлял, что рука палача добила раненого.

В мгновение ока жадные до добычи раздевали трупы и нагие тела исчезали за рядами русских. Сколько жестоких сцен, сколько геройских деяний покрыл мрак этого вечера, сколько горячих сердец навсегда перестало биться, сколько уст, умирая, выкрикнуло последним дыханием: «Да здравствует Польша!»

Наумов сначала был равнодушен, ошарашен; только, когда увидел, как солдаты бросились на капуцинов, стоявших на коленях на углу Сенаторской улицы, когда заметил в их руках окровавленные женские тела, а недалеко от себя десятилетнего мальчика, который одну руку прижимал к разорванной груди, а другой подбрасывал вверх красную шапочку, когда из облаков синего дыма показался ему весь ужас этой страшной картины, он почувствовал яростное сердцебиение, человеческое чувство взяло верх над рабской немощью, и холодный пот облил его виски. Он хотел немедленно выбежать из шеренги на защиту этого несчастного люда, в устах которого ещё звучало пение, как хор ангелов на похоронах евангельской любви. С ужасом оглядываясь вокруг, он увидел на лицах солдат только дикие усмешки и то варварское выражение фанатизма, с каким голодные звери бросаются на свою добычу. Не размышляя над результатом деяния, он хотел немедленно сломать саблю, сбросить мундир и пойти в ряды безоружных жертв, но в эти минуты ещё более страшное зрелище превратило его в камень и приковало к месту.

При первой новости о резне и смуте Наталья Алексеевна сильно пожелала быть свидетелем мести, которой так жаждала. Не обращая внимания ни на чьи предостережения, она приказала запрячь лошадь и поехала к своей знакомой полковниковне, живущей в доме на углу Подвала. Окна выходили на площадь, а русская, не задумываясь над тем, что и до неё тут выстрелы могли достать, вся вытянулась и с огненными глазами хлопала гуляющим дикарям.

Наумов одновременно заметил тех Эменид, опьянённых безумием мести, и всю семью Быльских, на которую солдаты уже хотели броситься.

В странном противоречии ему одновременно представились спокойные, ясные лица его семьи и эта пьяная вакханка, зловещая красота которой в первый раз показалась отталкивающей, отвратительной. В кучке людей, которая окружала Быльских, видна была суматоха, паника, а по склонённым головам, обращённым к Мадзе, Наумов догадался, что она могла быть ранена. Это предположение, к сожалению, даже слишком правдивое, бросило его, не обращая внимание на служебный долг, к сёстрам и брату; с другой стороны солдаты, верные данным приказам, уже хватали раненую, чтобы её обобрать и добить, когда Наумов пустился как стрела и встал на её защиту, без размышления доставая оружие.

– Прочь! – крикнул он громко, сам почти не ведая, что говорил. – Она сестра моя, она русская!

В это время раненая в руку Мадзя подняла голову и также громко крикнула:

– Нет! Нет! Я полька. Не отрекусь от этого, хотя бы пришлось умереть.

В суматохе слова эти не расслышали, солдаты отступили и Наумов оказался далеко от своих, окружённый толпой и почти бессознательный. Куба, который стоял за ним, слегка его оттолкнул.

– Пусти меня, это не твоё место, я должен выйти вперёд, потому что ещё наверняка будут стрелять, а наш долг – подставить мужественно грудь и показать, как поляки умеют умирать.

Лицо академика, который это говорил, было бледным, но сияющим. Наумов забыл о себе, смотря на этого героя.

Снова послышался шум выстрелов, болезненный стон, хор песни и дикий крик солдат. Из окна над их головами доносился смех и хлопки в ладоши. Святослав почувствовал, словно его кто-то толкнул и какое-то странное чувство тепла, медленно разливающееся по его руке. У него не было времени думать о себе, потому что перед ним упал на одно колено Куба. Молитва его была услышана: две пули прострелили ему ногу; а прежде чем было время оттащить его в сторону, на толпу напали солдаты со штыками.

Куба невозмутимо ждал их, поднял вверх глаза, хотел запеть, но боль отняла у него силы. В эту минуту над его головой появилась огромная физиономия солдата и блестящий штык. Несмотря на ярость, русский солдат, увидев этого шатающегося юношу, лицо которого светилось ангельским выражением, почувствовал себя тронутым; карабин выпал из его рук. Куба нагнулся, поднял его и с усилием подал солдату, который мгновение стоял как вкопанный, и с каким-то дивным безумием отчаянья насмерть поразил его в грудь. Куба упал, голова его с длинными светлыми волосами лежала уже на тротуаре, а изо рта ручьём лилась кровь.

Пытаясь спасти женщин, Наумов, который потерял контроль, поднял голову и крикнул высунувшейся из окна дочке генерала:

– Наталья Алексеевна! Ради Бога, спасите мою сестру! Вот моего брата уже убили!

Генераловна посмотрела вниз и узнала его среди мрака, но странной улыбкой скривились её прекрасные губки.

– Умрите все, презренные поляки! – крикнула она, показывая ему кулак. – И ты, предатель, с ними!

Наумов, не услышав конца этого выкрика, оторвал у себя погоны и бросил их в глаза русской девушки. Неразбериха была такая сильная, что вся эта сцена прошла незамеченной. Толпа, под наступлением войск отступающая к Подвалу, уносила с собой Наумова и остаток его семьи. Мать хотела бежать за телом Кубы, но её остановили; сама давка, которая не дала ей вырваться, спасла несчастную. Вскоре очистилась вся площадь перед замком и только видны были на ней влекомые трупы, стоявшие солдаты, а в окне долго белело лицо дочке генерала, ругающей кровавое побоище.

* * *

После всего, что произошло, Наумов не мог уже показаться. Того же вечера с великим трудом его спрятали в чужом доме, а верный лекарь вынул из плеча пулю, которая, к счастью, не задела кости. Судьба его была определена, пролитая кровь сделала его поляком.

Страшный гнев кипел в доме генерала, Наталья вернулась торжествующая, но вместе с тем гневная. Она заметила Наумова, видела, как он кинул к ней погоны, и от ярости не присела.

Книпхузен, который совсем не был деятельным во время резни, специально пошёл, зная уже о бегстве Святослава, чтобы поглядеть на впечатление, какое оно произвело. Притворялся, что ничего не знает, а благодаря его самообладанию, не заметили на бледном его лице чувства, какие испытывал. Наталья Алексеевна на этот раз в довольно запущенном наряде бегала, крича, по комнате, отец её сидел в кресле, задумчивый и грустный. Он издалека смотрел на эту кровавую сцену и, несмотря на привыкшее сердце, она произвела на него глубокое впечатление. Женский стон, плач детей, издевательства солдат сдавили ему сердце, он невольно подумал, что эта распущенность тёмного люда могла в будущем быть опасным семенем. Он задумывался также над серьёзностью этих безоружных толп, которые были раздавлены, но не сломлены духом. Он видел отчаянье, видел боль, не заметил, однако же, того унижения и страха, которого русские ожидали и желали, он невольно чувствовал, что дело было не окончено, что те же самые чувства, которые вызвали борьбу, остались после сражения, может, только усугублённые и более сильные. Казалось бы, нужно было радоваться триумфу, но совесть говорила, что это не была победа.

Легкомысленная Наталья торжествовала, смеялась, хлопала в ладоши, топала ногами и восхищалась геройством солдат, которые так дерзко подавили этих бунтовщиков-поляков.

Бледный барон вошёл во время этой скорее искусственной радости, чем настоящей.

– Где вы были? – спросила, подбегая к нему, Наталья Алексеевна.

– Я, – сказал барон, – не был сегодня на службе и, признаюсь вам, что спал у себя дома в квартире.

– Как это? И ничего не знаете? – подхватила, подбегая к нему с безумными глазами красивая русская. – И совсем не знаете, что произошло?

– Только по пути сюда я заметил на улице войско, патрули, пушки и сказали мне, что был какой-то бунт, который усмирили.

– Я на это смотрела! – крикнула Наталья. – Всё-таки этих поляков мы убили довольно, теперь они будут более разумными и спокойными, как бараны. Наши солдаты хорошо себе погуляли.

И начала смеяться, но вдруг, вспомнив о Наумове, воскликнула:

– Может, не знаете также, как красиво рисовался наш приятель Святослав Александрович?

– Как это? Что же с ним случилось? – сказал, прикидываясь, что ничего не знает, Книпхузен.

– О! Не напрасно он имел мать польку и родственников в Варшаве. У него всегда хитрость и злость из глаз смотрели. Вы бы ожидали, что как увидел падающие трупы этих бунтовщиков, полетел к ним, словно был в ярости? Я стояла у окна, смотрела на это, он сорвал с себя погоны, бросил их вверх ко мне, начал ругаться, спасать этих своих братьев и пропал где-то с ними вместе.

– Прошу прощения, Наталья Алексеевна, но может ли это быть? Наумов? Такой спокойный человек?

Генерал, который до сих пор молчал, начал бормотать.

– Ну, да, сгинул, предал, должно быть, в заговоре, негодник. Он ещё из корпуса вышел со злой нотой, но умел притаиться, я его даже любил. Вот пропал, если его сегодня не убили, то, конечно, виселица ждёт.

Книпхузен, может, даже преувеличил равнодушие – таким он ко всему этому был холодным и равнодушным. Наталья с интересом присматривалась к нему и хотела его изучить.

– Ну, что вы на это скажете, барон?

– Я – отвечал вопрошаемый, – я, правда, не много это всё понимаю. Вот, народ уничтожен, войско погуляло, а этот бедный Наумов…

– Что вы его бедным называете? Это предатель! – воскликнула Наталья.

– Значит, тем более бедный, что предатель, – сказал Книпхузен, – я знаю, что у него была тут жена дяди, её дочь и сын, как ни странно, что, увидев их в несчастье, может, неразумно бросился им на помощь.

– Что же это? Значит, вы его ещё защищаете?

– Но нет, – сказал холодно Книпхузен, – не защищаю, только жалею.

– Предателя?

– Наталья Алексеевна, он вас очень любил, – сказал барон с усмешкой, – пожалуй, вы за это его так ненавидите.

Наталья сильно зарумянилась, не отвечала ничего и замолчала.

Среди этого разговора неустанно приходили рапорты с улиц, занятых войском. Арестовывали прохожих, задерживали женщин, войско было на ногах, бдило, видимо, боялось этого раздражения народа, которого смерть стольких жертв могла довести до отчаяния. Тем временем трупы бросали в Вислу и тайно хоронили. Все тюрьмы были переполнены; а во многих домах их оплакивали и в тишине осматривали раны покалеченных юношей, женщин и стариков.

Не знаю, уснул ли кто той страшной ночью в Варшаве. Горожане боялись, как бы пьяные солдаты не бросились на дома, войско боялось восстания в городе, которое, действительно, могло быть сдержано только той великой силой, которую оставили после себя эти торжественные похороны второго марта.

Ремесленная челядь кипела и рвалась, самые убедительные слова духовенства едва могли сдержать её от напрасного усилия.

Но эта минута была, собственно, первой, решающей о вооружённом восстании. Народа уже нельзя было остановить иначе как отсрочкой и обещаниями, что не останется бездеятельным, что придёт для него минута борьбы.

За исключением людей, которые, живя за границей, вырабатывали теорию восстания на парижских бульварах, никто из добросовестных не мог надеяться на победу в этом бою. Все чувствовали, что бесчисленные штыки и пушки, что трое объединившихся врагов в итоге нас должны были сломить. Но сражение, эта смерть и падение были терпимей, чем издевательства врага.

Книпхузена даже не подозревали в преступных связях. Генерал начал перед ним выражать сожаление над испорченностью молодёжи, над заразой, которая вкрадывалась в армию с заговорами революционеров. Барон кивал, но холодно; наконец, выслушав долгие и общие упрёки, он сказал с улыбкой:

– Тут нечего бояться, господин генерал, Россия сильна, а горстка безумцев вовсе для неё не опасна. Вот так, правдой и Богом нечего особенно жаловаться, какова эта война; всегда приходит тропа война, двойное жалованье, ну, и крест, и ранг, благодарность в формуляре, и всё же войско на что-то пригодится матушке России.

Генерал пристально посмотрел на него, почти испугавшись, что у него так выкрал мысли из глубины души.

– А вас всегда поддерживают шутки, – сказал он, изображая грустный вздох, – зароботок небольшой, а сколько беды и хлопот, а сколько беспокойства, а какая ответственность!

Затем Наталья Алексеевна со смехом прервала его:

– Я уже счастлива, что видела, как эти негодные поляки валялись в пыли и крови.

Книпхузен только посмотрел на неё, но так как-то странно, так глубоко, что дочь генерала почувствовала себя престыженной и отошла молча и беспокойно.

В доме у Быльских был траур, перл семьи, любимец матери, честный Кубус, которого сёстры в шутку, но не без причины, иногда называли святым, пал, а старушка-мать даже для тела ребёнка не могла выклянчить христианского погребения. Ходила она, бедная, ища его труп, молясь, чтобы ей его выдали и в тишине разрешили похоронить. Но назавтра тела убитых уже исчезли без вести, в глубинах Вислы, в неизвестных уголках, закопанные в отвратительные ямы.

За большую протекцию провели её по цитадели, где была ещё одна незасыпанная могила. Увы! Не нашла она там сына, но плакала над останками незнакомых детей других матерей, которые, может, также искали своих родных, не зная об их судьбе. В одной яме лежали кучей перевёрнутые трупы с синими следами ран, а пол их, возраст и мученические отметины свидетельствовали о варварстве неприятелей. Эта страшная картина была для старушки грустным лекарством от её собственной боли, она поняла, что имела друзей и подруг, что не была одной в своём сиротстве, и стала более сильной от понесённой жертвы. Кроме потерянного сына, у неё была ещё раненая дочка, около кровати которой она просиживала вместе с оставшимися членами семьи. Рана Магдуси не была опасной, пуля разодрала только кожу, не затронув кости. Но испуг в первые минуты, душевная боль после смерти брата, столько других болезненных впечатлений вызвали опасную горячку.

Судьба Наумова, о котором знали, что он был ранен и должен был где-то скрываться, также беспокоила семью.

Поэтому не скоро смогли узнать, что бедный парень, которого искали по всей Варшаве, временно был вывезен в деревню, чтобы там безопасней мог вылечиться. Из всех офицеров, которые были в заговоре, один он отважился на действия, все, впрочем, прятались для будущего, скрывались как можно тщательней и прикидывались охваченными ужасом, когда говорили о Святославе.

Положение молодого человека, которого ждала бы смерть, если бы его открыли, было чрезвычайно трудным, особенно по той причине, что не имел ещё времени выучить польский язык, а одно высказанное слово уже его выдавало… Из первого своего убежища он написал письмо к Быльским, чтобы их успокоить. Особенно Мадзю беспокоила его судьба; он всегда ей нравился, но с той минуты, когда в один день и один час оба были ранены, когда увидела его с невероятным чувством отрекающегося от ливреи слуги, Магдуся полюбила его.

В то же время это чувство зародилось в сердце молодого человека, который сперва привязался было к ней как к сестре, теперь скучал по ней, как по своей единственной.

Наталья Алексеевна и воспоминания о ней стали для него отвратительны. Он вздрагивал, думая о ней, не понимал, как хотя бы на минуту сердце его могло для неё биться.

Поскольку на дом Быльских по причине известной родственной связи были обращены глаза, Наумов, удаляясь из Варшавы, не мог ни попрощаться с больной, ни с ней увидеться.

Стыдно ему было писать, ибо по-польски и нескольких слов не знал.

Но он надеялся, как только рана заживёт, тайно вернуться в Варшаву и работать дальше для дела, в котором теперь заключалась вся его жизнь.

* * *

Больше года прошло после описанных событий. В Королевстве всё ещё было то состояние борьбы и неопределённости, первые симптомы которых обнаружились при съезде трёх монархов в Варшаве. Правительство искало всевозможные комбинации, назначая по очереди суровых и мягких людей, но не умеющих ничем удовлетворить народ, желающий независимости. Во всех, однако, попытках коренилась одна мысль, по-разному представляемая, – суровости и терроризма. Так как после революции 31 года под суровым Пашкевичёвским правительством Королевство было почти спокойным, казалось неподвижно спящим, замковые политики делали вывод, что это испытанное средство суровости нужно было использовать снова. Они не задумывались над тем, что эти три десятка лет, это притеснение народа как раз сделало год 61 и следующие. Всё больше в Петербурге, в Москве, в правительственных сферах убеждались, что уступками ничего не добьются, нужно давить и душить. И величайшей уступкой была замена великого князя великопольским. В эти минуты так спутались планы, понятия, программы, тайные и явные намерения, что из них должен был родиться революционный хаос. На протяжении всего этого довольно долгого времени Наумов, легко вылечившись от раны, был очень активен, жизнь в деревне, одиночество, книги преобразовали его в другого человека; сначала он постарался хорошо выучить язык, что ему с лёгкостью удалось, отпустил потом бороду и усы, изменил причёску и физиономия его так изменилась, что мог смело бывать в Варшаве, показываться на улицах, встречаться со старыми знакомыми, не боясь быть узнанным. Шпионаж, как всегда, так и тогда, несмотря на разветвления, был немощным.

Наумов смело бывал в доме Быльских, виделся со многими особами и был известней под псевдонимом Станислава Навроцкого. Ему даже случалось встречать на улице красивую Наталью, при виде которой бледнел ещё, но от невыразимого к ней отвращения. Менее, может, соблазнительная, но приятная и скромная Магда всё больше его занимала. Дивная это была любовь, спокойная, нестрастная, больше, чем брата и сестры, и однако, что-то имеющая в себе от братской привязанности. Как все чувства, которые внешне не проявляются, она увеличивалась тем молчанием, которое её смущало. Любовь, когда выливается в слова, в нежности, в мечты и надежды, становится на вид более сильной, в действительности теряет что-то от своей силы. Магда и Станислав были такими близкими друг для друга родственниками, что ни ей, ни ему не приходило в голову то чувство, которое испытывали, назвать любовью. Было оно им, но почти без их ведома.

Только иногда и она странно задумывалась, и он сам спрашивал себя, чувствуя, что, быть может, слишком к этой сестре привязался. Когда он был вынужден выехать из Варшавы, потому что в течение этого времени предпринимал различные путешествия, они писали друг другу очень часто, слишком часто, а старая пани Быльская и Ления то смеялись над Магдей, то пожимали плечами, поглядывая на эти бесконечные письма. Никому из семьи, возможно, не пришло в голову, что это была любовь, которая могла привести к алтарю.

Было это в тот день, когда семья великого князя приехала в Варшаву. Время было какое-то хмурое и влажное, жители города, равнодушно приняв новость, вовсе не готовились к торжественному приветствию брата императора.

Неумелые политики Брюловского дворца для поощрения великого князя приготовили ему на Праге искусственную овацию, которая только напрасно раздражала чувство народного достоинства.

Нужно было быть воспитанником царских дворцов и потомком императорского рода, привыкшего кормиться лестью, чтобы поверить в правдивость этого насильного энтузиазма.

Немного размышления и здравого смысла сразу указали бы, что этот народ, исполненный благородного достоинства и чувств, не мог внезапно с таким запалом приветствовать нового наместника, который ему ничего не приносил, кроме воспоминаний и традиций николаевской семьи, дрожащей от одного имени поляка.

Здоровая часть варшавского народа, которая думала закрыться в домах, чтобы улицы были пусты, очень удивилась, узнав, что на Праге нашлись толпы, крики, что какие-то люди цеплялись за кареты, что великого князя приветствовали как избавителя народа.

Для всех было очевидно, что полиция Великопольского довольно ловко составила эту репрезентацию, которая возмутила всех. Станислав из интереса поехал переодетым на Прагу. Около железной дороги он нашёл великую давку, а толпа, из которой выбраться уже было невозможно, вытолкнула его на какую-то карету, в которой сидели женщины.

Припёртый к самой дверке, он робко поднял голову и с ужасом увидел над собой глаза Натальи Алексеевны. Он стоял так близко, что, несмотря на другую одежду, невозможно было остаться ею неузнанным. Знал он, что если она его узнает, немедленно укажет полиции, потому что Книпхузен и иные его товарищи, с которыми виделся сто раз, повторяли ему, с какой неумолимой ненавистью генераловна о нём говорила. Он хотел тут же отступить за карету, но так был прижат толпой, что даже двинуться было невозможно.

С первого брошенного взгляда он почувствовал грозящую ему опасность. Мимолётным блеском глаза Натальи поведали ему, что узнала его, услышал над собой крик и оживлённый шёпот женщин. Напрасно он отчаянно пытался, обливаясь холодным потом, видя, что не имеет другого спасения, кроме смелости, поднял живо голову и смело посмотрел на генераловну. Бледная, с сжатыми устами, сидела она дрожа и, казалось, кого-то ищет, чтобы ей послужил для выполнения какого-то намерения. Смерть стояла в глазах Наумова, но к нему тут же вернулась отвага, он приложил руку к шапке и сказал тихим голосом:

– Вы меня узнали, Наталья Алексеевна? Вижу, что ищете полицейского, чтобы приказать меня за воротник схватить. Этого я ожидал от вас, но послушайте, из-за крика и шумом не дозовётесь никого, я же, даю вам слово, что если откроете рот, защищая не свою жизнь, но это дело, которому я посвятил себя, выстрелю в вас и убью.

Сказав это, он приоткрыл сюртук и быстро показал рукоять револьвера.

Только губы задрожали у Натальи, спустя мгновение хитрая усмешка пробежала по ним.

– Святослав Александрович, вы, правда, отвратительны мне как предатель, но кто же вам сказал, что я хотела перемазаться вашей кровью?

– Твои глаза, Наталья Алексеевна, – сказал Наумов, – они тебя выдали!

Наталья покачала головой. Станислав говорил дальше:

– Понимаете, что дело идёт о моей жизни; не дам взять себя неотмщённым. Можете позже поведать обо мне папе, приказать искать меня по всей Варшаве; этого уже не боюсь, но ежели тут наделаете шума, хотя бы я, может, смилостивился над вами, нас тут находится больше, – добавил он с акцентом, – нас тут больше.

Дочь генерала была, очевидно, испугана, смотрела вокруг, молчала, даже любопытное зрелище ожидающих экипажей, одетых в мундир должностных лиц двора великого князя не смогло обратить её внимания. Остывший Наумов разглядывал её с любопытстывом, с какой зрелый человек смотрит на безделушку, с которой играл в детстве.

– Как вам не стыдно, – отозвалась, смущённая его взором, генералова. – Как вам не стыдно, вам, настоящему русскому, изменять царю и переходить к бунтовщикам?

– Мне было бы стыдно, – отпарировал живо Наумов, – если бы после того дня, когда вы меня видели, я остался в рядах войска, которое казнило безоружных. В тот день я стоял ещё в рядах, когда царская пуля убила моего брата, покалечила сестру. Вы видели меня? Должен я был стрелять или приказывать стрелять в братьев? Слушайте, Наталья Алексеевна, выше приказов вашего царя есть приказ Бога: «Не убий». На войне человек защищает свою жизнь и вольно ему причинить смерть, дабы спасти себя, но это не была война, это была бойня, с одной стороны штыки, с другой – народ с песней и крестом.

Наталья бледнела всё больше, слушая его. Первый раз в жизни доходили до её ушей столь смелые слова, которыми решались так осуждать царя и ставить его в противовес Богу, когда, согласно понятиям русских, он есть воплощением Бога на земле. Она не могла ответить, а в те минуты шумное: «Ура! Да здравствует!» – ознаменовали прибытие князя и княгини. Наталья немного вылезла из кареты, а Станислав с интересом посмотрел в ту сторону, где стоял бледный, как стена, с коротко остриженными волосами молодой человек. Он видел его руку, дрожащую на груди, знал по глухим слухам, что он должен был стрелять в великого князя; был это Ярошинский, который, как позже признался, не совершил в то время своего намерения, увидев саму княгиню и боясь её случайно ранить.

С той минуты, когда первым выстрелом и первым стилетом революция придала себе новый, необычный у нас характер, люди, знающие глубже наш народ, сразу отгадали, какое влияние влило в неё ту ложную идею, что убийством и терроризмом, что нападением на беззащитных можно работать на благо страны.

Эта идея была не польской, её принесли с собой из московских университетов молодые фанатики, принесли её революционеры с запада. Народ сразу её оттолкнул и неизмеримая боль в его глазах была только её оправданием. В истории всей Польши, в самых ужасных её переворотах нигде не найдём ни следа подобных деяний, ни убеждения, что они действительно как-нибудь пригодились бы делу. Свободный народ всегда гнушался терроризмом, отказывался от жестоких покушений. За тысячи лет только раз, и то безумец, Пекарский, покушался на Сигизмунда III.

Мы были непобедимы в бою, но никогда не бросались на безоружных. Сегодня почти доказано, что это похищение Станислава Августа мнимыми конфедератами, которые якобы угрожали его жизни, было только очень ловко спланированной комедией для приобретения ему потерянной популярности. Наталья Алексеевна на этот раз совершила преступление оскорбления величества, потому что её меньше интересовал царский брат, чем стоявший рядом офицер, с которого не могла спустить глаз.

К счастью, может, для Наумова волны толпы, толкающие издалека, бросили его чуть дальше от кареты и, скрывшись за плечами какого-то огромного мужчины, он мог незаметно посмотреть на генераловну, которая, немного более смелая, звала к себе стоявшего не-подалёку Книпхузена.

Барон был в большом мундире, пошёл по кивку, так как люди перед ним расступались, и прибежал к карете.

– Барон, – резко воскликнула Наталья, хватая его за руку, – спаси меня, этот злодей… я видела револьвер… он хотел меня застрелить!..

– Кто такой? Что вы говорите?

Наталья схватилась за голову.

– А! Правда, вы меня понять не можете. Представьте себе, тут минутой назад я видела Наумова так, как вижу вас. Он стоял около кареты, а так как он боялся, что я закричу полиции и солдатам, он угрожал мне, что застрелит.

– Кто? Наумов? Вам, Наталья Алексеевна? – сказал, усмехаясь, барон. – Этому не поверю; он мог угрожать, что силой вас поцелует, он, что в вас был до безумия влюблён…

Наталья сильно покраснела.

– Но я Богом вам клянусь, – воскликнула она живо, – что так было, как говорю.

– Наумов? – повторял барон несколько раз. – Откуда же он тут?

– Оказывается, – живо начала говорить генераловна, – что здесь он скрывается, что плетёт заговоры, сейчас же об этом нужно поведать отцу, чтобы полиция его сегодня искала.

Барон нахмурил брови.

– А знаете, что его ждёт, если сцапают? – спросил он.

– Ну, его расстреляют или повесят!!

– Да, вы хорошо знаете военные законы, но, Наталья Алексеевна, из-за одного человека Матушка Россия не погибнет, а из-за одной пролитой крови навеки погибнет спокойствие вашей жизни. Бледное лицо этого человека будет стоять у вашей постели и не даст вам никогда покоя, вы будете его видеть везде, во сне и наяву. Не пытайтесь играть с человеческой жизнью, Наталья Алексеевна, тяжко её потом носить на груди!

И он вздохнул.

Красивая русская холодно рассмеялась.

– Вы убили кого-нибудь, – спросила она, – что так хорошо об этом знаете?

– Я? – ответил Книпхузен, глядя ей в глаза. – Увы, живу не с одним трупом, а самый тяжёлый для меня, – добавил он потихоньку, – тот покойник – я, которого давно на свете нет!

Сказав это, он с уважением приложил руку к каске и медленно отошёл в сторону.

Наталья долго за ним смотрела и видно было, что предостережение этого человека произвело на неё глубокое впечатление.

– Он прав, – сказала она в духе, – это труп, давно в нём сердце биться перестало.

* * *

Кто бы заглянул вечером этого дня в квартиру на улице Ж… и увидел в ней шесть молодых офицеров с разным оружием у самовара и с сигарами, подумал бы, наверное, что совещаются по поводу угнетения Польши. Даже чистый русский язык, на котором вёлся разговор, казалось, убеждает, что и думают они, должно быть, по-русски. Но это суждение было бы большой ошибкой, потому что эти закованные на вид русские совещались как раз о средствах, какими можно было вырвать Польшу из неволи. Это совещание честных, но пылких воспитанников русских учебных заведений очень отличалось от совещания нашей собственной, воспитанной в стране молодёжи.

В обоих намерения были самыми благими, готовность к жертвам – безмерная, все охотно хотели рискнуть жизнью за родину и свободу, но польская молодёжь, подкреплённая воздухом страны, как тот святой Кубус, хотела идти медленной дорогой мученичеств и жертв, когда воспитанники Петербурга и Москвы постоянно советовали самые жестокие средства. Ничто не делает таких безумных революционеров, как деспотизм. Мы видим это на всех народах, которые долго поднимали ярмо.

Две тысячи лет преследований, несправедливости, угнетения учинили из израильтян один великий живой заговор, который никогда не вылился в революцию, но победил, потому что сделал их панами Европы. Итальянцы испокон веков готовили постоянную революцию, пока не добились свободы, не разбираясь в средствах для получения её. Угнетение несчастной Польши также сделало из неё революционеров и заговорщиков от колыбели до могилы. Но так же как существуют различные формы неволи, в которую заковали несчастную Польшу, такие же разнообразные характеры принимает этот вечный заговор, к коему принадлежим мы все. В Пруссии при вроде бы конституционном правительстве, которое в постоянной борьбе с собственной конституцией, поляки должны были ограничиться законной оппозицией. В Австрии, где законы постоянно перестраиваются, но никогда не исполняются, есть только фикцией для взимания налогов, польская работа принимает самые разнообразные формы, одевается лояльностью, стараясь понравиться правительству, а вдруг оно соблазниться заплатить венский долг хотя бы потому, что мы католики, а оно апостольское.

Иные, минуя высшие сферы, ищут союзников в братьях-славянах, в сочувствующей Венгрии, с которыми мы породнились через тысячи купленных и выпитых бочек их вина. Наконец, есть и такие, которые ходят в мундирах и австрийских крестах для того только, чтобы прикрыть польские сердца Валенродов. Австрийский деспотизм характеризуется тем, что сгибает и убивает дух, русский – раздражает и пробуждает, он нетерпелив и запальчив, яростно бросается, но, имея много дел, о многих вещах забывает.

Австрийский деспотизм – медлительный, настойчивый, безжалостный и, как гидравлический пресс, когда что под него попадёт, выжмет сок до последней капельки. Русский – варварский, но не такой учёный, не такой расчётливый, не такой мудрый, как австрийский. Кажется, что над кодексом австрийского угнетателя работали не только Макиавелли и Маттернихи, но великие психологи и учёные философы. Они отлично рассчитали, что быстрее всего может как лимон выжать человека, что может его испортить, сломать, высушить. Когда из Сибири и Нерчинских шахт, когда из арестантских рот и русских поселений возвращаются ещё мужи великие духом, закалённые недолей, подкреплённые тем, что выстрадали, из австрийских кандалов чаще всего выходят высохшие мумии с закрытыми устами и такие измученные, сломленные, как Сильвио Пеллико.

Природа русского деспотизма совсем отлична от других. Он не имеет ни таких постоянных форм, как прусский, ни таких неумолимых педантичных законов, как австрийский. Тут не обращаются к императору, когда заключённый просит парик или когда ему нужно ампутировать сломанную ногу; любой солдат бьёт и убивает узника, но также любое должностное лицо, который имеет сердце, может вполне облегчить его судьбу. Русский дерёт, рвёт, злится, но в этом гигантском государстве столько дел, что об одном осуждённом быстро забывают, а честные люди есть везде, в Сибири, может, их больше, чем где бы то ни было.

Одним своим насилием этот деспотизм чрезмерно отягощает, но действует часто как холодный душ, который оживляет человека. Если бы под ним пришлось стоять двадцать четыре часа, никто бы не выдержал, но десять минут могут даже иногда восстановить здоровье. Его судорожные действия пораждают также судороги в людях, которые больше и дольше имели с ним дело. Нет более революционной молодёжи, чем та, которую душили русские учебные заведения. Под этим ярмом человек или умирает, или впадает в безумие, которое могло бы ужаснуть горцев первой французской революции.

Поэтому легко можно прогнозировать, что когда-нибудь русская революция устрашит мир беспрецендентным насилием.

На лицах молодых людей, внешне мягких, сверкала энергия тем более, что её долго должны были скрывать, прежде чем её стало возможным в близкой вечерней беседе вылить на поверхность.

Посередине их стоял, сбросив с себя сюртук, мужчина с дивным лицом. На довольно правильном лице была видна долгая работа мысли, молодое лицо уже морщинилось от тяжких глубоких дум. Его волосы были в беспорядке отброшены назад. Его серые глаза, довольно глубоко впавшие, блестели огнём, летали беспокойно и, казалось, хотят всё обнять, охватить, чтобы вернуть к одной цели. В довольно выпуклых щеках, немного задранном носе, широком, но исполненном выражения доброты губах, не красивой, но довольно видной физиономии, было что-то напоминающее Костюшку.

Был это Сигизмунд Доленга, человек, который из оренбургского солдата талантом и трудом добился очень высокого значения в военных заведениях, которого русские вполне считали своим до последнего часа и которого потом в отместку повесили, как преступника, волоча на виселицу раненого.

Сигизмунд Доленга в этом маленьком кружке, как везде, где находился, господствовал над окружающими, не давал говорить никому, начинал, не заканчивал, одновременно хватался за все предметы, бросался, гневался, извинялся, целовался и ругался, а среди разговора, который с ним так трудно было вести, часто сжимал кулак, а глазами так магнетизировал того, которого придерживал сильной рукой, чтобы не дать ему выскользнуть, что то, чего не сделали аргументы, то выполняла его неслыханная энергия.

Стоял он посреди комнаты и, по своему обыкновению, резко жестикулировал руками. По кругу сидели: знакомый нам Генрих, блондин с нежным лицом, холодный и молчаливый Книпхузен, задумчивый Наумов и ещё двое молодых военных.

Из театра им кто-то уже принёс новость о выстреле в великого князя. Мы отмечаем здесь, как очень характерный слух, который упорно повторялся в Варшаве на протяжении несколько дней, что в князя стрелял какой-то русский и что всё это дело придумали и выполнили не польские руки. В этом слухе проявилось давнее народное отвращение к нападению и убийству. Из молодых людей, взятых из дома на Ясной улице, никто не был вовлечён в весь этот заговор. Один Наумов что-то глухо о нём слышал. Естественно, мнения очень пересекались, одни были – за, другие – против, а в целом находили, что этот вид протеста могла вызвать с его стороны неумело подготовленная овация, унизительная для народа.

– На что это сдалось, не понимаю, – сказал, сжимая кулак Сигизмунд. – Кто это мог сделать, не знаю, но всё-таки всегда у меня отвращение к подобным средствам.

– Ты ещё наивный как ребёнок, – прервал его один из военных, – в политике все средства хороши, революции не делаются… в жёлтых перчатках.

– Тем хуже для них, – ответил Сигизмунд, – революцию я понимаю как нападение на оружие целых народных масс, против угнетателей, но такие выстрелы в безоружных, эти удары ножом в углах, этот терроризм не достоин благородной цели, какую в себе предполагает революция. Идёт ли речь о том, как у нас, чтобы освободиться от иноземного ярма, или о перевороте в собственном правительстве, которое знакомится со страной и не понимает её, позорящие средства совсем бесполезны, и хуже того, дают врагам сильное оружие для войны против нас. Революция есть выступлением во имя будущего, от имени высших нужд века и, как идеал, нужно ей быть чистой, великой, серьёзной, святой.

– Ты родился поэтом, – сказал с усмешкой другой, – с твоей теорией человечество никогда бы не избавилось от деспотизма… против него, на эту стоглавую гидру всякое оружие хорошо. Что же они с нами делают?

– Ради Бога! – крикнул Сигизмунд. – Разве это причина, чтобы мы были так же нечестивы, как они? Если они пятнают себя, значит, и мы должны пятнать себя?..

– Иначе их не победим! – воскликнуло несколько человек.

– Напротив, только иначе их можно победить, – говорил с запалом Доленга. – Тот, кто хочет победить, должен иметь в себе силы, прежде всего – силу чистого духа, великого; должен иметь в себе святость, только во имя сильных идей приобретается мощь… а вы думаете, что использование убийства, яда, стилета, предательства и обмана не отравит ядом всей работы, не посеет в ней семена погибели, не унизит её даже до отвращения и омерзения?

– Ну! Ну! – сказал тише кто-то. – Не распаляйся, Сигизмунд, – примут тебя за товианьчика, который ждёт отряда ангелов, которые должны ему в помощь с небес спуститься.

– Признаюсь вам, – отозвался Доленга, – что предпочитаю, чтобы меня назвали мечтателем и мистиком, а не разбойником… Я так люблю свою страну, что ни в своей, ни в другой особе его ребёнка не хотел бы осквернять польского имени.

– Тихо! Поговорим о чём-нибудь другом!

– Нет! Нет! – закричал, снова стуча кулаком по столу, Сигизмунд. – Поговорим как раз об этом, потому что это вопрос принципа… Вы видите меня и знаете, что я не трус, что никакие пакты с русскими я не думаю заключать, что я хочу и предпочитаю восстание, что когда прочие видят его невозможность, я понимая его необходимость… но, несмотря на это всё, такой битвы стилетами не хочу и гнушаюсь ею! За зверства они могут нам сторицей отплатить, есть стократ более дикие, чем мы; тем нас победят; мы можем победить их только щедростью, достоинством, миром, потому что этого им не хватает…

Ненадолго замолчали. Сераковский прохаживался по комнате, хватал по очереди то, что находил на столах, на окнах, рвал, бросал, глаза его горели, губы дрожали, окружающие были не в состоянии бороться с ним и шептались между собой.

Во время сего разговора Книпхузен упрямо и молча выкурил несколько сигарет; наконец, встал и сказал, глядя на Сигизмунда, которого меньше знал, чем других:

– Много вам лет?

– Мне? – смеясь, ответил Доленга. – Для чего?

– Потому что чувствую в вас ещё свежее дыхание греческой и римской истории и героев Плутарха… вы, как невинный голубь… не вмешивайтесь в дела политические…

– Почему?

– Потому что с ними не справитесь, – сказал медленно барон. – Работнику в этой грязной работе нужны испачканные руки, нужны сердца, что научились презирать человека, его жизнь и, смотря на цель, не спрашивать о средствах… Если желаете в глянцевых перчатках и белом галстуке вытирать камины…

– Ошибаетесь, барон…

– Не ошибаюсь, капитан, не ошибаюсь… деспотизм так завалил эти клоаки, что для очищения их нужны грязные руки… люди придут их потом чистить, освежить, надушить своей добродетелью. Революции – фатальны, и в них не такие люди, как вы, но такие, как я, которые ни в чего не верят, лучше всего служат… Тот, кто будет восхищаться благородством, должен быть обманут; сегодня даруешь человеку жизнь, который тебя за это завтра прикажет повесить или расстрелять.

– Мне хватит энергии, – прервал Сераковский, – когда дойдёт до дела… но что во мне родит её? Вот великое желание, благородное… не хочу, не могу пачкать его ничем, что на высоте его не стоит…

– Оставь его в покое, – сказал Наумов, – мы не убедим его, он, как я, не смотрел на выстрелы в безоружную толпу, у него, как у меня, не убили брата, не ранили сестру… в нём не кипит месть…

– Кипит! Кипит! – воскликнул Сераковский. – Но месть высшая, благородная, отдам жизнь и увидите, не вынесу её из этой работы, положу на алтарь родины… но не хочу осквернять себя и не хочу, чтобы другие пятнали себя…

Месть! Вы думаете, что я не помню всех наших мучеников, начиная от Рейтана до Люкасиньского? Вы думаете, что не помню, сколько детей похитили у Польши, чтобы из них понаделать обезьян, сколько хлестали нас оскорблениями, сколько выпили желчи, слёз… и полыни!! Ты мстишь за брата и сестру, я – за весь народ, за тысячи, за миллионы, но хочу быть достойным тех, за смерть которых отомстит – моя смерть.

– Почему же смерть? – прервал его Генрик. – Мы должны обязательно погибнуть?

– Погибнем, погибнем все, – охваченный вещим духом, воскликнул Сераковский, – не уйдёт из нас не один, будьте в этом уверены; но мы умираем чистыми, великими и наша кровь не будет пролита напрасно… Пусть из наших костей, из памяти, окружённой ореолом, восстанут мстители… Будьте уверены, что России не так будет нужна наша смерть, как пятно на нас… что извлекут ложь… чтобы нас ею оплёвывать… С нечистыми руками, – добавил он, – нельзя идти к алтарю; давайте вспомним, что мы священники религии, привязанности к родине и свободе, что мы – жертвы человечества… что мы должны быть – святыми.

Книпхузен что-то пел, крутя папиросу; это смахивало на песенку Гейне… которую не помню; другие шептались между собой, смотря на энтузиазм, с каким он говорил…

– Из этого следует, – сказал барон, окончив песенку, – что вы будете принадлежать к военному ведомству, а от полиции, внутренних дел, революции и т. п. стоять будете далеко…

– Только снова не оставьте меня в стороне, потому что не хочу быть в безопасности, – сказал Сигизмунд медленней.

– Ты принадлежишь перу… – добросил один.

– Прошу прощения, рука просит саблю… но не прикоснётся к стилету…

На этом разговор окончился; видимо, смущённые Сигизмундом, товарищи умолкли, а Книпхузен сказал Наумову:

– Скройся на несколько дней, твоя любимая Наталья Алексеевна, должно быть, выслала за тобой всю полицию Варшавы.

– Да… пусть ищут Наумова, которого не знают… найдут теперь Станислава Навроцкого, который Богу обязан духом. В кружке знают меня, как самого добродушного из земледельцев… прибывшего за спиртным.

* * *

С таким послушным и непонимающим народом имеет дело деспотизм, что обращает им, как хочет; кто бы ожидал, что Польская война послужит ему для свержения влияния Герцена и Долгорукова? Для утраты популярности Головиных и Блюхеров и всей той опасной заграничной пропаганды?

Кто бы мог подумать, что правительство так сумеет довести до фанатизма весь народ, так далеко его завести, чтобы он дошёл даже до апофеоза Муравьёва, до апологии ссылки, виселиц, экспроприации, добычи под пером Каткова?

Сразу в начале революции был разработан план того, как открыть ворота фанатичному патриотизму, и с первым колебанием этого маятника, который так широко должен был разрушить, разбились все противостоящие, тайные работы заговорщиков.

Россия, словно чувствовала, откуда должна вырасти опасность, сдала офицеров охране простых солдат, и как царь, следуя отцовым идеям, опирался на народ, чтобы не нуждаться в дворянстве, так тут начали льстить солдатам, дабы начальников сделать бессильными.

Солдат, почувствовав себя сильнее, потому что ему уменьшили палки и долили водки, сразу понял всю свою важность, слушал ещё генералов, но низших офицеров уже имел в своей власти и обращать на них внимание совсем не думал. На всём протяжении войны офицеры были лишены власти, несколько из них даже пало от солдат, а примеры непослушания были ежедневными.

Пьяные солдаты не раз разбалтывали приказы, которые получали очень ясно и отчётливо. Только те из командиров, которые шли на грабёж и зверства, сохранили какую-то власть; малейшее послабление полякам делало их подозрительными.

Наумов вместе с другими своими товарищами легко и заранее заметил, чем это пахнет; предотвращая это, печатали и разбрасывали понемногу разные речи и прокламации в армию, но солдаты поначалу относили их старшим. Получали за это по рублю и освобождались от власти офицеров.

Таким образом, деятельность комитета Офицеров поляков и русских, лучше расположенных, сразу в начале была парализована, ограничена в очень щуплых рамках и должна была вестись с невероятной осторожностью. Наумов, который горел лихорадкой работы, должен был приняться за Другую.

Этот человек на протяжении относительно короткого отрезка времени изменился до неузнаваемости. Остались в нём некоторые понятия из прошлой жизни, но цель его изменилась.

Прежние его мечты крутились в щуплом кружке возможных последствий не слишком ревностной и текущей руслом формального заговора службе, мечтал о погонах полковника, может, на старость, о какой-нибудь Наталье Алексеевне рядом с собой в карете, командование полком и на лето нанятой даче.

Теперь, теперь, когда его вдохновлял польский дух, он видел перед собой смерть, мученичество, но громкое имя, но славную память, могилу где-то в неосвящённом поле… и тайную слезу, что должна была её покропить.

Он умел подняться даже до зависти к смерти Кубы, а его любовь к Магде, очищенная самопожертвованием для родины, была идеально чистой и небесной святости. С угрозой смерти, неустанно висящей над головой, Станислав прожил в тех тесных комнатках на Жабьей улице самые счастливые часы своей своей жизни. Этот дом, как каждый польский, который пожертвовал одного из своих детей стране, был со времени жертвы готов на всякие иные. Ничего так не поднимает духа, как мученичество. Быльские, всегда добрые поляки, стали теперь самыми ревностными сторонниками народного дела; выставленные на преследование, терпели его молча, но они были только новым стимулом к новым работам.

Русские не знают, сколько они дали нам и сделали патриотов, сколько добрых поляков мы имеем по их милости, сколько обратили равнодушных, разогрели замёрзших, боязливым добавили смелости.

Мы все знаем и знали множество людей, которые для дела страны были в наших глазах совсем потерянными; сегодня не только они, но их семьи, но поколения, к которым переходят сегодняшние традиции, стали самыми лучшими поляками… В минуты, когда мы это пишем, Сибирь переделывает нас на великой машине мученичества, застывшие остатки людей становятся добрыми сынами страны.

Только нечестивые дают себя сломить болью и преследованием, более благородные поднимаются под гнётом. Для польской природы мягкость и снисходительность были очень опасны; именно их на нас не использовали, благодарение Богу; нас бичевали, чтобы мы впали в ярость. Это такая беспрекословная истина, что при разделе страны, на позорной памяти Гродненском сейме при посольстве Северсовского, за исключением нескольких людей, все безумствовали и развлекались – а великий дух наших дней воспитала тирания России.

Начинался январь великой памяти 1863 года, революция приближалась спешными шагами, толкали к ней русские, Белопольский и народ, который слишком долго страдал… более быстрые умы видели её необходимость.

В один из тех зимних вечеров, которые мы пережили в постоянной тревоге, Станислав сидел с Магдой за круглым столиком, за тихой беседой, опёршись на руку, смотрел на её светлое лицо и думал. Девушка вязала чулок. Ления играла на фортепиано, старая Бильская сидела в своей комнате…

Им казалось, словно только они вдвоём были на широком свете. В их разговоре не было много слов, понимали друг друга с полуфраз, улыбок, взглядов, духа, слова больше им вредили, нежели помогали в разговоре.

Только когда среди разговора на улице что-то громче щёлкнуло, Магда, всегда помнившая об опасностях, которые угрожали Наумову, дрожала, настораживая уши, и личико её внезапно бледнело. Как раз в этот день Наумов, прогуливаясь по улице, был замечен дочерью генерала, которая за ним прямо-таки вытянулась из кареты; он сбежал, но какое-то беспокойство осталось в его душе; он чувствовал, что его будут искать. Магда, которой он о том шепнул, просила его, чтобы где-нибудь укрылся, боялась, чтобы его не разыскивали у них, но Станислав считал оставшиеся минуты и жаль ему была потерять в этот вечер её глаза, её улыбки, пожатия её ручки.

– Лени! Тихо, тихо! – крикнула вдруг Магда, вставая. – Оставь в покое это фортепиано; я слышу, стучат в ворота, до моего уха дошёл звук палашей.

– А! Тебе кажется.

Но, сказав это, девушка неожиданно перестала играть и среди тишины на лестнице услышали зловещий звон, быструю походку и русскую речь. Наумов, хотя был хладнокровен и отважен, побледнел; Магда не потеряла смелости, схватила его за руку, прошла с ним в свою комнату, толкнула его в шкаф, в котором висели платья, прикрыла его ими и, закрыв шкаф, вернулась как можно живей в гостиную.

– Лени, играй! – воскликнула она, садясь. – Играй, заклинаю, ради Бога.

Но у той так тряслись руки, что, тронув клавиши, извлекла из них только какой-то дикий стон.

Почти в эти же минуты дверь отворилась. Вошёл офицер с полицейскими; за ними видны были в прихожей солдатские штыки.

Командующий этой экспедицией комиссар держал в руке бумагу. На шум, какой издала эта толпа, входя в комнаты, появилась испуганная пани Быльская и остановилась на пороге. Глазами искала племянника, а уста её дрожали, не смея о нём спросить.

– Кто тут живёт? – воскликнул офицер.

Полицейский искал на листке…

– Быльская, вдова урядника… сын – академик.

– Убитый в апреле, – сказала Магда.

– А ещё?

– Мать и две дочки, – сказала смело Магда.

На мгновение замолчали.

– Ну ладно, – ответил комиссар, – ну ладно, а может, кто-нибудь скрывается? Нужно обыскать квартиру.

– А чего вы ищете, господа? – спросила пани Быльская.

– Это нам виднее, – отозвался полицейский и ступил вперёд.

Он дал, однако, знак одной из девушек, чтобы не боялась, и пошёл вместе с офицером… осмотрели первую комнату. На пороге другой стояла бледная мать, предчувствуя сердцем, что ищут, должно быть, Наумова. Таким же было убеждение всех, которых испугало это ночное нападение. Его нельзя было истолковать. Комиссар, казалось, имеет желание обыскать всё жилище. К счастью, была это только форма; давний знакомый пани Быльской и её покойного мужа, комиссар играл комедию.

Магда рассмотрела в его лице некий признак сострадания, а он, может, в её побледневшем лице угадал страх, который он не мог себе объяснить; понял только, что не нужно допускать слишком строгого обыска комнат.

– Пане благодетель, – отозвалась старая Быльская, – я тут, бедная вдова, живу с двумя дочками, нас три женщины; чего вам тут искать?

– Ого! – сказал офицер с русским остроумием. – Где две такие красивые девушки, туда очень может кто-нибудь третий притащиться.

Магда, которая дрожала за Наумова, вынесла эту шутку, смахивающую на дерзость, почти терпеливо; боялась раздражать ответом и только умоляла комиссара глазами, чтобы старался остановить военного.

– Действительно, – сказал комиссар, – тут особенно нечего искать, вы, капитан, можете избавить себя от усилий.

– Поэтому прошу вашу милость сесть тут в кресло в салоне, а я сам обойду комнаты, – сказал шутливо военный, лицо которого было совсем не грозным.

В ту же минуты он пошёл. Испуганная Магда, видя, что он направляется прямо в ту комнату, в шкафу которой она спрятала Наумова, сначала посмотрела на комиссара, который стоял, как вкопанный, затем, испуганная, побежала за офицером.

Капитан шёл впереди и за его плечами виден был шкаф, дверь которого как раз в эти минуты отворилась. Наумов, сидевший посередине, не догадываясь об опасности, вытянул руку, чтобы её закрыть.

Капитан подошёл именно в эту пору, чтобы заметить это движение. Магда чуть не упала и крикнула бы, если бы капитан, обращаясь к ней с пальцем на устах, не сказал потихоньку на французском языке:

– Видите, как я хорошо догадался; где такие красивые дамы, там почти всегда кто-нибудь в уголке прячется! Но кто видел такое, чтобы не закрывали шкаф на ключ!

Сказав это, прежде чем бедная девушка имела время придумать ответ, он живо подошёл к шкафу, отворил дверь, и Магда ничего больше не видела, потому что её голова закружилась, блеснуло в глазах, и она упала в обморок на руки сестры, которая шла за ней.

Однако, сверх всякого ожидания, произошло дивное чудо: офицер слегка отворил шкаф, заглянул, мгновение слышен был какой-то шёпот, а когда Магда отворила глаза, уже ни комиссара, ни солдат, ни офицера не увидела. Видя рядом с собой мать и сестру, она даже не смела спрашивать о Наумове, когда взгляд её, падая ниже, заметил его, стоявшего на коленях у её ног, с выражением огромного чувства на лице.

– Что это было? Сон? Мечта? Где те русские? Что с ними стало? – воскликнула она, пробуждённая.

– Не беспокойся, – отвечал Наумов, – Господь Бог учинил чудо; но кто однажды так спасся, как я, во второй раз в подобном случае так не должен подставлять себя. Они не искали меня, а обыскивали все дома ради набора в армию, который начался. Я пал бы жертвой, если бы не то, что офицер является моим добрым приятелем, и если бы не то, что комиссар задержался в гостиной.

В самом деле, по какой-то случайности барон Книпхузен был назначен в помощь комиссару в эту часть города. К величайшему удивлению он обнаружил в шкафе Наумова, но имел столько самообладания, что не крикнул, и, пожав ему только с улыбкой руку, вернулся в гостиную. Однако долго ещё вся семья дрожала, размышляя над неслыханным счастьем, которое спасло Наумова. Для него и этот набор и случай были как бы знаком, что должен был вместе с другими выйти в поле. Он не хотел дольше оставаться в городе и дать себя схватить где-нибудь в углу.

Молодёжь, убегяющая от набора, уже начинала выходить из Варшавы; она требовала командиров, а Наумов, как офицер, был назначен уже к первому формирующемуся отряду. Этот вечер ускорил уход, он решил следующей ночью выехать. А когда Магда опомнилась, он тихонько шепнул:

– Вместо того чтобы попрощаться завтра, нам нужно попрощаться уже сегодня, не могу дольше оставаться в Варшаве; может, не смогу уже прийти к вам, а поэтому, дорогая сестра, будь здорова!

– Подожди, – отвечала мужественная девушка, к которой уже вернулась вся отвага и хладнокровие, – завтра будет, как захочешь, но сегодняшней ночью невозможно выйти, потому что тебя на улице сцапают. Кто же знает, свидемся ли мы ещё в жизни? Посидим и поговорим эту последнюю ночь спокойно, раз ты так счастливо спасён; сегодня не отпустим тебя. Ведь, правда, мама?

Мать, которая шептала какую-то молитву, ещё от страха прийти в себя не в состоянии, только кивнула головой, а Ления подтвердила слова сестры, сообщив, что на улице было полно солдат. Заново зажгли лампу, обе сестры закрутились возле второго чая, и все сели вокруг круглого стола.

В жизни этих двоих людей эта январская ночь среди тихой беседы стала памятной; с улицы до них долетали странные крики, страшные стоны взятых силой на военную службу и семей, которые рыданием и плачем провожали несчастных приговорённых. Каждый такой отголосок среди молчания ночи пронимал дрожью, потому что за ним чувствовалось несчастье, выражением которого он был.

Воображение дополняло этот сдавленный отголосок боли ужасным изображением отчаявшейся семьи. Из уважения к святости этого страдания с каждым разом все умолкали, слушая его как молитву, которая должна была принести Вожье возмездие. В таких впечатлениях, грустно и торжественно протекла эта ночь, подобная бдению над ложем умирающего.

– Не задерживаю тебя, Станислав, – произнесла, заметив белеющий в окнах день, Магдуся. – Иди на защиту этой бедной страны, детей которой отнимают от матерей, мужей – от жён, которой даже стонать не разрешено, когда скорбит, и нужно целовать руку, которая его бьёт. Не была бы я полькой, если бы смела отговаривать тебя от самопожертвования.

Когда она это говорила, они были одни, Ления с матерью вышли в другую комнату.

– Иди, – говорила девушка, – у меня есть какая-то надежда, что мы ещё увидимся; бой безоружных против вооружённых, слабейших против сильнейших будет труден, но вас оживляет дух, искры которого нет с той стороны. Я надедеюсь на победу или, по крайней мере, на великую геройскую смерть. Но нет, – прибавила она, – нет, ты должен и обязан вернуться, потому что, – шепнула она, и две слезы упали с её очей, – ты несёшь с собой и мою душу, и мою жизнь; помни, я бы уже без тебя жить не смогла.

Наумов схватил её руку и целовал в молчании.

– Почему же? Сестрой моей?

– Чтобы – отвечала ему Магдуся, – мы, как брат и сестра, любили друг друга, чтобы наша любовь была чиста и свята.

– А когда-нибудь, – прервал Станислав, – когда придёт день триумфа, окончится борьба и работа, ведь ты заменишь имя сестры на другое?

Магда молчала, опустила глаза и, ничего не говоря друг другу, они обменялись двумя скромными колечками, а тихий братский поцелуй был обручением и прощанием.

* * *

Это было в те первые дни весны, которая в 1863 году так рано началась. Всё, даже само время года, казалось, благоприятствует восстанию, по первым дням которого можно было судить, что преобладающие русские силы его тут же рассеют. Была это весна надежд, как бы для поднятия духа, который и так был силён в народе. Европа, казалось, сочувствием приветствует эту войну за независимость и обещает, что поддержит её всей силой мнения и благородного признания народов, даже прогнившая Австрия ни только не казалась нам враждебной, но смотрела сквозь щели и почти аплодировала этой войне против своего врага, России. Отовсюду веяло надеждой и никто не мог предвидеть, что, благодаря стараниям трёх союзников-врагов, менее чем через год всех охватит сомнение, что, согласно пророчеству Наполеона, и Европа станет казачьей.

Весна была прекрасна, распускались листья, а в помолодевших лесах слышались военные песни. Россия словно остолбенела, не знала, что предпринять, и давала разрастаться незначительным сперва горсткам, которые всё, что было наиболее живого в стране, стягивали к себе. Появлялись неизвестные и храбрые командиры отрядов, как если бы земля их выдала вместе с весенней травой из своего лона. Одним из таких был полковник Свобода, показавшийся вдруг с небольшим отрядом в околицах Варшавы, в то время, когда уже из-за границы приходило оружие. Никто не знал Свободу, не ведали, откуда он прибыл, но по людям, которых привёл, по их вооружению, опыту, отбору и движениям было видно непревзойдённого солдата.

Отличный партизан, полковник понял задачу такого рода войны, которая зависит от того, чтобы беспокоить неприятеля, нападать, вырывать, а не принимать наступательного боя и никогда не давать себя поймать. Как уж умел он выскользнуть, хотя казался окружённым, появлялся в нескольких милях от места, в котором его искали, отлично был осведомлён о всех движениях врага и с небольшой армией в несколько сот человек совершал настоящие чудеса. Вскоре его имя очень приобрело огласку, а людей наплывало к нему больше, чем мог принять, потому что не хотел обременять себя слишком большим отрядом, дабы легче было передвигаться.

Однажды утром отряд Свободы отдыхал на маленькой поляне посреди леса, часть его вышла на рекогносцировку к соседней деревне, а так как в этой стороне слышали несколько выстрелов, беспокойно ожидали возвращения людей или известия о них. Свобода был убеждён, что в эти минуты ему ничего такого серьёзного угрожать не могло, потому что по соседству значительных русских сил не было. Он знал только о транспорте военного снаряжения, который должен был идти по тракту, и ждал, чтобы на него напасть.

Польский лагерь отнюдь не был изысканным; несколько шалашей из веток, несколько больших костров около старой пустой будки лесного сторожа, представляли всё. Но веселье, царившее среди солдат, возмещало то, что им недоставало.

В будке лесничего был поставлен самоварчик, а на пне вместо стульев сидел полковник, который носил на своей серой куртке бело-малиновую повязку, отличающую его. Был это человек ещё молодой, блондин, с большими голубыми глазами, с коротко подстриженой бородой и довольно длинными волосами, закинутыми на плечи. Его лицо было спокойным, но лоб – изборождён мыслями.

Напротив него, на другом пне довольно неудобно присел мужчина очень высокого роста, чрезмерно худой и костлявый, с примечательными чертами, бледным лицом, господствующим выражением которого была какая-то невыразимая насмешка. Если бы не оно, человек этот отлично бы напоминал славного возлюбленного Дулсинеи, бессмертного рыцаря из Манчи. В лагере этого господина звали Боцианом (аистом), несомненно, по причине длинных тонких ног, вытянутой шеи и огромного свисающего носа. У Боциана была куртка, подбитая барашком, хотя уже было тепло, охотничьи сапоги и одежда, торба и сумка для пуль, на голове – соломенная заострённая шляпа с павлиньим пером, которая делала его ещё более оригинальным.

Боциан был в лагере неоценим, потому что поддерживал в нём весёлость и добрый дух, которые его никогда не покидали. Кроме него, на пеньке сидел священник отряда, отец Сальвиан Бернадин, а в уголке на щепках – пятнадцатилетний мальчик, румяный, как яблочко, и так похожий на девочку, что можно было подумать, что это была вторая панна Пустовойтовна. Между тем на самом деле был это ученик пятого класса, который сбежал от родителей из Варшавы. Отец его был высоким чиновником, некогда большим любимцем Муханова; сын, которого мучило родительское преступление, шёл отплатить за него кровью.

Полковник был задумчив, Бернадин – погружён в молитву, маленький Ёзек спал; только Боциан, не думая, слушают ли его, разглагольствовал, дурачился, шутил.

– Отец Сальвиан, – говорил он, – не стоит беспрестанно надоедать Господу Богу, как это делаете вы. Признаюсь вам, что если бы я был Господом Богом, что у меня, наверное, не получится, вы бы мне уже страшно наскучили. Я бы и без вашей милости знал, что делать. Мы могли бы побеседовать, с Ёзком не могу говорить, потому что он неприлично дремлет, полковник невежливо задумчив, а мой рот, как катушка, по делу или нет, постоянно прясть должен.

– А если бы я был Господом Богом, – отвечал ксендз Сальвиан, – тогда бы за такую болтовню вас не миновала бы первая русская пуля, только направил бы её куда-нибудь в мясо, потому что мне вас как-то жаль.

– Тогда бы вы сотворили искусство, когда у меня только кожа да кости!

– Но что вы скажете на то, – прервал полковник, – что наши не возвращаются?

– Трудно угадать, – сказал ксендз Сальван, – признаюсь, что я боюсь за них.

– А я нет, – сказал Боциан, – ребята крепкие, в усадьбу на ужин не заедут, а я только этого одного и боюсь. Из этих усадеб всегда беда вырастает; уставшие люди вбегут на гостеприимный приём, на добрую еду, на вкусную водку, на сладкие глазки и будь здоров! Много раз нас русские за завтраком схватали.

– Вот это точно, – сказал ксендз, – эти глазки, дьявол из них смотрит!

– Отец, этого в теологии нет; если бы из всех прекрасных глаз смотрели дьяволы, в аду бы их не было, а там также у них достаточно работы имеют и отсутствовать не могут.

– Цыц! Цыц! – отозвался, вскакивая, Ёзек. – Земля стучит! Или наши едут, или русские.

Все вскочили и тихо было в хижине, а полковник выбежал на порог. Узкой тропинкой через лесную гущу возвращались с разведки отправленные всадники. Один ехал впереди с рукой на перевязи, другой за ним, с головой, обвязанной белым платком, он вёл за собой коня, на котором сидел русский офицер, без палаша, связанный, и весь забрызганный кровью.

– Ого! – воскликнул Боциан. – Наши сцапали птичку!

– Ей-Богу, хваты! – сказал отец Сальвиан. – Ведь это офицер!

– А где Друсиарс? – спросил полковник первого, который ехал с рукой на перевязи.

Раненый понурым голосом отвечал:

– Вечный покой Друсиарсу, пал и больше не встанет.

И здоровой рукой он поднял вверх шапку, восклицая:

– Да здравствует Польша!

Полковник хотел что-то говорить, но, присмотревшись к пленнику, сидевшему на коне, изумился и вскрикнул. Он узнал в нём барона Книпхузена и как молния пробежала через его ум эта история со шкафом, когда барон его спас от смерти.

С начала восстания барон, как многие другие российские офицеры, хотя принадлежали к заговору, хотя вроде бы хотели работать для Польши, почувствовали себя бессильными и так же хорошо, как другие, пошли воевать за Матушку Россию. Немного было примеров, чтобы кто-нибудь из них, даже тот, кто наиболее горячо отзывался, твёрдо поддержали делом свои слова. Нет ничего более заурядного, чем либерал и революционер в России, но они есть всегда как те кони, выскочившие из шеренг, которые даже с пастбищ бегут на своё места, когда услышат трубу. Русский за чаем в близком кружке пускается в словах невероятно далеко, но вызванный, чтобы поддержать их делом, отступает и молча идёт прежней дорогой. Царь Николай доказал чрезвычайное знание своего народа, когда, выйдя к мятежному народу, крикнул ему:

– На колени!

Да, на русского достаточно крикнуть во имя послушания, к которому привыкли, чтобы запугать самых ревностных революционеров. Книпхузен, кроме этого привычного солдатского послушания, был ещё, как мы видели, неверующим. Поначалу он так развлекался революцией, словно играл в бильярд, но ему это в конце концов наскучило, и когда полк потянулся в поле, пошёл с ним, ища свежих впечатлений в борьбе с восстанием.

– Барон! – воскликнул полковник.

– Моё почтение, Святослав, Александрович, – ответил сидящий на коне, – вижу, мы с вами всегда должны встречаться! Прикажите, чтобы развязали мне эти верёвки, потому что меня так отвратительно скрутили, что я двинуться не могу.

Все вокруг молчали, видя, что полковник был знаком с пленником, которого привели.

Боциан, который не знал прошлого Свободы, усмехнулся с издевкой. Ксендз стоял изумлённый, а тем временем командир разведки с рукой на перевязи сдавал рапорт о своей экспедиции.

– Мы пошли, полковник, как известно, выяснить, не бродят ли где русские. Когда мы подходили к деревне, бежит босой пастушок и кричит нам: «Эй, паны повстанцы, не ходите в деревню, потому что туда только что русские пришли».

Я спросил его: «Много их там?» А он: «Будет там с десяток с офицером, а, может, и пятнадцать». Я подумал, что даже если их и пятнадцать, аккуратно взяв, можно с ними справиться». Я спрашиваю парня: «А где?» Узнаю, что они расположились в корчме, и офицер, который их привёл, лёг спать в комнате на сене. Думаю: «Хорошо».

Мы подкрадываемся к деревне, ведя коней в руках, заборы и аллеи по дороге немного нас заслоняли, шли мы также сухими канавами, чтобы нас меньше было видно. Подхожу к корчме, негодяи там, оружие в козлах, а они там едят кашу из котелков. Думаю: «Хорошо». Мы потихоньку окружили их с трёх сторон, потом как крикнем, как вбежим, как начнём их мутузить, не дав им добраться до карабинов. Они убежали, ругаясь, несколько вытянули ноги, а остальные, что вбежали в корчму, забаррикодировались и давай защищаться. Этот офицер, которому нечего было сказать бился мужественно, как простой солдат, но когда мы подпалили корчму, всё это сдалось и вот я невольника привёл.

– Могу подтвердить рапорт, – сказал Книпхузн, усмехаясь. – Но что теперь думаете со мной делать?

Наумов молчал, Боциан крутил длинный ус.

– Пане полковник, – сказал он, – если бы это была войны людей с людьми, мы бы это как-нибудь по-людски решили, но мы должны помнить, что они вешают наших офицеров, добивают солдат, что не прощают раненых. По моему мнению этому господину положена верёвка.

Книпхузен, хотя это слышал, остался равнодушен; ему развязали руки и он, вытерев кровь и пот с лица, с хладнокровием закурил сигару…

– Слушай, – сказал он Наумову, – что должно быть, то будет; ежели у тебя есть водка, прикажи мне дать рюмочку.

Боциан, в котором это равнодушие к смерти пробудило некое уважение, подал ему свою фляжку. Барон отхлебнул, вытер губы и, отдавая её ему, приложил руку к шапке.

– Дорогой брат, – сказал полковник Свобода, – с другими пленными мы поступаем так, как решит наш общий совет, на этот раз прошу сохранить жизнь этому человеку, который спас мою. Я давно его знаю, мы служили в одном полку, недавно моя судьба была в его руках, я плачу долг и отпускаю его на свободу. Ты мне дашь только слово, капитан, что против нас сражаться не будешь.

– Дам слово, и более того – сдержу его. Бог воздаст, приятель.

Потом он снял шапку, поклонился вокруг и добавил:

– Прошу прощения, господа, за невежливость Наумова, который лишает вас удовольствия видеть меня на ветке. Ежели будете так биться, как сегодня, то это вскоре окупится. Позвольте мне только добавить, что вам и всем народам желаю свободы.

Он поклонился, а один из ветеранов по знаку полковника отдал ему его окровавленную саблю. После короткого совещания, приказав готовиться к походу, Наумов, сейчас называемый полковником Свободой, пригласил пленника на свой скромный завтрак и, выпив чай, почти молча, когда полковой секретарь готовил письмо свободного проезда для Книпхузена, они вместе пошли пройтись по стёжке краем леса.

– Как это случилось, – спросил Наумов, – что ты, один из самых горячих революционеров, позволил себе отречься для борьбы с нами?

– Ты слишком честный, чтобы понять, – сказал барон, – вспомни о нашем первом разговоре, когда мы ещё были на квартире в Лифляндии? Позже загорелась у меня голова к вашей революции, от скуки, но признаюсь тебе, что я недолго в это играл. Достигнув глубины, я убедился, что из этого великих вещей не будет. Вы слабы, вас горсть благородных сорвиголов; вспомните 1812 год, когда Россию возбудили фанатизмом против Наполеона и союзной Европы, также сегодня двигают её и убивают вас дичью, варварство которой пугает свет. Вы заблуждаетесь, какие-то надежды возлагая на Австрию, заблуждаетесь, веря во Францию, заблуждаетесь, думая, что Англия пойдёт с ней вместе, но хуже всего вас обманывает незнание собственных сил, вы слабы, окружены неприятелями и приговорены на уничтожение.

– Тихо, – сказал Наумов, – ты не знаешь народа и той силы духа, что его оживляет!

– А ты не знаешь, – сказал Наумов, – что может Россия, когда царь кивнёт. Думаешь, что её что-нибудь остановит? Что будут какие-нибудь границы, что она уважает какие-нибудь законы? Самый высокий дух не защитит вас от гибели. История сделает вас святыми, но Россия не поколеблется быть палачом.

– Я всё это понимаю, – проговорил Наумов, – однако же думаю, что русские при всём усердии правительства не дадут привлечь себя к этой борьбе. Одно дело – защищать родину и свободы, а совсем другое – преследовать и мучить!

– Не забывай, – добавил барон, – что войско охотно пойдёт ради добычи, что народ возбудят религиозным фанатизмом, что в непросвещённом государстве управлять страстями легче всего.

Наумов вздохнул.

– Будь что будет, – сказал он, – мы будем последним народом, который бился в Европе за свободу, а если нам дадут погибнуть, упадёт с нами дело свободы народов.

– Упадёт, – отпарировал барон, – нет сомнения, что упадёт, но дело поднимется, а вы – никогда. Ещё теперь, – добавил он, – вы живёте в опьянении, сила которого исчерпается, вскоре не хватит вам оружия, денег, людей, а наконец отваги и насточивости.

– Значит, ты оставляешь дело потому, что видишь его заранее погибшим? Я предпочитаю умереть вместе.

– Жизнь, – отвечал барон, – вещь для меня довольно нейтральная, но скажу тебе, что жертвовать ею безо всякой выгоды для кого-либо не могу.

– Для идеи? – спросил Наумов.

– Я не думаю, что это принесло бы пользу идее, если бы барон Книп фон Книпхузен был за неё повешен, застрелен или убит. Поэтому я постановил отстраниться от всех заговоров, податься на Кавказ и искать в глазах красивых грузинок нового отвлечения.

– Если бы так все себе говорили, – отпарировал с живостью Свобода, – мир был бы осуждён на вечную неволю.

– Брат мой, – ответил барон, заканчивая разговор, – я скажу тебе одну вещь, а потом думай, что хочешь. Польша, желая освободиться, в Варшаве и Польше должна была сохранять спокойствие и не подавать признака жизни; простой здравый смысл это диктовал. Мощь России нужно было подкапывать в её сердце. Следовало создавать заговоры с раскольниками, распространять образование и более либеральный дух среди солдат и в войске, нужно было разгорячить Матушку Россию и хохлов, поджигать Кавказ, подстрекать Финляндию, а самим не двигаться.

Но это требовало и более крупных, чем вы, политиков, и гораздо более испорченных людей. Вы – благородное племя, что открывает беззащитную грудь, думая, что этот дикий враг упадёт на колени перед вашим героизмом. Нет! Он в эту грудь ударит, издевательски насмехаясь…

Сказав это, Книпхузен взял новую сигару и сказал Наумову тише:

– Отбрось и ты эту напрасную жертву, беги за границу, потому что, если тебя сцапают, никто тебя не освободит, как ты меня. Если бы тебе понадобились деньги, у меня есть чем поделиться с тобой, потому что твои солдаты такие глупцы, что не заглянули ко мне в карманы.

– Благодарю тебя, – сказал Наумов, – ничего мне не нужно, а бороться буду, пока только борьба будет возможна, потом – что Бог даст.

* * *

Наумов возвращался с бароном к лагерю, чтобы отправить его оттуда, когда двое солдат переступили ему дорогу, ведя за собой на верёвке оборванного и связанного офицера. Этот другой пленник имел очень неприметную мину, был маленький, хоть плечистый, с кривыми ногами, короткой шеей, головой, обросшей твёрдой щетиной, маленькими глазками, глубоко сидящими подо лбом, широким расплющенным носом и выдающимися губами, которые имели выражение какой-то бессильной бычьей злости.

Физиономия была отталкивающей, а из глаз смотрела жестокая ненависть, вспышку которой воздерживало только положение.

– А с этим, пане полковник, что делать? – спросил солдат. – Мы о нём не рапортовали, потому что его наши позже привели; он приехал в богатой карете, когда отступали, хотел спрятаться в кусты, но его наши сцапали. Пане полковник, давайте хоть этого одного повесим. Людям на сердце как-то легче было бы, когда за стольких наших хоть бы один болтался; об этом прошу, пане полковник, это какая-то татарская морда, что нечего жалеть.

Во время этой речи пленник поглядывал исподлобья, но молчал. Затем Наумов воскликнул:

– А это Никитин!

Офицер вздрогнул, долго смотрел на польского командира, и сказал мрачно по-русски:

– Ха! Ха! Святослава Александровича повстанцы сделали аж полковником! Гм! Берегитесь, как бы потом они вас ещё выше не подняли!

В первые минуты только злоба через него говорила, но он скоро опомнился.

– Но, вы, старый товарищ, Ствятослав, ведь не дадите сделать мне вреда; раз барона освободили, то и меня должны освободить.

– Барон мне жизнь спас, – сказал Наумов, – что до вас, поручик Никитин, от всего сердца я рад бы сохранить вам жизнь. Но заметьте, что вы сами виноваты в том, что наши солдаты требуют возмездия. Вы ведёте войну с нами, ломая всякие правила, принятые в цивилизованных народах, добиваете раненых, издеваетесь над пленными, нашего госпиталя уважать не хотите; разве странно, что за столько жертв наши желают расплаты той же самой монетой?

Никитин молчал.

– А разве я виноват в том, что делают другие? За что я буду искупать чужие грехи?

Разговаривая так, они приблизились друг к другу, перед ними стояла толпа, видимо, привлечённая той надеждой, что полковник хоть одного русского прикажет повесить.

– Паны братья, – обратился к ним, подходя, Свобода, – как к полякам, обращаюсь к вам: месть не в обычаях благородного народа, мы учим варваров мягкости нашим поведением; пусть сегодняшний день, памятный нам, будет днём прощения. И тот и другой были моими товарищами по оружию, пусть идут свободно.

– С вашего позволения, – отозвался Боциан, вынимая изо рта короткую трубку. – Мы великодушны – это очень прекрасно, но эти бестии только над нами смеются, а подражать вовсе не думают. Мы отпускаем солдат на слово, что с нами больше биться не будут, а через три дня потом они так хорошо отпускают себе грехи, что мы их снова берём в плен второй раз и отпускаем снова; а что они с нашими делают? Добивают, где поймают; уже пора это великое милосердие оставить в покое.

– Эх! – отозвался другой с рукой на перевязи. – У этого татарина такое зло из глаз смотрит, что я бы его обязательно повесил.

– Полковник, хоть этого одного! – повторили хором Другие.

– Братья и товарищи, прошу вас, за этого одного, – сказал Наумов, прижимая к груди руку. – Сделайте это для меня и позвольте, чтобы ему дали свободу. Пусть идёт к своим и рассказывает, как мы обходимся с пленными.

– Ну, ну! Воля ваша, пане полковник, – сказал Боциан. – Не дай Боже, чтобы вы попали в его руки, потому что он вас, верно, не простит.

Наумов, видя сильное раздражение и боясь, как бы его сильней не упрашивали, шепнул Книпхузену:

– Забирайте его и уходите.

Не долго думая, барон толкнул Никитина, подал руку полковнику и, взяв приготовленный пропуск, спешно начал выбираться. Никитин, едва кивнув головой своему избавителю, поспешил за бароном. Из соседней деревни была взята фура для перевозки захваченных карабинов и ранцев, барон с товарищем сели на неё, а Никитин, дав по шее вознице, велел ему ехать как можно быстрее, чтобы выехать из лагеря. Сперва оба молчали, но когда очутились в поле, Никитин первый сказал понуро:

– А! Собаки! Пусть мне кто-нибудь из них попадётся в руки! Я не буду таким глупцом, чтобы отпустить на свободу. Они мне заплатят за тот страх, которого я натерпелся, пока меня не освободил этот герой Наумов… О! Если бы я его схватил, висел бы у меня… и так верёвка его не минует!

Книпхузен усмехнулся.

– Добрый из тебя товарищ! – сказал он.

– У меня нет ни товарища, ни брата, – прервал Никитин, – кто на стороне этих проклятых ляхов. Народ весь поубивать, женщин в Сибирь загнать, костёлы пожечь, города разрушить, леса вырубить, а прислать сюда нашего брата русского; пусть он тут землю берёт и хозяйничает, тогда будет мир. Раз и навсегда это завершить; когда четыре миллиона трупов сгниёт, земля для нас после этой грязи будет более плодородной.

– А что там о нас история напишет? – спросил барон.

– И история, и историки пусть себе пишут что захотят, лишь бы мы победили и имели деньги и силу; они смогут сделать нас героями! У нашего царя достаточно золота, чтобы купить себе таких, которые поймут, покажут, что мы совершили великое дело.

И он дико рассмеялся.

Он невольно угадал, что вскоре вся русская журналистика должна была сделать.

* * *

После отъезда Наумова из Варшавы Магда и Ления, видя, что преследования увеличиваются, а мать болеет и нуждается в отдыхе, решили поехать к одному из братьев, который с недавнего времени жил в деревне. Перешла ему от жены маленькая собственность в Плоцком. Женщинам казалось, что, чем дальше от очага, тем меньше будут переносить притеснение русских.

Возможно, у них на уме было и то, что в случае каких-нибудь событий в государстве, они будут более полезными в провинции. Наконец, может, Магда, не признаваясь в этом, питала какую-то надежду, что там скорей увидит Наумова. Таким образом, они выехали из Варшавы, прощаясь с ней не без тоски, потому что были привыкшими к этой городской жизни, и никогда другой не знали. Самым дальним пунктом их деревенских экспедиций бывали Беляны, Мокотов, Биланов, а редко когда Озёрна и Милосна. В этой деревенской жизни, такой отличной от городской, всё для них было полно удивления и тайн; их восхищала природа, известная им больше по книжкам, чем из реальности, удивлял крестьянин, которого до сих пор видели только на рынке и в романах Грегоровича. Настоящие леса, широкие поля, немытые пейзажи, невозделанные, казались им гигантскими и дикими, а когда пришлось познакомиться с одной стороны с обилием деревенской жизни, с другой – её простотой, должны были пройти послушничество, которое для весёлых девушек было постоянной забавой.

Деревенька пани Феликсовой Быльской была маленькой, но одной из наиболее счастливо расположенных в околице. На неплохой песчаной почве, близ судоходной реки, с прекрасным лесом и старинной шляхетской усадебкой, окружённой липами, вид из которой достигал далеко на зелёные луга, поля и леса. Поблизости не было местечка, но деревенек и поселений полно. Усадьба царила над околицами, а поскольку она некогда, должно быть, была очагом больших владений, принадлежал к ней приходской костёлик и дом священника, стояли они в другом конце деревни, живописно окружённые елями и берёзами.

Пан Феликс Быльский, также новичок в деревенской жизни, как и его родня; чуть раньше осевший в деревне, он с невероятной горячностью брался за хозяйство, с которого обещал себе золотые горы. Его жена, маленькая энергичная женщина, неустанно смеющаяся, словно постоянно хотела показывать белые зубки, крутилась вместе с ним около дома, а большая её работа больше походила на развлечение, чем на фермерский труд.

Ления и Магда вбежали туда как раз в минуты, когда повсюду разрасталось восстание. Леса, тогда ещё роящиеся людом и тем самым полные больших надежд, придавали той весне двойное очарование возрождающейся жизни. От села к селу бегали брички, конные посланцы и сновали таинственные личности, искусно выбранные, так, чтобы русский ни одной плохой мысли в них не разглядел.

Деревенька пани Феликсовой лежала вдалеке от больших трактов и редко могла видеть русских, что делало её удобной для совещаний членов народной организации и формирования вооружённых сил. Феликс был таким же горячим патриотом, как покойный Куба, но имел иные понятия о средствах, какие надлежало использовать против неприятеля. Сам он готовился сесть на коня, а молодая жена и мать не могли его задержать никакими представлениями, что иначе он может быть гораздо более полезен делу.

Легко догадаться, что при таком настроении Феликса и удобном положении деревни, усадьба постоянно была полна и соседей, и далёких гостей, и множества послов, мчащихся на все стороны. Девушки целый день делали повязки и бинты, шили хоруговки, а пани готовила запасы для многочисленных гостей, которые могли прийти.

Кроме этой толпы крутящихся неустанно людей, ежедневным посетителем был ещё приходской священник, старичок странно выглядящий в деревенском приходе. Он был не создан на клирика нашего времени и на скромного приходского священника маленькой деревеньки. Может, именно потому, что боялись его в другом месте, забросили его в этот отдалённый уголок. Был это человек суровых обычаев, апостол духа Евангелия, но слишком мало привязывающийся к её букве и к внутренним обрядам, которые обычно больше уважаемы, чем сами евангелические истины.

Ксендзу Зембе было уже около шестидесяти лет, но держался просто, был здоровый, крепкий и сильный. Голос имел мощный, взгляд ясный, лицо некрасивое, но серьёзное, деревенская жизнь и тяжкая работа выработали в нём силу, какой мало молодых может похвалиться. Он помнил довольно давние времена, потому что родился в начале того века, который начался полным упадком Польши. Как Иеремия, он также страдал над несчастьями родины, но приписывал их не столько злобе соседей и их хитрым заговорам, сколько собственной вине поляков, которые первые приняли нападки на целостность страны со странным безразличием.

– Наши грехи нас сгубили, – говорил ксендз Земба, – нас сегодня горсть, потому что только горсть хотела иметь всё для себя! Эгоизм погубил Польшу, а те, что её проели, пропили, прокричали, дадут за неё перед Господом Богом отчёт.

Новость о событиях в Варшаве глубоко тронула старичка, на большие похороны второго марта он полетел в столицу, вернулся заплаканный и оживился немного надеждой, но позже как-то хмуро начал на всё поглядывать. Был молчалив и задумчив, ничего хорошего не предсказывал. Обычная вечерняя прогулка вела его в усадьбу в Руссове, где молодой запал нового поколения пробуждал в нём немного весёлости. Жадно выпрашивал всякую новость из Варшавы, воздерживался от суждений и, ежели не хмурый, то молчаливый, медленно возращался домой. Требовали от него суждений о событиях и прогнозов на будущее. Те были обычно довольно чёрные, потом нападали на ксендза, а он только шептал потихоньку:

– Utinam sim falsus vates!

Самой весёлой болтушкой этой маленькой группы была пани Феликсова, ангелом грусти – Магдуся. Ления разделяла иногда весёлость жены брата, иногда – тайные слёзы сестры. Жизнь летела быстро, как обычно в те времена, когда одни за другими летят всё более свежие события, а решающего конца предвидеть нельзя. Чудесная весна восхищала всех, особенно девушек, которые до сих пор её видели только в Саксонском саду.

Отряд, которым командовал Наумов, был довольно далеко от Руссова, однако же Магда, о месте пребывания которой Наумов знал, получала от него письма и, хотя не признавалась себе, всегда думала, что он когда-нибудь должен приехать, чтобы её увидеть.

Между тем, ещё прежде чем в других сторонах появились растущие польские отряды, начали подтягиваться русские и несколько раз на короткое время посетили это уединённое место. Они не были ещё так разъярены, как поздней, и не имели повода для более сурового обхождения с мещанам околицы, однако же контакты с ними были очень неприятны. Все женщины обычно прятались, а эконом с паном Феликсом занимались приёмом.

Говорили друг другу мало, поглядывали с одинаковым недоверием, но не доходило до каких-либо конфликтов. Все средства угнетения страны только позже стали систематически использовать, дабы лишить страну всякой жизни.

Однажды утром, когда все собрались за ужином, Магду-си долго не было видно; наконец она прибежала из своей комнатки наверху такая сияющая, весёлая и светящаяся какой-то внутренней радостью, что сестра и мать были необычайно удивлены.

– Но что же случилось? – шептала пани Быльская Лени.

– По правде говоря, я не знаю, – ответила другая, – но догадываюсь, что ей сегодняшний посланец принёс письмо. В этом что-то есть.

Мать потихоньку спросила Магдусю, но та за весь ответ поцеловала ей руку и положила на губы палец. Весь день она была словно помолодевшей и по-детски весёлой. Жена брата не могла нарадоваться, к вечеру, однако, по лицу Магды начали пробегать тучки, её охватили какое-то беспокойство и тревога, почти силой она вытянула Лению на прогулку, пошли в сосновый лесок, через который проходила дорога немногим более посещаемая, а когда вернулась во двор, мать с крыльца заметила, что их сопровождает какой-то незнакомец.

Был это молодой мужчина, за которым шла скромная бричка одного из ближайших соседей. Её узнали по лошадям, но мужчины этого никто не разглядел. Оттого, что в то время приезжало много иностранцев, это никого не удивило; только мать находила немного необычным, что этот кто-то шёл, подав руку Магдуси, и, нагнувшись к ней, вёл очень живой разговор.

На середине двора пани Быльская крикнула, узнав Наумова, который бежал её приветствовать. Радость была невероятная, но её никто не показывал.

Россия уже в то время от выпущенных из плена офицеров знала, кем был полковник Свобода, и усердно старалась его схватить. Несколько счастливых стычек, а прежде всего весьма искусное командование отрядом, на который тщетно устраивали засады, пробуждали на него великую ярость. Его происхождение и прошлая служба в войске ещё больше увеличивали настойчивость господ генералов, которые за его голову назначили довольно высокую награду. Весь этот вечер и часть ночи провели в непрестанной беседе. Столько вещей должны были друг другу поведать, столькими чувствами и мыслями поделиться!

Магда с какой-то гордостью смотрела ему в глаза и, видимо, гордилась этим любимым братом. Наумов не мог тут долго пробыть, вырвался только, чтобы увидеть её, проделал опасное путешествие днём и ночью, чтобы вкусить эти несколько часов счастья. Обязанности призывали его немедленно вернуться в лагерь. Они до поздней ночи вели беседу, которая, увеличенная и рассчитанная на минуты, в конце концов окончиться, когда на востоке медленно показался утренний рассвет. Приказали запрячь коня и после нежных долгих прощаний на крыльце, Наумов уже должен был садиться в бричку, когда быстрый цокот более десятка коней и какой-то необычный шум послышался со стороны деревни.

* * *

Шум, который приближался, становился всё более явственен, всех охватила невыразимая тревога. По правде говоря, мог это быть отряд польских солдат, но равно могли быть русские, и Магда умоляюще смотрела на Наумова со сложенными руками, казалось, просит его, чтобы бежал как можно скорей. Бричка была готова и по противоположной дороге можно было убежать в сторону леса. Таким образом, без прощания Наумов бросился на сидение и, сам взявши в руки поводья, полетел быстрой рысью.

После его отъезда все стояли, ожидая прибытия тех всадников, которые, казалось, приближаются; вдруг, однако, всё утихло и какая-то зловещая тишина продолжалась несколько минут. Однако же среди неё чуткое ухо Феликса расслышало какой-то шелест и всё более приближающийся шёпот. Видимо, в ночном мраке, который начинал рассеивать дневной рассвет, готовилось что-то чрезвычайно. Магда первая заметила какие-то две фигуры у дверцы двора, которые, как казалось, несмело подкрадываются; она сжала руку матери, указывая ей на этих людей. По форме шапок можно было узнать русских солдат. Почти в эти же минуты они показались из-за забора, дверца отворилась и несколько из них вошло с обнажённым оружием, глядя во все стороны. Немного восстановив хладнокровие, Феликс вышел как хозяин, но первый, к которому он приблизился, схватил его за грудь, повалил на землю и крикнул:

– Взять этих бунтовщиков!

К женщинам не сразу вернулось самообладание, и старая Быльская первая пошла к офицеру, желая ему объяснить, что он, мол, по ошибке так поступает, потому что всё-таки ни сопротивления, ни видимости бунта найти тут не может.

Офицер, однако, или кто-то из старших, не хотел слушать, толкнул старушку и с обнажённой саблей начал бегать по двору, повторяя только:

– Где бунтовщик? Где бунтовщик?

Вместе с ним со всех сторон выламывая окна, выбивая двери, с проклятиями, угрозами, с криком в дом ломились солдаты.

Последовала сцена, которую описать трудно. Только тот, кто видел в этой войне нападение русской массы на спокойное жилище, может себе представить дикое варварство солдата, которому отпустили поводья. Тогда какое-то безумие охватывает этих людей, которые, словно никогда не имели семьи, словно не привыкли ничего на свете уважать.

Испуганные женщины, сами не зная, что делать, стояли, заплаканные, во дворе, Феликс лежал связанный, на фольварке и в усадьбе та же самая участь постигла эконома и службу. Офицер с диким татарским лицом и издевательской усмешкой, распоряжающийся какими-то поисками, которые сопровождались ограблением, ревностно исполнял свои обязанности. Был это известный нам Никитин, один из тех, кто наиболее отвратительно на протяжении этого года отличились жестокостями и грабежом.

Из женщин одна Магда, казалось, не чувствует страха, не видит, что делается вокруг, мысли её и сердце бежали по дороге за возлюбленным, о судьбе которого тревожилась.

День становился всё более ясным, но на дороге к лесу её глаза ничего разглядеть не могли, смотрела бессознательно, ошеломлённо, сердцебиение её, казалось, приостанасливается, когда вдруг она заламала руки, крикнула и упала без сознания на землю. Бричка, на которой выехал Наумов, наполненная солдатами, возвращалась в усадьбу. Она не могла заметить его, поскольку он лежал в глубине, связанный солдатами, но сердцем его предчувствовала. Схваченный недалеко от усадьбы, когда хотел обороняться, а револьвер его подвёл, он попал в руки неприятелей, которые вели его с криками триумфа.

Они хорошо знали, кто это был; доносы получали очень подробные.

Восходящее солнце освещало эту страшную драму, каких этот год видел тысячи. Так, должно быть, когда-то выглядели римские виллы во время нападения галлов, во время наплыва гуннов или одного из тех диких народов, что уничтожили римское государство. Есть что-то ужасное в картине спокойной цивилизованной жизни, брошенной в добычу такой волны разъярённых существ, которые ничего уважать не умеют.

Далеко разносились отголоски их пьяных песен и издевательского смеха. По тихим комнаткам ходили солдаты, розыскивая, что можно бы ещё схватить или уничтожить. Феликса и мужчин вместе со связанным Наумовым заперли в комнатку, окружённую стражей; женщины, сидя у её двери на полу, плакали, приводили в себя Магду, которая каждую минуту теряла сознание.

Вид этого отчаяния был, должно быть, очень приятен Никитину, потому что он стоял с сигарой во рту и руками в карманах, разглядывая несчастных женщин, мучившихся от отчаяния. Выпив несколько рюмок водки, был он в наилучшем настроении и, казалось, насыщается каким-то странным чувством мести. Насмотревшись на женщин, он приказал открыть себе дверь комнатки, в которой на полу лежал среди других, сильней связанный, Наумов. Он вступил на порог с торжествующей миной.

– Ну что, брат? – воскликнул он по-русски. – Ты был так глуп, что выпустил меня из рук, когда мог повесить; будь уверен, что я этого не сделаю и могу тебе поручиться, что господин генерал также тебя не выпустит. Нужно было убить Никитина, тогда бы никто так ловко не подкрался сюда и не схватил тебя, как птичку в гнезде. Помнишь, в полку ты всегда меня глупцом преследовал, а хорошо тебе твой разум пригодился? У меня будет крест, а ты пойдёшь на виселицу – вот разум.

Наумов во время этого подлого издевательства молчал, презрительно на него поглядывая.

– Слушай, – сказал он, – то, что со мной будет, это уже давно мне суждено; просить о жизни не буду, но не делайте вреда этим людям, в дом которых я случайно попал.

– О! Да! Случайно! – ответил Никитин, смеясь. – Будто бы мне неизвестно, что ты имел тут любовницу. А почему тебе честные люди не дали знать о повстанце? Разве ты не знаешь, что там, где такого человека, как ты, сцапают, разрешено спалить и ограбить дом, а людей обезглавить?

– Всё вам разрешено, – сказал Наумов резче, – но всё ли годится? Или ты не имеешь сердца, человече? У тебя не было матери, сестры, брата?

– Эх! Что ты там мне плести будешь! Молчать! Я сделаю, что знаю и что хочу!

В короткую минуту молчания из-за стены послышался женский плач, Никитин повернул голову и слушал.

– Красивая у тебя была любовница, – сказал он, – но вчера, ты, пожалуй, её последний раз поцеловал…

Какое-то мгновение он стоял, никто ему не отвечал, потом засмеялся сам себе и вышел за дверь. Тут он снова задержался, эти три красивые женщины в слезах, которые были в его власти, казалось, его манили; он смотрел, улыбался глазами, выбирал жертву.

Какие-то непонятные слова путались у него на губах. В противоположных дверях комнаты стоял большой фаворит Никитина, сержант Молокосый.

Никитин, который со всеми офицерами был в довольно плохих отношениях, выбрал себе этого приятеля и доносчика, достойного себе.

Льстец Молокосый – парень ловкий, но испорченный, служил Никитину, обходился с ним доверительно и был даже ужасом для солдат, среди которых играл роль шпиона. Его также обычно ненавидели.

Дивно циничная сцена началась между этими двумя людьми, разглядывающими женщин, как турки на рынке невольников.

– Слушай, Молокосый, – начал Никитин, – а которую ты бы себе выбрал?

На этот вопрос сержант начал вертеть головой, чмокать устами и прищуривать глаза.

– Эх! Капитан, – сказал он, – они-то все, вроде, кажутся ничего; какие накрашенные личики, но не то, что у нас! Какие-то болезненные, мелкие, что похожи больше на ребёнка, чем на женщин.

– Ну, которую бы ты выбрал? – повторил Никитин.

Товарищ глубоко задумался.

– Эх! Капитан, – сказал он, – для меня лишь бы какая; а вы какую бы выбрали?

– Вот уж не знаю, – сказал Никитин, – когда все так плачут, что у них и глаз не видно.

Сказав это, офицер приблизился к Магде и хотел поднять её голову, видно, чтобы лучше присмотреться, но она его резко оттолкнула, а он, будучи не очень трезвым, закачался и даже придержался о стену.

– Гм! – воскликнул он со злостью. – Предпочитаешь мне Наумова, голубка, а если бы я хотел, мог бы хоть своим солдатам тебя отдать!!

Он заскрежетал зубами и что-то понуро заворчал.

– А знаете ли вы, – сказал он через минуту, – что жизнь вашего брата и вашего любовника, и вашей матери, и ваша в моих руках?

Ни эти слова, ни дикий смех солдата, который им вторил, Магда не слышала, так как снова потеряла сознание. У самой хладнокровной из всех, Лени, которая всегда отличалась энергией характера, какая-то мысль, как молния, пролетела по голове. Она вздрогнула, задрожала, но как тронутая пружиной, встала с пола.

Она уставила на Никитина большие чёрные глаза, долго смотрела на него и улыбнулась.

Эта улыбка была такой великой жертвой в эти минуты, что была дороже самых горячих слёз. Девушка понимала, что, жертвуя собой, может всех, может хотя бы одну жертву спасти. С тем героизмом, на который способны только такие храбрые женщины, как Юдифь, Ления решила охмурить Никитина, опьянить его вдвойне и, продлевая его пребывание в Русове, искать средства для спасения семьи. Она дрожала сама, с непонятной смелостью приступая к этому трудному делу выкупа, мысль о котором обливала её лицо красным, как кровь, румянцем.

Никитин за весь ответ на эту улыбку, которая его испугала и удивила, сначала чуть отступил, потом начал недоверчиво её разглядывать.

Молодая, восемнадцатилетняя Ления была очень красива, но эта разновидность красоты не пришлась, может, по вкусу такому типу, каким был этот капитан. Была это красота думающей женщины, умом равной мужчине, сердцем часто его превосходящей, красота духовная, говорящая больше чувствам, чем уму.

Но очарование, в какое она могла облачиться, чары, какими она обладала, были незнакомы этому созданию, которое сохранилось среди этого племени.

Никитин, который чувствовал, будто его охватывает некое очарование, и начал инстинктом его опасаться, почти хотел убежать от преследующих его глаз, когда Ления с отвагой, каждое мгновение которой она оплачивала силой, хватающей на год жизни, сказала ему:

– Капитан, может ли быть, чтобы вы были таким бесчеловечным? Прошу вас за брата, за мою старую мать, за нас всех. Вашей обязанностью было кого-то там схватить, я не знаю, кого; позже будет видно, тот ли это, которого вы искали, но пока это не доказало, за что мой брат и все мы должны страдать?

Офицер сначала хотел возмутиться и уже подбирал весьма острые слова, когда под взглядом Лени его язык запнулся, и он промолчал.

– Ну что же, ну как же? – сказал он. – Бунтовщик…

– Откуда вы знаете? – смело спросила женщина.

– Я служил с ним в одном полку, я недавно был в его руках и он выпустил меня из плена.

– Видите! – воскликнула Ления тихо.

– Вот видите! – ответил Никитин. – Я не такой глупец, чтобы это сделать. А почему он меня пожалел и не повесил?

Он тихо начал смеяться.

– Дурак!

Затем девушка подошла к нему вся дрожа, но с отвагой отчаяния, и положила ему на плечо малюсенькую белую ручку и почувствовала, как этот дикий зверь от её слабого прикосновения весь задрожал. В чёрных глазах девушки, устремлённых в его глаза, было столько пьянящего огня, что её взора он не мог выдержать – обезумел.

Женским инстинктом Ления поняла свою силу и начала ему что-то живо шептать, потом, как ведьма, как те индусы, опьяняющие ядовитых змей, отошла от него, уверенная в себе, и стала суетиться подле своих подруг, ещё стонущих на полу.

Офицер побежал к Молокосыю, который дьявольски усмехнулся, и начал выдавать ему приказы. Солдаты немедленно покинули комнаты, окружая только дом, а Ления могла с помощью временно отпущенного эконома и двоих слуг привести больную мать, Магду и свояченицу внутрь опустевшего дома.

Но как же это всё выглядело после русской бури!

Зрелище было ужасающим, не столько уничтожением, сколько бесчеловечной профанацией. Всё, чего нельзя было похитить, мстительная и варварская рука била и оскверняла. В первой комнате висело тряпьё старых простреленных и порванных семейных портретов и даже образ Христа, который солдатам показался не достаточно православным, лежал на земле разбитый.

Грязью и мусором загваздали вещи, порвали книги, изрезали фортепиано пани Феликсовой, а её свадебное платье, спрятанное на память, обрызганное кровью, не знаю чьей, было надето на какую-то куклу из подушек, которую пьяные солдаты сделали для развлечения, придавая ей бесстыдную форму.

Так было там и всюду… В третьей комнатке лежала на полу молодая служанка хозяйки, почти потерявшая рассудок от издевательств солдат; она стонала и плакала в порванном платье, окровавленная и побитая.

Со стены над супружеским ложем рука святотатца сняла освящённую пальму и венки, сбросила старинный образ Божьей Матери Ченстоховской, а маслом из горящей перед нею лампады обрызгали перевёрнутую постель. Все шкафы и закрытые полки были открыты, замки были оторваны, а то, чего жадная до грабежа рука не смогла схватить, валялось в ужасном беспорядке. С горьким чувством бедные женщины снова вошли внутрь этого дома, некоторое время назад ещё красивого, как гнездо, постеленное для счастья.

Теперь то, что представляло его прелесть, превратилось в отвратительное издевательство, а глазам женщин казалось дивным и невероятным сном. Одна Магда, когда пришла в себя, равнодушно смотрела на всё, её только интересовала судьба несчастного Наумова.

К счастью, когда какое-то время Никитин был занят, отдавая приказы, Ления могла подойти к сестре, сжала ей сильно руку и шепнула, глядя на неё лихорадочным взглядом, исполненным дикой отваги.

– Надейся; нужно, чтобы я пожертвовала собой ради вас, пожертвую собой… а потом… потом умру. Но я должна спасти Феликса, Станислава… вас… от смерти и позора… потом умру! Потом умру! – повторила она несколько раз в помешательстве. – Но теперь нужны храбрость, безумие, хладнокровие, сердце мне говорит, что я справлюсь с этим. Помолитесь за меня… как за умершую.

Она говорила как бессознательная, отрывистыми словами, бросая взгляд на дом.

– Позаботься о матери, – добавила она, – будь храброй, слезами и слабостью мы ничего не сделаем, нужна решимость и жертвенность. Магда, мы должны быть не бессильными женщинами, а сёстрами рыцаря. Наши жизни, мечты, всё унесла буря, начинается умирание, давай умрём храбро!

Сказав это, она услышала в первой комнате голос Никитина, задрожала и повернулась к нему.

– Я буду бесстыжей, буду ужасной, – сказала она, – не смотрите на меня… чтобы вас… чтобы его спасти.

Никитин уже звал Лени, шумя в первой комнате; она побежала ему навстречу с улыбкой на губах.

– Слушай, красавица, – сказал он, – прикажи поставить мне самовар и сделать чаю, потом сядешь на повозку, я повезу с собой пленников и мы поедем в Плоцк.

И он погладил её по подбородку… она невзначай вздрогнула, но ещё отвечала улыбкой. Он что-то шептал ей на ухо, она оставалась с этой ужасной улыбкой, будто выкованной из мрамора, только две горячие слезы катились по её лицу.

– Нет, нет, – отвечала она тихо, – мы должны тут остаться чуть дольше… мне нужно собраться… мне даже не в чем поехать, твои солдаты всё уничтожили. А вечером… мы поедем…

Никитин поглядел на неё с неким страхом, не верил своим ушам; это послушание девушки начинало ему казаться неестественным, дрожа, он схватил её за руку.

– Скажи правду, – закричал он, – что ты думаешь? Ты задумала какое-нибудь предательство? Откуда у тебя эта любовь к мне? Я некрасивый и не нежный, как те твои поляки, я простой русский мужик. Почему ты делаешь вид, что полюбила такого медведя?

– Я? Делаю вид? – воскликнула Ления, пятясь. – Нет. Я такая, какая есть… ты мне понравился, я не думаю ни о каком предательстве… пойду за тобой, но ты освободишь мне мать, сестру, свояченицу и ничего со мной не будет. Буду твоей любовницей, но они будут свободны.

Никтин задумался.

– Ну, женщины, – сказал он, – мне всё едино…

– А брат? – спросила Ления. – В чём же виноват брат?

– О! Стой, голубка, – прервал русский, – брат бунтовщик. Почему он не дал знать, что ждал Наумова?

– Когда он мог это сделать? Не знаю, кого вы называете Наумовым, – прибавила Ления, – но… этот господин прибыл неожиданно.

Русский покачал головой с иронический усмешкой.

– Рассказывай это другим, голубка, – сказал он, – меня не проведёте. Ваш брат тут не его одного, а всех подозрительных принимал, у него постоянно бывали съезды и совещания… за ним давно следили. Брат бунтовщик и вы все.

Ления молча на него поглядела, Никитин смягчился.

– Ну, с женщинами, – сказал он, – как хотите… но мужчин я должен взять под стражу… и получу крест.

Он засмеялся.

– А вдобавок, – шепнул он, – и красивую любовницу! Тогда мне будут завидовать.

В голове Ленин крутились разные мысли, одна главенствовала над всеми – пленить и очаровать русского. Поэтому нужно было с разбитым, окровавленным сердцем, с отчаянием в груди, улыбаться, играть постыдную комедию кокетства, чтобы охмурить этого грубияна. Результаты одного взгляда уже дали о себе знать, светился хоть маленький лучик надежды, несчастная была обречена идти дальше. Временами отчаяние подавало ей дикие идеи, она смотрела на лежащий револьвер офицера, хотела его схватить и выстрелить ему в грудь. Но чем бы это помогло?

Рассудок указывал, что разъярённые солдаты тогда отомстили бы всей семье и убили бы всех без исключения. Смерть офицера была бы бесполезной. Было одно средство – подкупить его и выпить эту чашу горечи, которую Ления уже начала пить, но бедной девушке, привыкшей к жизни, исполненной простоты и искренности, не хватало идей, как сыграть эту страшную драму. В её голове вертелись и пересекались самые разнообразные мысли, порой она чувствовала, что её охватывает будто безумие, она защищалась от него только сердцем, переполненным любовью и самоотверженностью для семьи.

Тем временем Никитин, вынудив её сесть рядом с ним, наполовину обнял её и осыпал омерзительными ласками.

Лени то кровь била в голову, то покрывала её смертельная бледность. Под разными причинами она вырывалась от него, однако, улыбаясь, дабы не раздражать дикого солдата.

Стоны старой матери и плач бедной Магды служили фоном этой картины, рисовать которую перо отказывается. К счастью для бедной девушки, Молокосый то и дело подходил к двери за каким-нибудь приказом, а солдаты, которые больше командовали капитаном, чем он ими, хотели ускорить возвращение с пленниками в город, чтобы получить от начальства обещанную награду. Ления инстинктивно чувствовала, что единственная надежда была в задержке, поэтому пыталась, шепнув эконому, чтобы не жалел водки и яиц, удержать их в Русове до вечера.

В ту минуту, когда Никитин вышел с сержантом за дверь, внимание Лени снова привлёк револьвер, лежавший на столике, но она не знала ещё, для чего он может ей пригодиться. Она схватила его с намерением использовать в свою защиту, брата, сестры, или кого-нибудь из семьи. За несколько дней перед этим она играла револьвером брата и немного знала, как управляться этим оружием.

Никитин, вернувшись, не заметил, что его оружие исчезло, был разгорячён и немного пьян. Он приблизился к Лени с новыми заигрываниями и тихо произнёс:

– Ну, девушка, мои солдаты уже отдохнули, поели, надо возвращаться, следовательно, собирайтесь в дорогу.

– Хорошо, – отвечала Ления, – я обещала, поеду с вами. Но и вы сдержите то, что обещали мне.

– Что же я обещал? – спросил офицер.

– Вы должны освободить мне брата.

Никитин нетерпеливо топнул ногой.

– Я не обещал вам этого, – воскликнул он, – и не сделаю этого.

– Ну, тогда я с вами не поеду, – спокойно отвечала девушка.

Никитин начал смеяться.

– Тогда, и тебя и сестру, и мать, и всех мои солдаты погонят связанными, как стадо баранов.

– Слушайте, – серьёзно и тихо отвечала на это девушка. – Мы уже знаем, что означают ваши суды и ваше правосудие, мы должны идти на смерть, мы предпочитаем её сегодня, чем завтра. Если не освободишь брата, смотри, – добавила она, отступая на несколько шагов, – из этого револьвера тебе и мне смерть, оставшихся твоих добьют солдаты, и всё кончено…

Она сказала это так холодно, рассудительно, решительно, что Никитин не сомневался в исполнении задуманного.

– Я хорошо стреляю, – сказала девушка, – и, конечно, не промахнусь, ни в тебя, ни в себя.

Офицер вздрогнул, заскрежетал зубами, схватился за голову и запальчиво крикнул:

– Сначала ты хотела освобождения сестры и матери, а теперь брата, а потом потребуешь этого негодяя Наумова? Думаешь, я боюсь этого револьвера… Он не заряжен.

– Если не заряжен, – поднимая его и целясь, отвечала Ления, – тогда попробуем.

Никитин, который солгал, бросился в сторону, а на лице девушки выступил триумфальный румянец.

– А если я отпущу брата, – сказал он живо, – то отдашь револьвер?

– Отдам, но не прежде, чем Феликс уйдёт отсюда и будет свободен.

– А слову не верите? – спросил Никитин.

– Кто-нибудь из вас сдержал когда-нибудь слово поляку?

За этим коротким и живым разговором последовала минута молчания и раздумья. Никитин, казалось, совещается сам с собой, бормотал, метался, очевидно, искал в голове какие-нибудь средства, которых найти не мог.

– Хей! Хей! – крикнул он. – Если бы ты не была такой красивой, а мне не было бы тебя жаль, я бы знал что сделать!

По губам Лени промелькнула грустная улыбка; Никитин, слегка поколебавшись, подошёл, обеспокоенный, к двери, сам развязал Феликса и, чуть робко оглядываясь – не смотрят ли на него солдаты – толкнул его перед собой в комнату, в которой ждала его сестра, закрывая за собой дверь.

Феликс вошёл как пьяный, не зная, что с ним происходит. Из комнаты стеклянная дверь выходила в сад, она была выбита, за ней тянулись заросли старого сада, на которые Ления быстро указала брату. Он колебался, она его толкнула, крикнув: «Беги!»

Феликс, больше ведомый инстинктом, чем разумом, бросился в сад, и поскольку в той стороне не было солдат, потому что в эту минуту все пили во дворе, он сразу мог скрыться, и исчез с глаз. Никитин молча смотрел, но на его лице рисовалась странная злоба.

– Давай револьвер! – крикнул он.

– Подожди, хочу быть за него спокойной, – отвечала девушка, а уже думала над тем, как бы тем же способом спасти из заключения Наумова.

Эту минутную задумчивость, во время которой она невольно опустила револьвер, Никитин сумел обратить в свою пользу; железной ладонью он схватил её за руку и сжал так, что оружие выпало.

Едва это случилось, он тут же крикнул солдатам, и толпы их вбежали в комнату. Не обращая внимания на плач и просьбы Лены, он немедленно приказал искать беглеца в саду, объясняя солдатам, что мгновение назад из сострадания привёл его в эту комнату, из которой он предательски сбежал. Завладев револьвером, Никитин, более смелый, в ярости толкнул прижимавшуюся к нему Лену, ударил в лицо и с гневов, прибавил:

– Если найдёте его, убить как собаку!

Пьяные солдаты гурьбой пустились в сад, с радостью, что была жертва, над которой было разрешено издеваться.

Лена стояла как вкопанная, а лицо, до которого дотронулся негодяй, пылало, как огонь. Она плакала, а слёзы и стон вовсе не смягчили дикого человека. Её утешала только одна мысль: что обширный, заросший сад примыкал к пруду, в тростнике которого знающему местность человеку легко было укрыться.

Между тем они выиграли время, день заканчивался, а в сердце отзывалась некая надежда, что-то неожиданное, посланное рукой Божьей.

Действительно, прошло много времени, прежде чем солдаты стали возвращаться, нигде не обнаружив Феликса.

Проклинали, угрожали, а Никитин торопил уже, чтобы тут же возвращались.

Ления, с которой он теперь обходился дико, была уже в ступоре и безотчётная. Остаток хладнокровия и отваги она растратила на это усилие, которым освободила брата. Поникнув головой, не попрощавшись даже с матерью, она пошла, толкаемая, за телегой, на которую бросили Наумова. Она не знала, что с ней делается, затем, когда уже хотели дать знак к маршу, она увидела рядом Магду, которая взяла её за руку и шепнула потихоньку:

– Пойдём вместе, погибнем вместе!

Солдатский смех, их разгульная песня и удары в бубен заглушили последние стоны двух бедных мучениц.

* * *

В одной из самых привлекательных усадеб местечка М. в то время размещалась главная квартира генерала Алексея…, который, как во время войны с бунтовщиками, был паном жизни и смерти, чести, владений и лесов всей той части страны, которую занимал его отряд. Можно смело сказать, что со времени войны греков с турками свет не видел подобного обхождения с воюющим народом, какое Россия систематично ввела в Польше. Все человеческие права были попраны и оскорблены.

Нельзя было спасать раненых, основывать госпитали, запретили сёстрам милосердия считать повстанцев братьями и проявлять по отношении к ним милосердие. За милосердный приют в доме раненого карали разгромом, заключением, Сибирью, смертью.

Тех, кто сдавался добровольно, чаще всего отдавали в добычу солдатам, которые с дико рассчитанным варварством убивали безоружных, стоявших на коленях, молящихся.

То, что мы говорим об этой беспримерной в Европе войне наших времён, – не преувеличение. За эти жестокости мы не столько гневаемся на пьяных и подстрекаемых солдат, сколько к холодно и рассудительно приказывающему начальству.

В солдате была это животная страсть разнузданного варвара. Как всякая страсть, она легко простима, нежели рассчитанное, систематическое, умышленное убийство людей, что без ненависти издевается для того, чтобы выполнить выдуманную программу. Он был сверху им навязан, хотели солдат разъярить, разбудить ненависть там, где опасались сочувствия. Из этой невинной крови изжарили искусственный патриотизм, который в народе, связанном долгой неволей, приняв некоторые формы свободы, стал неудержимым безумием.

Мы уже немного знаем генерала, отца прекрасной Натальи Алексеевны. Он не был таким уж плохим человеком, холодный, рассчётливый, амбициозный, он стал тем, чем его хотело иметь правительство, и теперь его также нельзя было узнать. Из довольно апатичного человека он с лёгкостью стал извергом и надел ту маску тирана, которую им всем приказали надеть для терроризирования Польши. Каждому из них она была к лицу, потому что каждый имел в себе зародыш варварства, который прежде скрывал.

В любом другом народе при огромном послушании деспотизму возмущение бесчеловечным приказам проявлялось бы какими-нибудь благородным поступком. Здесь в течение круглогодичной войны среди тысяч жестокостей практически нет примера, чтобы русский вспомнил, что был человеком. Все были острыми инструментами правительства, которое решило быть строгим, никто не смел иметь сердца.

Генерал, отлично зная свою страну, заранее предвидел, что, как в 1812 году в Европе, так теперь на Польшу спустят с цепи разъярённый патриотизм.

Таким образом, он один из первых начал говорить в муравьёвском духе и отличился неслыханным рвением, за которое сразу получил крест и благодарность. Также одним из первых генерал рассчитал, что в Польше можно легко разбогатеть. Не было примера, чтобы военного преследовали за грабёж и вымогательство. Грабили солдаты, генерал нашёл это злоупотреблением, приказал отбирать у них эти трофеи, но их присваивал сам себе, как главный представитель законной власти. В очень короткое время одна кибитка целиком наполнилась серебром, были и благородные драгоценности и деньги в изобилии. Если, несмотря на пристальное внимание, солдат сохранил себе что-нибудь дорогое, а генерал силой у него этого вырвать не мог, тогда покупал по очень низкой цене. У него было несколько нитей жемчуга, купленных по рублю, и большая бриллиантовая запонка, за которую дал аж двадцать, прекрасно зная, что один солитер в центре стоил несколько тысяч. Солдат был убеждён, что продал стекло.

Впрочем, господин генерал имел столько хорошего вкуса и знаний о вещах, что и другой добычей не гнушался. Забирал прекраснейшие картины, сам выбирал в библиотеках самые почитаемые книги, не гнушался конями и каретами, и совсем красивые вещи высылал дочке в Варшаву, которая благодарила его за них самыми нежными письмами. Разворовывая мятежную страну, генерал, кроме того, заботливо помнил о том, чтобы сохранять народные традиции. Поэтому он обкрадывал и свой полк, и государственную казну, для чего эта экседиция была очень удобной.

Контроль за военной деятельностью был почти невозможен. Правительство на этот раз не очень пристально вглядывалось в счета, поэтому это были благословенные времена, только о продолжение которых генерал просил Господа Бога.

Нам приходит на память, как после 1831 года некий чиновник, который во время революции хорошо поживился, сидя однажды с несколькими шляхтичами за рюмкой, обратился к ним в порыве хорошего настроения:

– Эй, господа! Весна так прекрасна! Почему бы вам снова не устроить какой-нибудь бунт?

Действительно, отечественное правительство, которое всегда ставило целью обогащение своих приятелей и разрушение страны, смотрело и смотрит снисходительно на самые бесстыдные грабежи. На улицах Варшавы в белый день вырывали портмоне и часы. Русским это казалось таким естественным, что они теряли дар речи, когда кто-нибудь смел жаловаться на это.

Таким образом, удача была на стороне генерала, а в его рапортах этот один исторический убитый солдат выступал тем охотней один, что за других убитых он ещё долго перечислял выплату и еду.

Генерал также теперь выглядел лучше, чем во время мира, потому что был крепкий, здоровый, румяный и счастливый. К вечеру он велел на крыльцо перед домом вынести стол с чаем, и с трубкой во рту отдыхал, а стража перед крыльцом ради развлечения срывала шапки прохожим, или приставала к женщинам, которые шли по улице. В любой момент ожидали возвращения Никитина из его предприятия. Генерал через высланного солдата уже знал, что Наумова схватили, телеграфировал в Варшаву и заранее запланировал для примера не расстрелять его, а повесить.

Но уже начинало смеркаться, когда издалека, объявляя о себе громкой песней, подходил отряд, в центре которого находился несчастный Наумов и, может, ещё более несчастные, две его сестры, которые шли за его траурной повозкой.

Никитин, приближаясь к местечку и боясь завистливых глаз или насмешек товарищей велел солдатам отвести Лену и Магду в ближайшую корчму. Они обе были так утомлены, измучены и обессилены дорогой, что даже не думали сопротивляться этому приказу.

Весь штаб генерала сбежался на крыльцо, к которому подъехала фура с Наумовым. Среди офицеров был и бледный Книпхузен, на лице которого рисовалось какое-то необычайное беспокойство, не мог он ещё так скоро уйти в отставку. Никитин, приложив руку к шапке, сдал рапорт о проделанной экспедиции, получил похвалу и приказ, чтобы Наумова под самой строгой охраной посадить в ближайший дом. Сперва генерал хотел без задержек его повесить, но из Варшавы получили приказ сперва его допросить и всевозможными способами пытаться вытянуть из него какую-нибудь информацию об организации и управлении.

Долгое время русские не могли получить ни малейшего следа этого тайного и сильного управления, которому все подчинялись, несмотря на то, что оно для всех было тайным. Поэтому всякого схваченного человека, которого подозревали в более близких отношениях с этим управлением, душили и мучили, дабы что-нибудь от него узнать. Неоднократно даже самым крупным преступникам обещали прощение, лишь бы захотели открыть главных виновников. Но вплоть до последнего времени не было примера предательства.

В первые минуты по прибытии в местечко Наумова немедля заковали в тяжёлые кандалы. Уже был поздний вечер, а так как ждали инквизитора из Варшавы, бросили ему горсть соломы и разрешили на неё лечь. С той минуты, как его схватили, Наумов уже распрощался с жизнью, ужасно страдал, но зная, что надеяться не на что, повторял только себе в душе, что всё это скоро кончится. В подобные минуты, когда человек уже не принадлежит к миру, но ещё вынужден оставаться на нём, он редко может остывшими глазами холодно посмотреть на то, что его ещё окружает.

Жизнь со всеми своими прелестями, воспоминаниями, горечью и надеждой осаждает несчастных и приводит в лихорадочное состояние, показывает ему картины, которых больше он не увидит. В этом предсмертном видении смешивается так много предметов, так много мыслей, что от них самый холодный ум должен помешаться.

Кто видел того гладиатора в Капитолии с опущенной головой, из которой так же льются мысли, как из его груди льётся кровь, тот может себе представить медленное умирание человека, который знает, что к жизни не вернётся, хоть ещё ее влачит. Почти так лежал Наумов, оперевшись на руки, забыв, где он, что с ним происходит, а на мысль, как на шёлковую верёвку, нанизывал те жемчужины прошлого, которые зовутся воспоминаниями.

Начиная с колыбели, с материнских ласк, со страданий сиротства, кокетливых взглядов Наталии, первых дней в Варшаве и всей более поздней новой жизнью, всё насаживалось на эти чётки, а мысль его была как бы исповедью перед самим собой, однообразной полосы которой, однако, ни один более тяжёлый грех не прерывал.

Последние минуты, вечер и часть ночи, проведённая в Русове, казались ему сном, горячкой, чем-то, в чего невозможно поверить. Он только чувствовал, что в её рукопожатии замкнулся остаток жизни, а потом наступила какая-то удушающая адская тьма. И среди этой тишины, которую при малейшем движении прерывал звон его собственных кандалов, он говорил себе:

– Умереть сегодня или завтра – что это значит? Смерть, это, может, одно мгновение боли, а возможно, полмгновения. А потом? Ведь Бог справедлив.

И мысль его начинала взбираться на недоступные вершины, вечно скрытые для человека, когда слегка отворилась двери и кто-то потихоньку вошёл. Задумчивость Наумова, которая в действительности была полусном, внезапно прервалась; он поднял голову и заметил только, что какая-то фигура высокого роста в молчании стояла над ним.

Пришелец слегка дотронулся до него рукой, наклонился и прошептал его имя.

Наумов по голосу узнал Книпхузена.

– А, это ты! – сказал он. – Зачем ты подвергал себя опасности, чтобы увидеться со мной? Ты ничем мне помочь не сможешь, а солдаты, стерегущие меня, могут тебя выдать.

– Я этого не боюсь, – сказал барон, – говори быстрей: в чём я могу быть тебе полезным?

– Благодарю тебя за то, что перед смертью дал почувствовать братское сердце. Иди! Иди!

– Два слова, – сказал Книпхузен. – Завтра тебя будут допрашивать, ты можешь спасти себя искренностью, признавшись во всём.

Наумов возмутился.

– Как ты можешь мне это советовать, даже ради спасения жизни? Что бы она потом стоила?

– Да! Но всему можно помочь; можно много говорить и не сказать ничего.

– Всё это, – прервал Наумов тихо, – мелкие средства, недостойные человека, который стоит у могилы. Нужно умереть, умереть с достоинством.

Книпхузен молча подал ему руку.

– За моей повозкой, как за гробом, шли две мои бедные сестры, – сказал, выдавливая эти слова, Наумов. – Одну из них я любил; ошибаюсь, любил их обеих; если ты мой друг, вырви их из рук Никитина и не дай их в обиду. Во время похода я расслышал несколько слов, я знаю, что одна из них хотела пожертвовать собой за нас, не допусти этой жертвы! Иди к ним, утешь их, мне ничего не нужно, – прибавил он потихоньку, – будь здоров и присматривай за ними.

Книпхузен стоял ещё. Наумов, мгновение подумав, прошептал:

– Жизнь я в любом случае не спасу, но зачем мне мучиться? Постарайся найти яд для меня.

– Я сомневаюсь, что мог бы это сделать, – сказал барон, – впрочем, завтра к тебе уже никого не пустят. Если есть смелость, пробуй иначе.

Сказав это, он нагнулся и Наумов почувствовал в руке маленькую острую пилочку, и в эти минуты барон, не прощаясь, вышел.

Со стороны этого холодного человека и эта помощь была доказательством большого чувства, но трудно её было использовать, весь дом был окружён солдатами; даже, распилив кандалы, на что нужно было много времени, Наумову пришлось бы выломать окно, спуститься через него и бежать, пользуясь темнотой. Для этого всего одной ночи было мало, однако он имел ещё лучик надежды, и решил работать до утра, надпиливая так звенья цепи, чтобы остальное доделать на следующий день, если допрос продлиться.

В подобном положении сама работа уже есть великим благодеянием. Наумов приложил все усилия, чтобы вести работу как можно тише. Пилка была отличная, железо мягкое, но, несмотря на спешку, нельзя было перепилить кандалы за одну ночь, нужно было иметь ввиду, чтобы сломанное звено не выдало на следующий день приготовления к побегу. Так на кропотливой работе, среди темноты, прошла ночь, а когда начало светать, узник, осмотрев, что сделал, убедился, что на завтра ещё достаточно осталось. Спрятав пилку в ботинок, он бросился на солому и крепко уснул.

* * *

Когда это происходило в тюрьме, Книпхузен сразу вечером побежал искать двух сестёр, дабы избавить от нападок Никитина. Из того дома, в котором он их оставил, он привёл их в другой, и поручил их охранять жене урядника. В его характере было много противоположного, но также часто отзывались благородные чувства. В этот раз пробудило их несчастье приятеля. Барон был настроен сделать всё возможное, чтобы его спасти, или подсластить последние минуты. Когда проходил первый пыл, он мог также смеяться над собой, издеваться над Наумовым и высмеивать глупых поляков.

Временами он был под влиянием их героизма, то снова ловил смешную сторону и чаще всего смеялся, когда все плакали, был грустным, когда его окружала всеобщая радость. Половину жизни он бывал холодным, а когда его что-нибудь глубоко волновало, его охватывала горячка.

Он полагал, что был один способ отвратить опасность, которая угрожала двум сёстрам: донести о них и отвести их с Никитиным господину генералу.

Поэтому он побежал к нему и застал его как раз над стопкой бумаг и корреспонденции, которую получил из Варшавы. Генерал обычно был холоден с бароном, в это раз, однако, он поздоровался с ним очень любезно, просил сесть, подал ему сигару и проявил такое радушие, что Книпхузен, который хорошо знал людей, сперва не мог угадать, что сделало генерала таким добрым к нему, он всё же догадывался о какой-то тайной причине. Он не мог только понять, было ли это результатом общего расположения и хорошего настроения, или особенных обстоятельств, касающихся только его.

– Господин генерал, – сказал, закуривая сигару, барон, – мне кажется, что, несмотря на то, что во время войны многие вещи не учитываются и делают поблажку многим злоупотреблениям, никогда не нужно допускать того, что на военных может бросить пятно.

– Ну да, – отвечал генерал общей фразой, ожидая более ясного перевода.

– В стране, нам враждебной, – говорил дальше барон, – мы должны тем больше обращать на себя внимания.

– Ну да! – повторил генерал. – Но о чём вы?

– Никитин, – сказал Книпхузен, – забрал из деревни двух сестёр Наумова, молодых девушек, и, наверное, с нехорошей целью спрятал их тут в городе.

Генерал посмотрел на барона и рассмеялся. Очевидно, дело не казалось ему таким важным, как барону; он махнул рукой.

– И красивые? – спросил он со смехом.

– Я там к ним не присматривался, – ответил барон немного возмущённый.

Генерал помолчал, зажёг погасшую сигару, хлопая барона по плечу, и начал ему следующим образом выкладывать свою теорию.

– Во время войны, – сказал он, – нельзя быть слишком строгим ни с солдатами, ни с офицерами, не нужно слишком отталкивать суровостью ни тех, ни других. Война имеет свои права; народ, который ей подвергается, знает, что ни в чести, ни в собственности, ни в жизни не может быть уверен – это напрасно; и солдатам и господам офицерам надобно позволить маленько погулять. Такова война! Такова война! – повторил генерал, потирая лысину. – Война должна приносить жертвы. Что вы жалеете этих девушек?

Барон молчал, а генерал говорил дальше:

– Солдат разбивает бочку с водкой, а офицер тоже должен себе позволить.

– Господин генерал, я полагаю, что, если бы можно было обойтись без этой водки и гулянки, было бы лучше, почётней для войска. Нашими врагами являются повстанцы, но не зернохранилища и женщины.

– Ты ошибаешься, – отвечал живо генерал, – очень ошибаешься; эти зернохранилища кормят врага, а эти женщины его подстрекают, весь край является нашим врагом.

– Разве таким образом мы его примирим? – спросил барон.

– Не об этом речь, – сказал генерал, – мы должны его сломить, а не примирить. Мы детей с ними крестить не будем, – добавил он русский пословицей.

На такие аргументы у барона слов не было, он видел, что не переубедит, искал в голове помощи и не мог её найти.

Несмотря на противоречие во мнениях, которое должно было его остудить, генерал остался чрезвычайно вежливым, чуть ли не угождающим.

– Ты знаешь, – сказал он мгновение спустя, – я получил сегодня письмо от Натальи, она хочет приехать ко мне сюда. Я тщетно пытался отговорить её от этого, она упёрлась меня навестить.

– Господин генерал, – прервал, улыбаясь, барон, – храни Бог от всякого несчастья, но если бы какой-нибудь польский отряд напал в дороге на вашу дочку и какой-нибудь дикий повстанец её схватил?..

Генерал потерял дар речи.

– Это не может быть! – крикнул он живо, но на какое-то время мрачно задумался.

Барон кланялся и хотел уходить.

– А что, ты будешь не рад Наталье Алексеевне? – спросил его отец.

– А! И очень, – ответил барон, кланяясь и вновь желая уйти.

– Я знаю, – прибавил, улыбаясь, старик, – что она очень расположена к вам.

Книпхузен совсем этого не понимал, ещё раз поклонился и ушёл.

«В этом что-то есть, – говорил он себе, – не могу только отгадать, откуда мне повстречалось такое счастье; если бы я был старше, мог бы подумать, что хотят выйти за меня замуж»…

Вдруг он ударил себя по лбу и засмеялся.

– Я дома, – сказал он, – я дома!

Покивав головой, барон побежал к Никитину. Ему удалось так ловко привести девушек, что офицер летал за ними по всему городу и найти их не мог. Вернулся в свою квартиру разгневанный, свирепый, ругаясь и угрожая.

Барон вошёл как раз тогда, когда Никитин выкрикивал, что отомстит тем, кто вырвал у него любовниц.

– Ну, отомстите, – сказал он, входя в шапке, – потому что это я, ни кто иной!

Офицер вскочил, подбоченился и сделал грозную мину. Барон стоял очень равнодушный.

– Как ты посмел это сделать? – крикнул Никитин.

– Слушай, – ответил другой, – они вам понравились, могли и мне понравиться. Какое вы имеете на них право?

– Всё-таки имею, раз их сюда с собой привёз.

– И я иметь должен, если мне их у тебя удалось отобрать.

– Думаешь, что это так кончится? – воскликнул Никитин. – Мы будем биться.

– Тогда будем биться, – холодно проговорил Книпхузен.

Никитин молчал.

– Ну, их две, – шепнул он дико, – бери одну себе, а мне отдай другую.

– А если я хочу обеих? – спросил барон.

– Будем биться, – повторил Никитин.

– Будем биться!

Барон зажёг погасшую сигару, походил по комнате и спросил:

– Ведь вы, должно быть, в этом доме и так хорошо нажились.

– Глупость! – забормотал тот. – Это были какие-то бедняки, а может, там солдаты лучше меня умели искать. Я взял шесть старых серебряных ложек, вот и всё.

– А деньги? – спросил барон.

– Ни рубля.

– Ну тогда поторгуемся, – говорил Книпхузен, – на что тебе заплаканная любовница? Если захочешь, найдёшь их много смеющихся, лишь бы рубль был в кармане. Для тебя это будет в самый раз, верь мне.

Они поглядели друг на друга. Никитин начинал улыбаться.

– Правда, – сказал он, – что мне эта негодяйка чуть в лоб из револьвера не выстрелила.

– Дам тебе сто рублей, – сказал Книпхузен, – но не спрашивай меня о них, и не смей приближаться, если бы увидел её.

– Ну, пусть будет так, чёрт их возьми, – воскликнул, подумав, Никитин. – Две худые и плачут.

– Но если не сдержишь мне слова, – вынимая бумажник, сказал барон, – мы будем стреляться. А ты знаешь, как я стреляю. Никогда не промахиваюсь.

Никитин, смеясь, подал ему руку.

– Дай Бог добрый торг, – воскликнул он, пряча бумажку. – Ты хороший товарищ, я тебя люблю.

– А я тебя нет, – ответил барон и вышел.

С его груди упало большое бремя, потому что ему казалось, что исполнил желание друга и выкупил спокойствие несчастных женщин.

* * *

В комнате господина генерала на следующее утро завтрак, хоть очень изысканный, хозяин и его гости ели без надлежащего раздумья и смакования; все были рассеяны, беспокойны. Хотя во время войны можно ожидать всевозможных самых неожиданных событий, схваченные предатели, суд над военным дезертиром всегда затрагивают самые равнодушные умы.

Надобно помнить, что Наумов принадлежал к тому полку, в руки командира которого попал. Беспокойство и волнение ощущались не только в местечке, среди тех, что страдали от потери храброго полковника, но даже в холодном окружении господина генерала. Кроме того, приезд из Варшавы делегированного для допроса аудитора и почти одновременное прибытие Наталии Алексеевны всё перевернули вверх ногами. Генерал рад был дочке, а, несмотря на это, его холостяцкая жизнь не очень согласовалась с её прибытием; тучи и молнии пролетали по лицу господина военного начальника. Всё было расстроено. Адъютанты практически выполняли службу лакеев, а лакеи заменяли адъютантов. В недостатке горничной, вытряхивал и очищал генеральскую одежду солдат. Баронше поручили заниматься самоваром, а на кухне повар президента из особой дирекции Кредитного Общества, взятый в силу военного права, под охраной двух солдат, довольно неохотно заглядывал в горшки.

В салоне двери не закрывались, крутились приказы, входили и выходили посланцы, а панна Наталия, непричёсанная, то выскакивала из соседней комнаты, то в неё с криком пряталась. После первых приветствий, достаточно холодных со стороны отца, генерал отвёл дочку в сторону и тихо начал шептать:

– Я не очень желал твоего приезда, боялся за дорогу: по стране бродят повстанцы… но раз это случилось, и ты приехала сюда целая и здоровая, может, это и хорошо. Я начинаю верить в предназначение.

Тут он немного задержался, казалось, раздумывает, и добавил спустя мгновение, покручивая худой ус:

– Я должен посвятить тебя в довольно важную тайну, которая тебя особенно касается. Только скажи мне правду: тебе не очень отвратителен Книпхузен?

Девушка вздрогнула и сильно покраснела.

– Я думаю тебя выдать за него! – шепнул он ей, наклоняясь к её уху. – Как тебе кажется?

– Но барон бедный, он всё потерял! – прервала Наталья быстро.

– Цыц! Цыц! – потихоньку приближаясь к ней, добавил отец. – И он ещё не знает и никто тут не догадывается, что к нему переходит большое, огромное наследство после бабки в Курляндии; баронша Суфтелен умерла неделю назад. Он не знает об этом, только через несколько недель, может… тем временем… ты меня понимаешь? – добавил он, поглядывая на неё с улыбкой.

Наталия покраснела ещё пуще, потом побледнела, задумалась и пожала плечами.

– Это удивительное стечение обстоятельств! – повторила она несколько раз, а потом спросила отца: – Но только правда ли это?

– Я знаю об этом из очень надёжного источника, – шепнул генерал, – есть официальная публикация для него, но оттого что теперь вся частная корреспонденция военным должна быть распечатана… понимаешь… Он владелец весьма приличного местечка, шести деревень, на которых даже нет банковского долга, старушка была чрезвычайно скупа. Барон теперь отличная партия, человек приличный, хорошо воспитанный… ну, жил немного, полысел, но на самом деле он даже молод.

– Но барон, – прервала вдруг Наталия, – является одним из приятнейших людей на свете, каких я знаю… я его очень люблю.

– О! Тем лучше, легко договоритесь.

И отец начал смеяться, поглаживая дочку по лицу, потом, целуя её в лоб, прибавил:

– Значит, у тебя развязаны руки… если теперь его не поймаешь, твоя будет вина. Время военное, многие вещи, которые иначе показались бы странными, проходят. Воспользуйся!

Наталия сделала почти обиженную минку, точно хотела ему ею ответить: «О! Успокойся уже, столько поучений мне не нужно».

Этот разговор происходил очень быстро, однако два раза во время его открывалась дверь и хотели отозвать его превосходительство, поскольку его ждал аудитор, теряя терпение в соседней комнате.

Наконец генерал вышел и нашёл там маленького, белого, незаметного человечка в плотно застёгнутом сюртуке, с большой чёрной папкой под мышкой. Они поздоровались официальным способом и сразу же начался разговор шёпотом.

– Это чрезвычайно важный пленник, – произнёс прибывший, – не подлежит ни малейшему сомнению, что он принадлежал к военному заговору и знает о нём. Многие из тех, кто в него входил, убежали в отряды, но кажется, что ещё больше их в полках; они устраивают заговоры и расширяют. Правительству необходимо открыть их имена; они, наверное, были и есть в связи с тем Наумовым, за него нужно серьёзно взяться. Ведь он служил, по-моему, в вашем полку. Какой у него характер?

– Он мало у меня был, я мало его знаю, – отвечал генерал, огорчённый этим воспоминанием, – какой-то молчаливый и скрытный.

– Как с ним поступить? Что думаете? – спросил прибывший.

– Не могу вам объяснить, посмотрите по первым допросам.

– Как дезертира, – сказал мрачно аудитор, – его неизбежно нужно наказать смертью, поэтому нечего задумываться над выбором средств. С теми людьми, которые могут быть выпущены, нужно всегда смотреть на то, что когда-нибудь могут вернуться на свет, говорить, а что хуже, писать. Примеры бывали. Но с заранее обречёнными нет церемонии, это досадная вещь, – прибавил он с улыбкой гиены, – но дело политическое, дело политическое!

Генерал поглядел на него, их глаза встретились, они поняли друг друга. Недолго там пробыв, аудитор поклонился и велел проводить его в дом, в котором сидел пленник.

На крыльце его встретил Книпхузен, который уже с ним раньше познакомился и в коротком разговоре впечатлил его своим петербургским чириканьем.

– А! А! – хватая его за руку, воскликнул аудитор. – Ты учился с этим Наумовым; скажи мне лучше, какой у него характер?

Барон немного задумался.

– Хм! – сказал он. – Это нелегко обрисовать. Человек твёрдый, неустрашимый, железный – и однако слабый.

– Как это? Как это? – жадно глотая эти слова, спросил допрашивающий. – Одновременно железный и слабый?

– Да, – отвечал Книпхузен, – ручаюсь вам, что силой ничего от него добиться будет нельзя, скорее мягкостью и добротой…

– Как вы думаете? – спросил иронично аудитор. – Ну, такие люди, правда, встречаются, но крайне редко. Я вам скажу: сто розг, двести в один день – это глупость! Но пусть-ка человека сломает голод, начнут есть вши, спалит жажда, замкнутое пространство измучает, тогда и после десяти заговорит. А он ловкий? – спросил он через минуту.

– Достаточно! – ответил барон.

– А хладнокровный?

– Очень.

Аудитор подумал и пошёл за солдатом.

В комнате, в которой лежал Наумов, окна со стороны двора были забиты досками, даже днём капелька света пробиралась через щели; несмотря на то, что на дворе было тепло, холод и сырость неприятно давали о себе знать. На влажном полу лежала горсть гнилой соломы, а на ней узник в лохмотьях. Его голова была низко опущена, волосы растрёпаны, его глаза смотрели вверх и были неподвижно устремлены в потолок.

Дверь легко отворилась и в компании двух офицеров вошёл бледный гость, за которым несли кипу бумаг, столик и стулья.

Наумов не двинулся, по-прежнему смотрел вверх и, должно быть, был мыслями на небесах.

Немного учитывая то, что барон поведал ему о характере узника, аудитор решил сначала быть мягким. Его голос был сперва мелодичным и полным какой-то глубокой жалости, черты лица выражали чуть ли не сочувствие, невольное и робкое. Добавленные офицеры оставались по-прежнему молчаливыми свидетелями допроса. Наумову приказали встать, чтобы объясниться; он поднялся, кандалы загремели, а так как с ними ему тяжело было стоять, он опёрся о стену.

Первые вопросы касались его происхождения, молодости и службы; они уже довольно хорошо знали всё прошлое. Станислав рассказывал кратко, решительно, спокойно. Когда дошло до последних событий, аудитор признал правильным предварить допрос вступлением, на впечатление которого, видно, много рассчитывал.

– По моей обязанности, – сказал он, – мне нужно вас предостеречь и склонить, чтобы вы не придерживались фальшивой системы утаивания правды и продолжать упорно сопротивляться. Хотя ваше положение весьма печально и не могу от вас скрыть, что спасти вашу жизнь было бы почти чудом, однако есть обстоятельства, которые могли бы повлиять на суд, на вид наказания, а может, даже на какое-нибудь помилование. Поэтому из чувства человечности я хотел бы вас склонить, чтобы вы искренне отвечали на то, о чём я вас буду спрашивать. Правительство уже знает и знает очень много, тем не менее оно хочет расспросить о мельчайших подробностях заговора, к которому вы принадлежали. Раскаяние и прямота могут быть вам засчитаны.

– Очень вам благодарен за совет, – ответил Наумов холодно, – но не чувствуя в себе ни раскаяния, ни жалости; не буду таким подлым, чтобы копировать их. Я убеждён, что тот, кто однажды поклялся хранить правду, всегда должен ей следовать. Поэтому я не отрекаюсь от того, что оплачиваю жизнью, лгать и оправдывать себя не буду. Что касается других, даже если бы мог спасти себя предательством, так, наверное, не сделал бы.

Эти смелые слова изумили аудитора, который, сжав губы, молчал, а когда Наумов прекратил говорить, сказал уже чуть суровей:

– Искренними признаниями вы немного можете улучшить ваше положение, но очень дерзким выступлением против суда вы можете его ухудшить. Я надеюсь, что вы меня понимаете; мы тут нянчиться с вами не будем.

– Я также надеюсь, – отвечал Наумов, – что вы не думаете, что я настолько глуп, что в моём положении можно чем-либо заблуждаться. Я отлично знаю тайны цитадели и ваши способы допроса. Я готов ко всему…

После этого эпизода чиновник будто пожалел, что минуту назад строил из себя человека; он сухо и холодно приступил к дальнейшему допросу.

– Вы принадлежите к заговору офицеров против законной власти, вы общались с Герценым, на улице… устраивались сходки, там бывал проездом несколько раз через Варшаву Зигмунд Сераковский, бывали X… Y… Z…

Здесь он произнёс имена.

– А ещё кто? – спросил он.

– Там нас было немногим больше, – сказал Наумов равнодушно, – но поскольку обстоятельства и имена вам известны, зачем меня спрашиваете о них? Чтобы, пожалуй, опозорить меня признанием?

– Для меня имена не важны, – отвечал аудитор, – но хочу испытать вас.

– Ничего не скажу, – сухо ответил Наумов, – испытание напрасно.

– Хотите нас вынудить использовать крайние меры?

– Нет, – ответил пленник, – но для того, чтобы их избежать, я не могу ни лгать, ни унижаться.

– Ваша вина, – сказал, внезапно направляясь в другую сторону, чиновник, – тем большая, что, не будучи поляком, не имея даже оправдания в каких-то иллюзиях национальности, вы осмелились поднять предательскую руку против правой власти, установленной самим Богом.

Наумов усмехнулся.

– Отец мой был русским, моя мать была полькой, – сказал он, – если бы мой отец в приступе безумия убивал людей и позволял себе совершать преступления, я должен был бы пойти против собственного отца. Даже если бы я был русским по отцу и матери, я имел бы право встать в ряды защитников свободы. Как русский я восстал не против моего народа, но против деспотизма, который нас и их угнетает.

Аудитор побледнел как платок, слыша эти слова.

– Довольно этого, – воскликнул он грозно, – вы не только не показываете раскаяния, но показываете самую гнусную наглость… вы усугубляете свою участь.

– Тогда закончим эту напрасную церемонию, – произнёс Наумов, – прикажите отвести меня на плац и сделайте со мной, что вам угодно; не убивайте душу, тело вам принадлежит.

За этими словами последовало короткое молчание, два офицера с любопытством смотрели на узника, аудитор молчал, потом бросил вопрос:

– Вы принимали участие в покушении на великого князя? Вы были на железной дороги во время его приезда?

– Был, – ответил Наумов, – но я ни к чему не принадлежал, я против покушений на людей, ибо они ни к чему не приведут.

– Это ложь.

– Я говорил вам, что лгать не буду, не могу и не хочу; я был, но участия в этом не принимал.

– Всё-таки с вами был револьвер и вы даже им угрожали?

– Я защищался.

– Вы убежали из рядов мятежников в апреле на Подвале?

– Да, – сказал Наумов со вздохом, – и там я первый раз почувствовал, куда меня призывает долг. Я смотрел, как сильное правительство стреляло в безоружный народ, там убили моего брата, там ранили мою сестру… эта кровь меня преобразила; не желая быть палачём, я должен был быть жертвой.

Эти благородные слова какое-то странное впечатление произвели на аудитора, он опустил глаза и неистово воскликнул:

– Как вы смеете говорить такие вещи?

– Если не хотите их слушать, перестаньте меня допрашивать, – отвечал Наумов. – Страх смерти и пыток не сделает меня подлецом; я пожертвовал жезнью, а убрал бы всю ценность этой жертвы, если бы в эту последнюю минуту не сумел быть достойным правды, которую признаю, мучеником. Что значит то, что я мог до сих пор сделать, если бы теперь дал сломить себя, если бы признал вину и ползал, умоляя о милосердии? Понимаю, что вам важнее, чтобы я показался слабым, чтобы я отказался от собственной жизни, чтобы позже вы могли напечатать мои признания и показать меня свету малодушным, пугливым, доносчиком… под виселицей. Не достаточно повесить, вам нужно сначала обесчестить и опозорить жертву. Вы можете запятнать память обо мне, но я сам, по крайней мере, не осквернюсь.

– Молчать! – крикнул свирепо аудитор, топая ногой.

Наумов опустил голову на грудь, замолчал и задумался.

– Э, розги! – крикнул разъярённый урядник.

Этот приказ не произвёл на Наумова ни малейшего впечатления, он усмехнулся и стоял невозмутимо.

– В самом деле, – сказал он через минуту, – пугаете меня как непослушного ребёнка.

– Это не запугивание, это не угроза, – ещё пуще сверипея и нанося удары по столу, кричал русский, – я прикажу вас высечь, тогда вы иначе запоёте.

– Человече, – сказал с жалостью Наумов, – мне стыдно за вас, моё сердце больше болит от вашей жестокости, чем от того, что сам буду страдать. Как вы могли ради службы императору, ради милостией, орденов и денег отречься от всякого человеческого чувства?

– Розги! – закричал повторно аудитор. – Я его проучу!

По данному знаку один из офицеров с явным нежеланием медленно вышел, и уже подготовленные солдаты вошли неспешным шагом в комнату с берёзовыми вязанками.

– И вы и ваша жизнь в моих руках! – бормотал разгневанный царский служка. – Вы можете тут умереть под ударами.

Наумов молчал. Ещё больше взбешённый этой стоической отвагой аудитор выбежал из-за стола и чуть ли не бросился с кулаками на лицо несчастной жертвы. Но когда он намеревался его ударить, Наумов поднял закованную в кандалы руку и так сильно его ударил, что урядник, повергнутый в грудь, отлетел, не устояв, на несколько шагов.

Легко себе представить последствия случившегося. Увы, эти сцены не являются плодами вымысла романиста, это такая правдивая история, столько раз повторённая в этом несчастном году нашего мученичества, что мы могли обойти её, так это было реально. Но придерживаясь рамок правды и фактов, ничего не прибавляя к этой картине, мерзость которой мы скорее должны ещё ослабить, чем усиливать, чтобы сделать её заслуживающей доверия, мы хватаем по дороге всё, что может помочь воспроизвести вечное изображение нашего несчастье.

Сначала Наумов хотел защищаться, но измученного и обессиленного, его легко повалили на землю. Ему завязали рот, чтобы крик боли не был слышен в местечке, и люди начали над ним издеваться с тем диким варварством простонародья, к которому примешивается какое-то чувство мести над более высоким, цивилизованным человеком, и племенная ненависть.

Из-под толстого платка доносились только приглушённые стон и рыдания, но вскоре и эти перестали, боль породила то чувство ожесточённости, с каким мученики не раз пели на кострах победную песнь.

Каждую минуту его спрашивали, хочет ли он во всём признаться, а так как он упорно молчал, начинали сечь заново.

Вынужденные свидетели этой гнусной сцены, два офицера, сопровождающие аудитора, были бледны и смущены; его же при вида этого мучения охватило чувство экзальтации, он разгорячился, кипел, свирепел всё больше. Не ускользнуло от его глаз неприятное впечатление менее привыкших к сценам этого рода офицеров; поэтому он старался их развеселить грязными шуточками, но улыбка, вызванная низостью, была холодная и трупная.

В конце концов, не в силах ничего добиться от Наумова, даже крика и просьбы о сострадании, опасаясь, наконец, как бы за эту проверку сил его не обвиняли, он велел перестать бить, свернул бумагу, со злостью кивнул своим товарищам и живо вышел из камеры.

Наполовину бессознательного Наумова солдаты положили на солому и также вышли.

Пять минут спустя уже по всему местечку шептали об этом страшном издевательстве, передавали друг другу на ухо подробности зверского допроса, среди офицеров царило молчаливое возмущение, все почти избегали аудитора и никто говорить с ним не хотел. Он притворялся весёлым и остроумным. Ни солдаты, которые били, ни офицеры, которые были свидетелями издевательства, не могли сдержаться от рассказов о геройском мужестве Наумова, о свирепости палача.

Бледный, дрожащий, но с ртом, полным шуточек, пришёл он к генералу, но поначалу мало что мог говорить, так его унизило это бесполезное нападение на человека неукротимого характера.

Генерал, взглянув на него, уже догадался, что следствие шло плохо, но не догадался, до каких крайностей довело.

– Ну? Что вы сделали? – спросил он.

– Ну ничего, – ответил мрачно аудитор, – твёрдая кожа. Мне кажется, что было бы напрасно тянуть с этим человеком, это непримиримый, рьяный преступник. Виселицы для него слишком мало. Сперва я говорил с ним, как с достойным… как с тем, кого ввели в заблуждение, но впустую портить рот с таким скотом…

– Ничего не говорит? – спросил его превосходительство.

– Нет, – пожимая плечами, произнёс аудитор. – Пробовал с ним добром, напрасно.

Генерал слушал с удивлением и холодом.

– Я надеюсь, он знает, что его ждёт? – спросил он.

– Как раз в этом, может, причина, – воскликнул другой, – что он отчаялся в себе, не имея надежды, и настаивает на своём.

– Нужно было дать ему надежду!

– Да, я пробовал, но он не глуп, не верил, с ним не о чем говорить.

– И не думаете уже больше пробовать?

– Это напрасно, – сказал аудитор. – В моих руках уже было много разных таких негодяев. Тот, кто позже всегда может проболтаться, в начале путается, пускает слезу, запутывает; а он сначала обещал, что ничего не откроет, и хоть били его берёзовыми прутьями, подлец выдержал. Я приказал его сильно избить, но фанатик ни пискнул.

Генерал покивал головой, нечего было ответить; они молча начали ходить по комнате.

– Прикажите ставить виселицу, – сказал в итоге аудитор, – и завтра его повесить.

– Я думал, – прервал генерал, – что его следовало бы расстрелять, как военного.

– Расстрелять? Это слишком мало для такого преступника, – крикнул гневный урядник, – это почётная смерть, а такой подлый преступник должен кончить, как разбойники и злодеи.

Мы не будем уже приводить дальнейшего разговора, достойного тех, из уст которых выходил, скажем только, что в конце его генерал позвал офицера и послал его с приказом, чтобы на главной площади местечка в тот же вечер воздвигли помост, на котором на следующий день должны были повесить Наумова.

Как раз, когда отправляли с этим офицера, в комнату вошла красивая, как весенний цветок, по-видимому, стратегически наряженная для барона, Наталия Алексеевна.

Отец, может, не желая при ней делать грустных распоряжений для завтрашнего торжества, кивнул аудитору и вышел с ним вместе в канцелярию его превосходительства.

На мгновение Наталия осталась одна. Женским инстинктом она чувствовала, что приближается Книпхузен; была в этот день меланхолично красивой. Эта разновидность очарования меньше всего подходила к её обычно весёлой физиономии, чертам и характеру, но иногда одевала его для разнообразия, как надевают свежую одежду.

Она задумчиво смотрела в окно, когда скрипнула дверь и послышались шаги, кто-то вошёл; ей не нужно было ни узнавать его по походке, ни смотреть, чтобы убедиться, что это был барон, – она заранее знала, что он придёт.

У него было воспалённое лицо, глаза, налитые кровью, он был чрезвычайно взволнован, потому что обычно холодность и равнодушие были обыденным выражением его лица, на котором была написана усталость.

Наталия медленно обратила к нему какие-то слёзные, грустные, страдающие глаза… ничего не говоря. Молчание этого щебечущего создания имело большое значение, барон стоял, смотрел и молчал также.

– Что с вами? – спросила она его спустя минуту с подавленным вздохом.

– Что со мной? Что со мной? – горько улыбаясь, ответил Книпхузен. – Со мной то, что жизнь опротивела мне, что хотел бы свергнуть мерзкий мир, а потом сам умереть!

– А откуда это нападение мизантропии?

– Ярости! Безумия! – прибавил барон, потирая волосы и дёргая усы.

– По какой причине? – грустно, но кокетливо улыбаясь, спросила девушка.

– По причине, что жизнь – это дьявольская насмешка, гнусность, что в ней ничего не стоящие сорняки буйно вырастают, а самые дорогие цветы засыхают, потоптанные.

– А! Вы в поэтичном настроении; хотите затмить Пушкина и Лермонтова?

– Нет! Нет! Я сжёг бы поэзию, потому что никакой пользы от неё миру нет. Меня бесит, я схожу с ума!

– Но почему вы не можете признаться по крайней мере мне?

– Не знаю, – сказал барон, – вы, может, меня меньше всех сможете понять. Вас взлелеяло счастье, не поймёте отчаяния!

– Но из чего родится это ваше отчаяние?

– Оно растёт под ногами, – воскликнул Книпхузен, – это ежедневная история, мы ею дышим. Такой человек, как он, как Наумов, напрасно погибает, а такое существо, как я, изношенное, испачканное, слабое, жалкое, должно жить и быть счастливым!

Где Господь Бог?

– Вы говорите о Наумове?

– Вы знаете? – прервал живо барон. – Вы знаете? Наумова избили, высекли розгами.

– А завтра его повесят, – холодно добавила Наталия. – Стало быть, это вас волнует? Неужели нам нужно так его жалеть, этого негодного предателя?

– Наталия Алексеевна, это благороднейший из людей, – воскликнул горячо барон. – Я вам повторяю, это герой. И когда он там стонет от боли и позора, мы с вами играем глазами старую любовную комедию.

– Комедию? – подхватила недовольно Наталия.

– О! Я плохо сказал, драму, трагедию, идиллию, – поправился барон, с иронией смеясь.

И он медленно к ней приблизился, взяв белую прекрасную ручку; девушка вся вспыхнула.

– Послушайте меня, – сказал он решительно, – нам нужно поговорить с вами серьёзно.

Наталия посмотрела на него голубыми глазами, в её взгляде светилась плохо скрытая радость, а плохо разыгранный стыд должен был покрыть её.

– Будем с вами искренними, – сказал барон, – я вас страшно боюсь, Наталия Алексеевна, но я испорченный, слабый, пылкий, подлый и люблю вас, хоть знаю, что счастлив с вами не буду. Вы думаете, что для меня тайна – причина перемены в обхождении со мной вашего отца и вас? Вы ошибаетесь, я знаю, что вновь богат, что ко мне перешло какое-то наследство от бабки, вот теперь вы вышли бы за меня замуж! Не потому, что у вас сердце бьётся к старой рухляди, но оттого, что я большой господин и могу вам дать то, чего желаете, – прекрасную судьбу и неплохое имя.

Её сиятельство баронесса Наталия Алексеевна Книп фон Книпхузен! Это звучит весьма красиво! Всё это очень просто и обыденно, так обычно на свете делается. Ну! Хотите выйти за меня, Наталия Алексеевна? Я прошу у вас руку, но ставлю условия.

– Условия? Что это? – выпалила возмущённая тоном и речью Наталия.

– О! Вы меня знаете! Зачем гневаться? – сказал барон. – Давайте заранее попробуем быть мужем и женой, да, я ставлю условия. Что вы хотите? Правда, предлагаю вам немолодого и некрасивого мужа, но человека, что не замутит вам воду, состояние, имя, полную свободу и себя самого на послушное мучение супружеским счастьем; вы тоже должны, кроме часа мечты, что-нибудь принести со своей стороны для меня.

– Любить вас! – глухим голосом сказала Наталия, краснея, гневаясь, но подавая ему руку, потому что её гнев развеяло чувство счастья и триумфа, а этот человек своим превосходством, сарказмом, безжалостной насмешкой подавил её, победил.

– Любить? – спросил со смехом барон. – Но это продлится столько, Наталия Алексеевна, сколько длится любовь растений… жизнь цветов. Узнаете меня лучше, разочаруетесь, будете презирать, наступит проза супружеской жизни и однообразие, на место любви придёт гораздо более забавное кокетство. Нет, мы вдвоём сделаем ещё что-нибудь получше, чем банальная любовь. Вы знали Наумова, он вас любил… вы не можете его спасти, подсластите ему последний час жизни… Отец всё для вас сделает, по вашим просьбам.

– А! Для этого предателя?

– Наталия, – прервал барон, – говорите с почтением об этом человеке – это мученик. Если бы я был на несколько лет младше, его героизм, возможно, преобразил бы меня.

– Но что вы хотите для него сделать?

– Завтра на рассвете его повесят, – сказал Книпхузен, нечем помочь, опьяняющий сон жизни для него окончится… но вы могли бы дать ему капельку счастья для прощания со светом. У него есть невеста… которая умоляет, молится, плачет, чтобы сочетаться с ним браком под виселицей.

– Невеста! – подхватила с каким-то чувством ревности Наталия. – И он её любил?

– Больше чем любил… потому что был любим. Наталия Алексеевна, – сказал барон, вздыхая, – пусть генерал разрешит заключить брак сегодня вечером. Он лежит, избитый на смерть, немощный, умирающий, пусть слёзы этой женщины исцелят его сердечные раны… пускай услышит её голос.

– А не будет он ещё больше жалеть о свете? – спросила Наталия холодно и насмешливо.

Книпхузен отпрянул от неё, будто отброшенный этим словом, ещё больше голосом, каким оно было сказано.

– Наталия Алексеевна, – сказал он, – прошу у вас руки, но наша свадьба должна предшествовать свадьбе Наумова.

– Какая странная мысль!

– Страшная, смешная, жестокая, но бедная женщина этого хочет, а если бы вы её увидели, может, даже ваше сердце вздрогнуло бы.

– Вы полагаете, что оно такое каменное?

– Отвердевшее от нежностей судьбы! – ответил барон.

– Барон, вы жестоки, безжалостны ко мне и слишком милосердны к другим!

– Я только искренней, – сказал Книпхузен, – это вся моя заслуга на свете, что порой ляпну правду, что чувствую зло и гнушаюсь им, хоть противостоять ему не могу. Наталия Алексеевна, у вас будет подлый муж, но зато удобный, как старые перчатки.

Он с мольбой подал ей руку.

– Наталия Алексеевна, – прибавил он, – идите к отцу, выхлопочите у него, чтобы их поженили, никто об этом знать не будет, а завтра тайну могила присыпет.

– Это в самом деле чудачество, непонятное! – воскликнула генераловна.

– Называйте, как вам угодно, – быстро добавил Книпхузен, – лишь бы меня успокоили. Однако вы можете добиться этого от отца; впрочем, скажите ему, – шепнул он тише, – что, если Наумов жениться, и я женюсь, если не жениться, и я нет… я подал в отставку и уехал на Кавказ.

Наталию, очевидно, этот торг возмутил, она вздрогнула, немного обиженная гордость кровью обрызгала её лицо, но – увы! – если она и не любила Книпхузена, по крайней мере его холод и эгоизм её привлекали к нему, она чувствовала к нему симпатию, как гнилушка к гнилушке. Этот человек, равнодушный ко всему, был для неё идеалом, был непобедимым для победителя. А вдобавок мог дать ей титул, имя, огромное состояние и полную свободу! Она стерпела унижение, проглотила холодность, улыбнулась и молча вышла.

Барон стоял у окна, опустил голову и – о чудо! – сухие давно глаза увлажнились, с них упали две слезинки, чтобы исчезнуть на горячих щеках. Вытирая их следы, Книпхузен улыбнулся себе.

– Воспоминание молодости! Старые гости, давно не появлявшиеся, – шепнул он про себя. – Вы забрели в пустую хату, нечем вас принять, нечем!

* * *

В тёмной комнатке перед образом распятого Христа, перед Марией Ченстоховской стояли на коленях три женщины. Ближе к изображению, перед которым горела лампада, – две молодые, за ними – заплаканная старушка со сложенными руками.

Ления поддерживала Магду, которая каждую минуту слабела и падала на пол, и силы покидали её, но любовь к сестре находила в ней остатки жизни. Среди горячей молитвы приходил поток слёз и рыдания, тихий шёпот превращался в жалобный стон. Тогда старшая женщина хватала Магду и повторяла только одни слова:

– Дитя моё, молись, Бог творит чудеса, он своих верных не оставляет. Вера исцеляет и воскрешает, молитва пробивает небеса! Дитя моё, не богохульствуй! Давай помолимся, помолимся! – прерывала старушка. – Поднимем крест Спасителя, а когда падём под ним, как Он, как можно быстрей поднимемся! И Он три раза падал, а пошёл на мученичество!

Магда падала на землю и рыдала. Затем Ления, которая до сих пор была более храброй и поддерживала сестру, выглянув в окно, побледнела и начала дрожать. На сером фоне хмурого неба, посреди площади перед домом солдаты и несколько плотников делали помост. Два столба были уже вбиты в землю, втягивали поперечную балку, гремя и крича, как обычно во время работы.

Сердце Лении предчувствовало, что эта странная постройка была виселицей для Наумова; её совсем покинула храбрость, она тоже заплакала.

Две сестры обнялись, положив головы друг другу на грудь, и рыдали, вместе одной болью. Эти стоны сопровождала дикая песенка солдат, прямо туда доносившаяся с площади, на которой строили виселицу; порой среди тишины слышались удары секиры и молота.

Эта сцена была полна ужасной трагичности, здесь – агония боли и молитва, там – пьяное безумие, насмехающееся над страданием и смертью; тут – горячая просьба к небесам, там – насмешка над небом, над Богом и справедливостью; тут – жертва, там – триумф нечеловеческий, дьявольский.

У Лении не было ни отваги, ни сил пойти и заслонить окно, дабы избавить сестру от смертельного зрелища, но сквозь слёзы она давала знаки старушке, которая понять их не могла.

Затем в дверь постучали, и медленно вошёл барон, меряя кровавыми глазами эту сцену, к которой до сих пор жизнь его не приучила. Женщины поглядели на дверь; для них достаточно было русского мундира, чтобы их испугать, но они узнали дружественное лицо одного человека, который имел отвагу не издеваться над болью.

Что бы на это поведал достойный корифей журналистики, господин Катков (какое имя для всего лица палача!), если бы увидел его? Он, что одним взмахом пера для мнимого величия России жертвует всякими правами Божьими и человеческими, для которого добродетель является преступлением, а заслугой – безжалостное варварство.

В самом деле, если будущее величие Российской империи хотят строить на трупах, могилах и уничтожении самых благородных чувств, – она будет достойна этого государства цезарей! Но примет ли российский народ на свои плечи это бремя гнусности и позора? Не откликнется ли в его совести голос негодования и ужаса, что этим камнем придавливают могилу его будущего?

Книпхузен долго смотрел, не в силах произнести ни слова, стоял с таким уважением, как перед алтарём Бога в костёле: его сердце билось, глаза увлажнились вновь, он чувствовал, что преображался, и, страдая, он испытывал какое-то незнакомое ему доселе удовольствие, и понимал, что через эту боль он очищался и возвышался, хотя знал, что это возрождение не будет длиться долго, что завтра, может, сам улыбнётся и сплюнет, думая, каким был достойным в течение четверти часа.

– Господь Бог вас выслушал, – обратился он тихо к сёстрам, – я принёс вам ежели не добрую, то хоть капелькой радости подслащённую новость. Пани, ты сможешь увидеться и даже остаться с Наумовым, генерал согласился на просьбу дочери, чтобы вас тайно обвенчали в тюрьме. Увы! В этом разрешении, однако же, есть ещё одна горькая насмешка судьбы, – добавил он, – не знаю, сможете ли вы им воспользоваться; есть условие, которое может быть вам неприятным.

Магда не могла говорить, дрожала, Ления подхватила за неё:

– Какое условие? Какое?

– Наумов, – продолжал дальше барон, – есть или был православным; требуют, чтобы обвенчал поп, полковой священник, никто другой.

Женщины растерянно поглядели друг на друга.

– Я понимаю, каким это для вас может быть болезненным, – сказал барон, – но мне обязательно нужно, чтобы вы могли остаться с Наумовым… позже узнаете, для чего. Прошу вас, примите это разрешение, не отталкивайте его… убедитесь, что у меня есть причины настаивать на этом.

Сказав это, он с мольбой на них поглядел.

– Но я соглашаюсь на это, – вскакивая вдруг с пола, воскликнула Магда, – это будет для меня если не благословением священника, то всё равно благословение человека… Если таким образом я смогу приблизиться к нему, утешить его и подкрепить…

Старушка, рьяная католичка, стиснула уста.

– Но брак не будет иметь значения… – сказала она.

– Данное перед Богом слово, поданные и сжатые руки в облике неба будут считаться произнесённой клятвой, – воскликнула Магда, – проводите меня, проводите, иду, я готова.

– Подождите минуту, – проговорил, колеблясь, барон, который чувствовал, что несчастной нужно приготовиться увидеть наречённого, безжалостно избитого и уже только наполовину живого. – Я должен вас предупредить, что Наумов болен… лучше сразу поведать вам правду, его ужасно избили…

Женщины только криком ему отвечали.

– Его мучили! Ах! Я предчувствовала, – воскликнула Магда, заломив руки, – но скажите мне, ведь он не унизился? Не предал? Никого не выдал?

– О! Нет! – прервал живо барон. – Он выдержал геройски…

– А! Это меня больше интересовало! – крикнула разгорячённая женщина. – Умереть – ничто, но нужно умирать достойным дела, которому посвятили жизнь. Он святой! Он великий! Я счастлива, как можно быть только счастливой накануне смерти… я спокойна!

Барон посмотрел на неё и склонил голову, такой женщины он не видел в жизни. Это не было изнеженное дитя сгнившей русской псевдоцивилизации, а героиня тех времён, которые нам сегодня, торгашам и спекулянтам, кажутся глупой сказкой. Если бы он умел становиться на колени, он упал бы перед ней на колени и молился, как святой.

– Мы пойдём, – сказала Магда живо, – мы пойдём!

– Но есть ещё одно условие: чтобы вся эта история со свадьбой не повлияла на умы, чтобы один ваш вид не напомнил о трагедии экзальтированному народу и ещё сильней не экзальтировал его. Вы должны будете… потом остаться в заключении и поехать в изгнание, в Россию.

– А! Зачем же мне здесь оставаться? – ответила равнодушно Магда. – Чтобы плакать над могилой? О! Без моих найдутся тут слёзы на могиле, если её позволят засыпать; другие глаза будут смотреть на пепелища и могилы, лучшая часть народа уже пошла туда… наши избранники, дражайшие, пойду и я! Пойду за ними… за ними… пойду с охотой.

Барон стоял с выражением уважения и удивления. Ления плакала и целовала сестру, старушка молилась и стонала.

– Пойдём! – повторила Магда. – Идём как можно скорей, часы, минуты, секунды сочтены, они дороги, проводите меня… Ления, будь здорова, я уже счастлива, не плачь обо мне, я счастлива!

И, обняв сестру, она скорее бросилась, чем пошла к дверям, а тронутый барон пошёл за ней. Его взгляд в эти минуты упал на строящуюся перед домиком виселицу, от которой уходили рабочие, задрожал, ибо нельзя было избежать её вида, что хуже, тропинка, вытоптанная через площадь, вела около неё. Он хотел вести Магду другой дорогой, но девушка шла быстро и опередила его. Её взгляд не сразу упал на этот белый помост, от которого с песней отходили плотники и солдаты, вокруг валялись щепки и выкопанная земля. Едва Мария это увидела, бросилась с криком к помосту и упала на колени.

Скорее инстинкт благочестия, чем мысль, согнул её колени, она склонила голову, начала, плача, молиться. Потом схватила один из разбросанных кусков дерева и спрятала его под платок.

– Пойдём! – пробормотала она.

Барон хотел подать ей руку.

– Пане, – сказала она, – благодарю тебя, но не могу принять твоей руки, пойду собственными силами, веди меня только. Это честная и достойная рука, всё-таки ты был вынужден поднять её на моих братьев.

В небольшом отдалении от виселицы был тюремный домик, в который посадили Наумова. Солдатам был дан приказ вывести барона и женщину, которая должна была прийти с ним; стражники молча расступились, открыли дверочку и бедная девушка с дрожью вошла.

Внутри так было темно, что в первую минуту она должна была остановиться, боясь шагнуть вперёд; её сердце яростно билось; хотела как можно скорее броситься к нему, но её охватила темнота. Постепенно среди неё она начала различать предметы и увидела растянувшегося на соломе человека, скрученного цепями. Смятая лежанка, словно на ней металась и извивалась боль, была вся запятнана кровью, чёрные пятна покрывали пол. Узник лежал такой сла-сла, что дыхание в его груди почти не ощущалось, тело было неподвижно, как труп.

Магда испугалась, не умер ли, не пришла ли она слишком поздно.

– Стась! – сказал она вполголоса. – Это я! Это я!

Но Наумов был без сознания и ничего не слышал; только глухой стон раздался из его груди…

Девушка опустилась перед ним на колени и приблизила губы к бледному лбу, к пожелтевшему, почти трупному лицу. В деревянном кубке более сострадательный солдат поставил рядом с ним капельку воды; она немного освежила ею ему вески и капнула на запёкшиеся губы. Из них послышался тяжёлый вздох, потом слабый крик.

– Стась! Станислав, это я! Это я! – тихо говорила девушка.

Наконец открылись кровавые глаза, но, казалось, не узнают; удивлённо блуждали вокруг… После долгого периода молчания и ожидания, когда Магда взяла его руку, Наумов медленно начал приходить в себя.

– Это ты! Ах! Где мы? – спросил он.

Магда ничего ещё на этот вопрос ответить не хотела, сомнение было для неё лучше, чем реальность.

– Мы вместе с тобой, – сказала она через минуту, – вместе.

Наумов хотел отползти и встать, но не имел сил, его обременяли кандалы. Он только застонал и упал на солому.

– А! Я всё понимаю, – отозвался он, – но почему тебя тут заперли? Они и тебя забьют… за то, что меня видела, что была свидетелем… что можешь говорить и жаловаться… Я русский, мне стыдно, стыдно за своих русских братьев, так же как я горд, что умираю за моих братьев поляков. Позор палачам, почёт жертвам! А! Зачем ты сюда пришла? Для чего ты это видела?

– Я пришла… – прошептала Магда, – потому что навеки твоя, потому что на мгновение нас соединит брак… мне это обещали.

– А завтра? – спросил Наумов.

– А завтра… умрём оба… – сказала с равнодушным смирением девушка.

Их ладони сжались.

У двери послышался шорох – военный священник, присланный генералом, входил с дьячком; несли книгу, церковное облачение и свечи.

Наумов открыл глаза и хотел что-то сказать, но девушка угадала его мысли и шепнула ему:

– Лучше этот, чем никакой? Чем же нам повредит благословение?

Узник оставался неподвижным, только вздохнул.

– Я католик… – сказал он ей, – мать меня воспитала в этой вере, мне приказывают от неё отказаться… здесь церковь официально даже во мне преследует отступника… потому что не знает свободу совести. Согласились на брак, но должны были догрызть меня этим попом.

Полковой священник отец Сергий когда-то был хорошим знакомым Наумова, в полку принадлежал к самым либеральным, пока вольнодумство давало некоторую порядочность, прикрытие и считалось признаком и образованностью, ещё молодой, довольно способный и неплохо образованный, как для русского священника, имел немного чувства в груди, но под господством новых патриотических впечатлений он стал вдруг самым ярым фанатиком православия.

Таким образом, он был в довольно неприятным положении и хмуро молчал.

Он переодевался в торжественное облачение, любопытным и тревожным взглядом смотря на жениха, лежащего в соломе, и на сидящую рядом заплаканную девушку.

Он бы охотно их пожалел, если бы ему это позволяло общее настроение; запрет и преследование подавили в нём чувства; он, послушный, смотрел на эти жертвы с отвращением.

Стол, который минутой назад служил алтарём царского правосудия, теперь должен был представлять трон Божий; на нём уже стояла позолоченная, обитая бархатом Евангелие, стояла, как напоминание о том, чего люди могут допустить, зная правду и искажая её применение в жизни.

Ни один языческий алтарь с мраморным Юпитером, намащённый благовониями и окрашенный в фиолетовый цвет, не был большей насмешкой над божеством, чем это Евангелие, стоявшее на столике, на котором мгновение назад подписывали смертный приговор и бездушную пытку. Божье слово служило для освящения дела дьявола, в доказательство, что им безнаказанно можно злоупотреблять; склоняли перед ним чело, а не подпускали его к сердцу. Была это новая форма бездумного идолопоклонства.

Молодой поп, привыкший к безразличному проглатыванию жизни, не зная, что с собой делать, что чувствовать, что думать, потому что его сердце боролось с приказами, которые получал, и иначе истолковывало положение, чем официальная бумага, был как безумный.

Он должен был исполнить обряд, большая, трагическая сторона которого не смела втиснуться в его сердце, закрытое на печать с чёрным московским орлом. Однако рука дрожала, он был беспокоен, не знал, что делать – плакать, гневаться или упрекать.

Наумов вновь попытался встать, и с помощью подруги, собрав последние силы, он наконец встал, зазвенели кандалы; только теперь лопнуло одно перепиленное звено; к счастью, никто этого, кроме Магды, не видел, потому что духовный урядник, может, чувствовал бы себя обязанным сковать кольцо, которое посмело ослабеть у осуждённого… какой-то лучик надежды вступил в сердце девушки. Узник качался на ногах, слабел, но молча пошёл к алтарю; священник живо, беспокойно начал читать молитву, казалось, будто бы он как можно скорее хочет избавиться от тяжёлой для него обязанности.

Обряд, в котором не хватало множества обычных формальностей, однако продолжался для обессиленного человека чересчур долго. Когда молодожёнов обводили вокруг стола, заменяющему алтарь, Наумов едва не потерял сознание, а при последних словах капеллана, в голосе которого чувствовалось совсем не официальное волнение, дьячок подхватил узника, увидев, что бедняга качается, не в силах удержаться на ногах.

Сию минуту поп начал как можно скорей раздеваться, и велел выносить церковные принадлежности, его голос дрожал, человеческое чувство душило, а он опасался его выдать, чувствуя, каким было бунтовщическим! Его капелланского мужества даже не хватило на несколько прощальных слов. Он только пробормотал приглушённым голосом:

– Бог – отец всех на небесах… жизнь на земле коротка, милосердие неисчерпаемо.

Он не мог ни больше, ни иначе их утешить, эти слова едва пробились сквозь его стиснутые губы, он спешил, вытерал с лица пот, казался чуть ли не несчастнее двоих обречённых, потому что его совесть была неспокойна.

Наконец всё кончилось, священник вышел, дьячок, взяв под мышку вещи, огляделся, не осталось ли что, задержался и многозначительно закашлял.

Нигде на свете в подобном положении самый жалкий слуга алтаря не подумал бы о заработке… о гроше, но русский церковный служка не забыл, что ему следует заплатить. Магда поискала в карманах, нашла в них бумажку и бросила её ему на пол… он жадно нагнулся, поднял, спрятал и, не поблагодарив, вышел. Улыбка на его лице доказывала, как он радовался такому везению; другой бы на его месте не подумал об оплате, он добыл из трупов последний грош! Молодец!

Они были одни – в комнатке остался только запах церковных кадил, напоминающий похороны, без которых ни одна церемония обойтись не может, и потушенных восковых свечей.

Затем почти немедленно на тот опустевший стол пришедший солдат поставил простой подсвечник с сальной свечой, потому что на дворе уже темнело, а потом он же украдкой, тихо поставил поднос с чаем и хлебом… несколько раз он взглянул на Наумова, указывая глазами на поднос, но узник этого не заметил, а прибывший как будто боялся, должен был как можно спешней уйти.

Только в дверях он потёр свои коротко остриженные волосы и нетерпеливо указал на поднос отчаянным движением руки.

Магда это заметила; посадив больного на пол, она побежала за бодрящим напитком, чтобы самой ему принести. Она чувствовала себя сильной и храброй – в неё вступила какая-то странная, неопределённая надежда. Взяв чашку, к своему великому удивлению она увидела под её донышком белую бумагу. Очевидно, она была подброшена туда специально. Она жадно её схватила, но, приблизив к свече, с грустью убедилась, что не сможет её прочитать, поскольку была написана по-русски.

Дрожащей рукой она подняла её вместе со свечой к Наумову; на случай того, что кто-нибудь придёт и подглядит, она закрылась чашкой. На бумаге Наумов с трудом прочитал слова, словно начертанные с неуверенной поспешностью и специально изменённым почерком:

«Окно со стороны двора будет подпилено, доски держаться легко, нужно толкнуть; подбросили соломы, чтобы при падении не издали звука. Под окном стражи не будет, солдаты пьяны. В полуночь на рынке запоёт три раза петух… Бегите. На Липовой улице будет ждать экипаж!»

Голова Наумова закружилась, он смял бумажку, ничего не говоря Магде.

– Что там было? – спросила она.

– О, нет! Нет! Прощание друга.

– Стась, значит, никакой надежды?

– Нет и не может быть надежды, – отвечал Наумов, – если бы она даже была, скажи мне, скажи, сестра моя дорогая, стоит ли мне бежать перед такой красивой смертью? Не было бы это слабостью? Трусостью? Отрицанием правды? Предательством дела?

– Бог ты мой, – воскликнула Магда, – то, что говоришь, – безумие! Если бы была хоть слабая надежда… ты совершил бы не героизм, а самоубийство. Человек обязан защищать жизнь до конца; он не знает, на что она ему дана, Бог может призвать его для великих дел… может использовать его инструментом для важной работы…

– Разве ты думаешь, сестра, – ответил Наумов, – что прекрасная смерть – ничто? Из неё учатся благородному презрению жизни, даже палачи… Целая жизнь гнусных усилий не сделает столько, сколько минута мученичества. Умереть за правду, не отказавшись от неё до конца – можно ли сделать больше? Можно ли послужить лучше?

– Можно, – отвечала девушка, глядя на него влажными глазами (потому что, хоть я не прочитала письма, его тайное содержание чувствовала) – Когда смерть – необходимость, это славная победа! Когда её можно избежать… это было бы преступлением против Бога и родины. Она может порадовать человеческое тщеславие, но нужно уметь даже отказаться от геройства и стать полезным неизвестным муравьём.

Из глаз Наумова покатились слёзы, он поцеловал ей руку и замолчал.

– Значит, ты хочешь, чтобы я ещё попробовал пожить? – спросил он. – Я должен это сделать для тебя и сделаю. Слушай, когда петух пропоёт три раза… пора будет бежать. А сейчас говори громко, ходи, суетись, когда я буду медленно пилить кандалы… и дай мне чем силы в себе пробудить, мои руки слабеют.

Магда побежала к подносу, увидела на нём перевёрнутую бутылку вина. Наумов схватил рюмку и залпом её выпил… и хотя с силой вернулась жестокая боль, немного окрепнув, он приступил к работе.

Минуты в ожидании текли медленно, приближалась ночь, солдатский голоса стихли… глубокая тишина падает на местечко и слышится только свист ветра, подметающего землю на площади около виселицы.

Когда это гробовое молчание прервал какой-то шелест около двери, которую очень осторожно пытались отпереть; их охватил сильный страх. Через небольшой дверной проём втиснулся встревоженный и дрожащий солдат, держа на губах пальцы.

Наумов узнал в нём одного из ефрейторов, достойного жмудина Кукутиса, который раньше иногда ему прислуживал. Это было существо затюканное, преследуемое, пришибленное, невзрачное, которого высмеивали как дурака, и всей роте служил предметом насмешек. Несмотря на это, Кукутис вовсе ограниченным не был, но смекалка скрывалась под наружностью, которая вовсе её не выдавала. Несколько раз во время службы Наумов оказал услугу жмудину, защитил его, избавил от наказания.

Узнав его, он уже совсем не опасался.

Кукутис подполз к нему, что-то шепча на ухо; из-под шинели он достал свёрнутый плащ, бумажник, шапку и быстро, не оглядываясь за собой, пошёл назад к двери, которую закрыл, не создавая шума.

Магда стояла, сложив руки, и только молилась. Через несколько минут с тихим звоном упали кандалы, а на дворе запел петух, раз, два, три… Третий раз под самым окном.

* * *

Ночь становилась всё мрачнее, шумел порывистый ветер, темнота и буря в воздухе, казалось, посланы специально, чтобы помочь побегу.

Вечером неизвестная рука давала солдатам, несущим стражу у двери тюрьмы, жёлтую водку с запахом шафрана, с каждым разом более крепкую и более вкусную. Ни один солдат перед искушением такого рода устоять не может, хотя бы за опьянение мог заплатить жизнью. Что удивительного? В этой доле уставшего невольника пьянство представляет единственную минуту свободы! Солдат пьёт не алкоголь, а чувство свободы, какое он ему даёт. Удручённый и забитый, он черпает в водке хоть кратковременную иллюзию лучшей доли, после неё его не так мучает неволя. Так же как напиваются впавший в отчаяние, и солдат пьёт, чтобы забыть унижение и узы.

В кордегардии в эту ночь ужасно гуляли, а утром, когда начал пронимать холод, почти все задремали, где и как кто стоял, – всю стражу охватил крепкий сон.

Не настолько пьяный, как другие, сержант Малокосый первый встал с койки и, будто задетый неким предчувствием, пошёл обойти вокруг дома.

На дворе начинало сереть, частый дождик, как будто серой мглой заволакивал даже не очень отдалённые предметы. Зевая и потягиваясь, шёл солдат, уставший больше от водки, чем бодрствования, когда вдруг остановился, как вкопанный, и крикнул. Он заметил выбитое тюремное окно, лежащее под ногами. Он сразу подскочил заглянуть внутрь дома; в нём никого не было, узник и его жена сбежали… на соломе лежали только распиленные кандалы.

Молокосый молнией помчался к офицеру, который был на страже.

– Несчастье! Большое несчастье! – воскликнул он, задыхаясь. – Отец, случилось великое несчастье! Заключённый Наумов сбежал! Мы все пропали, мы погибли. Вы солдатом, я в шахте, или в пожизненной арестанской роте. Отец, несчастье!

Офицер вскочил с кушетки, на которой спал в одежде, схватился за голову, заскрежетал зубами, сразу принялся бить сержанта, схватил револьвер, чтобы выстрелить себе в голову, завертелся как безумный и выбежал сразу к генералу, который недавно лёг спать, потому что допоздна играл с аудитором и двумя другими в герилаш.

На дворе рассветало, а весной день наступает раньше, не было ещё трёх часов; его превосходительство спал сном, если не праведных, то о справедливости не заботящихся. В дверь сильно застучали, вскочил солдат, предназначенный для услуг. Офицер тут же толкнул его, чтобы шёл разбудить генерала с объявлением о великом несчастье.

Скрипнула дверь, с кровати поднялось лицо, распухшее от обильно облитого вином ужина.

– Кто такой? Зачем?

Офицер остановился, едва в состоянии вымолвить слово у кровати, и, приложив руку к каске, отрапортовал, бормоча и сбиваясь каждую минуту:

– Несчастье, ваше превосходительство, заключённый Наумов, наверное, с помощью жителей, неизвестно как, чёрт их знает, сбежал, ваше превосходительство.

Взбешённый генерал вскочил с кровати в одной рубашке, ругался последними словами и показывал кулак.

– Ты, собачий сын! Негодяй! Предатель! Я отправлю тебя на каторгу на всю жизнь, я прикажу прогнать тебя через розги, пока дух не испустишь под ними!

На это всё офицер, знавший, что смирение пробивает небеса, отвечал только постоянным повторением:

– Виноват, ваше превосходительство.

В мгновение ока послали будить адъютантов, штабных офицеров, аудитора, добровольцев. Между тем самым строгим образом приказали, чтобы никто ни слова не осмелился говорить о побеге.

Через полчаса созванные сбежались, оделись на скорую руку, кто как мог, по приказу генерала, который, надев шлафрок, ходил удручённый, страшный от ярости, то бил кулаками по столу, то ногами по стулу. Время от времени у него вырывались проклятия.

– А, если бы ещё какой-нибудь другой преступник! – кричал он. – Если бы не офицер нашего полка! Но это что! Обвинят весь корпус офицеров в связях с ним, в заговоре, пятно предательство упадёт на нас всех.

По очереди почти каждый отправлялся на место для выяснения, каким образом они могли сбежать; аудитор не понимал, как побитый человек сломал тяжёлые кандалы и выбежал в окно собственными силами. Слабая женщина мало могла ему помочь… очевидно, кто-то подготовил побег снаружи.

Даже не думали о преследовании беглецов, которые уже выиграли несколько часов и, как предполагали, нашли много добровольных помощников в народе не только на месте, но во всей околице, исполненной самоотречения и патриотизма.

Генерал хватался за голову, бранился, угрожал.

– А тут виселица на площади, стыд, хохма, над нами ещё будут насмехаться… и в Варшаве произведёт это самое плохое впечатление.

– Вот несчастье! – повторяли все хором, не исключая Книпхузена, который подошёл немного позже, и, удивительная вещь, казалось, словно куда-то ускользнул из домика, в котором жил сам генерал.

– Но разве тут нечем помочь? – ломая руки, сказал его превосходительство.

Затем пришёл к нему бледный аудитор и начал что-то, долго излагая, шептать ему на ухо. По мере того, как говорил, лицо генерала успокаивалось, прояснялось всё больше, он пожал ему руку и сел задумчивый, но более трезвый.

День заканчивался густым дождливым туманом; офицеры, которых созвал генерал, заслонясь руками, зевали, когда после четверти часа дивного молчания и ожидания, быстрым шагом подбежал офицер с прояснившимся лицом, который сменил на страже домика первого; у него был новый рапорт к генералу.

К неимоверному удивлению всех он донёс, что, хотя окно действительно было выбито и женщина через него удрала, преступник из-за слабости и кандалов, которыми был прикован, не в силах двинуться, был найден лежащим на соломе. Сержант и офицер толком не посмотрели и ложно отрапортовали.

Книпхузен, который вместе с другими слушал это повествование, вытаращил глаза и, очевидно, был ошарашен, не хотел верить своим ушам.

На лицах генерала и остального общества были отображены радость и победа.

– А значит, – воскликнул его превосходительство, – немедленно вернуть его на площадь и повесить.

Барон один из самых первых бросился из помещения; его голова шла кругом. Легко догадаться, что он был главным помощником Наумова; он нашёл средства для побега, поэтому лучше всех знал, что пленник и его жена уже находились в безопасном месте, укрытии.

Каково было его удивление, когда он услышал о найденном узнике и ускоренной экзекуции! Он был слишком честен; ему и в голову не пришло, что для спасения чести полка должны были заменить первым попавшимся и повесить!

Так, однако, произошло, это средство посоветовал ловкий аудитор; исполнение прошло очень легко, выбрали одного из сидевших под стражей повстанцев и, воспользовавшись серым утром, исполнили на нём приговор. А так как на лицо висельника обычно набрасывают капюшон и народ держат вдалеке от виселице, никто не мог узнать несчастного; несколько солдат, знающих тайну, должны были молчать, опасаясь ответственности.

Можно себе представить удивление Книпхузена, когда, приблизившись, он увидел на месте Наумова какого-то совсем незнакомого испуганного человека, который кричал отчаянным голосом, дёргался; барабаны и музыка играли как издевательство.

– Польша ещё не погибла! – заглушали.

Привели его так быстро, а приговор исполнили так торопливо, что, прежде чем барон пришёл в себя от изумления, несчастный уже был мёртв.

Заиграли бодрый краковяк.

Ужас и возмущение было изображено на лице Книпхузена, но и он должен был молчать, только странная ироничная улыбка пролетала по его губам.

– Да здравствует наше правосудие! – воскликнул он в душе. – Генерал и аудитор – это великие люди и знаменитые дипломаты. Всё спасено: честь полка, жизнь Наумова, офицер, который был на страже, – от солдат, солдаты – от розг и каторги. Чудесно! А для примера виселица не пустовала.

Он горько смеялся.

Тут мы вновь должны напомнить читателям, что мы пишем правду, что этот случай вовсе не выдуманный, что из нескольких сотен повешенных во время революции русскими, несколько десятков живёт и ходит, хоть имена их и сведение об исполнении приговоров через повешение стояли чёрным по белому в официальных газетах. Кто занял их место на виселице, одному Богу ведомо. Чаще всего речь шла о том, чтобы повесить имя, а не человека; удовлетворялись кем-либо, чтобы повесть.

Барон, который любил исторические загадки, после долгого, осторожного допроса узнал в этот раз, что повешан был бедный беглый солдат, схваченный несколько дней назад, рост, фигура и волосы которого позволили ускорить исполнение приговора, но тот бы его и так неминуемо встретил.

Опасаясь, как бы Ления, которая осталась в городе, не испугалась вида повешенного и исполнения приговора над её братом, Книпхузен до наступления дня поспешил к ней.

Каково же было его удивление, ужас и возмущение, когда в её комнате он нашёл наполовину пьяного Никитина, который, несмотря на оплату, вломился ночью в домик; он приветствовал барона победным выражением лица. Ления лежала без чувств, покрытая синяками, побитая и едва живая.

Это преступление казалось русскому очень милой шуточкой, он с упрёком поглядел на Книпхузена.

– Ха! Ха! Понравилась полячка, но я её уже раньше засватал. Пускай жалуются, куда хотят, ничего мне не будет. Нам теперь всё разрешено. Генерал рассмеётся и скажет: «Молодец!» Вот и всё. Пусть знают русских!

Барон плюнул ему в глаза и ушёл, дрожа от гнева. Спустя несколько часов девушка умерла в конвульсиях, счастливая, что не пережила позора, Никитин напился с горя.

Ещё раз добавим: всё правда, увы! Так было, так происходило в Польше, а ещё более страшных цинизмом и зверством картин, чем эта, перо коснуться не смеет.

Так окончилась эта страшная драма, одна из бесчисленных, разыгравшихся в этом году мучений и боли. На наших могилах сорвали траур и приказали смеяться, веселиться, унижением клянчить милость, но ничья рука не вырвет этих кровавых страниц из ежегодника русской истории; на них напишут и наше геройство, и ошибки, и бесчеловечные, бездушные зверства России, от которых содрогается мир. Разве мы не имеем права воскликнуть вместе с Шевченко:

– Христос, для чего же ты родился?

И мы сдерживаем на устах богохульство, история запишет – Бог осудит.

Ничто не проходит безнаказанно: ни добродетель, ни преступление… из могил восстанут мстители!

Эпилог

Чтобы закончить наш роман, мы должны перескочить целый год и с берегов Вислы перенестись на берега Эльбы.

Кто из поляков, особенно сегодня, не знает старой саксонской столицы, постороенной на славянской земле, окружённой остатками почти славянского населения и представляющей отличнейший образец тихого немецкого города. Из всех столиц Германии эта, может, самая симпатичная для нас, потому что немецкий дух сотворил её в счастливую минуту из того, что имел в себе самого чистого и лучшего. Вена и Берлин выглядят при Дрездене двумя Вавилонами; германизм в них принял, может, физиогномику более отчётливую, но для нас отвратительную. В этих столицах больше жизни и движения, но в Дрездене больше тишины, порядка, спокойствия, экономии и работы. Жизнь там течёт свободней и честней: не больших преступлений, не чрезвычайных добродетелей, чистенькая проза жизни при очень поэтичной музыке Вобера. Не ожидайте и не требуйте жертв, но не бойтесь жестокости, дадут умереть с голода, никто всё же не убьёт… сдохнете незамеченные и неспрошенные, лишь бы не мешали общественному спокойствию… heilige Ruhe!

Это так же тихо, как в улье, в который пчёлы себе не спеша носят мёд. Тут много сохранилось с прошлых времён; об этом свидетельствуют и придворные кареты на стоячих ресорах, и жёлтые подстёгнутые фраки несущих паланкины, и множество живых памятников минувших эпох, которые в Вене и Берлине вызвали бы сердечный смех, а тут рождают почти уважение.

Чувствуя, как в этом гнезде мягко жить и удобно умирать, люди, которым нужен отдых и которые собираются в лучший мир, в большом количестве стекаются в Дрезден со всех концов земного шара. Целый квартал города, самый изысканный и самый свежий, населяют англичане, американцы, русские и наша богатая Полония.

Не настаиваю на разнице между Польшей и Полонией, однако она большая. В характере города такое спокойствие, что малейший шум, легчайший ропот кажется здесь, согласно местному выражению, ужасным скандалом.

Однако в этих тихих Дрезденах даже испорченность принимает формы более приличные, чем в другом месте. На самом деле она, может, больше есть каким-то равнодушием, чем моральной гнилью, страсть не принимает в ней ни малейшего участия.

Рядом с этой лёгкой тенью много ясных светил в образе саксонской столицы. Но зачем описывать то, что почти всем известно? Наши старые связи с Саксонией, немного польских воспоминаний, близость родины, дешёвая жизнь делают Дрезден излюбленным пристанищем для поляков. Почти с начала революции 1863 года Дрезден стал приютом эмиграции всякого характера, добровольной и принудительной.

Сначала туда текли только богатые семьи, только те, что прятались от выполнения обязанностей, от самопожертвования, не желая разделить судьбу братьев, позже на этот гостеприимный берег буря вынесла уцелевших и залила бледными лицами бедных и измученных улицы, не привыкшие к такому зрелищу.

Спокойных саксонцев, добрых от природы, но не привычных к излишнему состраданию к чужому несчастью, эти мрачные лица раздражают, эти ходячие призраки, которые напоминают им, что весь мир ещё не такой тихий и счастливый, как Саксония, что где-то есть бури, которые и туда могут долететь. Поэтому саксонцы испугались нашего несчастья, испугались также, как бы вид бедолаг не выгнал оттуда состоятельных, как бы эта беднота не нуждалась в заработке и хлебе… начали нас вежливо и невежливо выгонять… По этой причине Дрезден сегодня – только временная гостиница, в которой бедному более двадцати дней нельзя пробыть. Может, стон боли разбудил бы эту кладбищенскую тишину, которая необходима богатым сибаритам и умирающим паралитикам.

Работящий саксонский народ, среди которого почти невозможно заметить аристократии и разницы сословий, всю Божью неделю очень деловито суетится, зарабатывая на хлеб насущный и масло, но зато в воскресенье и праздничные дни должны развлекаться. В те дни, если погода послужит, все идут на Gross-garten, Wald-schloesschen, Plauen, Linkesche-Bad, во множество других садов, пивнушек и гостиниц, в которых обильным ручьём льётся музыка – и пиво.

Мы снова далеко отошли, поэтому возвращаемся к повествованию.

Весна 1864 года наступила поздно, была холодная и грустная, на этот раз природа подстроилась под события, победа севера, казалось, отзывается даже в замёрзшем воздухе. В Бельведере музыканты играли попеременно польские песни и русские мелодии, потому что саксонцы гостеприимны для иностранных толстосумов; множество людей прогуливалось, прогулка была не очень удобной, но считаталась очень приятной. Среди вереницы женщин, одетых в чёрное, кое-где проскальзывала цветущая модница, одетая в цвета радуги; среди бледных лиц блестели румяные лица тех, один вид которых является помехой бедности.

Однако в этот день особенное внимание привлекала одна пара, которая сидела за маленьким столиком у кондитерской. Там царила очень красивая, свежая блондинка, белая как молоко, с голубыми кокетливыми глазами, великолепной комплекции и аристократической фигуры. Её скромная одежда в Дрездене была почти поразительной, даже в Париже, в Булонском лесу, среди самого избранного полусвета она, может, привлекала бы взгляды.

Платье преувеличенной ширины и неслыханных размеров, светлая пунцовая шаль, браслеты, цепи, перья, хоть довольно гармонично подобранные, выдавали неудержимое желание отличиться. Не удивительно, ибо была свежей и красивой, но на этом лице ни одно чувство, ни одна мысль не привлекали и не притягивали очарованием, которое часто имеют самые обычные физиономии. Это было божество телесное, Аспазия, Фрина или Агриппина. От этой статуи с превосходными формами веяло холодом; казалось, она для того желают почестей и любви, чтобы от них кое-как разогреться и оживиться.

Прохожие останавливались, смотрели, удивлялись и уходили, задумчивые, с капелькой невольной жалости в сердце. Такая красивая, а такая была холодная и отталкивающая! Ничего женского в ней не было, какая-то мужская смелость взгляда и вызывающая фигура. Если бы не сидевший рядом с ней мужчина, прекрасную блондинку легко можно было бы принять за одну из тех странствующих женщин-рыцарей, которые пускаются по Европе quaerens quern devoret (искать себе жертвы).

Даже тот серьёзный спутник, выглядящий полноправным супругом, не достаточно защищал модницу от подозрения, что могла быть только временно любовницей уставшего человека, который настолько израсходовал в себе дух, что в итоге должен был поверить только в телесную красоту. Сидел рядом с ней, но совсем не ухаживал за ней, зато она интересовалась всем и всеми – кроме мужа. Её взгляды летали вправо и влево, улыбки на губах цвели и увядали, как розовый вьюнок летом, говорила много, беспрестанно крутилась, толкала спутника, чтобы показать, что он с ней, спрашивала, зацепляла, но не могла добиться ни малейшего знака внимания. Он сидел, зевал, вздыхал, молчал, а если поднимал голову, то на мгновение, опускал её, словно его даже мучил осмотр людей.

Чашки давно были пусты, красивой женщине хотелось встать и немного пройтись, он, казалось, задремал, погружённый в какую-то думу.

– Дорогой мой, – сказала она по-французски, – подай же мне руку; в каком же ты сегодня чёрном настроении. Это равнодушие при чужих очень неприятно, компрометирует меня; ты выглядишь, будто я тебе в тягость.

Мужчина поднял обременённую голову и саркастически улыбнулся.

– Служу тебе, служу, – сказал он, – хоть признаюсь, что предпочёл бы сидеть спокойно на кушетке в моей комнате, чем выставлять себя на обозрения космополитичным зевакам, которые делают такие интересные анализы из твоего туалета и изучают белизну твоего лица, в происхождении которой, должно быть, подозревают рисовую муку… пойдём…

– Ты жесток! – сказала женщина.

– Увы! Не только сегодня, а всегда ты чудесно красива.

– Увы! – передразнивая его, отвечала жена. – Я красива, но не для тебя…

– А! Даже для меня.

Они замолчали и не спеша пошли; мужчина рассеянно смотрел перед собой, когда, подходя к Бельведеру, он внезапно остановился и из его груди вырвался крик удивления.

Навстречу нашей красивой паре шла другая, совсем иного характера: молодой мужчина, бледный, грустный, с тростью, которого поддерживала молодая женщина, очень красивая, но с утомлённым лицом, с выплаканными глазами, с лицом, покрытым неизлечимой тоской. Она была одета в грубый траур, бедный, изношенный, потёртый, говоривший о бедности, но её чудесно украшало выражение боли и грусти, которое преображало ореолом мученичества исхудвшее лицо. Она была красивой, словно одна из тех женщин, которых Фьёзоле изобразил в часовне святого Лоренца в Ватикане, как мученица первых веков, целующая крест перед смертью. Никогда, может, не встречались более кричащие контрасты, чем две эти женщины, каждая из которых воплощала совсем иной свет: одна – победной сотрапезницы Сарданапалова пира века, другая – грустной жертвы, верящей в небеса, в светлое будущее, в рай, купленный мученичеством.

Почему же, когда они встретились и глаза их взаимно измерили друг друга, прекрасная триумфаторша почувствовала беспокойство, ненависть, ревность, когда бедная сирота – только жалость, милость и сочувствие к падшему существу? Победительница, великолепная, счастливая, была почти унижена этой бессильной сиротой. В одной жил бессмертный дух, другую укреплял только рассвет красоты телесной и преходящей; та знала, что работает в Божьей мысли на дороге истины, та – беспокоилась о своей красоте бабочки, которая завтра должна угаснуть.

Рядом с женщиной шёл мужчина с тростью, такой же, как она, измученный, но спокойный. Товарищ красивой блондинки выглядел как обречённый на смерть, тот – как смиренный победитель, не жаждущий триумфа на земле. По нему было видно, что принадлежал к той группе лишённых наследства побитых изгнанников, которая у чужих должна искать защиты и приюта, но в его глазах блестела вера и надежда в бессмертную справедливость.

Нужно ли нам подписать имена под изображениями этих двух пар и узнать, что триумфаторшей была Наталия Алексеевна, баронша Книп фон Книпхузен, с мужем в отпуске, а чёрная женщина в трауре, поддерживающая раненого и другим чудом спасённого Наумова, Магда?

Застывший барон, крикнув при виде этого явления, ускорил шаги и схватил за руку удивлённого бывшего товарища по оружию. Наталия также живо отступила, а на её лице, в её глазах отобразилось какое-то явное отвращение и страх. Когда муж здоровался, она стояла в стороне, отошла от железной балюстрады и с отчётливым намерением избежать знакомства с чёрной парой, стала рассматривать через бинокль паровой корабль «Саксония», который плыл по жёлто-коричневым водам Эльбы. Барон, заметив это настроение жены, сделал гримасу, оглянулся и, поймав взглядом генерала 3., румяного, хоть немолодого Адониса всех салонных и уличных красоток, который к ним поспешил, сказал:

– Дорогая Наталия, я поручаю тебе на попечение Петра Ивановича; позволишь мне на мгновение покинуть тебя и поговорить со старым товарищем? Пётр Иванович, – прибавил он, – будь любезен пройтись немного с моей женой.

– К вашим услугам, с огромным удовольствием! – подхватил старик, подавая руку прекрасной даме.

Наталия улыбнулась ему и живо пошла с ним к Бельведеру, начав разговор, прерываемый очень громким смехом. Барон остался, пожал руку Наумову, всматриваясь в его бледное лицо, а оттого, что калеке было тяжело стоять, он присел на каменную лавку.

– А! Значит, и вы тут! – воскликнул барон. – О, Боже мой, я давно не знаю, как у вас дела; рад, что вижу тебя живым, что вы оба спаслись. Я тоже сумел вылезти из этого кипятка, меня вежливо задела польская пуля (у вас были плохие винтовки) и я это использовал, чтобы устроить себе отпуск. Мне досадно смотреть на то, что делается с вашей бедной Польшей. Но это были вещи прогнозируемые… неизбежные! Увы! На что вы нарывались? Сила вызывала силу, как говорит Вейс в дебатах. Помнишь, дорогой Наумов, наши очень старые беседы. Видишь, что я был прав; я удивляюсь вашему героизму, но не меньше удивляюсь вашей нерассчётливости.

– Дорогой барон, – отвечал Наумов, – от тех бесед, о которых ты вспоминаешь, до сегодняшнего дня я многому научился, много чувствовал и страдал, опыт только укрепил во мне веру в дело Польши и свободы, которым поклялся. Я сегодня меньше за него в отчаянии, чем когда-либо; чем больше жертв, тем победа более неизбежна. Я рисковал жизнью за свои убеждения, спасением её я главным образом обязан тебе; я вышел из битвы калекой, изгнанником, бедняком, но из разрушенной Трои я вынес своих Богов… уверенность, что посвятил себя правде, что правда должна победить! Нас сокрушит звериная сила, сотрёт в порошёк народ… вырастут люди, потому что идея – бессмертна. Польша воскреснет.

– В то, что мир в конечном итоге не позволит себя связать горстке людей в мундирах, – сказал барон, – верю и я в это… но… я рассчитываю на битву и победу в течение ста лет. Деспотизм слеп, им кажется, что готовят триумф, когда работают на победу идеи совсем противоположной… но, несмотря на это, идея не привьётся ни легко, ни быстро. Люди также опрометчиво незрелые, слабые, метаются в судорогах, правительство – организованное и осторожное; много воды утечёт, прежде чем вы сумеете окрепнуть, а их ослабить и побороть. Что касается Польши, дорогой Наумов, это другое дело, она сражается за бессмертную идею, но сама смертна. Грустно, унизительно смотреть на то, когда разъярённый бык топчет слабую женщину, но…

– Что делается из духа и продолжается его силой, – прервал Наумов, – может быть растолчено, временно разбито, но не убито. Польша может не встать из могилы такой, какой некогда была; встанет новой, возрождённой, молодой, но победоносной. Я верю…

– Но сегодня, сегодня, какое страшное поражение! – воскликнул барон. – С каким бесстыдством её топчут и угнетают… какие постыдные программы пишет ошалевшая журналистика, до какой ярости доходит кислый, хуже, чем кислый, потому что горький и отравленный безнравственностью, русский патриотизм! Что ты на это скажешь?

– Я? Ничего! – сказал Наумов спокойно. – Терплю, молчу, усмехаюсь. Всё это больше служит польской идее, чем, как им кажется, ускоряет реакцию. Настоящей опасностью для нас была бы мягкость, яростная жестокость – стимул для выдержки.

– Из тебя вышел, как я погляжу, – сказал барон, – ужасный оптимист.

– Глубокая вера им делает, – добавила печальным голосом Магда, – мы верим, что будущее должно быть более светлым, не для нас, может, а для родины.

– Дождёмся ли мы его? – вздохнул барон.

– Не мы, только наши внуки… – отвечала женщина, – сто лет мы повторяем это в Польше и поколение подаёт поколению надежду. Мы будем, может, тем помостом трупов, по которому пройдёт правда.

– Что вы думаете делать? – спросил барон, меняя тему разговора.

– Не знаю ещё, – сказал Наумов, вздыхая. – Смотри, барон, целыми шеренгами идут бедные братья изгнанники, бедность которых оскорбляет не только гордость русских, но роскошь и разврат собственных братьев и холодное немецкое равнодушие, всё-таки среди побледневших лиц ты найдёшь озаряемые надеждой. Стоит ли нам думать о себе? Пока сюда до нас доходят стоны этих жертв, тысячи которых ежедневно высылает Польша в Сибирь, в Оренбургские степи, скованных, замёрзших, нагих, оголодавших, приветствуемых камнями и плевками по дороге на Голгофу. Каждый день выбрасывает на эти чужие берега не меньше несчастных выживших, которых преследует Австрия и пруссаки, а боязливая саксонская полиция выталкивает в какие-то незнакомые края. Можно ли подумать о себе, думая об этом?

Есть ещё кое-что более страшное, чем это всё, – добросил Наумов, – это временное равнодушие, отказ от правды всем миром, владычество отвратительных и бесстыдных сил… признанное! И однако мы ещё не отчаиваемся!

– Как же я был бы счастлив, если бы имел вашу веру! – воскликнул барон. – Иногда и я утешаюсь тем, что в истории должна быть какая-то логика; но когда вгляжусь, окружающее мне кажется дьявольской насмешкой.

Книпхузен замолчал.

– Вы женились, как я погляжу? – спросил Наумов.

– Да, – ответил барон.

Тут он зевнул и его губы скривила усмешка, которая, казалось, издевается над собственным счастьем.

– Долго вы думаете пребывать за границей? – спросил Наумов.

– Прежде чем отвечу на этот вопрос, – сказал барон, – на который, строго говоря, без Наталии Алексеевны ничего решительного сказать не могу, потому что, как вы догадываетесь, она меня возит, не я её, – позвольте спросить: что вы думаете делать?

– Мы, – отвечала со вздохом Магда, – разделим жребий наших братьев-изгнанников, пойдём искать работы и ждать великого дня…

– Но всё-таки у вас есть какое-нибудь намерение? – спросил барон.

– В нашем положении недалеко можно увидеть будущее, – отозвался Наумов, – мы живём со дня на день, мы привыкаем к бедности, к презрению людей, кормимся надеждой. Выгонят нас из Дрездена, пойдём к более гостеприимным воротам другого народа. Куда? Бог знает, потому что сегодня разрозненный народ не найдёт желанного приюта нигде. Франция, несмотря на традицию, отталкивает, немцы выгоняют как можно спешней, итальянцы, делая гримасу, едва принимают, верная принципам Швейцария отворяет ворота, но и она рада бы, чтобы нас было как можно меньше.

– Да, – прибавил Книпхузен, – сегодня всем владеет и абсолютно правит торговля, нет стыда, нет запала, каждый сидит над своим куском хлеба и ворчит. Не знаю, люди ли мы ещё, но верно, что от патриархальных времён далеко нас оттолкнула меркантильность и хлопоты о хорошей жизни… прежде всего.

– Таким образом, мы пойдём, разрозненные, бороться с равнодушием людей, – быстро прервала женщина, – во имя забытых старых истин… будем проповедовать храбростью и терпением. Думаете, что испорченной Европе не был нужен вид народа, страдающего за свободу?

– Да! Да! – улыбнулся барон. – Но все ли вы на вершине этой миссии? Не знаю. Я с восхищением гляжу на вас, слушаю, но вчера и сегодня я пересекался с вашими отчаяшимися, равнодушными, проклинающих свою долю земляками…

– Это обычные последствия всякого падения, – ответил Наумов, – нас это не удивляет. Мы будем достойным сыном Ноя, наготу и срамоту падшего мы закроем плащём и отвернёмся от неё.

Все какое-то время молчали и смотрели на Эльбу, а перед ними по очереди проскальзывали, точно специально приведённые, одна за другой все фигуры, которые волны революции вынесли на чужой берег. Шёл нарядный панек, представитель испорченной Польши, с досадой смотрящий на потёртые чамарки изгнанников, мрачный и дикий взор которых, казалось, упрекает его холодное богатство, равнодушно пересекающееся с кровавой братской бедностью.

И достойный шляхтич, который поделился вчера последним грошом, который любил родину, хоть в её освобождение не мог поверить… и оплакивал поражение, от радости ничего не видя.

И измученный солдат, не знающий, где переночует, что завтра будет есть, и бросающий последнюю серебряную монету немцу с фантазией и спесью магната или красивой девушке за каплю забвения и яда.

И революционный дипломат, политический агент с уверенным выражением лица, который грезил, что сделал для родины что-то великое, и что за это имел право унижать собратьев и вдовий грош транжирить.

И странствующий космополит, который вырвался из незнакомого угла якобы на помощь делу, в действительности, чтобы от его имени безумствовать и эксплуатировать сочувствие.

И грустное, тихое дитя деревни, тоскующее среди стен по полям, по лугам – среди брусчатки, по лесам – среди домов, по сердцам – среди ходячих трупов.

И изысканно одетый фанфарон, издевающийся над товарищами прекрасным французским языком, который служил революции, пока она ему оплачивала путешествия по Европе, сегодня остроумно над ней насмехающийся.

И раненый ребёнок с весёлой душой, который потерял руку, прежде чем научился ею владеть… смеющийся над бедностью, издевающийся над унижением, гордо глядящий на свет, выше которого себя чувствовал.

И бесконечное разнообразие этих типов, которые каждая революция, как буря, выбрасывает на берег, чтобы на них отдыхали любопытные глаза, прежде чем их высушит солнце и расхватают ветры.

У барона, хотя равнодушного, было сердце, которое порой содрогалось в груди. Его пробуждало то достойное, то сатанинское чувство, попеременно жалость и презрение. В этот раз оно билось, как обычно бьётся сердце неиспорченного человека при виде ближнего, которому подал братскую руку. Он смотрел на этих двоих людей, так терпеливо, без ворчания переносящих своё несчастье, с непередаваемым самоотречением, хотел быть им полезным.

– Куда вы отсюда поедете? – спросил он.

– Домой, – отвечала Магда, краснея, – мой муж долго ходить не может, а немного нуждается в прогулке, сегодня мы как-то случайно зашли на эту неприятную Террасу, нужно возвращаться; рана Стася ещё его беспокоит, когда простудится.

– Если бы вы позволили мне проводить вас…

– О! К чему это? – воскликнула быстро, краснея, женщина. – Мы не стоим так далеко и так высоко.

– Дорогая пани, – прервал барон, – для вас ни слишком высоко, ни слишком далеко быть не может.

Наумов немного оттащил его в сторону.

– Не расстраивайте её, – сказал он, – бедная женщина может стыдится нашего убожества… мы живём в одной тёмной комнатке на чердаке.

– Тем более нужно нанести вам визит, – сказал барон, – потому что я не вынесу, чтобы бывший товарищ по оружию страдал, когда я разбрасываю деньги. Наталия Алексеевна тратит самым чудесным образом, с настоящей господской фантазией, какую уже сегодня даже господа забыли; мне было бы стыдно, если бы не пришёл к вам на помощь.

– Дорогой барон, – тихо пробормотал Наумов, – да брось… мы ничего от тебя не примем, а если бы даже ты вынудил нас к этому, мы сразу поделимся с ещё более бедными, чем мы… и были бы завтра такими же бедными, как сегодня. Этой пропасти не наполнишь, нам только будет от этого досадно; дружба гораздо более горячая, когда её никакие денежные дела не остужают.

– Всё это очень хорошо, – ответил барон, – но я думаю кое о чём другом, у меня есть большой друг в одном уряднике железной дороги; я выхлопочу тебе место, и вы поедете во Францию. Хоть такую услугу примишь от меня?

Наумов только пожал ему руку.

– Пройдёмся и поговорим ещё минуту, – добавил барон, – я вижу, что твоя жена нашла какую-то знакомую, могла бы мне тебя доверить.

И он приблизился к Магде, прося её, как он выразился, одолжить мужа на пару часов. Она охотно на это согласилась, и два старых товарища пошли на Luttichau-strasse к великолепному дому барона.

Удобно там сев, они заново начали прерванный разговор.

– Верь мне, – сказал барон, – ты сделаешь лучше, перестав строить воздушные замки; иди, работай и забудь немного о судьбах человечества, а думай больше о своей собственной. Мы никогда не сломаем кандалов; население не созрело для свободы, а если бы мы их сломали, сами себе скуём новые. Мир, взятый в целом, глупый и подлый, он поклоняется силе, восхищается золоту, предпочитает мир, купленный скорее позором, чем жертвой. Несколько десятков фанатиков не опрокинет порядка, который держится века и века продержится. Много красивых вещей на бумаге, но жизнь их не исполняет. Смотри, как публичное мнение, как симпатии Европы подвели вас, когда, обратившись к ним, вы требовали действия. Пришли несколько достойных французов, несколько десятков авантюристов, а остальные поведали себе: «Нам уже наскучила эта Польша!»

Англия советует сдаться и дать себя вырезать; немцы прогоняют, потому что бояться, как бы мы не ели их хлеб, итальянцы думают о собственной шкуре. Мир, дорогой Наумов, – повторил он, – глупый и подлый: достоин, чтобы его хлестали. Человечество измельчало… Давай подумаем о себе и спокойно пробьёмся к… гробу, не делая тщетных усилий.

– Ты ошибаешься, – сказал Наумов, – человечество достойное, но слабое: его убеждения идут регулярно, как маятник часов, от наивысшего энтузиазма до самых последних сомнений. Меня не пугает сегодняшнее равнодушие ко всему, что хорошо, красиво и благородно; завтра начнётся реакция против реакции и мы вернёмся на более достойную дорогу. Хорошее знание человеческих сердец даёт плохим силу бросить этот маятник мнения туда, где бы его могли остановить, но они сдержать его не сумеют, наоборот, чем больше его поднимают в противоположную сторону, тем сильнее он пойдёт обратно. Мир неоспоримо на плохой дороге, но уже чувствует это и стыдится, уже эта политика бизнеса, шарлатанства, расчёта мутится и слабеет, нужно будет вернуться к большим принципам, к широкому тракту, к простым и честным средствам. Я не сомневаюсь в человечестве, барон…

– Ты наивен, – воскликнул барон, – но тут нечем помочь. Между миром при римлянах и нашим почти не вижу разницы; не понимаю прогресса, потому что не замечаю его ни в обычаях, ни в жизни, ни в истинах, доступных нам. Евангелия – книга в сафьяновых обложках, очень красива, но «возлюби ближнего» не обязует ни дипломатов, ни судей военных и революционных трибуналов, ни министров: политика не знает принципов, а мы живём как при Нероне и Калигуле.

В конце концов человечество приобрело только то, что знает, что можно знать правду, признавать, а не выполнять.

– Картина, которую ты рисуешь, – ответил Наумов, – имеет много правды, но также много фальши; ты больше поддерживаешь меня, чем сбиваешь. В таком состоянии вещей нужен был народ, который мог бы пожертвовать собой для свободы, для закона, хоть бы для мечты даже… но пожертвовать собой… и доказать, что кровь ещё где-нибудь может проливаться больше, чем у цирюльников после пиявок. Польша выступает не только в своих интересах, но от имени многострадального, угнетённого и любящего свои узы и оподление человечества.

– Ты думаешь, что после борьбы, пролитой крови, после того шума, какой мы подняли, Европа сможет спать спокойно?

– Наконец Европа, когда опустится до конца, должна подняться, почувствовать позор и зарычать от стыда. Несколько старых дипломатов, которым кажется, что её навеки связали, так же выйдут на своей работе, как Маттерних et consortes… Несмотря на Бисмарков и Сильных, мир будет свободным, Польша – независимой и Россия – конституционной или республикой.

Барон медленно курил сигару.

– Всё это может быть, – сказал он, – не буду с тобой спорить, но тем временем Польша в могиле, а казацкая нагайка приказывает миру. Лорд Руссел боится за торговлю и промышленность, император Наполеон – за династию, немцы пьют пиво. Итальянцы реабилитируются, как люди порядка и враги революции… венгры ждут, пока им роса глаза не выест.

– Что означает год, два и десять, когда есть века? – шепнул Наумов. – Потерпим! Потерпим! Глупость реакционеров поможет… и, несмотря на немецкое пиво, венгерский сон, несмотря на итальянскую дальновидность, английские надувательства и наполеоновские фокусы… человечество пойдёт туда, куда зовёт его предназначение… через труд и борьбу к свободе и воцарению закона.

– Amen, – сказал барон, – но прежде чем это наступит, ты умрёшь от голода, а я от скуки… давай выпьем чаю и поговорим о чём-нибудь другом.

конец

1864

Мы и они

Современная картинка, нарисованная с натуры

My i Oni.

OBRAZEK

WSPYŁCZESNY

narysowany z natury

All is true

Это было недавно – не раньше, чем в те кровавые минуты, незажившие раны которых ещё болят, среди переполоха, который предшествовал январскому восстанию 1863 года. На одной из улиц Варшавы (страшно даже в романе называть эту улицу, дабы следственная комиссия не потянула всех её жильцов к протоколу и не выслала скопом в Сибирь, не найдя виновного), встретились двое мужчин.

Один из них был седеющий мужчина, высокого роста, с бледным лицом, пятидесяти с небольшим лет; другой – молодой, но, как почти вся наша молодёжь нынешнего поколения, преждевременно увядший, с отцвётшим лицом, утомлённый.

В его глазах пламенел остаток огня, который не догорел в груди. С его лица не смотрели юношеские сны, с губ не улыбались надежды, на изборождённой морщинами голове, из которой преждевременно выпали волосы, угнетение написало месть, деспотизм вырыл приговор смерти. Был там героизм, но тревожный, страстный, умоляющий об оружии, борьбе и смерти; приближающийся к этому человеку мог почувствовать, что от него веяло холодом смерти и обдавало горячкой мученичества.

Встретились, молодой подскочил и порывисто схватил руку старшего.

– Жребий брошен! – сказал он. – Мы готовим восстание…

– Вы? Готовите восстание? – спросил, усмехаясь, старший.

– Что значит это вы? – отпарировал, резко отскакивая, молодой человек.

– Это вы в действительности значит много и очень много, – говорил спокойно первый, – это вы значит моё в вас неверие, значит удивление дерзостью, легкомыслием, вашей горячкой… это вы говорит о том, что вы делаете то, что превосходит ваши и наши силы!

– Скептики, – усмехнулся молодой, – увидишь…

– Увижу, – сказал второй, – увижу напрасный героизм и страшное падение.

Они пошли и приблизились к аллее… В аллеях иней покрывал бриллиантами деревья, а солнце, стряхивая их, смотрело на эти драгоценности, которым предстояло жить лишь мгновение.

– Говори, мне интересно послушать, – отозвался спустя минуту бледный парень.

– Я скажу тебе мою мысль, но она пролетит мимо твоих ушей и сердца, так как пытки заглушили в вас чувство правды, вы обезумели от боли. Да, мой дорогой, я сказал вы с недоумением, потому что страна, потому что вы, молодые отпрыски, не способны на то, к чему стремитесь. Ударьте себя в грудь, ударим мы все, посмотрим на наше общество холодным взглядом, равнодушным, не поляка, что слепо любит всё своё, а человека, который должен думать согласно совести и рассудку. Пламени в вас достаточно, но только пламени… бросьте на него горсть соломы, вспыхнет сильный огонь и сожжёт. Увы! Увы! Мы посыпем головы пеплом, раздерём одежды. В Польше некому сделать и вести войну за независимость. И карабинов нам не хватает, и тех людей, которые их бы везли; они могут найтись, найдутся такие, что погибнут с доброй верой, но кто поведёт? Кто направит? Где руки? Где головы? Где вожди?

– С вашего позволения, – прервал другой, – где же ты видел, чтобы подобный взрыв нашёл готовых людей? Их делают события… Из лона народа выходят герои, из мастерских – мученики, от молотов и топоров – вожди.

– Это бывает, – говорил старик, вздыхая, – чудо и у нас может случиться, но, пожалуй, считая по-людски, чудо – это вы, что бросаетесь на эту работу; вы не подходящий для неё материал.

– О! Страдать мы умеем!

– Но не делать! Вас сломил железный деспотизм и яд его постепенно впитался в ваши жилы. Смотрю я глазами отца на молодое поколение и плачу. Есть горячка, нет закалки, есть легкомыслие и гигантское высокомерие, есть таланты, но в пелёнках, потому что образование их не развило, потому что их задушила темнота… Все мы, как те растения, что росли в погребе, пустили стебли, но пожелтевшие и бессильные… ими тянемся к окошку тюрьмы, но когда дойдём до солнца, увянем.

– Ты ходящее неверие! Ты остужающий аппарат, – сказал молодой человек, – человек портится, слушая тебя; нужно уши затыкать.

– От великого народа, – продолжал дальше, как бы не слышал, старший, – остались великие руины. Желая выбиться к независимости, нужно было или одичать, как греки, или закалиться, как швецарцы бедностью, работой, наукой. У нас ни того, ни другого не найдёшь. Мы цивиллизованные для ердредон, испорченные роскошью, размякшие от всяческого распутства, мы недоучки, самоучки… а горячку принимаем за энергию.

– То, что вы говорите, это выступление против народа! Каждое ваше слово заслуживает смертного приговора… – сказал молодой резко.

– Выдайте этот приговор и убейте бесполезного старого болтуна, – ответил холодно старик, – о жизни не пожалею… но страх смерти уста мне не закроет и убеждений не изменит. Да, мой дорогой, мы не доросли до того, чтобы восстать: шляхты слишком мало, она сидит наполовину в фольварочной грязи, наполовину в заграничных салонах; у среднего класса есть желание, но нет воли; у молодёжи есть воля, а нет рассудительности, есть запал, а нет опыта. Только великий народ может пробиться к независимости, монолитный, возмужалый… мы не обманываемся, не являемся им – к сожалению. Быть ими мы можем, но должны бы работать над собой. Я смотрю год, – добавил он, – на то, что у нас делается, и с каждым днём сильней убеждаюсь, что это будет огонь соломенный; есть немного лучины, есть куча соломы – дерева нет!

– Пане, – выпалил молодой, – остерегись, молчи… не говори этого…

– Дорогой мой, – сказал, открывая грудь, старик, – ежели тебе хочется ударить, вот сердце, бьётся оно медленно, тут… ты найдёшь его легко; я смерти не боюсь ни от вас, ни от русского штыка… Волосы мои побелели в Нерчинских шахтах, ноги мои ослабли от кандалов неволи, в будущее не верю; убей, прошу!

Молодой парень поглядел на него, вздрогнул и слеза навернулась у него на глазах.

– Я выпил из жизни, – говорил медленно первый, – весеннюю сладость, съел полынь осени, летняя жара прожгла мне костный мог, согрелась от неё кровь в жилах… мне нечего делать с огрызком жизни… возьмите её себе. Но это ничем не поможет; я не скажу вам с льстецами, каких хватает революционерам, равно как королям: вы герои. Вы горстка опьянённых детей с завязанными глазами.

– Слушайте, – дёргая на себе одежду, воскликнул бледный юноша, – стало быть, ничего не начинать? Значит, сидеть, сложа руки, когда враг издевается, притесняет, унижает; значит, смиренно ему лгать; значит, целовать казацкий кнут?!

– Видите, мой дорогой, – ответил медленно первый, – если бы вы сумели сделать то, что говорите, я бы в действительности поверил, что вы можете стать великим народом. Думаете, что преследуемый и страждущий не закалится, учась терпеть? Что униженные и молчаливые не есть тем Спарциатом, которому краденный лис выжрал грудь, а он не стонал от боли? Что покорный и несгибаемой души человек ничего не значит, что тот, кто бы поцеловал казацкий кнут, не был бы в состоянии потом сломать этот кнут?

– О! Старые и глупые ваши валленродизмы! – крикнул молодой.

– Нет! Нет! Нет! Я учить вас валленродизму и подталкивать к нему не буду; валленродизм есть ложью, а ложь ничего хорошего не сделает. Вы хотите идти и биться, я говорю вам: идите и мужественно страдайте за правду. Что вы делаете? Лжёте, устраиваете заговоры, скрываетесь, и ни один из вас не имеет мужества, когда его спросят, сказать, что он поляк… Когда на пытках все, как один, будут признавать правду, тогда Польша возродится.

– Утопии… Товинизмы.

– Да, да! Мы – старые глупцы! Вы – молодые вожди будущего! Да… Значит, молчу…

И старик замолчал и долго шёл с опущенной головой. А молодого грызло молчание и он снова начал бросать ему вызов.

– Говорите, – сказал он, – я уже пил горечь из рюмки, не боюсь её допить.

– Ты ошибаешься, дорогой Влад, – проговорил первый, – из горечи я дал тебе самую сладкую, полынь, уксус и желчь остались в сосуде, во мне, тех бы ни уста, ни сердце не вынесли… Увы! Увы! Угнетение нас сломало и сделало карликами… было некому нас вести, мы шли вслепую и разбрелись. Сегодня любовь к родине – единственный, последний пароль, что объединяет, гонит нас в… одну общую могилу. Умереть мы сумеем, но жизнь вернуть – нет!

– Ежели так плохо, – отозвался наконец Владислав, – старый пророк, выйди, встань на горе и покажи нам Землю Обетованную.

– Да! Польшу! – ответил Еремей. – Но Польша является землёй, обещанной тем, кто её заслужит… Что вы для неё сделали? Прошли ли вы терпеливо пустыню и море? Выплакали ли слёзы, выломали ли руки, заковывали ли грудь в панцири, а головы в шлемы? Нет, из пелёнок вы вынесли высосанную из груди матери любовь, женскую любовь, которая чувствуется жаром… а работать не умеет! Для книжек, для труда, для науки, для жизни в сермяжке и на разовом хлебе, милостивый государь… а не для работы…

Влад покраснел и задрожал снова.

– Вы безжалостны, – сказал он, – старый Еремей.

– А вы хотите милосердных и потакающих? Милостью и снисходительностью ваших слабостей ничего не сделается, хуже ослепнете.

– Чего вы хотите от нас? Чего? – спросил молодой.

– До жертвенного алтаря нужно идти людям чистым, святым, облачённым в белые одежды, помытым, выкупанным в живой воде… для жертвоприношения за родину нужны капелланы, вы самое большее ребята для костёльного кадила.

– Вы старый и прогнивший, человече, – крикнул Владислав, – смотрите на свет сгнившими глазами, застывшим сердцем, выдыхающей грудью… вам кажется, что один вы великий…

– Ошибаешься, – спокойно сказал Еремей, – я очень маленький… и потому, что чувствую себя карликом, не рвусь к гигантской работе.

– Вы думаете, что нас это остудит? – говорил порывисто Владислав. – О! Ни в коем случае…

– Я об этом заранее знаю! – пожимая плечами, шепнул Еремей.

– Почему же говорите мне проповеди?

– Потому что вы хотели их услышать… – сказал спокойно старик.

В эти минуты в аллее показалась карета великого князя, окружённая жёлтыми, красными, голубыми казаками; прогуливающиеся скрылись за дерево, чтобы уклониться от поклона. На губах старика играла улыбка.

– Чего вы смеётесь? – спросил Владислав. – Над великим князем? Или…

– Над нашей великой глупостью, – сказал Еремей, – лучший инструмент, чтобы подняться, мы с героической самоуверенностью отбросили… мы не поняли того, что этот человек, сжигаемый амбициями, мечтал уже о короне, что если бы сумели однажды ему помочь, он бы нас освободил…

Владислав сплюнул.

– О! О! Снова Валленроды!

– И этого было не нужно… достаточно было терпения, капельку хладнокровия… он постепенно начал бы с нами устраивать заговор, мы потеряли отличного союзника.

– В сыне Николая…

– Это было гарантией, что, может, достиг бы своего…

– И вы хотели, чтобы народ унизился?

– Нет, чтобы только ждал и умел рассчитывать.

– Мечта…

– Это было лучше, чем мечта, но она уже развеялась…

Впрочем, позвольте мне иметь свои гипотезы, я вам ваших не запрещаю. Я мог бы обеспечить доказательствами, что мои предположения более чем вероятны. Но зачем возобновлять старые истории? Что было – не воротишь…

– Видите, старик, видите, как вы не в ладу сами с собой, говорите мне: идите правдой, руководствуйтесь правдой и… вы хотели бы, чтобы мы ласкали пришельца, молчали, чтобы его задобрить.

– Идите правдой! Я повторяю! – сказал Еремей. – Но я показал вам и другую дорогу, которой вы могли идти, или, скорее, на которой вы можете стоять и терпеливо ждать… обе могли бы привезти к цели, а той, которой идёте, сомневаюсь.

– По-моему, Лелевел сказал, – прервал Владислав, – что люди после сорока лет ни к чему не пригодны в такой работе, как наша; в ней нужны юношеская вера и сила, презрение опасности… мы, согласно словам поэта: умны безумием; вы…

Еремей рассмеялся.

– Безумие идеально подходит для работы, продолжающейся двадцать четыре часа, но где намечается более долгая, ничего от него… увидите… Верю в наилучшие ваши желания, в самые достойные сердца, в золотые жертвы желания и готовность к жертвам, но это всё поглотит задача гораздо большая, чем ваши силы.

Я понимаю революцию, а скорее, допускаю восстание всего народа, но на это нужно, чтобы народ был целый, а мы ещё эмбрионы народа на старых развалинах. Может, на мгновение пыл скрепит эти разнородные элементы неискренним и враждебным единством, но малейшая удача снова их разобьёт. Вы, добряки, есть горстью без голов, шляхта желает добра, не много понимает, но более образованная, чем вы; вы потянете часть её, не пойдут с вами все и скажут вам, что обязаны хранить в себе традиции народа… Средний класс даст захватить себя великой надеждой сыграть политическую роль, которой до сих пор не имел; народа, за малым исключением, не потянете.

– Народ будет с нами! – воскликнул Владислав.

– Нет, – решительно сказал старик, – нет, народу ещё не за что биться, за бедность свою, за вековой упадок, за забвение не может и не будет… Вы хотите Польшу, он хочет хлеба, угла и человечности… впряжённый в плуг вместе с волом, с волом остаётся в загоне, глядя по-людски на кровавый бой, может, со слезами, но без пыла… Он не дорос ещё до борьбы.

– Он разогреется и станет большим…

– Нет, – ответил решительно Еремей, – не делается за час то, что росло веками. Вы – мои достойные, дорогие юноши, но скорее должны учить историю, нежели её делать. Вы лжёте сами себе, так в вас кипит кровь. Кто же знает, Бог, может, одно ваше поколение, воспитанное Мухановым, предназначил на героическую смерть, потому что для жизни было неспособно.

– Горькие слова… – шепнул Владислав, теряя терпение.

– Правда всегда горька, как полынь, – говорил Еремей, – но полынь есть лекарством… О, Боже наш, – прибавил он, – как же больно и горько смотреть на вас, предназначенных на смерть… без выгоды, может… хоть не без величия… столько осиротевших семей, столько могил… а за ними ещё более тяжёлая неволя!

Старик повернулся, взял юношу за голову и поцеловал в лоб.

– На польской яблоне, – сказал он, – русские привили свою революционную ветку. Вы – русские, не зная о том. Не Костюшко и Пулаские, не Малаховские и Рейтаны, а Пестели и Бакунины делают через вас и говорят. Угнетение вызывает в вас возмущение, а трусливое воспитание рождает слепоту. Но Бог знает, что делает… То, что не могло жить без ущерба для народа, умрёт со славой для него, с жалостью к нему.

– Значит, мы предназначены на огонь? – спросил другой.

– Да, мой дорогой, ударьте себя в грудь, что вы умеете, на что способны?

– Умереть сумеем!

– И это также вам судьба назначила! Умрёте больше чем за Польшу, умрёте за врагов, за русских, ваша смерть их чему-нибудь научит, нас – ничему. Воспитанники их школ, их идеи, их революции, вы пожертвуете собой, чтобы они воспользовались вашей смертью. Посеете зерно на их почве… Напрасно я вам это говорю, напрасно я желал бы отвратить неизбежное… вы должны погибнуть. А счастливы ещё те, которым будет дано умереть, не запятнать себя и выцедить до капли дух, чтобы потом не ходить по свету сухой и грустной оболочкой.

Глядя в будущее, мои глаза заходят кровью… пути Господни неисповедимы. Кто же знает, на что это пригодится? Вы совершите безумство… а Бог обратит его на какую-нибудь выгоду для света. Есть фатализмы! Человек имеет волю и разум, но есть что-то более сильное, чем они… право жизни и действий. Согласно этому праву, случится то, что должно; возникнет из факта то, что имеет в себе его природа. Дети горя, потомки угнетения и грехов, предназначенные на смерть, благословляю вас и прощаю вам… не могло быть иначе. От прошлого остались имена, в настоящем царствует новая сила… вы пойдёте за старой хоругвью, но для служения новой идеи. Бог доделает остальное.

* * *

Задумчивый Владислав потихоньку ушёл, уставший, но не убеждённый. Еремей двинулся дальше по аллеям со слезами на глазах, его серьёзное лицо не ожило после этой росы, которая самые старые лица умеет обливать румянцем; он был бледен и казался удручённым. Казалось, что слеза потекла из иного источника, не оттуда, откуда вытекал покой на его прояснившееся лицо.

Он был едва в двадцати шагах от Владислава, когда заметил идущего ему навстречу мужчину средних лет в военном мундире, который уже издалека по-дружески ему улыбнулся и вытянул руку. Родовитый русский, но образованный по-европейски, генерал Живцов был знаком с Еремеем, любил его и, было видно, что рад встречи. Он остановился и воскликнул по-французски:

– Я очень рад, очень счастлив… мне было нужно вас увидеть. Смилуйтесь, скажите мне, объясните, что происходит?

– Как это? Что происходит? – спросил Еремей.

– Ну, не притворяйтесь со мной. Я не шпион, Польше и полякам желаю добра… но что вы делаете? Куда идёте? Хотите революции? Хотите вашей погибели?

– Это называется сразу войти in medias res, – сказал, улыбаясь, старик. – Ну, хорошо, поговорим об этом.

– Поговорим, – воскликнул генерал, – вы погибнете.

– Нет, генерал, перетерпим, искупаемся в крови, выйдем из купели более сильные и молодые. Что касается революции, вы ошибаетесь; не мы её делаем, не мы её хотим, делаете её вы, вынуждаете нас к ней.

– Мы! Мы говорим серьёзно? – воскликнул Живцов.

– Вполне серьёзно… – сказал Еремей. – Кто воспитывал эту молодёжь? Ваши учителя, ваши школы и ваша неволя. Вы тридцать лет работаете для того, чтобы привить в нас революционные принципы… ножом, смоченным в яде, вырезая раны, в которые вливаете его сами. Вы забыли, что мы были великим народом и имеем наследство от прошлого; вы не щадили нашего самолюбия, унижений, гнёта… вы испортили наших детей и, посеяв зерно, вы жалуетесь, что оно всходит? Вы говорите на нас, что мы неисправимы, мы вам должны сказать то же самое.

– Значит, что же было с вами делать, чтобы вы сидели спокойно? – спросил Живцов.

– О, на это было много нужно! – грустно ответил Еремей. – Вы этого не сумеете, пока не избавитесь от ваших представлений. Вы чувствуете в себе силу и не знаете, куда её обратить, умеете только угнетать и притеснять.

– Но ведь начались реформы!

Еремей улыбнулся.

– То, что вам кажется огромной уступкой, для нас это едва частичка того, что нам следует. Вы забрали у нас собственность, а даёте из милости маленькую пенсийку, так же со свободами; вы всё забрали, возвращаете для вида капельку. Но, давая и это, вы боитесь, как бы мы не имели слишком много. Исторический фатализм создал это странное положение, невозможное, мученическое для нас, но, наверное, плодотворное для мира, а особенно для России. Особенная вещь, что мы в упадке, в унижении, при очевидном гниении народного характера ещё выше, чем вы. Вы презираете нас, мучаете, а в душе чувствуете, что мы наследники более богатой, чем ваша, матери-прошлого.

Вас воспитали Иваны Грозные, Петры и Николаи, нас – Батории, Собеские, Мечиславы, Болеславы и Казимиры… мы жили с Европой и миром, когда вас в железной колыбели укачивал ещё деспотизм, выкармливая на послушных солдат. Вы – солдатские дети, мы – потомки рыцарей.

А знаете, – добавил он, – чем отличается солдат от рыцаря? Солдат слушает вождя, рыцарь – вдохновение; тот сражается за кусок земли для амбициозного самолюбия, этот – за идею и убеждение. Всё ваше московское прошлое в том, что захватываете землю для неволи, а мы умели её терять для свободы.

Он замолчал, тучей заволоклось лицо генерала.

– Вы знаете, – сказал он, – что опасно сейчас говорить подобные вещи. Благодарю вас за правду, или за то, что считаете правдой, высказывание её есть доказательством уважения, я умею его ценить… однако же я бы посоветовал вам не разносить громко эти теории, они могли бы завести вас в Вятку и Кострому.

– Видишь, любезный генерал, – произнёс, улыбаясь, Еремей, – на чём всегда ваша ultima ratio… вы не хотите рассуждать и убедиться, предпочитаете завязать рот и задушить то, чего не умеете повергнуть размышлением. В вас всегда отзывается солдат… через вас говорит деспотизм, вы чувствуете вашу слабость.

– Слушай, – сказал генерал, – это может быть, но будущее за нами. Постепенно Иваны, Петры и Николаи выработают в нас то, чему вы не научились, воюя с Баторием, Собеским и со всей шеренгой ваших королей. Когда для нас начнёт рассветать заря свободы, мы сумеем её уважать. Для вас всегда её будет мало… мы будем дисциплинированными солдатами, вы, рыцари, будете походить на Дон Кихота, будете биться с ветреными мельницами, лишь бы биться…

– Вы немного правы и я вам это признаю, – ответил Еремей, – мы выглядим Дон Кихотами, но позвольте вам сказать, что рыцаря из Манчи вы совсем не понимаете. Этот роман, этот шедевр человечество читает триста лет и не поняло, что Сааведра выразил в этом типе человека, может, народ, высший предчувствием идеала над миром, который его окружает. Кавалер из Манчи смешон для корчмарей и батраков, но велик для людей сердца.

Он хочет добра, когда другие хотят только хлеба. Я предпочитаю быть Дон Кихотом, чем Санчо Пансой или батраком.

– Мы никогда не поймём друг друга, – прервал нетерпеливо генерал.

– Кажется, – договорил Еремей, направляясь с ним медленно к городу, – мы должны съесть друг друга, потому что не сможем ни срастись, ни разделиться. Вы хотите сделать из нас русских, мы чувствуем, что мы были чем-то больше, чем бояре Грозного, мы из вас желаем сделать людей, а вы любите серую одежду невольников.

Лицо Живцова покраснело.

– Этого достаточно, – сказал он, – вернёмся к предмету… значит, дело идёт к революции.

– Быть может, вы знаете, – отвечал Еремей, – что я революции, как болезни, терпеть не могу, но есть неизбежные слабости… эту вы нам привили.

– Прошу прощения, вы всегда были горстью бурных смутьянов.

– А так легко было сделать из нас фалангу спокойных работников прогресса! Но на это нужно было чего-то больше, чем силы, нужно было разума и искренности… доброй воли и веры…

– Разве можно было вам верить?

– Вы поднимаете огромные вопросы… вера не навязывается, но завоёвывается, и должна быть взаимной. Вы нам лгали, мы также вам лгали в свою очередь, вы привили фальш, пошла ложь… вы обещали оставить нам всё, а постепенно отбирали почти до остатка и силу, и достоинство. Вы хотели унизить и подавить, не примирить.

– Вы нас к этому вынуждали.

– Фатализмы! Фатализмы! – вздохнул Еремей. – Напрасно бы теперь отзывать безвовратное прошлое. Вы хотели угнетать и, угнетая, выработали в нас сильный дух, не жалуйтесь же на него, это ваша работа. Вы сумели торговать, захватить, управлять не смогли; ваша территориальная величина ослепляет вас… вы вообразили, что ваши сорок миллионов подданных сильнее, чем двести тысяч человек!

– Но эти миллионы вас раздавят.

– Раздавят… раздавят… – сказал Еремей, – а случится то, что вы не ожидаете: что из раздавленных ста вырастут тысячи живых, что из русских сделаются поляки, что в рядах бунтовщиков будут сражаться ваши солдаты, что в конце концов не Москва даст Польше неволю, но Польша Москве даст свободу.

Замолчали.

– Я бы вам посоветовал в эти тяжёлые времена, – сказал через минуту генерал, – не так обширно об этом рассуждать. Мне вас искренне жаль; не поймут вас и… посадят в цитадель…

– Мы уже говорили об том, я надеюсь неменуемо поехать из неё в Вятку либо Кострому, это вещь неизбежная… там, если бы даже молчал и камнями в меня бросали, моё лицо будет медленно обращать… мои слёзы будут рождать людей.

– Я с радостью бы вас защитил, – сказал генерал, – я знаю, что вы активно против нас не выступите, потому что вы уже не способны на действие, но в этой путанице обидит вас кто угодно, и поедете в Сибирь.

– Верьте мне, это то, что может случиться со мной наиболее счастливого, – ответил Еремей, – я не хотел бы смотреть на то, что будет происходить, ни к чему тут не пригожусь, а там…

Генерал задумался.

– Вы доведёте правительство до того, что оно на вас весь народ натравит и спустит, а когда в нём разыграются страсти, беда вам!

– Да, но и вам беда, повторяю! – воскликнул Еремей. – Для нас и для общего человеческого дела ничего более счастливого, чем это, быть не может. Вы должны будете обратиться к мнению, к силе, которую в течение веков вы пытались уничтожить, создадите опасную для нас силу, но стократ более вредную для вас самих. Сразу спущенная с поводка, она бросится на Польшу, но за цепь её вы не возьмёте так легко. Вы знаете балладу Гёте «Ученик чернокнижника»? Это может быть ваша история. Ученик знал заклинание, которым можно было вынудить метлу носить воду, но не помнил слово, что могло остановить… вода залила жилище… Дивными дорогами идёт необходимость к Проведенческой цели. 1814 год пробудил в немцах желание и чувство свободы, год 1863 может то же самое сделать для вас. Мы погибнем, но идея выйдет победителем.

– А вы могли бы жить! – подхватил россиянин. – Для чего добровольно умирать?

– Для идеи! Народы добровольно не принимают миссии и сами не могут их с себя сбросить, хотя бы им они были в тягость. Выполняют их часто невольно и неведомо до смерти и после смерти, как цветок, аромат и качества которого сохраняются в нём, хоть рука человека сорвёт со стебля и бросит на бездорожье. Через сто лет вы иначе будете о нас судить и поставите памятники тем, которых сегодня свирепо мучаете. Бог велик, человечество бессмертно, а идеи есть Божьми детьми! Только вам, молодым, может казаться, что сумеете с ними бороться! Вы не замечаете, что то, что вам кажется борьбой и убийством, есть иная форма работы, общей с нами.

Император Николай был таким же хорошим работником на поле общей свободы, как в ином роде Гарибальди… его гнёт был таким же инструментом для прогресса, как в другом месте широкие, открытые его поля.

Николаевскому самоуправству Польша обязана тем, что живёт и не спит, и может благодарить ваше насилие за наше моральное возрождение, купленное ручьями крови. Значение людей и фактов никогда нельзя различить вблизи, нужно немного перспективы, чтобы их охватить целиком. То, что на первый взгляд кажется грубым и неприятным, издалека блестит праздничным светом.

– Вы меня пугаете, – сказал генерал.

– Быть может, – ответил Еремей, – за это поеду в Кострому или Вятку, но моё путешествие не выгонит тысячи, не изменит ни на один волос того, что по верховному праву человечество добьётся из-за вашей и нашей… глупости.

– Какое счастье, что у нас нет разума! – улыбнулся Живцов. – Могли бы поколебать им судьбы мира.

– Хорошая шутка, но не правда, – добросил старик, – если бы у вас и у нас был разум, вместо того, чтобы пачкаться в крови, мы пошли бы по лучшей дороге и всё равно, однако, к этой же цели. Участь может задержаться и усложниться, измениться не может.

– Это уже чем-то смахивает на турецкий фатализм, – улыбаясь, сказал Живцов.

– Нет, но на неизменность некоторых законов, к которой ум в конце концов должен прийти, хоть бы назвал её каким угодно именем. Мир не может стоять без крепкого и нерушимого закона, мы видим эти законы в мире материальном, незыблемые тысячилетиями, также они существуют и правят в моральных сферах. Нарушать их смешно; если камень попадёт в эту мельницу, не остановит оборотов, а будет раздавлен.

– Gare a Vous! – смеясь, сказал Живцов.

– Остерегайтесь, потому что и вы не исключение, – говорил старик дальше. – Эта мельница и вашу мощь может измолоть, если вы будете сопротивляться необходимости времени, эпохи и судьбы человечества.

– Мы слишком далеко зашли, – сказал генерал – я рад бы спуститься на эту юдоль плача и ближе касающихся нам тысячи дел.

А стало быть, вы готовите революцию?

– Мы? Нет, но вы сами толкаете к ней… будет по вашей воле и наступят для нас великие катастрофы, великие и горькие триумфы для нас, радуйтесь, вы несомненно победите! Но что стоит за этой тучей в приговорах Провидения… один Бог знает.

– И мы, – прибавил живо русский, – если вы сорвётесь, мы раздавим вас, выступим, уничтожим, Польша погибнет!

– Польша не погибнет, – ответил Еремей, – много поляков… но не Польша. Польская идея может только тогда слиться и исчезнуть в общем деле мира, когда победит; пока сражается, она не может быть побеждённой.

– Почему?

– Потому что она выше, чем эта идея, которой вы сделались защитниками, вы приведёте с собой прошлое, мы – будущее… а от имени прошлого никто никогда на земле не побеждал. Возвращение к тому, что кончилось, – мечта.

– Говорите про себя… – прервал генерал, – мы – представители нового мира, вы желаете шляхетского феодолизма, подданства, возвращения к магнатской и шляхетской республике. Мы…

Старик сильно засмеялся.

– Ещё одна клевета, – сказал он, – уже не мучает, так у вас пишут и говорят те, что хотят нас съесть во имя темноты. Старая Польша так же невозможна, как ваша старая Москва… наша шляхта принесла большие жертвы и, хоть с болью, принесёт ещё гигантские жертвы. Она хочет свободу не для себя, а для всех. К несчастью, вы не доросли до того, чтобы понять нас, а мы… чтобы рассчитать собственные силы… Наши притязания чисты… порывы велики… но дыхания для свершения гигантского дела не хватает. Оставим друг друга в покое, генерал… вы видите, мы не можем друг друга понять, я вижу в вас людей, которые служат деспотизму, временно переодетому в демократическую сермягу; вы в нас всегда видите только закованную шляхту, желающую вернуть привилегии и розгу для крестьянина. Прибавьте к этому старую байку о французах, которые едят лягушек, об англичанах, продающих жён на упряжь за два шиллинга… это всё пойдёт в паре…

И старый Еремей начал смеяться, но во влажных глазах его были слёзы… а русский глубоко задумался.

– Наиболее неподходящей пары, чем Россия и Польша, не было под солнцем, – сказал Еремей, – среди самых достойных я не знал ни одного русского, который был бы в состоянии оценить Польшу и поляков, может, также нет ни одного поляка, который понял бы русского. Генерал в вас много хорошего, всё плохое в вас происходит от деспотизма. Любой из ваших изъянов – это его ребёнок, они носят на себе клеймо происхождения… и долго, долго вы будете от них лечиться. Ваши глаза уже в тумане и темноте угадывают рассвет, вы чувствуете, что приходит свет, но он вас поразит и вы закроете от него ваши глаза, потому что привыкли к ночи, а ночь и сон продолжались долго.

Кто знает, может, в интересы Провидения входит использование наших ошибок способом, которого не ожидаем ни мы, ни вы… ничто не проходит напрасно, даже пыль, что летит по дороге, – необходимый фактор для мировой истории… может засыпать глаза в минуты, когда ненужное зрелище должно было их поразить.

– А значит… а значит, – сказал русский, – революция неизбежна, кровопролитие, и мы… мы вновь будем вынуждены выступить как варвары перед светом.

– Пусть это вас не волнует, – ответил Еремей, – мир в эти минуты всё вам простит, лишь бы сидел спокойно в мастерской и за банкирским бюро. Рассчитает пролитую кровь на проценты от своих капиталов… а когда вы победите, ссудит вам деньги на новые кандалы для нас. Свет ныне не тот, что был. Ему нужен новый мессия, который бы его возродил, большие несчастья, что бы его сотрясли. Мнение не будет вас хулить, но опаяшет лаврами. Лишь бы тихо! Лишь бы не упали бумаги, лишь бы торговля шла!

Он горько улыбнулся, они пожали друг другу руку и расстались как два человека, которые, не в состоянии понять друг друга, чувствуют взаимное уважение, но в то же время и жалость. Русский сказал про себя: «Старый мечтатель», Поляк шепнул: «Честный урядник». Один у другого ничему не научился.

* * *

Из тысячи сцен, на первый взгляд не связанных друг с другом, складывается эта великая драма, эта трагедия Польши, пятый акт которой выступает чередою виселиц и течёт кровавой рекой, каких не знала история новейшего времени. Мы вынуждены, забыв об условиях искусства, кропотливо связывать это трупное здание, как братья капуцины, которые из костей умерших создали ту страшно-красивую подземную часовню в своём костёле в Риме.

Генерал, которого мы мгновение назад слышали беседующим со старым Еремеем, не спеша прошёл по аллее, без эскорта, пешим направился по центру города и, задумчивый, прибыл в замок, когда уже было около полудня. На самом деле он шёл на совет, но в то же время выбрался на прогулку, и рассчитывал так, чтобы слишком рано не появиться. Перед замком стояли несколько карет, а в обширном зале одного из вельмож собралась кучка людей, которые должны были решить судьбу части страны. От их донесений в северной столице зависело всё.

Живцов появился, когда почти все уже собрались и ждали только его, беседуя между собой. Три генерала, один побритый мужчина в гражданском фраке с очень любезным выражением лица, один адъютант, человек с большим влиянием, стояли и сидели вокруг круглого стола.

Лица этих особ были отмечены типом, который выработала русская неволя. Во время правления короля Бомбы в Неаполе было сделано замечание, что урядничий неаполитанский тип был неслыханно похож на русский. Деспотизм влияет на дух, через него воздействует на тело и в действительности производит соответствующие изображения. Среди огромного космополитичного сборища сразу узнаешь русского бюрократа или урядника. Аристократические физиономии со всего мира похожи друг на друга, потому что наследственная праздность изнеживает и превращает русского пана в красивую куклу, которому кандалы никогда особенно не докучают, потому что он принадлежит (как Муравьёв, не повешанный, а вешающий) к тем, кто в них заковывает, но их не носит. Русского пана узнать труднее, он, хоть по внешности больше человек, но урядника и солдата по уничтоженному в них человеческому достоинству и выработанной лисьей хитрости распознать легко. Деспот с низшими, он пресмыкающееся перед властью. Постоянная борьба с собой, чтобы победить свою человечность и его чувства, придаёт ему нечто удивительным образом смешанное из ничтожества и грязи.

Вы скажете, что мы суровы; да, потому что в этих существах даже от самых страшных ужасов их роли никогда не пробудились человеческие чувства.

И тут на лицах собравшихся гостей можно было заметить отметину нескольковековых кандалов. Хотя они были в своём кругу, хотя были почти равными друг другу, и здесь ещё не забыли роли придворных, потому что одни имели где-то наверху больше влияния, другие меньше, взаимно нуждались друг в друге; впрочем, одни другим не доверяли, завидовали, под внешней близостью скрывалась хитрость невольников. Достаточно в главных чертах набросать действующих лиц.

Живцов больше выглядел человеком, чем другие; это был русский, но самого лучшего типа, нравственно испорченный, распутный, но мягкий и чувствительный. Он не имел много характера, потому что деспотизм никому его иметь не позволяет, но имел много сердца, которое в нём чудом сохранилось.

Рядом с ним стоял хозяин, лысеющий мужчина с обычным лицом, на нём ничего нельзя было вычитать, ничего угадать; жизнь там работала на то, чтобы закрыть от света то, что делалось в душе. Это был генерал, но из того общего рода, который не поддаётся определению. Мы назовём его по имени Иван Иванович. Однако не следует думать, что общее название скрывало обычного человека. В России самые известные люди работают на то, чтобы в них никто не угадал опасный талант. Пустота часто скрывает дорогие золотые копи.

Как раньше евреи скрывали свои сокровища, тут часто невольники должны скрывать свои таланты; их бы задавили, если бы они головой вышли за официально допущенную норму.

Другой генерал был маленький, кашляющий граф-немец, человек изношенный, бледный, подвижный, но в претензиях. По примеру Адлерберга у него были накрашенные чёрным цветом волосы и бакенбарды, и был очень аккуратный костюм. Он слыл великим политиком, сильным главой, жалел, что ему не досталась дипломатическая служба, иногда что-то, дремля, читал, и у него было полно банальностей к услугам в разговоре, которыми для поверхностных представлялся глубоким. Его ум, как волосы, так же был покрашен и заимствован.

Наконец, третий генерал был плечистый, огромный, в Николаевском роде, с большим лицом, с широкими плечами, он имел привычку над всем смеяться и на каждую вещь повторял: «Глупость». Для совещания он был хорош потому, что превозносил его результат и разносил, не ослабляя его, потому что был не в состоянии добавить ничего своего.

Адъютант происходил из аристократического рода, черты его были красивые, хоть заранее увядшие, много гордости в них, а для равных рассчитанная отталкивающая вежливость, которая не даёт никому слишком приблизиться. Взглянув на него, вы чувствовали, что он причислял себя к голубой крови.

Последним и, может, наиболее интересным, был гражданский чиновник, лицо без единого волоска, без выражения, бледное, трупное, но очень сморщенное, вырезанное, как слишком растянутая и поношенная перчатка. Петербургский климат испортил ему печень, он был жёлтый. В глазах поблёскивали огонь и смекалка, которые где-то стёрли с лица привычка ко лжи и хитрости.

Сын попа, ребёнок собственных усилий, Артемьев стремился к высокой должности, работая на две стороны. Он ненавидел аристократию, которой не мог простить то, что, несмотря на то, что иногда целовало руки его отца, однако, принимало его в приёмной. Демократ, а скорее, демагог в душе, он скрывал свои убеждения, когда было нужно; когда было можно, он показывал их… а стремился к власти через ловкие услуги, то в перевороте, в котором, однако, деятельного участия принимать не хотел, пока не победит. Он хотел революцию, но не думал стать революционером, предпочитал, чтобы другие его в этом заменили.

Вот и весь состав этого кружка, который своим прибытием увеличил Живцов. Он подошёл к столу, бросил шапку и начал с просьбы продолжать дальше начатые прения.

Граф, немец, немного обращая внимания на Живцова, говорил дальше:

– Это напрасно, нечего даже искать средства и ломать себе голову, чтобы их успокоить. Поляки хотят вернуть всю свою былую Польшу… а пока у них её не будет, не успокоются. Их нужно притеснять и мучить; пока царствовал император Николай, а распоряжался Пашкевич, они всё-таки сидели тихо.

– Я тоже того мнения, – прибавил князь-адъютант, – стрелять, бить, вывозить и слишком законом себя не связывать… делать, что нужно… necessitas frangit legem.

И он рассмеялся собственной латинской цитате, услышав которую остальные собравшиеся были чрезвычайно удивлены; по лицам было видно, что её никто не понимал. Только немец сделал такое выражение лица, точно она не была ему чужда, но для того, чтобы сойти за более сведущего.

Иван Иванович поднялся со стула.

– С вашего позволения, – сказал он, – это хорошо советовать, но всё-таки мнение в самой России… в Европе.

– Плюнуть на Европу, – порывисто прервал плечистый.

– А что касается России, – прибавил адъютант, – ручаюсь, что через месяц там будет такие треволнения, что если бы мы раздавили Польшу всмятку, нам бы аплодировали от всего сердца.

И он искоса поглядел на Артемьева, который усмехался.

– Поскольку мы проводим совещание, – сказал, садясь, Живцов, – позвольте и мне сказать слово. Я давно знаю поляков, я прожил с ними часть жизни; это народ, которого мы силой и мощью не возьмём, но только нужно уметь его принимать, и он станет мягким, как барашек. С ними нужно быть искренними, открытыми и добродушными, только поласкать их, польстить, подкупить любезностью… так можно больше сделать, чем карабинами и штыками…

Все громко крикнули, а громче всех Артемьев.

– Господин генерал, – сказал он, – этот способ пробовал император Александр I, а что он сделал? Только неблагодарных. Это ни к чему не пригодилось. Петлю им на голову. Вот это поможет, это по-нашему!

– Этот способ пробовал император Николай, а чего он добился? – спросил спокойно Живцов.

– Очень много, тридцать лет спокойствия, – произнёс адъютант.

– А кто из вас мне докажет, что мы не ответим за эти тридцать лет видимого мира? – сказал Живцов.

– Нет, нет, нет, – воскликнул гражданский, – об этом и говорить нечего. От их революции только одно спасение – безжалостный карабин в руках безжалостного солдата.

– Но получится, что мы умеем бить, а не умеем управлять, – ответил Живцов.

– Скорее то, что они не те люди, которыми можно управлять; их бить и бить нужно, – воскликнул гражданский.

Замолчали, адъютант, расстегнув сюртук (что при генералах было признаком большой независимости характера), прохаживался по салону.

– Никаких уступок, вот до чего довела нас достойная трусость Горчакова, и не кстати появившаяся диарея желудка; дать им капельку, завтра потребуют больше, больше и больше, и наконец скажут нам, как Замойский императору: «Уйдите из Польши, тогда будет спокойно!» Нет, задушить это поколение, два, три, а новые воспитать на русских, и всё. Пока эта национальность будет существовать, Россия не дождёться мира.

– Ваша светлость, вы вырвали это из моих уст, – сказал гражданский, – могу гарантировать, что такое, а не другое, мнение во всей России. Газеты отзываются в этом тоне; правительство, если бы даже хотело, не может поступить иначе.

На эти неосторожные слова повернулись немец и Иван Иванович; Артемьев заметил, что подстрелил огромную муху.

– А! А! – сказал рьяный читатель прусских юнкерских газет. – Граф, что же за ересь вы изрекли? Мы и правительство должны пойти под власть мнения и прессы? Мы бы хорошо себя показали…

– Но мнение и пресса будут сильно поддерживать правительство, – сказал Артемьев, путаясь.

– Благодарю, – ответил немец, качая головой. – Правительство обойдётся без мнения и прессы, чтобы создать себе новую силу, за управление которой потом ручаться не может. О, это было бы очень неосторожно!

Артемьев стиснул губы и начал отходить.

– Но кто же говорит о силе? Сколько правительство даст и посчитает нужным нам уделить… то есть, я ошибаюсь, прессы, силы… столько её у нас будет. Всё-таки разумеется, что… что в этом может быть… некоторого рода опасность… но фальшивой меркой чужих государств не измеряйте нашу святую Россию, в России повиновение власти – в крови, у нас никто его нарушить не может.

Беспорядочный разговор на мгновение прервался, Живцов начал его заново.

– Моё мнение не перевешивает, как вижу, – сказал он, – вы поступите, как решит большинство, которое не будет на моей стороне, но я убеждение не сменю. Россия покрывает себя позором преследования, обливается кровью, становится отвратительной для цивилизованных народов, а таким образом жестокостью и притеснением ничего с поляками не сделаешь. Хорошо это было для черкесов, но здесь мы не на Кавказе; это наше несчастье, что в Вологде, в Тифлисе, Оренбурге и Варшаве хотим править одним способом.

Сказав это, он встал, и последовало молчание, прерываемое шёпотами. Живцов задумался, не удосуживаясь дольше убеждать соратников, а Артемьев через мгновение попрощался и вышел. Он явно был смущён тем, что напрасно выдал свою мысль.

С поникшей головой, кислый, пошёл он в Английский отель, в котором стоял. Русский слуга по шляпе и походке угадал плохое настроение своего господина, за которое пришлось бы расплачиваться, если бы, на его счастье, кто-то ожидающий Артемьева в его квартире не отвёл этих молний, принять которые Саша уже готовился.

На пороге двери, ведущей в комнату, стоял господин в вицмундире канцелярии, начисто выбритый, маленький, красный, чернявый, видимо, канцелярская крыса, с наполовину лисьим, наполовину добродушным выражением лица. Был это старый школьный товарищ Артемьева, который талантом и смекалкой достиг выдающегося положения в третьем разряде, когда Никифор Петрович занимал едва второстепенное и то выпрошенное место.

– А, это ты! – воскликнул, входя и не снимая шляпу, урядник. – Я с нетерпением ждал, чтобы с тобой увидеться и конфиденциально поговорить. Эй, Саша, сходи в город посмотреть на тех красивых полек, которые так тебе понравились, а нас оставь одних. Садись, Никифор Петрович… садись. Ну! Как поживаешь? Как тебе здесь? Говори! Мне всё интересно.

Никифор начал беседу со вздохов.

– Что? Ты не доволен? Пенсия хорошая! Город спокойный!

– А! Александр Александрович, я бы предпочёл сидеть в Москве, хоть за более маленькую зарплату… это не наш мир!

Артемьев иронично рассмеялся и прошептал:

– Да, но тут можно сделать много для нашего мира.

– Да ну! После ста лет владения мы ещё должны эту несчастную Польшу завоёвывать!

– Ты не понимаешь меня, – сказал Артемьев, – Польша для нас сегодня важна иначе. Видишь…

Тут он прервался и подумал. Потом вдруг спросил:

– Никифор Петрович, разве ты такой, каким был? Скажи правду. Так же, как раньше, ненавидишь нашу аристократию и дворян? Хочешь ли, чтобы святая Россия расцвела молодой жизнью?

– О, Боже мой! – складывая руки, сказал Никифор. – А как этого не хотеть! Я сын купца, ты сын попа, мы хорошо помним, как дворяне обходились с нашими отцами; если бы пришёл день справедливости, и… и…

– Он придёт, но его приход нужно ускорить умом, – воскликнул Артемьев, – это в наших руках, понимаешь? Если Польша успокоится, если ей дадут, чего она хочет, сблизятся с ней, помирятся… мы навеки пропали. Нужно не дать им договориться, доказать, что поляки были, есть и будут бунтовщиками, возмутить против них всю Россию, двинуться на них… Правительству в этом игра, отпустит нам поводья… а потом… их уже не схватить. Мы раздавим Польшу, но вместе и наших бояр… Сначала мы это сделаем в Польше с холопами, что после этого у нас нужно будет сделать… вон дворянство! Мы дадим силу народу, а этой силой перевернём всё, что будет нам препятствовать. Понимаешь?

Никифор, оглядываясь, только кивнул головой.

– Ведь здесь есть такие великие люди, что думают смягчить поляков; это нельзя разрешить, нет, не допустим этого. Только беспокойство в Польше может дать нам свободу. А чем нам навредит то, что мы одновременно справимся с двумя врагами? В наших интересах со всех сторон мутить, давить, душить и не дать навести тут порядок. Правительство, будучи с ними в хлопотах, отвернёт от нас глаза, мы тем временем потихоньку выхватим у него то, что получится… и приготовимся к освобождению. Нашим журналистам уже сегодня разрешено больше, чем было… им нужно мнение, чтобы заслониться им перед Европой… мы будем выступать за них. Между тем мы глаз не спустим с нашего дела. Уже достаточно этой неволи народа и нашей.

Артемьев говорил это горячо, прерывисто, прохаживаясь по комнате с папироской в руке. Никифор смиренно его слушал, как подобает мужу двора при государственном муже. Поскольку Алексадр Александрович уже удостоился этого высокого ранга; кто бы его теперь сравнил с тем, которого мы видели в замке мгновение назад, вряд ли смог бы его узнать; так изменился, разгорячился и оживился.

– Я надеюсь, что вы меня поняли, – сказал он через минуту Никифору Петровичу, – мы все должны стараться, чтобы как можно дольше не было в Польше порядка и мира. Такие старые глупцы, как Живцов, сразу бы на это согласились. На что? На что? Войско погуляет, урядники хорошо поживут, а пока здесь шум, мы будет делать своё в России. Заметили бестии, когда мы с Милютиным в сельском комитете приступили у себя к работе, не дали докончить, но теперь пора… пусть тут возмущаются, пусть готовятся.

Он потёр руки.

– Полякам не нужно мешать, – прибавил он, – напротив, напротив, пусть попробуют… я бы им сам дал оружие; они ничего нам не сделают, с ними нет народа, а для нас выбрались в самую пору. Может ли быть лучше?

Он засмеялся, глядя на Никифор Петровича, который был испуган и сидел, удивлённый.

Артемьев прислонил палец к губам.

– Разумеется, – сказал он, – это между нами, домашнее дело… не нужно об этом говорить. Глупые князья и бояре сами нам помогают… не догадываются, а когда опомнятся, будет слишком поздно. Не нужны нам уже Герцен и Огарёв… мы сами справимся. Прежде чем нас задержат, мы так хорошо возьмём на зуб, что узды уже не наденут.

Он говорил это больше себе, чем своему товарищу, который бросаемыми по кругу взглядами показывал какое-то сильное беспокойство. Артемьев был несказанно весел.

– Ну, как вы думаете, – сказал он, садясь, – будет у них революция? Должна быть? Её начал Горчаков, а Белопольский докончит.

– Александр Александрович, – воскликнул Никифор, – я этой вашей глубокой политики не понимаю, я простой человек, мне нужно слушать и писать, что прикажут, – но с Польшей плохо, о, плохо!

– Это для нас хорошо! Слышишь! Отлично! Пусть устроят революцию, пусть она продолжается, пусть намыливают себе глаза помощью Европы, мы задушим их, когда захотим, а тем временем мы приготовимся к великому делу! И не будет в России только холоп и царь… только царь холопский… а боярам…

Он провёл рукой по горлу и рассмеялся.

– Наше дворянство уже придушено, – прибавил он, – поглупело… оно не сможет противостоять, когда мы начнём патриотично шуметь на поляков, должна нам помогать ещё, оно даже не заметит, что речь идёт о её шкуре… тем временем мы наточим ножи…

– Александр Александрович, вы великий человек! – крикнул Никифор, складыва руки. – Но они, о! Они не глупцы.

– Они вовсе не глупцы, но избалованные дети, – ответил Артемьев, – им кажется, что их ничто сокрушить не сможет, что они – опора трона, а не видят, что для них в святой России нет места. Эта аристократия – это немецкое понятие… на что нам эти трутни? Царю они не нужны, они улыбаются Европе, им по вкусу цивилизация, а мы сделаем новый свет, русский свет, наш. Сгнивший запад перевернём, завоюем инфантильные народы… плюю я на их Европу… Но ты что-то вздыхаешь, – сказал он, улыбаясь, – плохо тебе тут, Никифор Петрович?

– Всё-таки нехорошо, – шепнул советник двора, – я чувствую себя будто среди врагов, ни дня спокойного, ни ночи, не могу понять их, чего хотят.

– Но я тебе говорю, что нам и не надо об этом заботиться, лишь бы мутная вода и как можно дольше… И поэтому, – прибавил он тише, – я хотел вызвать тебя на разговор, помни и учи других, не давайте правительству сближаться с поляками, мешать революции или подавлять её слишком рано; наше дело, чтобы это продолжалось как можно дольше.

– Понимаю, – ответил Никифор, – понимаю.

– Вы в канцеляриях можете больше, чем нам кажется. Наши генералы и бояре – бездельники, сами ничего не делают, ни о чём не думают, с ними всегда можно вести, как нам нравится… лишь бы уметь. Секретарь сделает, что хочет… пустить к своим, чтобы всевозможными способами кашу тут как можно дольше готовить. Мы будем помогать вам через посредство московских газет. В России правит царь, все кланяются двору и господам, но всё делают те, которых никто не видит. Они носят мундиры и погоны, а власть имеем мы. Её нужно укрепить и ещё увеличить… понимаешь?

Никифор только покивал головой.

– Я буду знать, что делать, – говорил петербургский чиновник, – вы мне тут помогайте. Одно слово: не допустить, чтобы они успокоились и помирились, оттягивать, не ласкать, а раздражать их, не исцелять, а ранить, колоть, раздражать… год, два, и вы увидите, какую мы добудем силу. И глупцами же мы будем, если позволим потом её у себя вырвать!

Он говорил с возрастающим энтузиазмом, когда в дверь постучали.

– Неужели этот глупый Саша так быстро вернулся? – сказал он нетерпеливо и пошёл отворять.

Но сверх ожидания, вместо навязчивого лица слуги, он увидел побелённое и слегка нарумяненное личико, прелестное личико улыбающейся женщины, лет тридцати, может, очень нарядной и страшно благоухающей.

Она посмотрела на него молча с порога и громко рассмеялась.

– Александр Александрович так хорошо помнит своих старых приятелей? – воскликнула она, подав ему руку. – Как это? Вы не узнаёте меня?

– А, простите, Мария Агафоновна! Это вы! Это вы!

– И от нетерпения увидеть вас, подвергая себя позору, я сама пришла пригласить вас на ужин. Нам нужно поговорить… – шепнула она ему на ухо. – Я живу неподалёку на Краковском… номер… первый этаж, жду вас вечером.

– Я с трудом верю своим глазам. Что вы тут делаете?

– Я вам скажу… я здесь недавно… я была за границей. Спрашивайте обо мне под именем госпожи de la Rue, мне было необходимо изменить его, понимаете? Я жду вас в восемь часов.

Артемьев церемониально проводил её прямо на лестницу, шепча потихоньку: «Артемьев», – и, задумчивый, вернулся назад, потирая волосы.

– Всё-таки хорошо, что она здесь, – сказал он Никифору. – Вы не знаете Марию Агафоновну?

– Я? А откуда?

– Да, правда. Женщина больших способностей! Пока ещё служит красота, хотя значительно постарела и не такая уже свежая; она сумела обеспечить себе кусок хлеба, соединяя два ремесла и два таланта. В третьем отделении у нас нет урядника лучше, чем она.

Никифор был поражён.

– Как это? – спросил он.

– Ну, что удивительного? Женщины очень полезны, особенно молодые, красивые, хорошо воспитанные и умеющие играть всевозможные роли. Мария Агафоновна живёт в самом лучшем тоне и собирает… ручаюсь, что собирает… Всегда найдёт такого, кто оплачивает расходы, а пенсию можно сэкономить. Умная женщина… Если нужно донести что-то важное и секретное, – шепнул он, – смело можете через неё переслать ко мне, я оставлю вам её адрес. Хорошо сделали, что её сюда приманили. У поляков нежные сердца, а она отлично сыграет роль француженки и их подруги, когда захочет. Всякую роль, какая ей понравится, она может сыграть отменно. Нет человека болтливей её, мы будем через неё всё знать. А вы, – добросил он, – держите язык за зубами.

– О! О! Ведь вы меня знаете, – рассмеялся клерк, – я не умею болтать, если бы даже хотел.

И он пожал плечами.

Они обменялись рукопожатием.

– Перед отъездом мы ещё с вами поговорим, – сказал, прощаясь с ним, Артемьев, – есть содержание, всё хорошо, постараюсь добиться для вас повышения в Петербурге, или премию.

* * *

Мы бы напрасно пытались описать жизнь этой очаровательной дамы, которую Артьемьев величал Марией Агафоновной, и которая сама назвалась мадам de la Rue; от глаз профанов её прикрывало слишком много таинственных занавесов. Спрашивая о ней тех, кто её знал, можно было получить две или три настолько разные биографии, которые настолько друг с другом не согласовывались, что все походили на ложь. Согласно чьему-то мнению, она была родовитой француженкой, для других – итальянкой, для многих – русской, а небольшое число угадывало в ней польку… или доказывали, что её мать была родом из Варшавы.

Такая же неопределённость царила относительно её общественного положения. Была ли вдовой, замужней, в разводе, или панной, никто толком не знал; говорили о каком-то муже, которого никогда не видели глаза… зато вспоминали о нескольких очень реальных любовниках и покровителях разных национальностей.

Одни знали Марию в Париже на довольно хорошем тоне, другие – в Петербурге с очень прекрасным салоном, в котором вечерами отдыхал один из министров, третьи – в Варшаве, в скромном, но со вкусом меблированном апартаменте. Мария чудесно играла на фортепиано, пела с большим умением, хоть немного уставшим голосом, читала много французских книг, имела многочисленную переписку, наносила и получала тайные визиты, неожиданно выезжала и возвращалась.

Она была похожа на артистку; все, кто имел счастье или несчастье к ней приблизиться, соглашались в том, что она была восхитительной, однако, в конце концов каждый восхищённый уходил от неё грустный, а многие говорили, что Мария после расставания была для них ещё более дорогим существом, чем во время самого безумия. Какое значение следовало придавать этому слову, мы оставим догадливости читателей.

Связи Марии de la Rue, с настоящим именем которой исследователи не соглашались, были очень замечательны и весьма разнообразны. Салон её в разные часы дня открывался для лиц самых противоположных убеждений и света; бывали в нём и сильные мира сего, высокие сановники, артисты, урядники, а иногда и золотая, а скорей, позолоченная, молодёжь, потому что сейчас золотой нет.

Вечером прекрасная Мария была сногшибательна, утром сидела в затемнённом салоне, а на улице опускала на лицо вуаль, через которую проглядывали черты удивительно чисчистых линий, чёрные, глубоко посаженные глаза, нос простой и красивый, может, чересчур розовые губы, чуть слишком белое лицо и чудесно очерченный овал его.

Несмотря на эту красоту, Мария прятала руки, почти никогда не снимая перчаток, даже в чёрных и облегающих Ювина; эти руки выглядели несколько большими и не слишком красивыми, а тот, кто имел счастье их видеть, как их Бог создал, не восхищались ими… признавали их некрасивыми, как бы отмеченными тяжёлой работой. Пани de la Rue также старательно прятала ножки, носила длинное платье. Эти маленькие подробности мы описываем для того, что в жизни и они кое-что значат.

Вечером того дня, когда Артемьев был приглашён, на столике заранее горела лампа, а слуга получил приказ не впускать никого, за исключением господина, которого ему отлично описали. Мария ходила по салону в длинном чёрном платье, иногда машинально останавливалась перед зеркальцем, поправляла волосы, но её мысль, очевидно, летала где-то далеко в мире, за пределами всякого предположения.

Когда вошёл Артемьев, она поспешила с ним поздороваться, но голосом, который не выдал ни малейшего чувства.

– Это очень замечательно, что вы здесь, – сказал, кладя шляпу, урядник, – вы могли бы пригодиться в Париже, но и тут не будете сидеть даром… есть дела… Мария Агафоновна… ну? Как вам кажется? Что из этого всего будет? Революция или только такой гнёт, как до сих пор?

– О! Мне кажется, – живо отвечала женщина, – что революции не будет. С чем бы они её устраивали против таких сил? Нужно быть безумцем… и какие-то маленькие вспышки; если бы даже их вызвало отчаяние, в одно мгновение они будут подавлены.

– Что вы говорите! – прервал Артемьев. – Это было бы очень плохо! Очень плохо! – повторил он несколько раз.

– Плохо? – не веря своим ушам, спросила женщина. – Почему?

Артемьев второй раз за день заметил, что как русский заговоры он совсем устраивать не умел, а чрезвычайность положения делала его неосторожным и импульсивным.

– Потому, – сказал он, исправляясь, как мог, – что однажды это гнездо надо уничтожить, что, если двинутся, это будет отличный повод, оправдывающий решительную расправу над ними и искоренение этого ненавистного племени.

Мария поглядела на него с каким-то страхом.

– Я поэтому хотел и была необходимость с вами увидеться, Мария Агафоновна, – сказал, садясь подле неё, Артемьев, – вы должны знать, как поступить. Вы всё-таки видите, что само правительство делает что только может, чтобы вызвать революцию, чтобы сделать её неизбежной. Она нужна ему ради Европы; хотя мы не очень высоко её ставим, она оправдает репрессии и искоренит элемент, в согласии с которым жить невозможно. Напрасно заблуждаться… Николай был прав, желая разрушить Варшаву и обещая её не отстраивать; мы идём дальше, хотим уничтожить Польшу на веки веков.

Женщина была удивлена этим решительным объявлением и на мгновение замолчала… опустила глаза.

– Так хотят в Петербурге, – добавил Александр Александрович, – пусть это будет для вас указкой. Ни их революции, ни помощи Европы мы вовсе не боимся, нужно не только, чтобы вспыхнула, но ещё следует, чтобы разгорелась, расширилась, чтобы временно дала им какую-нибудь надежду, чтобы в неё вошли все те, кто имеют более горячие сердца… и погибли. Тогда Россия надолго сможет быть спокойной.

Женщина чуть содрогнулась, она была упрямым созданием, но женщиной, и имела сердце; этот пересказ плана, исполненного ужаса и мерзости, разволновал её до глубины души. Артемьев говорил что думал, не дорассказал только того, какую скрывал программу для России за этим уничтожением Польши.

– Вы вовсе не должны сдерживать, – сказал он медленно, – напротив, пусть возмущаются, пусть поднимают восстание… Вы видели когда-нибудь сосуд, наполненный мёдом и сахаром, который выставляют для мух? Они летят, влезают в него и уже выбраться не могут. Вот так мы сделаем с ними. Они заблуждаются, что Европа им поможет, сочувствием революционеров всего мира, и попадут в ловушку. Мы понимаем, – добросил он, – что когда правительство играет консервативную и монархическую роль, приобретая себе симпатии тронов и монархов, тем временем журналистика и мнение будут бить в демократический барабан и одолжат Прюдонов, радикалов, либеральных… социалистов. Для Польши будет бессильным сочувствие ультрамонтанов и тех людей, что руководствуются чувством, не зная, куда и где идут. Наша игра отлична, мы должны выиграть. Демократии и либеральным мы скажем: «Польша – феодальная»… горсть шляхты хочет в ней вечно держать в неволе холопа. Правящим мы шепнём: «Они хотят сделать мир революционным, они в связи с европейской революцией!» И демагоги должны нам помогать подавить врага.

Он говорил, а женщина с любопытством на него смотрела.

– Из вас великий Макиавелли, – сказала она робко, – но пойдёт ли это всё так, как вы обдумали?

– Должно! – сказал Артемьев. – Император Наполеон, которого напрасно бояться, князь Наполеон, который много болтает, будут призывать вступиться за Польшу, будто бы двинуться и делать вид, что хотят для неё что-то сделать… но император хорошо знает, что в Польше есть неприязненный ему революционный элемент, не запретит нам раздавить его, поможет в действительности. Неслучайно он правитель.

– Но могут ли поляки так позволить надуть себя? – спросила женщина.

– Они? Нет ни малейшего сомнения, правительство сначала закроет глаза. Они привыкли заблуждаться, английский парламент и французская дипломатия придут нам на помощь. Будет революция; наиболее горячих перебьём, остальных вышлем в Сибирь и…

Тут он прервался; вошёл слуга с чаем.

– Мария Агафоновна, сыграйте что-нибудь, – сказал он вдруг. – Человек, столь занятый политикой, чувствует необходимость освежиться, забыться… помечтать.

– Неохота, мои пальцы одеревенели, – отвечала она. – Вы мужчина, а вас тяготит то, что сейчас происходит, что говорить про меня?.. Вы не поверите, какой я чувствую страх, какое беспокойство, какую жалость!

Артемьев дико рассмеялся.

– А мне всегда казалось, что вы были созданы на политического агента, что вам ничего не стоило пойти на большое дело, обагрить руки кровью… Неужели я ошибаюсь?

– Вы чересчур близко ко мне поставили трупы и кровь, – прошептала женщина, – мне сделалось нехорошо…

– Кто же тут всё ведёт? – спросил он мгновение спустя. – Замойский ли? Шляхта ли? Или предатель Белопольский? Или какие-нибудь другие люди?

– Александр Александрович, – сказала через минуту женщина, – вы и я мы не понимаем, что тут делается, и не скоро поймём. Замойский ненавидит революции, этот человек законности и правды. Белопольского родина не выносит, он ничего бы сделать не мог… никто не поймёт, что и как тут делается… никто не скажет, кто ведёт… Господь Бог или дьявол, и невидимая рука.

– Все-таки за такие дела лишь бы кто не возьмётся? – спросил русский.

– Вы не знаете страны и не понимаете, – воскликнула женщина живо, – вы всегда измеряете его чужой меркой. Вам кажется, что для ведения этого дела так, как это делается в других местах, тут нужно имя, положение, должность, значение. Это не так; в Польше кто горячей и смелей вступится за родину, тот всех за собой поведёт, хоть бы это был десятилетний бродяга в лохмотьях. Будьте уверены, что в этой работе – маленькие люди, но такие, что ради неё готовы умереть.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена. Вы будете искать предводителей по салонам, а кто знает, не в приёмных ли они и не на кухнях ли находятся.

– Но дали бы шляхта и родина вести их?

– Кто поднимет польскую хоругвь, тот пойдёт за ним! – отвечала Мария. – Поэтому так легко предводителей вы не схватите… не поймёте движения… а подавление его будет стоить тысячи жертв.

– Тем лучше, – сказал Артемьев, – и нужно, говорю вам, нужно, чтобы оно протянулось как можно дольше. Мы могли бы их подавить за несколько дней, но мы предпочитаем год, два, чтобы только переловить всё, что есть в Польше польского…

Он не рассказал, что думал, а в душе только сказал себе: «Тем временем будем готовить восстание в России!»

Разговор шёл так отрывисто, без пыла с обеих сторон, потому что было видно, что, несмотря на близкую связь этих людей, что-то их друг от друга отделяло. Мария хотела его изучить, он пытался навязать ей свой план; оба ещё не особенно искренне исповедались перед друг другом. За чаем говорили о Петербурге, о Москве, о старых знакомых, но Мария Агафоновна тщетно пыталась что-то ещё вытянуть из этого человека, который, вроде, был открытым и искренним, а на самом деле главную свою мысль старательно от неё скрывал.

Он не смел довериться слабому существу, в испорченность и продажность которого верил, но всегда опасался в нём женщины. Ему с трудом удалось привить ей то убеждение, что не стоило мешать восстанию, что нужно было его вызвать, разжечь и расширить. Наконец она замолчала и слушала, а ему казалось, что её вполне приманил на свою сторону и победил.

После чая Артемьев поглядел на часы и очень быстро попрощался, шепнув потихоньку несколько слов, в которых было, может, обещание петербургской протекции. Дипломат убил в нём на этот раз дамского угодника, склонного к кокетству, Мария никогда не видела его таким холодным.

Когда за ним закрылась дверь, она пожала плечами, провела по лицу рукой и, словно разбитая, упала на кушетку.

Эта женщина не была легкомысленной, как показалась вначале, очевидно, какое-то беспокойство нахмурило её лицо, что-то пульсировало в высохшем сердце.

Она поглядела на часы: было одиннадцать… она позвонила, вошёл слуга, она велела ему забрать чай и позвать гардеробщицу, громко объявив, что немедленно хочет лечь. Она сразу прошла в спальню и быстро с каким-то нетерпением начала раздеваться, отправив младшую и прося её на следующее утро не приходить будить её слишком рано. Она бросилась на кровать, взяла книжку, хотела читать и бросила её на пол; через мгновение она вскочила с постели, послушала шелест в соседней комнате и заново начала одеваться.

Она отворила шкаф, ключ от которого был у неё, достала из него мужской костюм и с нетерпением стала натягивать его, поглядывая в зеркало. Описывая внешность Марии, мы забыли добавить, что её волосы были коротко пострижены. Это ей облегчало преобразование в молодого человека, только со слегка уставшим лицом. Она быстро надела на себя новый костюм, чёрный сюртук, тёплый плащ, меховую шапку и, запалив маленький фонарик, который легко могла спрятать под полой плаща, потихоньку вышла из дома, ключ от него забрав с собой.

На лестнице она никого не встретила; осторожно отворила дверку в воротах, прикрыла её и живо пошла по улицам. С Краковского она перебежала на Новосенаторскую, к счастью, не зацепленная ни одним из проходящих патрулей, там она снова достала ключ и вошла в небольшой дом, в окнах которого уже было совсем темно. Она быстро прошла по, несомненно, знакомым ступенькам, попала на третий этаж и там, запыхавшаяся, она оперлась о стену и постучала в дверь… таким образом, по которому было легко понять, что её ожидали.

Спустя мгновение за дверью послышался шелест, одна её половина открылась и женщина поспешно вбежала. Квартира была маленькая, неэлегантная, но чрезвычайно милая и приятная; любой по ней узнал бы, что её хозяин имеет в душе чувство прекрасного и порядка. На маленьком столике, заваленном бумагами и книжками, горела лампа, рядом с ней стоял увядший букет цветов, но красивый. В тени виднелось открытое фортепиано, софа, на которой лежали ноты и несколько книг, стояло несколько ваз с растениями, среди зимы так приятно напоминающими о весне и тепле.

Хозяин квартиры стоял в утренней одежде, с сигарой в руке; это был красивый, не очень уже молодой мужчина с серьёзным лицом, немного лысый, но полной значения физиономии, озарённой мыслями. Нельзя было удивляться визиту, взглянув на него; у него был такой симпатичный взгляд, такая красивая улыбка, такое выражение силы и спокойствия царило на его лице.

– Это я! Это я! Это всё ещё я! – сказала по-польски Мария, бросаясь ему на шею. – Это я, назойливая, невыносимая, бессовестная… по ночам лечу к своему господину, чтобы хоть увидеть его, хоть обнять его, если даже ты меня оттолкнёшь и отругаешь.

– А! Ты стоишь того, чтобы тебя отругали, – сказал, поцеловав её в лоб серьёзно, но нежно, мужчина, – но кто бы посмел за любовь, хотя бы немного безумную, платить ледяными предостережениями? А имел бы я право сказать тебе что-то другое, чем одно сердечное: Благодарю тебя?

– А! Так холодно! Так холодно! – воскликнула женщина, опустила голову на грудь и тихонько заплакала.

– Я не привык играть комедии, – ответил, садясь рядом с ней, мужчина. – Слушай, Мария, ты привыкла к лживым людям, наигранным ласкам, отчаянию обманутых, безумной на первый взгляд любви, холодной в действительности; но верь мне, больше нужно верить моей ледяной на вид любви, чем этим диким конвульсиям. Они – ложь, моя – правда. Вся она в сердце, поэтому снаружи не отражается, её не волнует, как покажет себя, она искренна, она с тобой… она также тихая и спокойная.

– И холодная! О! Холодная! – сказала женщина.

– Нет, но она искренняя и грустная, потому что не имеет завтра… потому что это для тебя осенний цветок, для меня это вечерний лучик, который увянет и сгниёт… скоро… Давайте не будем отравлять остаток счастья, заглядывая внутрь его. Не будем обрывать листьев у цветка, не будем расбирать лучь на синие полосы.

– Ты прав, – прервала женщина, обнимая его за шею, – мы живём без завтра… и забудем о мире…

– Если бы это было можно! – шепнул хозяин тихо. – Но мы, или, скорее, судьба, плохую выбрала для нас минуту! Мы стоим над пропастью.

– А! Правда! – стукнув себя по лбу, воскликнула женщина. – Что ты делаешь? Что слышно?

– Ну, ничего, ты должна об этом лучше знать, чем я, – добавил с улыбкой мужчина и вздохнул.

Женщина покраснела и закрыла руками лицо, а когда он наклонился, чтобы поцеловать её, она легко его оттолкнула и вскочила с софы, заломив руки.

– Что ты сказал? – спросила она. – Что ты думал, сказав эти слова? Ведь ты недавно сказал, что лгать не умеешь? Рассказывай мне всю, хоть горькую, правду!

– Мария! – ответил, медленно вставая, мужчина. – Я не солгу даже для того, чтобы избавить тебя от досады. Я всё знаю… ты тщетно скрывала бы своё прошлое от меня… я тебя люблю и должен был выследить, кем ты была и кем есть. Да! Не отрицай, я не лгу и ты… я всё знаю… знаю… не могу перестать тебя любить и жалею тебя, и содрогаюсь, и что-то меня тянет к тебе… и жалость почти увеличила мою привязанность. Да, – говорил он дальше, – я знаю тебя, боюсь тебя, гнушаюсь и люблю, потому что что-то мне говорит, что в глубине этой души есть ещё чистый уголок, когда ты умела любить… жертвовать собой… и плакать… В чём твоя вина, что злой мир превратил тебя в это чудовище!

Закрыв глаза, Мария упала к его ногам и начала целовать его, хоть он хотел отойти, и напрасно пытался поднять.

– О, господин мой! – воскликнула она. – Благодарю тебя! Ты меня не презирал! Ты меня понял! Я была слабой, я была несчастной, я сомневалась в людях и в себе… Только ты открыл мне свет, только у твоей груди я почувствовала желание добродетели, желание очиститься… и стать достойной тебя. Я не такое чудовище, как ты думаешь, я уже возродилась, или моя сущность возрождается. Верь мне! Верь мне!

– Я верю, – сказал медленно хозяин, – я это чувствую и не нуждаюсь в этих уверениях. Встань, Мария, ты дороже мне кающейся, чем если была бы ангелом; и я чувствую, что подняться труднее, чем не упасть. И, – прибавил он, – я люблю тебя… несмотря на всё, что нас разделяет; я давно знал об этом, и молчал, потому что ждал этой минуты.

– Ты благородный! Ты честный! – сказала она, медленно поднимаясь и пряча голову у него на плече, поэтому ты снисходительный и милосердный, как Бог. Верь мне, что такое слово снисхождения обратит скорее, чем слово презрения и оскорбление. Ты поднял меня и я буду достойной, стану достойной этого благодеяния. Буду служить как верный пёс; верь мне, я маленькое, ничего не значащее и презренное создание, но могу пригодиться.

Хозяин печально улыбнулся.

– Не плати же мне за то, что оплаты не просит, – сказал он, – я сделал это от сердца… только сердцем награждается чувство.

– Да, но всем сердцем, – прибавила быстро женщина, встав перед зеркалом и раздвигая на голове волосы, – смотри, я уже не тот цветок, с которого губы старых распутников пили первые вздохи весны; усталость, мучение, грусть, боль, тоска нарисовали на моём лице преждевременные морщинки, более горькие – на сердце… а доселе я не встретила человека и никого не полюбила – кроме тебя. Ты первый, ты будешь последним и единственным. Я презирала людей, потому что те, кто меня до сих пор окружали, были достойны только презрения. Иногда среди безумия в ком-нибудь из них отзывалось не сердце, какое-то более благородное чувство, но на его продолжительность, как на лучик осеннего солнца, нельзя было рассчитывать. Ни для кого из них я не была женщиной, не была человеком… я думала в отчаянии, что свет пустой, и тех людей, о каких я мечтала, на нём нет… пока не встретила тебя.

– Мария, – сказал хозяин, – не превозноси бедной руины, под остатком которой ты притулилась от слякоти; увы, это только куча щебня покрытая остатком растительности.

Она покачала головой и, улыбаясь, сказала:

– Ты мне дорог таким, какой есть, я не хотела бы ни одного кирпичика из этих руин отдать за самые замечательные новые здания. Но, – прибавила она резко, – время идёт, а я прибежала к тебе не ради одного твоего поцелуя. Слушай! Слушай! Я – ты угадал – оплачиваемый правительственный агент, я следователь и доносчица… сегодня мне даны новые инструкции, ты должен ими воспользоваться. Ты знаешь, чего хотят в Петербурге?

Мужчина с интересом к ней наклонился.

– Говори, – сказал он, нахмурив брови, – хоть твои слова ранят меня как стилеты, но выслушать их должен. Что они говорят? Что думают?

– Они хотят революции и беспокойства; все ли, не знаю, но большая часть этого желает… для вас это может быть полезной указкой.

– В самом деле?

– Клянусь тебе своей любовью! Не подозревай меня! Ужасно бы ранил. Я знаю того, который дал мне приказы, это деятельный урядник третьего отделения, но в то же время активный член невидимого, созданного духом времени, неопределённого и непризнанного революционного общества. Тебе трудно меня понять, – прибавила она, – в России со времени Пестеля и Рылеева нет заговоров, это правда, но как всюду, где перемена есть необходимостью времени, готовятся материалы для восстания и ведут переговоры, дышут одной мыслью, идут к одной цели. Схватить их невозможно, потому что они не связаны друг с другом, но их согревает одна идея, а одним средством инстинктивно идут к цели. Все они прислужники правительства и само правительство тянут в свои сети. Поэтому, может, революция в России, когда наконец созреет, когда к этим материалам сможет подложить искру, вспыхнет такая страшная, такая общая, такая великая, что рядом с ней будет ничем страшное воспоминание о французской.

Революция в России имеет своих представителей в министерстве, на высших государственных должностях, во всех бюро и тянет с собой горячим патриотизмом немощное правительство. Эта партия не объединённая, разбитая, но сильная… хочет у нас революции, хочет восстания, потому что рассчитывает, наверное, что среди паники продвинется на шаг дальше и станет более сильным.

– Увы! – воскликнул Юлиуш. – Если бы мы сумели этим воспользоваться… Но… нам даже некому сказать, не с кем делать, восстание неизбежно, почти свершилось, меня никто не поймёт… будет то, что Бог предназначил для Польши.

– Но не могли бы вы остановиться? – воскликнула женщина.

– Нет! Нас провоцирует страсть, обстоятельства, само правительство и способ, каким в последнее время с нами обходились… у нас нет причин… мы раздражены, слепы! По крайней мере половина страны отлично видит последствия и неминуемое падение, но идёт вслепую, чтобы доказать, что, когда идёт речь о родине, не поскупится. Я прекрасно понимаю, что нам у себя революции нельзя было делать. Но когда я это говорю, меня провозглашают остывшим и трусом. Нет возможности.

– Значит, готовится что-то страшное! – шепнула женщина. – Я чувствую это по их улыбке, подобной оскалу дикого зверя, когда чувствует свежую добычу.

Мужчина ничего не отвечал, но стал грустным.

– Давайте не будем измерять историю нашей жизнью и собственной болью, – сказал он, – если нам суждено погибнуть, тогда погибнем. Мир всё-таки не погибнет и Польша не погибнет, покуда в её лоне будет жить чувство великих предназначений. Мы пропоём вечное успокоение двум поколениям, может, но на могиле мы окрестим новый век.

Мария уже одевалась.

– Что только мне удасться подхватить, принесу, – сказала она, – я предпочла бы умереть с голоду, чем сегодня, когда чувствую в себе более чистую душу, пробираться дальше по этому болоту, но я должна расплатиться с грехами, вытягивая сегодня пользу из моей вины. Поэтому я выдерживаю в этом аду… чтобы принести тебе известие из него; всё для тебя, всё для вас… а потом смерть! Я жила достаточно, не хочу больше!

* * *

Через дверь, открытую за Марией, которая после быстрого объятия исчезла как тень, уже дул только холодный ветер. Юлиуш стоял в двери и смотрел за ней, погружённый в мысли; под веками появилась слеза, не в состоянии скатиться на лицо – её было слишком мало, чтобы потекла собственной тяжестью, слишком много, чтобы высохла в горячих глазах. Долго она так оставалась в распухших глазах, а человек, что её носил, долго не мог прийти в себя; он смотрел в окну на улицу, на проскальзывающий, словно тень, силуэт любимой, к которой, унижение, падение её, страдание, наверное, привязывали больше, чем обычная страсть.

– Бедное создание! Бедное создание! – говорил он тихо. – Чем она виновата? И было там, наверное, из чего создать ангела… мир выковал сатану… и не сумел погасить этой искорки добра, которую Бог влил в неё при рождении. Вот вся награда за её исправление… одна честная слеза, которую тут при мне прольёт, а потом…

Он глубоко задумался: «Потом, может, снова придёт дьявольский смех, отчаяние и неверие… и смерть… ultima linea rerum».

На полу лежала перчатка, он поднял её и старательно спрятал; лампа догорала, он бросился на софу, и в грёзах сон склеил его веки.

Тем временем Мария украдкой проскользнула к себе домой, вошла в спальню, сняла платье, которое закрыла в шкафу на ключ, и, прежде чем упала на кровать, опустились на колени. Она почувствовала необходимость в молитве, а давно её забыла; только горячие слёзы обильно бежали по её лицу, а губы двигались, повторяя отрывочные слова уже давно забытых ею молитв, из которых ни одной вспомнить полностью не могла.

Начинала «Отче наш», «Богородицу», а мысль уходила от этих детских памяток минувших лет. И она встала с дрожью, словно безумная.

– Завтра, – сказала она, – завтра попробую… чудо может быть, есть чудеса… пойду…

На следующее утро она проснулась более весёлой, чем бывала прежде, но в то же время беспокойной. Служанка, которая привыкла развлекать её легкомысленной беседой при одевании, удивилась, что её госпожа почти не отвечала и не поощряла её вовсе, а ещё сильней удивилась, когда, очень скромно убранная, она тут же вышла из дома. Немного любопытствуя, куда та идёт, она выглянула в окно и покивала головой, когда заметила, что она входит в костёл XX кармелитов. Мария очень давно не бывала в костёле, иногда ходила в церковь, иногда в реформатский собор ради музыки; забыла о католическом, хоть тот некогда был костёлом её юности. Возможно, она не знала, какую теперь исповедовала веру, уважала все и была ко всем одинаково равнодушна.

Это продолжалось, пока в её груди не проснулось чувство, которое потянуло её к Богу; тогда она почувствовала, что могла обратиться к Нему с просьбой только там, где когда-то молилась со слезами в лучшие годы детства. В костёле её охватили воспоминания… и, встав со страхом, с дрожью на колени, она уткнула лицо в ладони и начала горько плакать. Она вспомнила тот же костёл и себя на его холодном полу, на коленях, в бедном платьице, с матерью; ей в голову даже живо пришёл цвет того платьица и старый платочек, который покрывал плечи, и заштопанные чулки, и немного поношенные башмачки, которые, стоя на коленях, старательно закрывала халатиком, чтобы их не заметили.

Она уже в то время стыдилась честной бедности! А теперь, теперь пришла в атласах, в бархате, в дорогой шубке, так красиво одетая… даже счастливая в душе, всё-таки униженная перед Богом и незаслуженным счастьем, и роскошью, которая её окружала.

Немного поплакав, она поднялась, почувствовала себя легче, чувствовала, что эти слёзы унесли с собой какую-то маленькую частичку душевного гнёта; она вышла ободрённая, но с дрожью.

У ворот костёла старая баба вытянула к ней руку.

– Прекрасная пани! Подай бедной, чтобы помолилась за твоё счастье, грошик, дорогая пани!

Мария вынула злотовку и смиренно положила её на руку сморщенной старушке, которая сразу начала живо молиться, благодаря.

Помаленьку, хоть, очевидно, всё более беспокойная, шла женщина, словно вспоминая что-то давно забытое, и направилась в Старый Город, на рынке которого тиснутся дома, которые помнят более давние времена. Тамошнее бедное население как бы сраслось с домами, там живут традиции, там ещё более новый обычай не изменил старой жизни… есть семьи, которые в течение нескольких поколений не покидали тёмных углов своих жилищ, разве что в ещё более тёмные могилы на кладбищах.

Мария, искавшая какое-нибудь прошлое, видно, всю надежду возлагала на эту привязанность людей к стенам.

Она остановилась перед одним домом с двумя окнами с фасада и долго на него смотрела. Над входом стоял едва заметный аист, замазанный краской, которой он был покрыт испокон веков; она помнила его с детских лет и эту дверь с решёткой сверху, и исхоженную каменную лестницу у порога, и зарешечённые нижние окна, и чердак с его тремя балкончиками, и хоруговку на крыше с 1701 годом; она стояла перед входом и не смела зайти внутрь; на пороге появилась молодая девушка с пустой лейкой.

При виде этой красивой дамы, неподвижно стоявшей, разглядывающей, она также задержалась с детским любопытством.

– Как твоё имя, моя девочка? – спросила её Мария дрожащим голосом.

– Моё, пани? Эмилия.

– А ты живёшь в этом доме?

– Так точно, Под аистом, пани.

– Давно?

– О! Я тут с начала жизни, потому что здесь родилась.

– А не слышала ты когда-нибудь о некой… о некой… – сказала она глухим голосом, – о Бартоломеевой?

– Да это ж моя бабка…

– Твоя бабка? – спросила живо Мария. – Старая Бартоломеева Животова?

– Так и есть, пани, мать моего отца!

– Живёт, слава Всевышнему, хоть немного обессилила, но ещё даже ходит в костёл Св. Яна каждый день на святую мессу, и скоро должна вернуться.

– А! Значит, её нет дома? – вздыхая немного свободней, спросила Мария.

– Вот, идёт бабушка, идёт, хоть с палочкой, но резво.

С другой стороны рынка показалась в эти минуты согбенная фигура старушки, которая шла довольно бойко с книгой под мышкой. Она была одета в тёмную одежду, на белый чепчик был накинут широкий платок. Черты её сморщенного, увядшего лица были как бы умершими и застывшими.

Старушка шла знакомой дорогой, устремив глаза в землю, не глядя перед собой, задумчивая, погружённая в себя… будто уже не принадлежала миру живых.

Мария с уважением уступила ей дорогу, дрожа, и, кивнув девочке, чтобы ничего не говорила, что Эмилька отлично поняла, подождала, пока старушка доплетётся до порога. Только там, подняв голову, она заметила внучку.

– А ты, маленькая, – сказала она, лаская её по подбородку, – что тут делаешь? Гм? Может, напрасно глаза таращишь? Зачем ты сама вышла за водой? Кувшин для тебя такой тяжёлый, могла Агата принести, а ты бы чулок шила.

– Эй, бабушка! Хочется хоть проветриться! А тут вода под боком, из окна видно; не убегу далеко.

– Только сразу возвращайся, – сказала старуха со вздохом, – и не играй, не играй, дитя моё… это ни к чему.

Когда Бартоломеева медленно поднималась, отдыхая, на верх, Мария, немного её пропустив, пошла за ней шагом, однако, может, менее уверенным, чем старушка, которая отдыхала на поворотах лестницы, но ещё не достаточно имела сил, чтобы, взявшись за перила, без палки взобраться на эту вышину. Лестница была тёмная, но она столько лет по ней ходила, что уже могла пройти её на ощупь.

Аж на третьем этаже старушка отворила дверь и медленно вошла в квартиру; Мария осталась на лестнице, долго колебалась, сердце её билось; облокотившись на стену, она ждала сама не зная чего. Сзади послышались учащённые шаги девочки, возвращающейся с водой, может, быстрее, чтобы увидеть эту красивую даму и узнать, зачем она спрашивала о Бартоломеевой, когда Мария ещё стояла. Эмилька даже её опередила, оглянулась и с удивлением заметила, что та идёт за ней. Дверь открылась и в неё вместе с девушкой вошла одетая в чёрную одежду женщина.

Поначалу, когда Бартоломеева, увидев её, хотела встать со старого стульчика, на котором сидела, прибывшая не могла даже говорить и объяснить, зачем пришла. Старушка долго в неё всматривалась с каким-то страхом и сильным волнением… долгое молчание должно было подтвердить некоторые домыслы, потому что она велела Эмильке немедленно уйти в другую комнату, прежде чем Мария открыла рот.

Это бледное омертвевшее лицо старушки покрылось румянцем, потом почти трупной болью, и она упала на стул. Обе молчали; Мария медленно сложила руки и, ещё ничего не говоря, опустилась на колени.

– Матушка! – воскликнула она. – Матушка, отпусти мне мои вины!

Бартоломеева поднялась со стула, выпрямилась и сильным голосом воскликнула:

– У меня нет дочери! У меня нет дочери!

– Христос простил Магдалину…

– Христос был отцом, – сказала Бартоломеева, – у меня нет дочери! Я давно её похоронила.

И она закрыла глаза.

Тогда женщина приползла к ней на коленях, плача.

– Моя дочка, – крикнула с всё возрастающим гневом Бартоломеева, – моя дочка не ходила в атласах и бархате, а в простой, честной рубахе… и в серой одежде. Ты ошибаешься, если хочешь найти здесь мать!

– Ещё раз, ещё раз, дорогая матушка, прости, я возвращаюсь к тебе со скорбью в сердце.

Старушка не отвечала, только движением руки, будто хотела её оттолкнуть от себя, отмахивалась от женщины.

– Иди себе туда, – сказала она с усилием, – где провела столько лет жизни, у меня нет ребёнка; когда последний раз за моей дочкой закрылась дверь, в своём сердце я забила её гроб, молилась как по умершей. Иди отсюда, иди и не позорь чистого дома нечистым дыханием.

Она договаривала эти слова, когда на пороге показался мужчина высокого роста, одетый в ремесленный фартук; открыв дверь и увидев сцену, которой сразу понять и угадать не мог, он стоял как вкопанный.

Женщина, стоявшая на коленях, услышала скрип двери; старушка почувствовала сына, глубокое молчание прервало разговор. Мария встала. Перед ней был мужчина среднего роста, с суровым лицом, который с интересом, но с какой-то насмешкой её рассматривал. С ног до головы он мерил её взглядом, а презрительно искревлённые губы, казалось, выражают чувство какого-то отвращения.

Старушка обратилась к нему взволнованным голосом:

– Это ты, Людвик! Объясни же этой красивой даме, которой вздумалось признать себя моей дочерью, что у меня нет другого ребёнка, кроме тебя.

Столяр вновь измерил взором покрасневшую женщину.

– Идите туда, откуда пришли, – сказал он, – разве вы могли бы вашу красивую салопу испачкать в этой грязной, убогой квартирке? Тут не место вам. Разве старая честная пани Бортоломеева может быть матерью такой большой пани, какую вы из себя строите! Не родит сова сокола!

И он указал ей на дверь, многозначительно хмуря брови. Мария подошла к нему и хотела взять его за руку, но ремесленник убрал её.

– Не прикасайтесь ко мне, – сказал он, – вы можете испачкаться.

– Брат! – тихо шепнула Мария. – Не зли на меня мать, ты не осуждать бы меня должен, но помочь бедной. Ведь я пришла просить только прощения, униженная, несчастная, ведь ты чувствуешь, что я страдаю, а кто оттолкнул страдающего, тому Бог засчитает жестокость!

– Ну да! Но Он также засчитает той, что покинула мать и терзала её сердце, и отреклась от своего гнезда, дабы жить более весёлой жизнью с чужаками. Он засчитает наши слёзы, слёзы матери и поздние детские слёзы.

– Брат, – сказала ещё раз Мария, – помни, как бы ты не пожалел о своей жестокости.

Она произнесла это, рыдая, а ремесленник явно смутился, поглядел на старую мать, которая плакала, – и все замолчали.

Затем женщина открыла лицо и покрасневшие от слёз глаза, со смирением отходя к порогу.

– Бог меня сюда привёл, – сказала она медленно, – чтобы я получила заслуженное наказание, а матери и брату дал в сердце чёрствость, чтобы они исполнили его для меня. Да, я заслужила его и принимаю… и благословляю вас… оно, может, снимет с меня хотя бы каплю огорчения, от которого я страдала и страдаю. Да будет воля Божья! Будьте здоровы, иду туда, откуда пришла, не увидите меня больше. Я не достойна минуты пробыть под честной крышей, которая видела вашу работу и слёзы, пролитые по ребёнку. Пусть Бог даст вам забыть о несчастной, которая никогда…

Тут плач прервал её речь, она открыла дверь и медленно вышла, но в то же мгновение Бартоломеева вскочила со стула, побежала за ней и на пороге обняла её, рыдая и повторяя:

– Дитя моё! Дитя моё!

При этом зрелище смягчился и Людвик; из его глаз покатились слёзы, он робко приблизился.

Говорить не могли. Мария ослабла и упала на стульчик, стоявший у двери.

– Воды! Воды! – сказала старушка.

Должно быть, Эмилька была за дверью, потому что едва та крикнула, она вбежала со стаканом и окропила из него бледное лицо Марии, которая со вздохом пришла в себя.

– Пути Господни неисповедимы! – сказала заплаканная Бартоломеева. – Всю святую мессу я думала только об этом потерянном ребёнке… она всю дорогу появлялась перед моими глазами. Я думала, что, пожалуй, умер.

– А! – сказал Людвик. – И мне давно не иначе казалось, только, что, верно, её уж на свете нет; ну, кто бы сказал…

И все всплакнули. Только Эмилька, плохо понимая эту сцену, стояла со стаканом, глядя то на эту красивую даму, то на отца и бабку.

Так счастливо закончилась эта встреча Марии с семьёй после восемнадцати лет отсутствия. Служанка ждала её допоздна, и только вечером увидела, что она возвращается; но так как это не раз с ней случалось, она обратила внимание только на заплаканные глаза своей госпожи.

* * *

В тот же вечер переодетая женщина повторно вышла из дома в Краковском предместье на Новосенаторскую улицу и постучала в ту же дверь, которая вчера ей открылась. На столике горела тусклая лампа, как раньше, и сидел мужчина с безоблачным лицом, с книгой; на лице было разлито какое-то чувство блаженного умиротворения – редкое в эти минуты, когда все жили горячкой.

– Я сегодня пришла к тебе более чистая, – воскликнула она от двери, – сегодня был великий день в моей жизни. После десятка лет я снова увидела мать, отыскала семью и на эту недостойную голову легло материнское благословение; сегодня я впервые за долгое время молилась. А всем этим я обязана тебе, Юлиуш, – сказала она с пылом, – господин мой! Ты вчера добрым словом воскресил умершее сердце, оно сегодня не отступило перед унижением, выдержало сильную боль, испытало страшную кару и дождалось утешения.

– Как это? Значит, ты… – спросил Юлиуш. – Ты…

– Я полька! – отчеканила смело Мария, – я дочь бедной женщины, я ребёнок того города, которого долго стыдилась и от которого отказывалась. Не хочу дольше пятнать ложью уст, которые ты очистил как пылающим углём, я расскажу правду. О! Тяжёлым прошлым я заработала этот аристократический вид, эту иностранную внешность. Моя молодость сбежала туда… вплоть до несчастного дня, когда испорченный и бессовестный человек не потащил меня за собой. Это был русский… он увёз меня наполовину силой с собой, в свою столицу, он воспитал меня инструментом разврата… потом бросил, пресытившись. О! Не заставляй меня рассказывать тебе, какие я прошла перипетии, от воспоминания о них я вся дрожу. В этом много моей вины, но в сто раз больше вина того, кто меня, незнакомую со светом, не знающую жизни, потянул с собой в эту лужу. Я не могла из неё выйти чистой; работали над тем, чтобы в моей душе не осталось искорки веры в благородство человека. У каждого из них была мягкость барашка и ангельские слова вначале, тигриное безразличие и слова дьявола, когда входил в доверие.

Она закрыла глаза.

– Не будем говорить об этом, не будем! – воскликнула она. – Я хотела бы, как Данте, напиться из Леты, забыть всё прошлое, прямо до вчерашнего вечера… разреши мне поплакать, слёзы очищают, а потом из жалости поговорим о тебе… не обо мне.

– Давай поговорим обо мне, я именно и хотел поведать тебе что-нибудь о себе, – сказал Юлиуш, – кое-что очень важное.

– А! Ты нагоняешь на меня страх.

– Не бойся преждевременно, но приготовься к тому, к чему сегодня должны быть готовы все матери, сёстры и жёны. Революция почти началась, через несколько дней она расширится, и я пойду с другими.

– Ради Бога! Ты должен остановить её! – крикнула женщина, заломив руки.

– Её уже ничто не сдержит!

– Неужели ты не видишь её последствий, это только страшная и напрасная жертва.

– Ничто в мире не напрасно, каждой жертвой воспользуемся мы или наши враги. Я не верю в успех, в победу свободы… но я понимаю долг. Куда идёт весь народ, туда все обязаны пойти; если на смерть, то на смерть, но вместе.

– Боже мой! – воскликнула женщина. – Ты так холодно это говоришь.

– Ты ошибаешься, Мария, я горячо чувствую и говорю, но когда более молодые жизни и более великие надежды охотно идут под меч палача, негоже убирать старшей головы и увядшего сердца. Я должен пойти и пойду…

– Мой Юлек и пане мой! И ты… а! Что же мне делать? Для того мне засветило счастье, чтобы я так быстро его потеряла?..

– Мария, счастье нужно выпить как шампанское, сразу до дня, а то из него газы уйдут и станет обычным напитком и без вкуса. Природа счастья такова, что должна быть короткой… чаще надеждой, чем реальностью. Никогда не нужно допивать до мути.

– Но нет, – прервала вдруг женщина, – нет! Нет! Ты не пойдёшь. Этого не может быть! Я тебя не отпущу!

– Пойду, Мария! Ты меня знаешь, я не говорю ни слова, долго и глубоко его не обдумав; раз его скажу, то исполню.

Она поглядела ему в глаза.

– Пойдёшь? – спросила она.

– Пойду.

– Хорошо, тогда и я с тобой! Это также не подлежит сомнению, я иду!

– Что ты задумала?

– И я тоже слов на ветер не бросаю; погибнем вместе, или вместе спасёмся.

Юлиуш поглядел на неё, скорее с интересом исследователя, чем со страстью любовника, но в побледневшем лице вычитал только сильнейшее решение.

– Ты была бы для меня постоянной заботой, – сказал он, – бесконечным страхом; я это не разрешаю.

– О! Не буду спрашивать разрешения, – отпарировала она, – пойдёшь ты – пойду и я. Это несомненно. Не будем об этом говорить.

– А если я буду тебя умолять?

– Нет! Нет! Ничто не изменит моего решения. Довольно! В другом случае я, может, выслушала бы тебя, сейчас не могу, сама себя боюсь. Чувствую, что стала лучше, чище… счастливей, и не верю себе и силе этого чувства; не хочу ни испытывать его, ни подвергать его перемене, которая меня бы убила. Я предпочитаю пойти, погибнуть, а любить тебя!

Юлиуш мгновение ничего не отвечал.

– Ты измеряешь себя силами души и сердца, – сказал он после короткого молчания, – но ты избалована, никогда не испытывала той жизни лишений и неудобств, какие нас ждут. Ты всё выдержишь, а не перенесёшь твёрдой скамейки и чёрного хлеба. Где-то чудесно поведал Иоганн Павел Рихтер: «Жизнь научила меня переносить презрение, недостаток, всё – кроме скрипа ставни». Ты тоже переносила бы, может, всё, кроме грязной воды и сухого хлеба.

Мария улыбнулась.

– Я говорила тебе, кто я… девочка с улицы, дочь бедной матери; я вспомню лишения детских лет и проживу им. Жизнь меня баловала, но эти её ласки сейчас пробуждают во мне только отвращение; отрезвлюсь большим страданием. Увидишь, оно мне вернёт мою молодость.

На этом разговор окончился и перешёл в тихий шёпот, которого никто, кроме Бога, подслушать не мог.

* * *

Несколько месяцев прошло с того времени, как начался наш роман; вся страна металась в этом героическом усилии, которое должно было окончиться так жестоко пролитыми слезами и кровью; все бежали доказать эту готовность детей защитить мать, с этого надеялись получить не выгоды для неё, но только надлежащую им честь. Да, не было расчёта в самопожертвовании, но веселая жертва, беспримерно великая, потому что не требующая никакой награды. Время и люди сделали её ещё огромней, даже отказываясь признать её.

Не стоит заблуждаться, этого признания мы не имели, старались его получить, наши бесчисленные друзья работали над тем, чтобы его добиться, Европа осталась холодной, нетерпеливой, почти враждебной. Среди салонной жизни, а скорее, среди верстачного труда торгового мира мы произвели геройский шум; никто не отрицал, что правда была на нашей стороне, увы, не хватило сил, которая всё освящает.

Тот, кому выдалось среди этих несчастных событий из необходимости или из бедности путешествовать по Европе, легко мог убедиться, что в основном все остались равнодушными к нашему мученичеству. Это равнодушие ни в коей мере не вызвало сочувствия к русским, которые могут радоваться только склонности к своим щедро рассыпанным деньгам; она происходила от внутреннего расположения людей, испорченных мягкой, спокойной, жизнью. Также в характере революции 1863 года, вспыхнувшей под натиском деспотизма, было много загадочного для Европы. Радикалы опасались в ней благородного и обратного направления и робко ей аплодировали, друзья порядка боялись в ней красного и социализма; никто толком не понял, в чём была для нас суть, объясняли нас по-космополитичному, не желая понять по-польски.

Российская тирания возмущала, но стилет революции, который подняли руки безумцев, не вовремя пробудил также отвращение, Россия несправедливо обвинила нас как убийц, когда вообще жестокостью никогда не отличалась ни одна польская революция, и сейчас не отличается. От исключительных желаний применить терроризм возмущались самые горячие сердца, хотя часто притеснение его почти оправдывало.

Написать историю этой эпохи со всеми оттенками убеждений, какие были внутри, будет действительно трудней, чем простую историю восстания 1831 года. Тут в одних рядах, в одной организации стояли люди с крестом на груди, с верой и скептицизмом, набожные и маловеры, революционеры и феодалы, евреи и католики, православные и ультрамонтаны, демократы и аристократия. Пока продолжалась боевая горячка, соединялись все руки, все сердца в одной общей любви к родине. Целью было – снять с неё ярмо, потом их интересовало только, кто позже будет в ней править и чего они добьются.

В минуты начала революции страна, несмотря на приготовления, была почти без средств к борьбе; может, легче всего в то время удалось бы достать денег, хотя и тех изначально организация не имела; главной трудностью было оружие. Австрия и Пруссия ещё не осмелились более сурово, активно преследовать поляков, особенно первая, казалось, смотрит равнодушно, почти благоприятно на наши усилия.

Когда на родине в лесах уже собирались отряды, когда первые выстрелы из двухстволок попали в цель, только тогда более смелые люди полетели искать оружие по свету и средства выкрасть его на родину. На границах сосредотачивалась главная деятельность, потому что оттуда могло прибыть на родину животворящее оружие.

Юлиуш, который с первой минуты готов был сесть на коня с другими, как более опытный и холодный, получил приказ распоряжаться важной транспортировкой оружия, потому что этого лишь бы каким рукам доверить было нельзя, из-за торгашей, от которых святость дела защитить нас не могла. Везде, где идёт дело с этими несчастными деньгами, нужны закалённые в обращении с ними люди, чтобы не поддались искушению и не уступили обману. К сожалению, у нас были многочисленные примеры, как осторожно следовало поручать горячий металл, который редко на какой руке не выжег позорного клейма. Кроме гарантии характера, нужен был и талант к тайной, скрытной, ловкой и хитрой работе, подверженной многочисленным препятствиям.

Юлиуш, даже не поставив в известность Марию, исчез из Варшавы; он как можно старательней скрывал от неё свой отъезд; когда она расспрашивала, он умысленно вводил её в заблуждение, и попрощался нежным письмом, но оно не давало ни малейшей зацепки, где могла преследовать его только мыслью.

Мария использовала тогда всевозможные средства, каким её научила роль политического агента, влезала в самые недоступные укрытия и совещания, следила, расспрашивала, терпеливо шла за нитью Ариадны по тем лабиринтам заговора, пока не узнала того, чего хотела.

Юлиуш должен был на долгое время поселиться в хате лесника на галицкой границе; это уединённое место было едва известно нескольким посвящённым лицам. Иногда из ближайшего местечка туда приезжал незаметный экипаж, привозя загадочного гостя. Иногда австрийский офицер с пограничной стражи приходил к леснику, порой ночью потом проскальзывали деревенские повозки через неохраняемый участок на территории Польши, а Юлиуш, следивший за транспортом, возвращался к скуке в ту одинокую хату, где ему время казалось долгими веками.

Оружие часто перехватывали где-нибудь по дороге, в каморках, в результате доноса и неосторожности на трактах, много его исчезало, часто неделями приходилось ждать, наводить справки, торопить, высылать напрасно. Юлиуш должен был неподвижно находиться на позиции. Его положение, не считая опасности и неприятности скрываться, жизнь на милости окружающих, были невыносимы.

Там, на родине, уже кипел бой, от которого до него доходили только далёкие и неопределённые вести, а он в позорном бездействии был вынужден сидеть, терпеть, догадываться и бороться с грёзами беспокойной головы.

Хозяйство лесника состояло из очень немногочисленной семьи: из старушки-матери, из также немолодой и больной жены, двух поростков и хозяина. В этой пустыне к нему следует причислить и существ, почти принадлежащих к семье, потому что разделяли её одиночество почти сверхживотным чувством; кот, собака, несколько коз и каштановая кляча, которую называли Цыганкой, по крайней мере одинаково с людьми уделяли внимание пришельцу. Иногда фаворит старушки, кот, приходил потереться о ноги Юлиуша, щетиня спину и вытягивая хвост; тогда зависть хватала за сердце Левка, сторожевого пса, он прилетал, бросался на кота, и после короткой перепалки клал голову на колени путника, виляя хвостом. Менее прирученные козы уже не боялись его, а Цыганка ржала ему, когда он приходил в конюшню.

Юлиуш почти также сумел заслужить расположение людей; две женщины сначала косо на него глядели, опасаясь, как бы Андрюшка не ответил за содействие контрабанде оружия; когда заметили деньги, обильно текущие в кошелёк, и военных, предоставляющих средства и инвентарь для работы, перестали бояться и начали заискивать перед Юлиушем, который обещал внести с собой в их хату богатство.

Старая мать сама ему грела воду для чая, жена лесника всегда его спрашивала, что он любит на обед, дети не давали ему покоя вопросами. Хозяина, Андрюшку, Юлиуш редко видел иначе, только вечерами, он должен был обходить свою часть леса, показываться там, где люди привыкли его видеть, наконец он ездил с письмами и устными поручениями в ближайший населённый пункт. Зато, когда наступила ночь, а долгое дневное молчание делало разговор желанным, они садились с ним на пороге и беседовали до поздней ночи. Спать можно было и днём, а разговаривать спокойно только в эти часы отдыха.

Юлиуш первый раз в жизни так близко сталкивался с неграмотным человеком, происходившим из народа, получившем образование не из бумаги, а из опыта, мышления и трудных путей собственных проб и головы.

Он не надеялся найти там такого здравого смысла, спокойной рассудительности и ясного взгляда на свет и его дела. Андрюшка был одарён природой довольно быстрым умом, разные жизненные обстоятельства позволили ему узнать человека и товарищеские отношения, по крайней мере, в той сфере, с которой имел контакт, хоть далёкий. Нужно было удивляться суровости и рассудительности лесника, который из некоторой вежливости к гостю, когда его спрашивали о чём-то прямо, никогда не скрывал от него правды.

В первые дни, сразу после того как поселился в хате, Юлиуш начал говорить с ним о революции; стражник долго слушал в молчании, не хотел ничего отвечать, наконец сказал, обеспокоенный:

– Дай Боже счастье тем, кто хорошо мыслит и добра желает.

– А вы не хотите Польшу и свободу?

– Мы, бедные людишки, не научились ни вашу Польшу любить, ни большей свободы желать… мы не знаем толком, о чём идёт речь. Нас почти не касается то, что вас обременяет; мы, правду сказать, довольно равнодушны. Какими вы нас сделали, такими мы и стали…

Последние слова поразили Юлиуша, они были полны горькой правды; крестьянин не знал той матери, ради которой ему приказали сражаться, а не был уверен, не будет ли свобода других для него более тяжёлой неволей.

Из дальнейших бесед Юлиуш убедился, что Андрюшка имел отвращение к нападениям чужаков, но почти равное отвращение скрывалось под внешним равнодушием и доброжелательством для своих братьев и другим слоям общества. Крестьянин не верил им, боялся, был обескуражен. Для того, кто общался с народом, не было тайной, что рассчитывать на него могли только те, что знали его из бумаг, книг и теории.

По правде говоря, просвещение могло сделать из него лучших граждан родины, но для него нужно было время и немало работы.

Юлиуш вместе с другими думал, что народ в конце концов даст себя привлечь очарованием кровавой драмы; он, действительно, не ошибся, народ подчинился впечатлению того геройского посвящения, но только сила и победа могли побудить его к действию, а жертвенность только позже должна была отпечатать на умах то клеймо, результат которого принадлежит будущему. Когда могилы зарастут дёрном и чертополохом, из них встанут для преображения людей духи. Пролитая кровь должна впитаться в землю, прежде чем даст урожай.

Поставленный на страже в этом безлюдье Юлиуш много размышлял, были для него дни тяжёлой тоски и невыносимые часы скуки… тогда он слушал шум лесов, вместе с Левком сидел у избы и оба смотрели в зелёные глубины, ожидая, не появится ли кто-нибудь на пустынном тракте. Трудно поверить, чтобы в постоянном страхе, неопределённости и постоянных предосторожностях, которые нужно было предпринимать для себя и доверенного дела, Юлиуш мог быть способен на какую-либо работу. Несмотря на это, его удивительный характер велел искать ему в ней успокоения, усыпления души. Он взял с собой Шекспира и Платона, и если не сидел над расчётами или не поил и не дурачил приграничных стражников, погружался в бессмертные слова человеческой мысли, дабы забыть о том, что его окружало и ожидало.

Это изображает человека с определённой точки зрения; любовь к падшей женщине, преданность делу, в победу которого верил слабо или совсем не верил, горячее участие в менее заманчивой работе и подкрепление у источника чистого гения… Как часто человек состоит из подобных противоречий!

Таким его делает врождённая искорка духа, тяжёлая жизнь и опьянение разными понятиями. Скептик одинаково верил в величие самоотречения и в эффективность жертв для человечества, хотя бы на первый взгляд напрасных. Со многими другими он сильно верил, что польская революция, не достигнув той цели, какую наметила, дойдёт до другой, может, более важной, чем та, которую она поставила перед собой. Так старые алхимики, работая над изготовлением золота, невольно находили разные комбинации, которые послужили науке и людям для дальнейшего прогресса.

Однажды вечером Юлиуш сидел так перед хатой, по своей привычке, посадив Левка с настороженными ушами на страже рядом с собой, когда в глубине леса послышался какой-то шелест.

Сначала собака почувствовала чьё-то приближение, прежде чем его уловил Юлиуш.

Торчащие уши Левка, потом тревожное потягивание носом, позже отрывистый лай объявляли что-то необычное; наконец он сорвался и выбрал позицию перед хатой. Обычно Левек по-другому чувствовал возвращение домой Андрюшки; тогда он молча крутился, радостный, лаял, но весело, выбегал прямо до первых кустов и, вертя хвостом, возвращался, рассказывая детям и жене о своей радости. Уже знали, что хозяин был близко. В том случае, если он кого-нибудь вёл с собой, радость собаки была смешана с капелькой беспокойства. В этот раз, очевидно, приближался кто-то совсем чужой, потому что пёс очень крутился и грозно лаял, чуть ли не выл.

Напряжённое ухо Юлиуша, который бросил Шекспира на первом акте «Цимбелина», напрасно пыталось уловить какой-нибудь шорох в отдалении; в лесу царила глубочайшая тишина, иногда только шелест, словно задетых пробегающим зверем ветвей, прерывал молчание пущи.

Однако же беспокойство собаки что-то обозначало, на всякий случай Юлиуш пошёл за револьвером и положил его в карман; всего следовало ожидать. Те, что за деньги перевозили оружие, равно за деньги могли предать. Виселица или тюрьма грозили переодетому агенту по доставке оружия.

Собака выбежала далеко по тропинке, ведущей не в местечко, а к польской границе, и начала ужасно лаять, потом замолчала, заскулила, радостно затявкала и первая показалась на пороге… за ней шёл Андрюшка, за Андрюшкой какой-то незнакомый мужчина невысокого роста, одетый в чёрное, с лёгким ружьём на спине.

Юлиуш встал и внимательно присматривался, кого ему привели, когда вдруг побледнел и заломил руки; в бледном лице пришельца он узнал переодетую Марию. В его голове не могло поместиться, как она туда попала… его одновременно охватили какой-то стыд, гнев, благодарность… наконец по голове молнией пролетела мысль, что так же, как она, и чужак мог о нём узнать. Всё это продолжалось только мгновение, потому что бедная женщина уже бросила ему на плечи руки с плачем и приветствовала, не в состоянии вымолвить ни слова.

Сумрачный Андрюшка стоял и смотрел; несмотря на отличную маскировку, когда провожал путника, он понял, что это была женщина, и по его старой голове бегали странные мысли. Довольно хладнокровный человек, он чувствовал себя сильно взволнованным этим самоотречением, и его сердце спрашивало: что в этом деле такое мощное, чтобы ради него люди рисковали жизнью, спокойствием, деньгами, своей честью и всем? Пример говорил ему и убеждал, что в глубине лежала непонятная для него тайна. Такие минутные впечатления преображают людей. Сломленная утомительной дорогой, страхом, какой пережила, и свиданием с Юлиушем, Мария должна была сесть, чтобы не упасть; сердце её билось, а голова кружилась. Он смотрел и молчал больше смущённый, чем счастливый.

Он уже хотел её спросить, как она смогла туда попасть, когда из-под одежды она достала свёрток бумаг; официальные приказы, которые она принесла, объяснили Юлиушу всё. Мария взяла на себя обязанности посланца, чтобы была возможность узнать о нём и попасть к нему. Она принесла значительную сумму денег, которую Юлиуш ждал, распоряжения, указания невидимой власти и тогда ещё почти всесильной.

Эти бумаги дрожали в руках Юлиуша, но он был в замешательстве и читать их не мог… молча подал Марии руку и проводил её в альков, в котором поселился. Перед домиком остались раскрытый том Шекспира, ластящийся перед паном Левек и хозяин, который что-то шептал жене на ухо.

Юлиуш принял Марию с глубоким чувством, но одновременно с суровостью; он был ей благодарен и беспокоился за неё, тотчас в первых словах он сделал ей нагоняй за то, что осмелилась сделать этот шаг, не по женским силам.

– Ведь ты видишь, – сказала она ему со смирением, – что я добралась сюда целой и невридимой… а если буду тебе помехой и не захочешь меня видеть, уйду, как пришла, но мне останется утешение, что смогла увидеть тебя и пожать твою руку; ты не знаешь, как грызёт и съедает тоска, потому что ты её не испытал. Ты можешь погрузиться в книгу, улететь от настоящего, твоя любовь ко мне – это сошествие божества, как в балладе «Бог и баядерка», моя – подъём к свету, для которого и я… несчастная баядерка, готовая идти на костёр.

Юлиуш задумался. У них не было времени поговорить дольше, когда Юлиуша встревожил злобный лай Левка; он знал все голоса верного создания, объявляющие об опасности; почти одновременно бледный хозяин вбежал в альков.

– Паныч! – воскликнул он. – Бог знает, что стряслось, но мне кажется, что с русской границы дали о чём-то знать нашей страже; сюда едут на ревизию… отряд войска и гражданский урядник, и множество холопов из соседней деревни; ради Бога, бегите!

Мария страшно побледнела; эта новость, поражающая, как молния, невольно ударила ей в сердце; вместе с её прибытием пришло несчастье. Кто знает, не мог ли Юлиуш подозревать её, падшую, грешную в прошлом, в предательстве?

Эта страшная мысль только мелькнула перед нею и была для неё почти смертельным ударом; она нагнулась, была близка к обмороку.

Юлиуш, забыв о себе, бежал ей помогать, когда Андрюшка воскликнул:

– У вас самое большое четверть часа… уходите как можно живее, бегите. Вы знаете тропинку, ведущую к лугу, за которым находится печь для обжига извести, спрячьтесь там в зарослях, я, как только успокоится, приду за вами; ради Бога, ни минуты не теряйте.

Юлиуш схватил два револьвера в карман, бумаги на грудь, застегнул одежду, схватил за руку Марию и побежал к двери. Левек то и дело враждебно тявкал… за кустами слышен был глухой стук экипажей.

Они уже собирались выйти, когда бедная женщина, измученная походом, добитая впечатлением, опустилась на пол и потеряла сознание. У Юлиуша едва было время опрыснуть её лицо водой, Андрюшка ломал руки на пороге и машинально повторял, оцепенелый от страха:

– Бегите! Бегите! Ради Бога!

Было нечего питать иллюзий; Мария, хоть пришла в себя, идти не могла; запечетлев на её лбу горький поцелуй, Юлиуш колебался, что ему делать, когда она сама его оттолкнула, крикнув:

– Не думай обо мне! Беги! Беги!

От двери и двора Юлиуша уже могли заметить, они открыли окно и через него он выскочил в заросли. Последовала страшная, долгая минута ожидания, после неё послышался шум во дворе, смесь различных голосов… и ропот.

Мария не слышала ничего, повторно потеряла сознание. Одна мысль добила её.

– Он может на мгновение предположить, что я его предала! Что я была служанкой его врагов! О, Боже мой! О, Боже мой!

* * *

Несмотря на великую силу характера и хладнокровие, которые в нём любая внезапная опасность удваивала, Юлиуш, когда оказался в зарослях и дебрях под окнами дома стражника, растерялся, не зная, что делать; он минуту колебался – бежать дальше, или попытаться спрятаться в ветвях старых дубов, стоявших неподалёку. Подъезжающий отряд не мог вести обыск в лесу; он боялся отдаляться от Марии, толком не знал, куда ему идти. Инстинкт самосохранения, который приходит на помощь человеку, когда замирает в нём разум и становится недостаточным, толкнул его в глубь леса. Он пролез через кусты, немного прислушиваясь. До его ушей доходил только короткий, прерывистый лай собаки, топот… потом зловещее молчание.

Между деревьями какая-то старая сухая яма, заросшая крапивой, казалась ему достаточным укрытием; он влез в неё и глубоко зарылся в ожидании, что последует дальше. Он был в каких-нибудь нескольких сотнях шагов от хаты, среди непролазных дебрей.

Короткое мгновение раздумья, казалось, убеждает его, что не было необходимости убегать слишком далеко… мог наткнуться на патруль, не зная, в каком направлении ему идти. Юлиуш был также немного фаталист и сказал себе, что если судьба захочет его спасти, так же хорошо сумеет спасти в канаве, как в другом месте. Делом чрезвычайной важности было уничтожение бумаг, которые были при нём; поэтому он развернул их, бросил взгляд на недавно ему привезённые и важнейшие начал рвать и глотать. Остальные, которые схватил, убегая, раскопав землю руками закопал и засыпал горстью гнилой соломы, дабы покрыть недавно затронутую землю.

Сделав эти первые приготовления, он признал необходимым самому куда-нибудь пройти, чтобы на тот случай, если его найдут, в том же месте не нашли закопанных бумаг. Вокруг была тишина; он вышел из рва и дальше продирался по дебрям, толком не зная, куда идёт. С ним осталась только значительная сумма денег и два приобретённых револьвера. Печать, документы и всё, что могло его выдать, он закопал, и оно лежало в безопасности. Выполнив первую обязанность, Юлиуш немного пришёл в себя, теперь дело шло уже о его собственной безопасности, а из жизни он давно сделал жертву. Уходя, он прислушивался, но, хотя ему казалось, что не мог далеко отойти от дома лесника, ни один голос до него оттуда не доносился. Только дятел на дереве выстукивал свою ежедневную еду, а наверху ветки, движимые ветром, важно шумели. Эта тишина безразличной природы показалась ему удивительной при его бьющемся сердце. Лазурь неба, которое можно было увидеть сверху, была такой же чистой и ясной, как в самые безметяженые дни жизни.

Ему казалось, что забиваться глубже не было необходимости; он забрался в кусты и упал под их сплетёнными ветвями; образ бедной Марии стоял перед его глазами, сердце к ней билось, – но это такое внезапное нападение, именно тогда, когда она нашла его, невольно пробудило в нём подозрение, которое он отталкивал от себя.

Увы! Злая мысль возвращается, когда добрая уходит. Она с чрезвычайной силой впилась в измученную грудь. Юлиуш был наказан за то, что полюбил отвергнутое существо, её прошлое довлело над ней и над ним. Напрасно он пытался обосновать, что она никакого участия в этом приключении принимать не могла, подозрение, которое он отталкивал, возвращалось, с каждым разом принося с собой в поддержку новые домыслы и признаки.

В этом несказанном мучении постепенно наступил вечер, смеркалось, а Юлиуш, не слыша погони, видя, что он в безопасности, рассчитав, что те, что его искали, уже, должно быть, уехали из хаты стражника, решил подползти к ней, чтобы проведать о случившемся.

С величайшей осторожностью, отодвигая ветки, он начал возвращаться к дому, но нелегко ему было найти к нему дорогу, хоть, казалось, что он был очень близко. В ту минуту, когда уже надеялся добраться до садика, он оказался в лесной чаще, и только тогда заметил, что совсем заплутал. Тогда он заново обернулся, ища собственные следы, вспоминая, как шёл раньше, но вечерние сумерки, увеличенные лесной тенью, заслоняющими небо деревьями, всё больше опускались на заросли, в которых на расстоянии шага ничего нельзя было разглядеть. Он падал в ямы и ударялся о стволы, которых не мог уже увидеть. Поэтому нужно было положиться на судьбу и инстинктом идти вслепую в одну сторону, потом в другую, прислушиваясь, не услышит ли голос Левка, или скрип колодца, и не укажет ли ему хату тихий разговор лесничего.

В конце концов он совсем не узнал места, в котором находился. Боялся закричать, чтобы не приманить пограничную стражу или какой-нибудь идущий патруль, кружащий у границы.

Метаясь в этой неопределённости по лесу и не зная, что делать, как быть, сквозь сплетённые ветки растительности, наконец, он заметил свет. Он обрадовался. Это была путеводная звезда! Он полагал, что она блестела из знакомого окошка стражника. Теперь он смелей пошёл прямо к нему, и через мгновение он действительно оказался недалеко от знакомой хаты. Он не смел, однако, приблизиться и войти, опасаясь, не ночевали ли в ней солдаты.

Тихо подкрадываясь, чтобы не произвести собой шелеста, он подошёл к стене с тыла и заглянул в окошко, но тотчас отступил. Комнаты были переполнены солдатами, в нескольких шагах от него, во дворе табором лежали крестьяне, пригнанные также на эту несчастную облаву. Таким образом, не было другого выхода, он должен был один ночью убежать как можно дальше. Лай Левка, который проснулся, услышав шелест веток поблизости, уже начинал привлекать внимание солдат; у Юлиуша едва было время отскочить в сторону и, более или менее обдумав направление, пошёл в глубь пущи.

Он знал, что не очень далеко стоит другая стража, с лесничим, которой он был знаком; туда обычно приходил транспорт, он не раз бывал там пешком. Ему казалось, что и ночью счастливая звезда его поведёт. Он думал заночевать там и позже послать к Андрюшке за одеждой и спрятанными ещё в хате бумагами, которые, как он надеялся, не были найдены.

Этот переход среди всё более глубокой темноты показался ему гораздо более трудным, чем он думал сначала; идти постоянно в одном направлении было практически невозможно; лес пересекали болота, деревья, непроходимые дебри, которые он должен был обходить, а, обойдя их, сбивался с пути и забывал дорогу, так что в конце концов сам не знал уже, как шёл и куда.

После долгого и изнурительного похода перед ним неожиданно начали редеть деревья и показалась какая-то дорога. Всё-таки Юлиуш не мог её ни узнать, ни вспомнить. Он как раз на неё вступал, когда внезапно послышался окрик русского солдата, и почти в то же время сверкнул выстрел. Бедняга почувствовал сильный удар в правое плечо – его перебила пуля.

Не издав крика, он припал к земле, полагая, что темнота его укроет, и что медленно, ползком он заползёт в глубь леса, но в ту же минуту почувствовал сильную руку, которая схватила его за горло.

Левой рукой он потянулся за револьвером и имел ещё силу выстрелить. Противник отпустил его, но тут же прибежал другой и схватил его за ноги, прижимая к земле и нанося удары. Ещё двое насело сразу на шею, а так как правая рука была перебита выстрелом, он сдался, не в состоянии больше защищаться, на милость пограничной страже.

Радость от поимки его была огромна, сразу разожгли огонь и, заметив господина в сюртуке вместо контрабандиста, которого надеялись схватить, начали его жадно обирать. Нет ничего ужасней, чем такие дикари, когда чувствуют себя победителями; они со звериной яростью издеваются тогда, когда им не угрожает никакая опасность. Юлиуш сразу почувствовал, как с него стянули одежду, таскали по земле и били, потом от сильной боли он ослаб и с вытекающей кровью он совсем потерял сознание. Ему казалось, что умирает. Увы! Он только потерял сознание, и вскоре очнулся.

Когда он открыл глаза и снова пришёл в себя, он увидел, что находится в каком-то здании, окружённый солдатами, связанный толстыми верёвками. Цирюльник-еврей из ближайшего городка осматривал его рану с неловкостью самоуверенного неуча. Это делали по приказу военного господина начальника, не от того, что его интересовала судьба несчастного и пробудилось сострадание, но от того, что лицо пленника и денежная сумма, найденная при нём (они избежали внимания первых грабителей, которые забрали только кошелёк), велели угадывать в нём какого-нибудь важного политического человека. Поэтому его лечили, чтобы дольше мучить, а прежде всего, чтобы что-нибудь от него узнать.

Русское правительство в течение очень долгого времени не могло напасть ни на один след организации; вначале ловили тех, кто умел молчать, или ничего, кроме общих фраз, рассказать не могли. Поэтому всякими способами пытались получить информацию. Юлиуш, естественно, был предназначен для Варшавы, где заседал главный трибунал, и поэтому хотели остановить кровотечение и быть уверенными, что в дороге не умрёт.

Это не было уважением к человеческой боли и человеку, но простой, холодный расчёт.

Впрочем, рана на самом деле была опасна, потому что кость была перебита, цирюльник даже не знал, что с нею делать, но предугадывал, что ампутировать руку нужно было обязательно, а на эту операцию решиться не осмеливался. Позвали военного лекаря, который с первого взгляда этот приговор подтвердил.

Это был русский, человек уже немолодой, закалённый в госпитальной практике и в опытах in anima vili, притом невыносящий поляков, потому что польские доктора знали больше, чем он; поэтому он обошёлся с пленником, сочетая невольную неловкость с преднамеренной грубостью, как привык с солдатами, не уважая ни несчастья, ни страдания, насмехаясь над обеими. Для него поляк был меньше чем человек. Юлиуш почувствовал себя тем более храбрым, чем более жестоким был мучитель; он сосредоточил в себе всю силу духа, чтобы даже не стонать, что ещё больше разозлило доктора Савирова.

Он не жалел средств, чтобы вызвать сетование и просьбу сжалиться, которая позволила бы ему ответить насмешкой, но тщетно. Юлиуш до конца закусывал губы и, закрыв глаза, казался окаменевшим, только трупная бледность покрыла лицо. Палач, наконец, устал и, доверив перевязку цирюльникам, сам в задумчивости вернулся к начальнику военному.

– Ну? И что? – спросил полковник. – Вы перевязали его?

– Белая ручка поляка лежит на столе… – сказал, покачивая головой, Савиров, – но вы ошибаетесь, думая, что от этого пленника что-нибудь добьётесь! Напрасно посылать его в Варшаву и допрашивать! Этот негодяй твёрд! Я испытывал его, но он не застонал… О! Когда резали! Мне ещё не доводилось делать ампутацию, которую так легко переносили. Должно быть, это какой-нибудь важнейший бунтовщик… даст себя зарезать и повесить, а не скажет ни слова, за это вам ручаюсь.

Полковник усмехнулся, у него был опыт в этом оноше-нии.

– Стефан Прокопович, – отвечал он, – короткую боль, получасовую, каждый храбрый человек выдержит, но медленную и долгую пытку… Вы доктор, а людей не знаете и поляка не знаете! Поляк даст себя обезглавить, но не вынесет порой голода, холода и тягот тюремного заключения. Они там в Варшаве уже знают, как вести себя с ними. Лишь бы доехал.

– О! Доедет, за это ручаюсь! – сказал Савиров.

– Ну, тогда пусть едет. Можно его сейчас отправить?

– Всё равно, умереть не умрёт, а если горячка усилится и он будет больше страдать, вы что, его жалеть будете?

Полковник с усмешкой пожал плечами, доктор тоже; больше не было необходимости говорить.

– Одним из них меньше, – прибавил лекарь, – и матушке России легче. Исправить мы их не исправим, а избавиться нужно. Если сдохнет, то сдохнет!

На следующий день Юлиуша с одной рукой и ужасной горячкой посадили в экипаж, который забрали у одного из граждан под названием реквизиции (который потом офицер себе присвоил) и почтой повезли его в Варшаву.

Но в первые сутки болезнь так усилилась, что из страха, как бы измученный Юлиуш не умер, они остановились в первом местечке по дороге. Военный начальник, в котором заговорило некое человеческое чувство и пробилось сквозь мундир, приказал поместить пленника под стражей в военном лазарете. Использовали всевозможные средства, чтобы остановить горячку и избавить от опасности, но нужно было несколько недель, чтобы он мог отправиться в дальнейшую дорогу.

Его срочно требовали из Варшавы, поскольку исчезновение позволяло догадываться о его соучастии, а любой чуть более значительный человек казался властям одним из самых важных членов народого правительства.

Дело шло не столько о том, чтобы повесить, потому что было кого вешать, как о том, чтобы вытянуть из него какие-нибудь признания. Таким образом, выслали Юлиуша в цитадель, но и там его нельзя было поместить иначе, как в лазарет. Несмотря на моральную силу и стойкий характер, после пережитых испытаниях Юлиуш был едва полуживым существом, требующим только смерти и конца. С того времени, как ему ампутировали руку, он почти не открывал рта, решив молчанием сбывать все вопросы, даже не думая защищаться. Руганью, угрозами, оскорблениями ничего от него не добились, каменел только от них; раненого и больного бить не осмеливались, не из сострадания, но опасаясь, как бы не умер и не унёс с собой в могилу тайну.

До сих пор Юлиуш думал, что даже имени его не знали; но в результате новостей, полученных из Австрии, от пограничных властей и предпринятым допросам в Варшаве, вскоре он убедился, что его имя было известно, прошлое не чуждо. Его это мало волновало; он надеялся, что состояние раны ухудшится и приведёт к смерти; несколько раз ночью он разрывал бинты, но за ним бдительно следили, здоровье возвращалось самым непонятным образом, исчерпанные жизненные ресурсы удивительно восстанавливались.

После того, как вернулись силы, когда его поставили перед следственной комиссией, калеку без руки, среди заседающих в ней он заметил старого приятеля, школьного товарища, о новом высоком призвании которого он совсем не знал. Его взгляд упал на бледное лицо негодяя, который прикрытые очками глаза спрятал в бумагах. Он сам не знал, радоваться или бояться.

Притворяться немым было трудно, поэтому на первый вопрос Юлиуш отвечал, что не знал, за что его схватила пограничная стража, что ехал к родственникам в Галицию с паспортом, что ночью заблудился, и, не чувствуя себя ни в чём виновным, объясняться не видит причины.

Некоторое время поискав в бумагах, один из членов комиссии холодно ответил на это прочтением обширного рапорта, который весьма подробно описывал жизнь, мысли, труды и всякие дела обвиняемого на родине и за границей. Было в этом много правды, но незнание людей и отношений намешало столько же лжи, так, что этот акт казался очень странным, с одной стороны открывая такие вещи, о которых мало кто мог знать, с другой навязывая совсем неверные выводы и догадки.

Это сейчас можно увидеть во всех выводах официальной журналистики и следствий, основанных на плохо понятой информации, в которых пойманная правда самым странным образом используется и искажена невежеством страны.

Чтение этого важного документа продолжалось довольно долго; он породил в нём самые болезненные чувства, новую догадку, что был предан той, которую любил. Правда, он с возмущением её отталкивал, но это предположение сильно на него давило. Ему казалось, что, никто, кроме неё, не мог так знать всех приключений и тайн его жизни… чувствовал в этом её руку.

– Этого быть не может! – сказал он про себя, а окровавленное сердце отвечало: «На этом свете всё может быть, а быстрее всего то зло, которого человек меньше всего ждёт.

Задетый, сломленный этим предположением, не думая ни защищаться, ни перечить, Юлиуш отвечал только:

– Поскольку вы так хорошо обо всём осведомлены касательно меня, не думаю, что я обязан ещё что-либо объяснять. Прошу меня судить.

Ловкие инквизиторы, как они привыкли, тщетно пытались внушить обвиняемому, что раскаянием он мог бы улучшить свою судьбу и смягчить наказание; пленник молчал, поник головой и сбывал их только неизбежными словами. Ему ещё дали время подумать и отвели в тюрьму.

* * *

Солдаты и урядники, которые напали на домик лесничего в результате какого-то доноса, нашли бесчувственную Марию; мужской костюм был поводом, что её тут же арестовали, но когда она пришла в себя и показала самый легальный паспорт и рекомендательные письма от властей, которые были при ней, несмотря на подозрения, какие вызывало её присутствие в этом месте, её пришлось незамедлительно выпустить.

Признания местных людей удовлетворительно доказывали, что она только что туда приехала; она сама объясняла, что заблудилась в путешествии. Напрасно искали главного виновника – он исчез без следа.

Только спустя несколько дней разнеслась новость о поимке на границе и ранении стражниками какого-то незнакомого мужчины, в котором Андрюшка узнал своего беглеца. Только что освобождённая Мария в отчаянии бросилась в погоню за Юлиушем, но, несмотря на ловкость и настойчивость в поисках, нигде с ним встретиться, потом подойти к нему и увидеться с ним, не могла. Только знанию русского языка и своему полу она была обязана тем, что её ещё не посадили в тюрьму. По следу Юлиуша она прибыла на границу, после того, как его схватили; в местечке, где он болел, увидеться с ним её не пустили, а когда однажды его посадили в цитадель, стало совершенно невозможно попасть к нему. Старые связи Марии во многом ей помогали, всё же она не могла всего пожертвовать сразу, рассчитывая на то, что своему положению может быть обязана его спасением в дальнейшем.

Она уже знала, что Юлиуш потерял руку, что был сильно болен, но имела предчувствие, что он не умрёт до тех пор, пока она делом не сможет перед ним оправдаться, доказать ему своё самоотречение.

Мария отлично знала Петербург и русских, но в совсем другие времена, где в моде был либерализм, когда с ними что угодно могли сделать деньгами и женской улыбкой. Она не отдавала себе отчёта в большой перемене, какая за эти несколько месяцев произошла в правительстве, во мнении и ходе политических дел. Может, поэтому она была более смелой и спокойной.

Вернувшись в Варшаву так, что её не заподозрили в сочувствии польскому дело, бедная женщина должна была бороться с собой, прежде чем нашла в себе силы для дальнейшей, тяжёлой работы. Нужно было, она должна была вернуться к прежним отвратительным связям, к кандалам омерзительной неволи, чтобы ценой собственного унижения облегчить участь Юлиуша; нужно было улыбаться с разбитым сердцем и кокетничать с палачами.

Был это, к сожалению, теперь единственный способ спасти несчастного. На бледном и изнурённом её лице выступил купленный румянец, потому что ей нужно было быть красивой – красота была инструментом её несчастного ремесла. Она вновь отворила дверь своим давним многочисленным столичным поклонникам, новичкам, скучающим в Варшаве, для которых красивое лицо, знакомое из Петербурга, было очень желанным, а доверительный разговор с красивой женщиной, которую считали ревностной русской, – чересчур милым.

Чтобы о чём-то узнать и что-нибудь предпринять, ничем не годилось выдавать своей внутренней боли. Мария улыбалась, потакала, даже проклинала поляков и Польшу. Но какими изменившимися она нашла этих людей, которых ещё недавно знала как бездушных, остывших созданий! Одно брошенное слово, или неосторожное, или, возможно, обдуманное заранее, разжигало этот патриотический пожар, который чудесно горел в русских, довольных тем, что их посчитали достойными иметь какую-нибудь собственную мысль и чувство, что они входили в расчёт и их мнение наконец что-то значило.

Из барашков они стали кровопийцами… Ещё в начале революции царила какая-то неопределённость во взглядах на неё, теперь с рабским единодушием все объявляли сильное решение съесть Польшу и поляков до последнего. Вздыхая, они объясняли этот аппетит людоеда политической необходимостью; им льстило, очевидно, то что хоть таким образом зубами могли вмешаться в политику. Течение того, что называли мнением, теперь не позволяло отозваться в защиту Польши.

Такие люди, как Живцов, и ему подобные, были вынуждены молчать; о более мягких средствах речи не было, виселицу приветствовали с улыбкой, убийство – как меру правосудия, поджёг – как хорошее средство устрашения, а воровство, предложенное консулом пр…, как неоценимый способ подавить своеволие. Первое выступление Муравьёва вызвало безумный апофеоз человека, которому раньше мало кто хотел подать руку.

С тревогой присматриваясь к этим проявлениям незрелости народа, который предоставил вести себя, куда хотели, Мария не знала, что делать, когда однажды вечером, сидя в углу одинокой комнаты, она увидела перед собой упомянутого Живцова.

Живцов давно и хорошо был ей известен по Петербургу, она считала его милым старичком, он не принадлежал к навязчивым воздыхателям Марии Агафоновны, но имел слабость к женскому очарованию, любил смотреть в её чёрные глаза, слушать её звонкий голос, мечтать под седыми волосами о развеянных молодых надеждах.

В доме у Живцова была достойная, но сварливая жена, которая, несмотря на его любовь, ни минуты покоя ему не давала; поэтому иногда по вечерам он вырывался в город, чтобы вздохнуть чуть свободней. Ненавязчивый и непылкий, он нравился Марии по тому, что был с ней вежливей и порядочнее других, и менее фамильярным в обхождении. В его серых поблекших глазах, окружённых отвисшими бровями и опухшими веками, она будто видела отцовскую жалость к ней.

В эти минуты никто не мог быть для неё более приятным гостем, чем он; она схватила поданную ей руку и сдерживаемый сердечный плач, который люди называют смехом, невольно вырвался из её груди. Живцов задрожал, услышав этот дивный стон и взволнованно спросил:

– Что с вами, Мария Агафоновна? Чего вы плачете? О чём-нибудь беспокоитесь? Говорите! Бога ради!

– О! Генерал, дайте мне сначала выплакаться, – отвечала она, – может, это принесёт мне облегчение; я ужасно страдаю.

– А что вас коснулось? Что с вами случилось?

– Сейчас – ничего, я давно, давно уже несчастна…

– О! Это я уже угадываю! Небось, любите какого-нибудь юношу, а тот с вами шутит.

– А! Нет! Нет! Вы плохо обо мне думаете, хоть имеете на это право; я люблю, правда, но иначе, чем вы думаете; я люблю несчастного человека и не могу его спасти.

– Слушайте-ка, Мария Агафоновна, – произнёс Живцов, – вы можете всё мне рассказать; вам от этого будет легче, вы всё-таки знаете, что я не так зол, и слишком стар, чтобы так приходить в ярости, как другие… если смогу…

Мария, закрыв лицо руками, плакала.

– Боюсь, – сказала она через минуту, – я знала много добрых людей, сегодня они так изменились.

– Но я нет, я нет, Мария Агафоновна, в моём возрасте человек уже к этому не склонен. Говорите; я уже угадал, что вы любите поляка.

– А, вы угадали, генерал!

– Стало быть, и о том догадаюсь из ваших слёз, что, вероятно, он сидит в тюрьме, – прибавил Живцов.

Мария замолчала и горько вздохнула.

– Ну, сделайте усилие на ещё одно слово: пойманный с оружием в руке или с бумагами в кармане?

– Генерал, я вам всё скажу, но дайте мне собраться с силами, я умоляю вас, умоляю, сжальтесь, спасите его и меня, несчастную. Если он умрёт, я умру…

– Слушайте, – воскликнул горячо Живцов, – если это человек не очень гласный и вина не слишком заметна, то хоть бы в действительности была большой, можно на что-нибудь надеяться, – иначе его и сам царь не сможет помиловать. Ха! Да! – прибавил он потихоньку. – Накопилось в России публичное мнение, может, впервые в этом веке, а к несчастью, оно объявилась по-нашему… диким и кровожадным. Мир и так считал нас медведями, а сейчас что говорить? Нет сегодня более или менее популярного человека, который бы решился вопреки сказать безумцам: «Вы идёте позорной дорогой на стыд и презрение народа!» Вы думаете, – говорил он горячо, – что так же, как я, не чувствует себя обиженной большая здоровая часть русских? Но мы подчиняемся демагогическому безумию нескольких безумцев, которые рады тому, что предводительствуют каменеющей массой! Катков и его помощники высматривают предводителей уличной грязи, гордых тем, что поведут за собой глупую толпу.

Чем же тут помочь? Император, министры, люди честные и серьёзные передёргивают плечами и не могут ничего, потому что боятся. А впрочем, кто их знает! Может…

Тут генерал стиснул губы и опустил голову.

– Мне кажется, генерал, что вы несколько преувеличиваете, – сказала Мария, – это безумие, возможно, сделали специально, это инструмент против Европы и Польши… его могут сломать, когда захотят… Сейчас князь Горчаков отвечает, как папа: «Non possumus», мы не можем, боимся мнения.

– Ты ошибаешься, дитя моё, – сказал генерал, – создать такую горячку у нас очень легко, но победить её будет очень трудно, она оставит следы после себя. Как всякая болезнь, такое дикое безумие рождается из одного атома яда, не каждому дано найти ту иную капельку лекарства, которая может вылечить. Самые достойные сегодня должны скрывать более благородное чувство.

Наш триумф, – говорил Живцов через мгновение, глубоко вздохнув, – очень печален; мы получаем его отказом от того, что представляет настоящее величие народов. Ни политика России, ни её будущее не требовали от нас, чтобы мы противостояли принципам морали, против цивилизации, гордясь зверством и дикостью… Но тихо! Тихо! Меня мог бы кто-нибудь подслушать, а тогда старый Живцов пошёл бы, как пленённый за предательство родины, как приятель поляков… пасти соболей… или на Кавказе охотится на тигров. Э! Мария Агафоновна, расскажи мне лучше о себе.

– Я уже рассказала вам всё, что хотела поведать о себе, – шепнула ему Мария, – вы можете его спасти… он калека… потерял руку…

– Но у него есть ещё голова! – шепнул старик. – Есть рот, которым может на нас пожаловаться. Где он теперь?

– В цитадели.

– Осудили уже, или нет?

– Несмотря на огромные старания, я ничего не могла узнать, кроме того, что он не принадлежит к… как они называют… первой категории, к тяжелей обвинённым, но, несмотря на это, даже жизни угрожает опасность… потому что им нужны примеры. О, спасите его! Спасите его! Спасите его!

Сказав это, она опустилась перед ним на колени, складывая руки.

– Ты его очень любишь! – как-то грустно с горькой улыбкой сказал старик. – Бедняжка! Но подобных тебе сейчас много плачет по своим женихам, а сколько матерей – по детям, сколько сестёр – по братьям, сколько сирот – по отцу! Не будем об этом говорить… Я горячо люблю Россию, я желаю ей счастья и величия, но не хотел бы, чтобы она их строила на слезах и крови, на оскорблении людей и отрицании прав человека! Я боюсь не за Польшу, но за Россию, потому что никто безнаказанно не дозволяет такого насилия на земле, – есть Божье правосудие. Что нам с того, что государство вырастет на несколько провинций, когда мы купим его величайшим презрением, которого история с нашего лица никогда не сотрёт. Беда нам, о, беда нам!

И старик с поникшей головой ходил, грустный, по комнате.

– Я постараюсь, – сказал он наконец, – узнать о твоём несчастном. Так раньше, с гордостью для России, народ называл любого виновника. Его никто этому не учил – в нём говорило сердце; сегодня доктринёры вложили ему в уста проклятие и насмешку, беда им! Потому что тот, кто учит народ проклинать, тот сам проклят!

Но я брежу, – прибавил, приходя в себя, старик, – дай мне его имя и фамилию, предоставь это моим заботливым усилиям, хотя за результат их ручаться не могу, но я тебе сразу напрямую скажу, что гораздо легче получится облегчить его участь в Петербурге, чем здесь. Мы тут все палачи, там нам немного ещё разрешено быть людьми. Кто знает, когда его вывезут? Тогда через свои знакомства и связи ты сможешь для него добиться перемены наказания.

– О! Только спасите ему жизнь! – воскликнула с мольбой Мария.

– Повторяю вам: если имя негромкое, если человек не слишком известный, а приключение его не слишком растрезвоненное, если случайно заграничные газеты не затронули его имени, мне сдаётся, что может получиться; в противном случае, чем европейское мнение горячей заступится за него, тем больше уверенности в виселице. Мы в войне с чувством справедливости всего мира, не потому, что чувствуем за собой справедливость, но что хотим показать, что достаточно сильны, чтобы над ним глумиться! Увы! Тут о силе речь, а не о справедливости! Только о силе…

Генерал погрузил голову в ладони и сел, задумчивый.

– Я сделаю, что захотите, – сказал он, – только спойте мне что-нибудь из лучших времён, что-нибудь русское, наше, жалобное и печальное, не нынешнее, ибо это всё облито кровью… какую-нибудь песенку из тех лет, когда мы мечтали ещё о свободе! Пока величие монархии не опьянило нас и не сделала илотов… посмешище веков! Какую-нибудь старую песенку Мария Агафоновна.

Мария неохотно села за фортепиано, легко ударила по клавишам, и тихо поплыла песенка… меланхоличная, по-настоящему русская, из той эпохи, в которой неволя выжимала бессильные, но невинные слёзы.

На глазах старика они также блеснули… заплакали оба.

Затем под окнами раздалось громкое пение пьяных офицеров… дикое и распущенное. Живцов схватил шапку и вышел.

* * *

Знакомый нам по первым эпизодам этого повествования старый Еремей сидел спокойно с книгой в своей квартире на Новом Свете, когда в дверь постучали, и в ту же минуту вошёл Владислав, с которым они не виделись с той встречи в аллеях.

Старик положил книжку и приветствовал его мягкой улыбкой.

– Где это вы были? – воскликнул он, взяв его за руку. – Я думал, что вы уже на меня гневаетесь, так давно мы не встречались.

– Меня не было в Варшаве, – отвечал, садясь, Владислав. – Исповедуя те взгляды, о которых вы знаете, потому что я вам в них признался, я, естественно, приступил к работе с другими, и не мог остаться бездеятельным. Я был в бою… я ездил по делам родины…

– И возвращаетесь, я надеюсь, с добрыми вестями? – спокойно спросил старик.

– Не буду вам лгать, – ответил молодой человек, – восстание распространяется, страна волнуется, но в целом каждый видит и чувствует, что это плохо.

– Я давно знал, что хорошо быть не может, – сказал старик, – вы начали борьбу, не будучи к ней готовы, пошёл один класс, а не весь народ… потому что весь народ не стоял на пике этой битвы на жизнь или смерть. Шляхта одряхлела, народ не созрел; вы имеете то, что в середине, а этого мало. Я боготворю горсть избранников, но что она может сделать? Пожалуй, только умереть.

– Увы! Может, вы были правы, – вздохнул Владислав, – не революции нам было нужно, а сильного народного восстания, а этого, вероятно, у нас не будет, несмотря на самые большие усилия. Честный народ есть, но он холодный, достойная шляхта есть, но по большей части изнеженная… посередине осталась горстка горячих людей, увы, ни умом, ни сердцем не равных… гиганты и пигмеи.

Еремей покивал головой.

– Да, – сказал он, – то, что героически пошло на мученичество, и то, что не ценило жизни, потому что она не много стоила. Почему вы меня не слушали? – прибавил он. – Не оружия, а добродетели нам было нужно очень много, больше, чем у наших врагов. И не следовало для святой борьбы использовать те средства, какие они используют для кощунственной, но великие, простые и чистые. Нам следовало не устраивать заговора, а громко исповедовать правду. Но это… вы скажете, старые и избитые вещи.

– Мы поднимаем себя сверхчеловеческими усилиями, – грустно шепнул Владислав, – отчаяние охватывает сердца тех, кто ещё жив. Уже сегодня видно, что мы распадаемся в страшную руину. Мы потеряли святость, идеал… то, что ещё не пролетело через это решето смерти, стоит всё меньше, с каждым днём всё больше не хватает людей.

– Это всё можно было предвидеть.

– Но всё-таки, – сказал Владислав, – нужно продержаться до конца; отступать сегодня и невозможно, и недостойно. Я пришёл к вам от имени родины вызвать к самопожертвованию и работе.

Удивлённый Еремей живо заёрзал.

– Меня? – спросил он. – Меня? Человека без веры? Меня, который на совершенно другой дороге хотел искать спасения родины? Меня, которого вы объявили врагом родины? Могли бы вы остаться холодным, когда лодку метает буря?

– Мне кажется, что сплю, такие удивительные вы рассказываете мне вещи, – воскликнул старик, – но я, согласно вашему понятию, открытый реакционер? Вы верите в революцию, когда я верю только в моральное исправление народа и спасение его через добродетель. Как же вы хотите, чтобы я приложил руку к работе против убеждений?

– Стало быть, для родины вы не хотите пожертвовать вашими убеждениями? – спросил Владислав.

Еремей улыбнулся.

– Есть вещи, которыми не жертвуют даже родине, – прибавил он. – Хотите, чтобы груша родила яблоко? Нет, – добавил он, – сейчас ещё нет для меня места у верстака. Жертвуется жизнь, но не идёт против голоса совести. Я отослал бы вас всех, не как русские, в Сибирь, в шахту, а в школу или в путешествие по миру. Не в Воронеж, Вятку и Тобольск, а в универститеты Парижа и Бельгии. Определённо то, что я не дал бы вам делать революцию. Вы сделали её как самую большую милость России; она гневается, но для неё ничто не могло быть более желанным, она обобрала нас, разогнала, и у себя предотвратила революцию надолго, хотя, может… приготовила её более страшной.

Правительство радуется, потому что не видит далеко, тем временем оно приобрело триумф и время… На наших шеях играет теперь в мариаш старый русский царизм с молодой социальной и демократической Москвой, строящей из себя патриотку; открыла она трефового валета и обязательно даст дупли.

Мы были глупцами, нашей ценой и кровью платя за их ставку, но так вышло. Мой совет: как можно скорее тушить пожар в доме, а когда у них разгорится… ждать и извлечь пользу.

– Но народная честь! – прервал Владислав. – Мы должны держаться.

– Однако Россия предпочитает победу над честью, которую потеряла в глазах Европы; но это другое дело, настоящая честь не полагается на то, чтобы биться без надежды победить, чести нет даже в победе… мы плохо понимаем честь народа. Если бы мы больше умели поступать по способу Макиавелли, или больше делать, как учит Христос, было бы лучше; мы хотели бы согласовать Макиавелли с Христом, а это невозможно. Но это пустая болтовня, – сказал Еремей, – вы знаете мой способ мышления, я не изменил его, потому что не могу иную кровь налить в мои жилы и другой мозг положить в череп… я есть и должен оставаться собой. Не пригожусь вам ни для чего.

Пасмурный Владислав молчал.

– Европа… – начал он робко мгновение спустя.

– Тихо, тихо с Европой, – ответил Еремей живо, – о её подлости вы узнаете позже, когда изгнанниками нигде не найдёте приюта, изголодавшиеся – хлеба, истощённые – работы, преследуемые – опеки, когда крикуны будут отталкивать побеждённых с отвращением и презрением; когда защитников свободы будут преследовать насмешками и высмеивать похвальную бедность. Это не те времена, когда под аплодисменты Европы Байрон шёл сражаться за Грецию. Нет! Нет! Торговля! Финансы и биржа, которые нами правят по милости денег, не по милости Бога, – сменили убеждения. Нужен мир, потому что бумаги упадут и торговля задержится, а хотя бы мир получить вместе с пощёчиной. О! Это ничего! Говорит вам Европа, что вы глупцы; оплёвывает могилы наших мучеником, повернётся задом, рассчитывая, сколько можно приобрести на курсах банкнот, когда нас дьяволы возьмут… вот, что думает Европа.

Он поднял глаза в небо и сказал почти со слезами:

– Горстка наших рассеявшихся будет умолять дать им воздуха, и народы ей откажут. Мы будем Гиобом народа, Лазарем пира богача… отвернуться от нас друзья и семья.

– Бога ради! Не пророчьте так страшно, – сказал Владислав. – Разве могло бы человечество пасть так низко?

– Низко! Низко! Ещё ниже… это можно сказать, – прервал старик, – можна ли ожидать чего-нибудь ещё от общества, прогнившего от распутством, ни во что не верящего, спекулирующего хотя бы на яде в Китае, крадущего тысячи, чтобы дать место одной амбиции, оплакивающей нехватку хлопка и торговли больше, чем потерю правды и святых дорог святости? Что это? Нынешний мир и общество? Гниль… навоз для будущего посева. Нужен бы новый Христос, новые апостолы и новая Голгофа и крест, и реки крови, чтобы отмыть нас от этой грязи. Вы лучше их? Вы не верите в те же силы, не идёте теми же дорогами? Не отрицайте, что вы действуете теми же правдами? Вы живёте более сурово? Чище ли ваша одежда от их одежд, обрызганных в луже? Мир, наверное, дойдёт до крайности, до отрицания всего, что свято, а потом… верю, что он возродится, хотя не знаю, какими дорогами. Бог велик!

– Вы знали Юлиуша? – прервал вдруг нетерпеливый Владислав, вставая.

– Очень хорошо, и высоко уважал этого человека за спокойствие, какое царило в этой чистой и достойной душе.

– А знаете его новую историю? А то, что вы говорите, это история старинная.

– Ничего не знаю.

– Юлиуш разделял убеждение, схожее с вашим; несмотря на это, пошёл всё-таки с нами, пожертвовал собой и отдал себя целиком… увы! Судьбе было угодно, чтобы туда вмешалась и погубила его – женщина.

– Не женщина, а грех, – сказал серьёзно Еремей.

– Ну, это слабость, – поправился Владислав.

– Слабость в мужчине часто является грехом.

– Он влюбился в существо, не достойное его, – прибавил Владислав, – я очень подозреваю, что развитию этого чувства весьма способствовала жалость к падшей. Он хотел её поднять, ему нравилось возрождение в роде В. Гюго! Эта любовница была попросту русской шпионкой, которая выдала его в руки врагов! Убегая, он потерял раненую правую руку, был схвачен, сидит в цитадели и, наверное, смертью окупит своё самопожертвование и честное сердце, исполненное доверия.

– Печальная история, – ответил Еремей, – но что она доказывает?

– Что Юлиуш пожертвовал убеждением.

– И совершил две слабости, а вторая ещё хуже, чем первая. Я понимаю, хоть старый, страсть к женщине, но не понимаю дела без сильной веры в его цель и необходимость. Мне кажется, что поведение Юлиуша вы плохо объясняете; не пожертвовал он убеждением, но, не поверив в успех, шёл наверняка и верил, что его жертва и кровь будут хорошим семенем. Мне его жаль, но уверен ли ты, что его предала женщина? Могло ли его сердце так сильно обмануться и привязаться к такому никчёмному, так низко упавшему созданию?

– Увы! Мы уверены, всё подтверждает домыслы, – воскликнул Владислав. – Вы знаете, может, что я не кровожадный, и не был им, но Юлиуш был для нас драгоценностью; предательство не может остаться не отомщённым. Её осудит трибунал революции, выдаст смертный приговор и должна быть убита.

Еремей вздрогнул и схватил его за руку.

– Ради Бога! – воскликнул он. – Разве вы и мы могли бы запятнать себя кровью… женщины?

– Приговор будет выдан – нужен пример.

– Эти примеры ни чему не послужат… это всё жестоко! Вы привыкаете к крови и смерти… не поднимаете этим народ, опускаете его… У вас есть какие-нибудь доказательства против этой женщины?

– Сильнейшее моральное убеждение.

– Ради Бога! Ради Бога! – выкрикнул Еремей. – Вы повторяете слова, а что хуже, поступки русских. Что это такое моральное убеждение? Пусть они судят без доказательств, обрекают без суда и вешают без угрызений, мы месть оставим Богу. Это поведение нужно изменить…

– Да, – сказал Владислав, – я с этим соглашусь… но одно его может изменить – это мнение такого, как вы, повсеместно уважаемого человека. Войдите в совет, в управление… в работу с нами… ведите нас этой дорогой.

Еремей на минуту задумался, поражённый силой этого рассуждения.

– Ты ошибаешься, – ответил он, подумав. – Мы на двух противоположных концах; из амальгам партии и систем никогда не получится ничего здорового и монолитного. Заблуждается тот, кто думает, что, склеивая два разных элемента, получит из них двойную силу, они должны уравновешивать друг друга и уничтожаться. В результате таких политических коалиций всегда должно быть зеро. Нет! Мы идём каждый своей дорогой. Что касается этого случая, – добавил он, – я надеюсь, что вы не осудите женщину, не выслушав её, не добавив защитника, не изучив всего дела, не измараетесь кровью – её и так чересчур прольётся.

Терроризм деспотизма и терроризм революции одинаково жестоки и одинаково бесплодны. Ими можно на мгновение воздержать от действия, но никогда ничего не будет создано. Всяческое принуждение вызывает в человеческих душах сопротивление и отвращение против себя. Это оружие, заимствованное революцией, слабое от произвола, жалкое и грязное.

На этом разговор был прерван, вошёл кто-то чужой, а Владислав молча попрощался с хозяином.

– Значит, вы отказываете? – спросил он тихо при выходе.

– Решительно и бесповоротно, – сказал Еремей, – старый, я ни на что не способен; твёрдый, как всё, что возраст делает каменным, я не дал бы вам себя обтесать… оставьте меня в покое!

* * *

Была поздняя ночь, когда в дверь дома, в котором жила Мария, постучали; вошёл неприметный человек в грубой одежде, с тростью в руке и требовал, чтобы его впустили к пани. Служанка колебалась, но, услышав в коридоре мужской голос, Мария вышла и узнала брата.

Она схватила его под руку и потянула за собой в гостиную.

– Пойдёшь со мной, – сказал он ей холодно, – немедленно одевайся.

– Куда? К матери?

– Не спрашивай меня, куда, – ответил хмуро брат, – ты должна идти…

– Но зачем? – чувствуя себя испуганной, спросила женщина.

Ремесленник молчал, его брови стянулись.

– Ну, пойдём! – сказал он. – Ведь я иду с тобой.

Какое-то время Мария стояла в неопределённости, но мысль, внезапно пришедшая в голову, влила в неё сильное решение.

– Стало быть, я не спрашиваю, – сказала она, – хорошо, идём…

Ремесленник внимательно оглядел салон.

– Садись, – сказала она, – я немедля оденусь.

– Постою, – сказал как-то дико брат, отходя к двери с явным отвращением, – поспеши…

Эти слова, произнесённые почти угрожающе, снова проняли её дрожью, она колебалась, но храбрость вернулась; она схватила лежащую на стуле шляпу, набросила бурнус и побежала, лихорадочно сказав:

– Я готова.

Брат молча повернулся к двери и начал спускаться, Мария шла за ним; когда они миновали браму, он взял её под руку.

– Нужно взять дрожку, – сказал он дрожащим голосом.

– Это далеко? – спросила женщина.

Брат молчал.

– Я завяжу тебе глаза, – отвечал он.

Мария дрожала всё сильнее.

– Но чего вы хотите от меня? Ты ведёшь меня на смерть? Ты! Брат! Нет, нет! Это не может быть! – воскликнула она. – Я тебе послушна.

– Садись! – отвечал ремесленник грубоватым голосом, в котором пробивалось возмущение. – Едем.

Мария не услышала, что он сказал вознице, но тот спешно поехал по маленьким улицам, а снятый с шеи платок послужил мужчине для того, чтобы завязать ей глаза. Её сердце яростно билось, но она молчала, уже ни о чём не спрашивая; ей казалось, что в тяжёлом дыхании брата чувствовалось необычное волнение; она не смела его спрашивать, зная слишком хорошо, чтобы надеялась убедить.

Дрожка кружила довольно долго, пока, наконец, не остановилась; брат выскочил первый, подал ей руку, отвёл на лестницу, и только там развязал глаза. Они находились в прихожей великолепного дома, ярко освещённой, но пустой, и по каменным ступенькам, застелённой коврами, они вошли на второй этаж. Эта роскошь удивила Марию. По таинственному обхождению брата она ожидала какого-нибудь тайного места… подземелья или укрытия, когда дверь отворилась и она оказалась одна в очень важно и со вкусом обставленном салоне.

Одна лампа, горящая в уголке на мраморной колонне, освещала тёмно-зелёную мебель, покрытую бархатом, два больших стола, заваленных книгами, и великолепные большие картины на стенах. Две большие закрытые и заслонённые тяжёлыми ковровыми портьерами двери показались справа и слева. У стены стояло красивое открытое фортепиано. Весь пол был покрыт узорчатым ковром. Удивлённая Мария поглядела вокруг и, чувствуя дрожь в ногах, бросилась на рядом стоявшее кресло, её голова упала на ладони; её всё больше охватывал страх, самые дикие мысли кружились в голове.

В этой минутной, но глубокой задумчивости, услышав шелест, она подняла глаза и оказалась в кругу нескольких мужчин, которые в молчании и с интересом, казалось, её разглядывали.

С лёгким невольным криком она хотела встать, когда старший из них кивком просил её, чтобы осталась на месте. В салоне царило глубокое молчание, казалось, что никто его не смел прерывать.

В этом всём было что-то настолько непостижимое для неё, что в конце концов гордая женщина превозмогла страх и, оглядываясь вокруг, смело сказала:

– Может, мне кто-нибудь из вас захочет объяснить, почему таким необычным способом я была вызвана? И что это всё значит?

– Действительно, поведение необычное, но и события, которые к нему привели, для нас необычны, – сказал сидящий рядом с ней мужчина, довольно суровым голосом. – Вас обвинили вы и видите перед собой судей.

– Меня обвинили? За что? – спросила, покраснев, Мария.

– Чтобы пощадить вас и избавить нас от досады, разрешите мне обойти более старые обстоятельства, которые всякие и даже наименее обоснованные упрёки делают отчасти вероятными. Прошлая ваша жизнь нам отлично известна.

Перед её глазами вдруг блеснул свет, но отчаяние добавило силу.

– Моя прошлая жизнь принадлежит только Богу и мне, – воскликнула она, – Он и я имеем право судить о них; людям негоже делать заключение из прошлого, потому что кто же всю жизнь был только одним человеком? Какие же против меня обвинения?

– Юлиуш был с вами тесно знаком…

– Будем говорить откровенно, – прервала она, – Юлиуш был моим любовником, он для меня всё на свете… Есть ли у кого-нибудь голова и отвага думать, предполагать?..

– Вас обвинили, что вы его выдали и предали.

Женщина крикнула, закрыв глаза, но тут же с яростью вскочила.

– Господа, – сказала она, – чтобы делать такие обвинения, нужно быть испорченным, как дьявол. Да! Моё прошлое черно, с ног до гоговы я покрыта пятнами, но моё сердце любило раз в жизни и отмылось в слезах покаяния! Кто бы вы ни были, смилуйтесь, не добавляйте мне боли, не убивайте такой жестокой клеветой! Возьмите мою жизнь, сейчас, отдаю её охотно, но не покушайтесь на единственную светлую минуту моей судьбы. Вы слышите голос, так не может говорить тот, кто лжёт… вы видите слёзы… Ради того Христа, креста которого я недостойна коснуться, я вам клянусь, я невиновна! Я люблю его, я жизнь отдам для его спасения, а были люди, которые могли подозревать! О! Это самое тяжёлое наказание за прошлое.

И слёзы не дали ей говорить.

– Всё же, – мгновение спустя сказал тот, который сидел ближе, – все обстоятельства против вас… вы, должно быть, сами это видите…

– А! И я в отчаянии… – прервала Мария, – но я не унижусь до объяснений, потому что хочу умереть, повторяю вам только ещё раз, Христом вам клянусь… отдам за него жизнь… я люблю его… пытаюсь спасти… а люди смеются…

И она снова начала плакать, все молчали.

– Вы знаете, что даже он сам… даже он… подозревает вас, – шепнул другой мужчина.

Мария страшно крикнула и вдруг, словно наполовину голос в её груди оборвался, она в безумии вскочила.

– Если так… ведите меня на смерть! Мне уже незачем жить. А! Боже! Он не любил меня, он меня не любил!

И она повторяла эти слова наполовину неадекватно. Судьи переглядывалось, в гостиной царило глухое молчание, когда кто-то медленно вошёл в залу, шепнул что-то на ухо старшему, показал бумаги и вышел.

– Странный случай, – сказал серьёзно, медленно сосед Марии, – успокойтесь, вот у меня в руках доказательство, что вас заподозрили недостойно, несправедливо… Простите… в такие времена… в таких опасностях… при такой нехватке людей.

Мария равнодушно подняла голову и сделала знак рукой.

– А! Что это для меня значит! – сказала она. – Он! Он меня заподозрил! Это величайшая боль над всеми болями, это палая над палачами… впрочем…

Она не закончила, то и дело заливаясь сильным плачем.

Исключая сидевшего рядом с ней мужчину, все вышли; он остался один, пытаясь её успокоить и привезти в себя.

– Вернитесь, пани, домой, – сказал он, – не вспоминайте о том, что произошло, простите… и думайте только о нём… Спасите его, если сможете.

Мария поглядела ему в глаза, и его глаза были наполнены слёзами.

– Для чего вы мне это говорите? – сказала она слабым голосом. – Я отомщу за него, пожертвую собой ради него… я буду убеждать его, что он не любил неблагодарную… А! И ты, пане, наверное, любил его, знал, ты знал, как я, могла ли в такой прекрасной душе зародиться такая чёрная мысль? Мысль о предательстве… Нет! О! Нет!

– Кто знает? – ответил, смутившись, незнакомец. – Это может быть напрасное подозрение… неловкая догадка.

Мария встала, хозяин отворил ей дверь салона, за которой её ожидал брат, прислонившись к стене.

Увидев, что она выходит, он быстро приблизился, подал ей руку и в своей потной ладони сжал её нежные пальцы.

– Бог тебе воздаст, – сказал он, – но ты нагнала на меня хорошего страха. Я уже знаю, что это всё было глупостью…

– Молчи, молчи, – прервала сестра, – забудем… не будем говорить! Пусть Бог меня простит! Я всё равно виновата. Потому что не всякого осмелятся подозревать… а на меня, – прибавила она тише, – как в мусор, всё можно бросать…

– Значит, прошлое – несмываемое пятно, – воскликнула она, падая на кушетку, вернувшись домой и расставшись с братом, объятие которого добавило ей немного сил. – Искупление невозможно! Раны заживают, но шрамы остаются навеки. И никто, никто не верит в исправление, а искупление преследует нас до конца жизни. О, Боже мой, значит, нужно ходить все дни и часы в оплёванной одежде, вплоть до смерти. Как кровь на руках леди Макбет, пятна вечно обновляются… никто мне не верит, даже он, он!

И она вскочила со стула, закидывая назад волосы.

– Нет, не дам себя сломить, – воскликнула она, – я заставлю изменить обо мне мнение… и его и весь свет!

Сначала ей пришло в голову снять эти блестящие лохмотья, надеть скромную и бедную одежду, вернуться к тяжёлой работе, к добровольной бедности, и раздать всё, что имела, бедным… и посвятить себя полностью службе родине; но она вспомнила Юлиуша, которого должна была спасти, и, содрогнувшись, почувствовала, что ради него должна была остаться при прежней видимости достатка, при старых связях, с не своим уже светом, которым гнушалась. Она могла из них вытянуть и ту пользу, что много важных новостей попадало в её уши, потому что русские, считая её за свою, вовсе при ней не сдерживались.

Но теперь ей казалось гнусным приниматься за это предательское ремесло, даже для благого дела; хотела дышать одной правдой и оттолкнуть ложь навеки.

Наутро пришёл Живцов с пасмурным лицом.

– Ну, я был в цитадели, – сказал он, вздыхая, – ради твоей милости, но я принёс не очень хорошие новости. Твой любимый, которого считают какой-то важной персоной, может быть, правда, спасён и сохранит жизнь, но его надолго сошлют на тяжёлые работы.

– А! И это ещё счастье! Мой благодетель, ты в этом уверен?

– Мне кажется, буду следить, мне торжественно обещали. Если хочешь больше для него сделать, езжай в Петербург, походи там… поработай тихо. Кто знает? Может, у тебя получится! Вижу улыбку на твоих губах… ты давно была в столице?

– О! Полтора года назад.

– Ну, тогда ты его не узнаешь; ты оставила его европейским городом, найдёшь столицу азиатской.

– Но люди в нём – те же?

– Изменились, подстраиваясь к духу, который на них повеял; увидишь. Это твой последний шанс; езжай, ничего другого для тебя нет, и спеши, потому что дорог каждый час, разгорячённость растёт, вскоре во имя чувства жалости и милосердия нельзя будет отозваться.

Мария и на это недоверчиво улыбнулась; знала она свой Петербург таким, каким он был в часы повседневной жизни; не допускала, чтобы в нём так внезапно могла произойти метаморфоза.

– Юлиуш, – говорил он, – предназначен для работ, пойдёт в кандалах, я велю конвоирующим офицерам, чтобы обходились с ним мягко, под предлогом инвалидности. В другом месте недоказанная вина и инвалидность приобрели бы ему жалость, у нас… мы гордимся теперь, что не знаем что такое жалость! Боже мой, Боже, – грустно прибавил Живцов, что они хотят сделать с Россией? Дух Ивана Грозного вступил во внуков – есть ли на это средства?

– Успокойтесь, генерал – ответила Мария, – это долго не продлится; разве не видите, что это всё сделано искусственно, чтобы не дать вырасти сочувствию к Польше, которое уже родилось, и возмущению на правительство? Правительство, может, ошиблось; выставило это чувство как щит, а кто знает, что за ним готовится и собирается… Поляков раздавить могут, но Россия не выйдет без царапины… Что-то там потихоньку делается.

Живцов побледнел.

– Ты попала на то, чего я сказать не смел, и что мне сжало сердце… Россия прививает у себя революцию! Если она у нас вспыхнет, будет более страшной, чем на всём свете… нам нужно было избегать её… она поглотит целые поколения.

Старик внезапно прервался.

– Будет то, что предназначил Бог! – отвечала громко Мария, а про себя добавила: «Польша будет отомщена!»

Последовала минута молчания. Генерал ходил по салону, Мария случайно села за фортепиано.

– Мария Агатофоновна, хоть из твоих глаз льются слёзы… – сказал Живцов, – спой ещё раз старику. Кто знает, услышу ли ещё когда-нибудь твой милый голос? Спой мне русскую песенку, из тех времён, когда мы ещё были людьми, когда и в нашей груди билось сердце.

На глазах старика появились слёзы.

– Страшно быть бичом Божьим, – добавил он тише, – но когда длань Всевышнего возьмёт народ, чтобы им сечь грешный свет, его обрызгает кровь. Кричали на Николая… у того было хоть солдатское сердце; сейчас мы гордимся, что не имеем никакого и прививаем в Европе бесчеловечность.

Так бормотал старик, а Мария через минуту тихим грустным голосом запела ему песенку Лермонтова:

Верхушки гор спят на гаснущем небе,

Молчат, росой вечерней облитые долины,

Ветер, умирая, хоронит клубы пыли на дороге,

Листья деревьев не шелестят, задремали.

– Подожди! И для тебя наступит время отдыха.

Перевод этих нескольких строф даёт слабое представление о красивой песенке поэта, исполненной тоски, полной гармонии. Раньше её повторяли все уста, сегодня в России смеются над Пушкиным и Лермонтовым, это слишком европейские поэты по нынешним временам; единственный знаменитый поэт эпохи – Катков, единственный сегодняшний стих – Чингисхановская песенка:

– В пень… огнём и мечём!

Песенка повторилась несколько раз, Живцов встал, вздохнул и, подавая руку Марии, из глаз которой текли слёзы, шепнул при прощании:

– Подожди! Минута отдыха придёт и для тебя.

* * *

С бьющимся от беспокойства сердцем Мария ехала в столицу по дороге, на которой ей встречались удивительные картины; каждую минуту она встречала закованных узников, которых гнали пешком, и узников в вагонах, сожжённые сёла, разъярённых и пьяных крестьян, буйствующих урядников, толпы без имени, как прожорливые птицы, спешащие в Польшу на пастбище. Эта земля была им дана царём в награду за верность, как добыча.

Она видела солдат, насмехающихся над офицерами, которые, пожимая плечами, молчали, – словом, все признаки того революционного состояния, к которому прибегает слабое правительство, когда не может примириться с более просвещённым классом и доверять ему не смеет. Эти звериные силы, вызванные со дна общества, играли безумным хором уничтожения. Горе народу, который должен использовать в свою защиту такие средства, какие могут лучше выдать его слабость!

Марию поразили эти до сих пор незнакомые ей физиономии в солнечном свете, словно появившиеся по мановению волшебной палочкой из-под земли, побритые в угоду правительству, бледные, искривлённые, исхудавшие от жизни в официальных бумагах и улыбающиеся безнаказанной надежде на грабёж. Многие из этих господ ехали с одним самоварчиком и в единственном плащике, собираясь возвратиться с набитым кошельком и в шубе из медведя в лоно матушки России, исполнив свою миссию уничтожения.

Мария, привычная к старому тону цивилизованных русских, порой вежливых аж до избытка, уже испытала тут перемену, какой подверглись обычаи под нажимом наброшенного сверху мнения.

Почти все казались угрожающими, героическими, с неким полуварварским хвастовством и с угрозами на сгнившую цивилизацию Европы. Многочисленные рюмки водки на станциях ещё увеличивали это жестокое мужество новых цивилизаторов, цитирующих целые отрывки Каткова между икотой.

По дороге несколько раз она встречала польских пленников, на которых люд сбегался поглазеть, как на дикого зверя, с криками, проклятиями, бросанием камней, плевками и издевательствами. Фигуры этих новых мучеников были грустны, но полны достоинства, они чувствовали, что шли на Голгофу, что им нельзя было падать под тяжестью этого креста. Их суровые и холодные лица пробуждали в русских тем большую ярость, они хотели в них разглядеть измученность, оподление, падение, а молчаливое мученичество насмехалось над их пыткой.

Старые изгнанники, которые не знали, увидят ли ещё когда-нибудь родину, были грустны, молодёжь – весела даже и горда временами, но те и другие в кандалах выглядели победителями, когда триумфаторы были подобны пьяным палачам.

В истории мира со времён преследования христиан в первые века нет такой картины, как эта. Двести тысяч человек, цвет народа, вырванный из этой земли, которая была его наследством, старики, священники, дети, женщины, всё это гонимое, толкаемое, избиваемое, стонущее в лазаретах, отданное в руки пьяных, бездушных и провоцируемых на зверства солдат, карающим за малейший признак сочувствия. В XIX века беспутные холопы, купленные обещаниями раздела чужой собственности, оскверняющие костёлы, кладбища, из которых вытаскивали трупы; костёлы, из которых выбрасывали святыни; виселицы, стоящие со всех сторон, на каждом шагу свежие могилы, а над этим – дипломатия, на красивейшем французском языке доказывающая о морали, необходимости использования этих радикальных средств.

От этого пятна российское правительство никогда не отмоется, напрасно оплаченная журналистика будет брюзжать против революционной Польши; кто же сделал её революционной? Кто же больше революционер? Несчастные, доведённые до отчаяния, или правительство, которому было нужно использовать такие средства, чтобы устоять и победить?

Поверят ли через сто лет, что траур миллионов людей стёрли силой, что не уважали даже святого чувства, которое в него облачилось?

На всех лицах Мария видела словно надетые маски, более добропорядочные должны были молча потакать толпе, дьяволы радовались, глупцы безумствовали… люди с совестью мрачно смотрели на эту тризну каннибалов. На станциях и почтах громко читали патриотические диатрибы газет, они до крайности распаляли глупцов.

Не в одном городе Мария столкнулась с любопытной группой крестьян, которым деревенский секретарь читал статьи «Московских ведомостей»; она дрожала, видя результат этих провокаций на людях, для которых хотели оскорбить имя поляка. На следующий день после этого, когда подошли партии пленников, женщины обливали их помоями, закрывали двери, чтобы они не могли получить хлеба. Её сердце сжималось, глядя на результат этой агитации. Никогда Польша не имела того характера; временами и случайно она восставала на нападавших, но быстро приходила в себя, всегда отделяя русских от русского правительства, не мстя им за вины безумной горстки.

Иногда в глазах пожилых людей она замечала искорку жалости или возмущения, но если кто её и выдал, сразу опускал, пристыженный, глаза, боясь, как бы не выследили в нём мягкого сердца.

Так в горестях и тревоге она доехала до столицы… и делая первый шаг на вокзале, она по странной случайности столкнулась с Артемьевым, который её сразу не узнал, колебался, но, приглядевшись к ней, с живой радостью поздоровался.

Он поджидал на железной дороге кого-то другого из приятелей, но тот не пришёл, а старая знакомая была очень ему мила.

– Мария Агафоновна! Кого я вижу! В столице Петровой! Это для меня счастье…

У Александра Александровича было лучезарное лицо, счастливое, победное, светлое, почти красивое, если бы увядшее лицо подобного хитрого служителя, питающегося ложью, как вороны падалью, могло хоть сколько-нибудь облачиться в блеск минутной красоты.

Мария не очень была рада этой встрече, но Артемьев не хотел уйти и закидал вопросами.

– Вы едете из Варшавы? Скажите, что слышно в Варшаве? Гм? Хорошо? Всё идёт забавно, не правда ли? Революция… Достойные люди послушали нас, словно угадали нашу мысль… теперь ещё Европа играет комедию… а мы…

Тут он прервался, прикусив себе язык.

– Признаюсь, – прибавил он живо, – я пришёл сюда, немного надеясь встретиться с достойным Никифором, который должен был приехать с бумагами, а в то же время… в то же время с проектом помощи честным людям для достойного приёма банды польских пленников, о сегодняшней транспортировке которых нам объявили. Мы изучаем на их спинах политические манифестации! Это уже идёт своей дорогой, а я также ненавижу поляков, которые цинично играют роль мучеников, но они почувствуют, что значат русские, и запоют на другой лад. Я тут уже настроил на сегодня моих, которые принимают их как надо. Ура, храбрым русским солдатам! И наплевать на этих злодеев. Вы видите, это постепенно обрабатывает и учит самостоятельности народ; как он приобретёт опыт и почувствует свою силу…

Артемьев смеялся с миной паяца, который состряпал добрую шутку, Мария содрогнулась. Он тихо повторял:

– Народ учится на поляках!

– Александр Александрович, – шепнула Мария, – вы говорите с женщиной, я к этому не привыкла, мне неприятно.

– А я к этому привык, вы думаете? – спросил Артемьев. – Но нужно подняться до высоты политических нужд народа. Мы даём ему лекции! Мы должны раздражать и удерживать ненависть, в этом наша сила; чем дольше продлится революция, тем больше мы из неё научимся… когда-нибудь мы воспользуемся. Как? Ну, это время покажет… но вы этого не поймёте… и можете струсить; бегите, пока есть время, потому что оргия только тогда начнётся, когда их будут высаживать из вагонов. Ура для наших, свист и смех над ними!

Мария выскользнула как можно быстрей, не будучи любопытной смотреть сцены, которых уже достаточно насмотрелась в дороге. Лицо её горело, сердце билось ужасом. Артемьев остался, расставляя группами своих людей и выдавая приказы. Пьяная толпа с дикими лицами стояла как бы в ожидании сигнала.

Она уже сидела в экипаже, когда услышала дикий крик… он грустно зазвучал в душах всех честных людей. Был это один из тех голосов русской тризны, которые около года летают по безлюдному государству, вызванные столичными криками! Дай Бог, чтобы он не стал звуком других выкриков, которые когда-нибудь будут преследовать тех, кто им радовался.

* * *

Столица Петра…

Романы без сердца – в хорошем тоне и обычае; начиная с высших сфер вплоть до камердинеров больших домов, все имеют любовниц, не чтобы их любить, но потому, что это распутство даёт человеку будто бы некую аристократическую черту. Нет примера настоящей любви к женщине, но умственных фантазий и капризов множество…

В этой столице испорченности у Марии в тяжёлые годы испытаний было когда-то мгновение сильного блеска; она довольно долго была любовницей одного из самых могучих господ того времени. К счастью, его смерть избавила её от тех невыносимых уз, сделав независимой. Из той эпохи, когда многие считали себя счастливчиками, когда она принимала их в своём салоне, остались ей связи; на них она теперь рассчитывала.

Секретарём того магната, сердцем которого она обладала, был человек, который вышел на министра, молодой, любезный, очень приличный, под порядочной и скромной внешностью скрывал непомерные амбиции. Она рассчитывала на прежние отношения с ним, но роли поменялись, она была почти министром, он – маленьким урядником. Остальное Мария обещала себе сделать через женщин и, не теряя времени, сразу назавтра начала предварительные хлопоты.

Но теперь там всё ей было незнакомо; сперва она должна была проведать, через кого вела дорожка к сердцу министра. Всё-таки у министра должна была быть хоть одна хорошая подруга, не считая временных развлечений большого света.

Мария, которая хорошо знала петербургский полусвет, сохранила в нём немного связей; среди тех женщин, низко упавших, были честные и страждущие сердца. Одна из них, ближе с ней знакомая, бывшая возлюбленная генерала, который был любимцем Николая, даже переписывалась с Марией. Поэтому сначала Мария побежала к ней.

Амелия Петровна приняла её с радостным криком и безумными признаками сочувствия. Это была не очень уже молодая женщина, которую петербургский климат, как всех, кто долго в нём живёт, преждевременно уничтожил.

Её былая красота увяла, но старательно поддерживаемой руины хватало для вечеров, на которых ей ещё нужно было быть красивой и изображать весёлую. Любовник-генерал был вынужден оставить её, будучи переведён в провинцию, куда из-за приличия не мог забрать с собой эту компрометирующую вещь. К счастью, у Амелии Петровны была доченька, которую он опекал и для которой положил в банк достаточную сумму, так что она жила на эти деньги, а кроме того, она подобрала себе сердечного приятеля, директора какого-то отдела в каком-то министерстве, который присоединился к расходам на содержание дома.

Это уже не были те прекрасные времена, какие помнила Мария, когда подруга её проводила лето на роскошной даче, а зимние вечера в великолепных апартаментах на Невском проспекте, когда у неё был свой собственных прекрасный экипаж и многочисленная служба. Теперь она жила достаточно скромно, с одним слугой и с одной служанкой; мебель салончика напоминала о былой роскоши.

Сперва они обе поплакали. Амелия Петровна вовсе не была плохой женщиной, но воспитывалась и вела жизнь среди того света, в котором даже нельзя было приобрести представление о долге, о добродетели, о чувстве деликатности. С вполне спокойной совестью она шла той дорогой, над которой другой не знала и не допускала… жалуясь только на неблагодарность людей, на несчастное предназначение женщин, на свою несчастную судьбу.

– Ты только посмотри, что со мной стало, – говорила она, осторожно вытирая текущие слёзы, чтобы не стереть белил с лица, – видишь, как я теперь живу. Генерал почти оставил меня, редко когда придёт, и объясняет это делами, а для своей крёстной дочки едва полторы тысячи рублей даёт ежегодно. Ты знаешь, что такое полторы тысячи в Петербурге для того, кто раньше имел десять! Мой Саша… а знаешь ты Сашу? Нет? – щебетала она, всё время всплакивая. – Хороший человек, но пенсию имеет маленькую, а ныне наступили такие глупые времена, что доходов почти никаких нет. С горем пополам даст тысячу рублей на дом. Я немного принарядилась, но и это только частично, когда старик выехал, не желая даже заплатить всех долгов. Поэтому представь себе всё состояние, если соберу самое большее три тысячи! Поначалу я думала, что этот дурак блондин, красивый и богатый, из гвардии, Степан Иванович, который недавно мне льстил, возьмёт меня к себе… и может, сделал бы это, но из-за этой маленькой колебался.

Ну что делать? Саша – хороший человек, только что бедный! Я была вынуждена переехать в жилище поменьше… о лошадях и карете нечего и думать, людей отправила. Ты знаешь, как люди видят человека в несчастье; все его покидают, половина моих бывших знакомых не узнаёт на улице Амелию Петровну.

И она горько расплакалась; к матери с беспокойством прибежала маленькая дочурка, избалованный ребёнок.

– Не огорчайся, дорогая Амелия, – отвечала Мария, – твоей судьбе ещё завидуют другие.

– Но разве я когда-нибудь ожидала такого! – воскликнула хозяйка, ломая руки. – Генерал уже должен был жениться на мне, обещал, был обязан ради ребёнка, если не для меня; теперь уже и речи об этом нет. Старый, седой, больной, он начал, я слышала, красить чёрной краской себе волосы, усы и раньше подкрашивал; дай Боже, чтобы на другой не женился. Представь себе! Вдова генерала, у которой пять дочек и которая не знает, что с ними делать, ловит его, я слышала, всякими способами; старая ему доказывает, что молодых людей не может терпеть… подло перед ним заискивает… находят их вечерами один на один… льстят, кормят, я бы уже поклялась, что в конце концов он женится. Но она отдаст ему за мои… там уже только этого ждёт капитан, который больше предпочитает охотится в чужом лесу, чем постараться приобрести свой! Я всё знаю.

И с нескончаемым плачем она болтала, начиная всё новые рассказы.

– Ну, а вы любите вашего Сашу? – спросила Мария.

– Мой Саша! Очень, очень добрый человек, но он добился того директорства, выйдя из малого… по нему это видно… я скажу тебе потихоньку… он из детей священника… бедный поп… Когда я с ним познакомилась, я совсем не знала, что он был женат в провинции и, возможно, тоже на какой-нибудь дочке попа. К счастью, детей у них нет, а так как это простая женщина, и на лице имеет очень отвратительную язву, он оставил её в деревне, что-то платит ей на содержание, но на мне жениться тоже не может.

Она вздохнула.

– Дорогая моя, – ответила Мария, горько улыбаясь, – со мной гораздо, гораздо хуже!

– А! Что ты говоришь! Ты ещё так свежо и молодо выглядишь; ты бы получила тут, кого хотела, хотя бы из императорского двора. У тебя столько друзей, тебя так любят… Просто хлопни в ладоши… а впрочем, ты одна!

– Амелия, – сказала тихо Мария, – я люблю, а мой любимый в кандалах… идёт в сибирские штольни!

Подруга хлопнула в ладоши.

– О! Господи, помилуй, это, наверное, из тех бунтовщиков-поляков. Как же ты могла влюбиться в такое чудовище? Они ведь травили, резали, мучили наших…

На лице Марии выступил румянец.

– Всё-таки известно, – болтала дальше неудержимая Амелия, – что они все сошлись против отца нашего, царя, и против святой матушки России… с ядом, с кинжалами, они поклялись с преступниками всего мира, отравляя колодцы, хлеб… нападали ночью и вырезали безоружных, издевались над женщинами… О! Чудовища! Их всех бы нужно уничтожить. Саша говорит, что весь этот непослушный народ перевешают и вывезут в Сибирь, иначе в святой России покоя не будет.

Мария пожала плечами.

– Ты веришь этому всему? – спросила она.

– А как не верить? Читайте газету! Послушайте людей, у нас это как святое Евангелие.

– Дорогая моя, я оттуда еду, я это видела!

– И ты полюбила стилетника?

– Амелия Петровна, не буду тебе много говорить, но если бы ты, как я, видела, что там творится, как я, плакала бы над ними.

– Эй! Эй! Это тот поляк тебя сбаламутил! Ты в него напрасно влюбилась, а если кто-нибудь из нас влюбится, ослепнет.

– Люди слепнут также от ненависти, – отвечала Мария, взяв её за руку, – Амелия Петровна, ведь я пришла к тебе за советом и помощью в несчастье; ты должна ради нашей старой дружбы что-нибудь сделать, ты не откажешь мне.

Амелия сильно смутилась.

– О! Только не поляков спасать, потому что не может быть, это не может быть, этого никто тут не сумеет. У нас дует иной ветер. Мой Саша такой патриот аж страшно, перед ним об этом нельзя говорить. Они в Английском клубе все этого мнения… что поляков нужно искоренить… пока они будут, до тех пор мы не будем спокойны и вечно в хлопотах. Они говорят, что ведь англичане так сделали в Ирландии и Индиях и другие также… Почему мы не можем для спокойствия пожертвовать хотя бы несколькими миллионами людей? В России семьдесят миллионов.

– Моя дорогая, – ответила Мария, – но что России может сделать один несчастный калека без руки?

– А! Милый Боже! – крикнула Амелия. – Без руки! Без руки! Как же ты можешь любить такого калеку! Но стыдись же, стыдись! Смотрите! И поляк и без руки… плюнь, а я найду тебе такого, что ты меня поблагодаришь, и богача, и молодого, и…

При виде этой наивной испорченности, которую обратить было невозможно, на глазах Марии появились слёзы; это создание не понимало иной любви, кроме животной.

– Не будем об этом говорить, – ответила она, – если ты ничего не можешь для меня сделать, я не буду тебе надоедать, но, может, научишь меня, как попасть ко Льву Павловичу… всё-таки он был секретарём при моём, когда мы ещё жили с ним, а сейчас он министр и всевластен. Он всегда был со мной очень вежлив, а в сущности, думаю, что это достаточно добрый человек…

– Кто? Лев Павлович? – прервала легкомысленно Амелия. – Я его не знаю, но знаю о нём немного от Саши… для меня это теперь слишком высокие пороги, а мои – для него слишком низкие. Я даже не знаю, через кого можно попасть к нему; представь себе, смешной человек… ведь живёт только с женой и не имеет любовницы… скупой, чудак… Саша клянётся, что не берёт денег; что были такие случаи, что ему почти силой всовывали 75000 рублей, а он отказался… но это, должно быть, сплетни. Император Николай хорошо знал Матушку Россию, когда говорил, что у нас только царь и его сын не берут.

У Льва Павловича должен быть кто-то, кто делает за него работу, а хочется ему высоко взойти. Он для вас ничего не сделает! Разве что, – она с иронией улыбнулась – у вас есть какой-нибудь старый долг.

Мария с возмущением вздрогнула.

– Но с кем же он живёт? Через кого говорить с ним за того беднягу?

– Я скажу тебе искренно, сейчас за поляка нельзя говорить… – воскликнула Амелия, – у нас мода… сечь и стрелять поляков, даже мы хлопаем в ладоши, когда услышим, что их убивают. Если бы кто и хотел тебе послужить, будет бояться. Я тебе ещё раз говорю: забудь о нём… разве он один умирает… так хотели Бог и царь…

– Амелия Петровна, – воскликнула раздражённая Мария, – любила ты когда-нибудь?

– Я? Я? – сказала удивлённая женщина, отступая на шаг, потому что эта любовь была ремеслом всей её жизни, а вопрос выглядел насмешкой. – Что ты говоришь?

А после глубокого размышления она добавила тише и доверчиво:

– Понимаю… я признаюсь тебе… да… да… я очень любила… был это бедный урядничек из канцелярии… но такой глупый, что, когда я жила с генералом и надеялась, что он на мне жениться, тот также хотел жениться на мне! Естественно, я ему в нос рассмеялась! Только чуть мне всё не испортил. О! Я его очень любила…

– Значит, ты понимаешь, – прервала Мария, – на что способна женщина, когда любит.

– А! Это правда! Это правда! – вздохнула Амелия. – Человек забывает обо всём; ну что же, нужно иметь разум… а то потом и любви, и хлеба не будет, а есть нужно всегда.

Дольше было не о чем говорить с этим несчастным созданием, которое никакой самоотверженности понять не могло. Мария закусила губы и, обняв ещё раз своего крестного ребёнка, попрощалась с давней подругой.

– Но по крайней мере приди когда-нибудь ко мне на чай… когда будет вечером Саша; поговорив с ним, сама лучше убедишься, что тут у нас теперь поляки… Ну! Пустяк… как цыгане и евреи! – добавила она, пожимая плечами. Только, – шепнула она тише, – прошу тебя, когда придёшь, то с Сашей не кокетничай, и не смотри на него теми глазами, как ты иногда делаешь!

Она рассмеялась, а Мария вздохнула.

– Я выплакала глаза, – сказала она тихо, – никого уже соблазнить не смогу, будь спокойна… сердце моё в другом месте.

– О! Бедная женщина, – обнимая её ещё раз, сказала Амелия, – но что на это посоветовать? На что тебе было влюбляться в поляка! Это только несчастье, ветренники и голые.

Лев Павлович, сейчас министр и некогда хороший приятель Марии, которой приносил цветы и сладости, когда через неё хотел что-нибудь выхлопотать у её старого покровителя, принимал иногда в утренние часы просителей. Мария надеялась, что, прислав ему свою визитную карточку, по крайней мере получит аудиенцию… она много рассчитывала на воспоминание о былых отношениях, на некоторые обязанности, которые они налагают.

Таким образом, назавтра она велела ехать во дворец министра, в котором владыка занимал превосходные апартаменты. Но туда в день аудиенции едва можно было попасть, в прихожих набилась огромная толпа людей всех сословий.

Мария, зная Петербург, достав несколько рублей швейцару и камердинеру, смогла свою карточку прислать министру прежде других. Отданная в счастливый час, она произвела действие, и служащий сразу прибежал просить её не в салон, где толпа избранных ожидала Льва Павловича, а в личный кабинет его превосходительства.

На пороге её с чрезмерной вежливостью, немного напоминающую восемнадцатый век, приветствовал мужчина с бледным лицом, с чертами без выражения, высокий, прямой, приличный, в весьма скромном вицмундире без каких-либо знаков… но, несмотря на деланную любезность, рассеянный и холодный. Легко в нём было узнать человека, который отказался от всевозможных страстей ради амбиции и играл высокой ставкой.

Лицо свидетельствовало о том, что ему хватало способностей пробиться над толпой конкурентов; впрочем, он был уже как тот, кто, влезши на мачту, может только протянуть руку за часами и бутылкой вина.

Но сколько же раз он соскользнёт, счастливый, с самой верхушки!

Формой его гордости была неизмеримая вежливость, ледяная, отталкивающая; он никого не обходил, чертил ею круг, которого никто переступать не мог.

Он не давал ближайшим фамильярничать с ним и заглядывать вглубь своей души; спящий, замкнутый даже с приятелями, он был для них загадкой. Он поддакивал каждому, никогда не противоречил, но ничьего совета не требовал и не принял.

С улыбающимся лицом (не урядника, а вечернего гостя) он поздоровался с женщиной.

– А! А! Что это вы у нас делаете? – сказал он весело. – Мария Агафоновна, я был уверен, мне кажется, от кого-то слышал, что вы в Варшаве.

– Действительно, я прожила там достаточно долго, – отвечала Мария, вынуждая себя к улыбке и дрожащей рукой сжимая поданные ему холодные пальцы министра.

– Вы тут жили и в конце концов были вынуждены отсюда убежать, не правда ли? – подхватил Лев. – Чтобы не смотреть на эти жестокости. Потому что, я слышал, там и женщине не дают спокойно пройти по улице… каждый русский, выходя из дома, должен приготовиться как к смерти.

Мария странно улыбнулась; измерив её быстрым взглядом, министр угадал её мысль… Это было его особенным талантом, что в людях читал, как в открытой книге. Этим одним взором он понял женщину, цель её путешествия, причину прихода к нему. Она ещё не промолвила ни слова, он уже был начеку.

– Лев Павлович, – сказала она спустя минуту, взяв его за руку, – если у вас есть сколько-нибудь… ну… может, не приязни, но хоть воспоминаний о старой и доброй подруге, прошу вас, назначьте мне какой-нибудь более свободный час. Мне надо поговорить с вами и есть большая просьба к вам.

– А сейчас вы не могли бы поведать, что вас ко мне привело?

Мария смутилась.

– Это немного длинно… а вас ждут… такая толпа… боюсь, отниму у вас слишком много времени.

– Чтобы не откладывать, – вежливо проговорил министр, – чтобы вас не утруждать, через полчаса я всех отправлю; пройдите в малый салончик, вы найдёте там на столе книжки… я к вам вскоре вернусь. Нам лучше сразу поговорить, у меня сейчас мало времени и не хочу, чтобы вы ждали.

Сказав это, он привёл её в салон, поклонился, а сам вышел принимать просьбы и устные заявления.

Уже с этого вступления Мария могла предвидеть не очень хорошее; очевидно, он хотел сразу избавиться от неё; её сердце начало биться…

О! Времена изменились.

Она села в кресло, схватила какой-то английский альбом, который начала перелистывать, не зная даже, на что смотрела, и нетерпеливо ждала возвращения Льва Павловича, размышляя только о том, как повернуть разговор.

Приём был любезен, доверчив, но он не должен вводить в заблуждение; прежний человек превратился в новое существо, из подчинённого – в начальника.

После получасовых грёз дверь внезапно отворилась, быстро вошёл министр, придвинул себе кресло и сел напротив неё.

– Ну, теперь я свободен, – сказал он, – говорите, прошу, я вас внимательно слушаю, я к вашим услугам.

– Но сперва, – сказала с дрожью женщина, – скажите мне, старый приятель, вы для меня старый приятель, как раньше? Что-нибудь сделаете для бедной Марии?

– Гм! Только то, что в моих силах, – холодно сказал Лев, поклонившись.

– Поэтому зачем мне с вами кружить и обсуждать? – прервала Мария. – Я сразу скажу, с чем пришла.

Она положила руку на его ладони – поглядела ему в глаза.

– Я люблю человека, который за… политическое преступление… был приговорён к тяжёлым работам.

Лицо министра заметно нахмурилось.

– Но этот человек невиновен, я знаю его образ мышления; он пошёл, не веря в революцию, его толкнули, потому что шли другие, потому что его вынуждал ложный стыд… он калека, потерял руку…

– А! А! – сказал холодно министр, потирая лицо. – Мне чрезвычайно неприятно, Мария Агафоновна. – Но чем вы хотите, чтобы я помог? Польские дела ко мне не относятся… впрочем, время для Польши очень неудачное, по её собственной вине. Я вам искренно скажу, Мария Агафоновна, просите сейчас о чём хотите и за кого хотите, но не за Польшу и не за поляка. Настроение против них на дворе, в самых высших и самых низших сферах крайне негативное… более мягкое слово даже произнести нельзя. Как человек, я очень переживаю над судьбой Польши, над государством, которое столько страдает, mais les necessites politiques… а общественное мнение…

Мария смело посмотрела ему в глаза.

– Забудь на время, что ты министр, Лев Павлович, – воскликнула она, – поговорим открыто, как старые, добрые знакомые. Будь для меня добрым, будь человеком, не чиновником. Ты лучше всех знаешь, что в Петербурге всё можно сделать.

– Да, – отвечал министр, – до некоторой степени… вы правы, так раньше бывало, сегодня уже, может, не так. Особенное исключение представляет Польша… в эти минуты даже сам император не посмел бы подать голос за неё. Что говорить обо мне, которого и так подозревают в мягкости и излишней человечности, в симпатии к западу? У нас самый популярный человек – Муравьёв, этого достаточно. Он олицетворяет собой эпоху, состояние мнения в нашей стране, минуту… исторический момент. Сам император должен считаться, чтобы не подставлять себя мнению. Символ наших чувств, слово России, пробуждённой к жизни… Муравьёв. Что вы хотите, чтобы я сделал против этого? Не буду судить, хорошо это или плохо, но это так… так… на улице, в клубах, в шинках, в бюро, во дворце монарха и в императорских конюшнях – везде вы найдёте превалирующее влияние партии, которая выбрала себе этого человека за выражение, за высший девиз… Жаль мне Польшу, но сегодня и думать даже нельзя, что можно будет что-нибудь для неё сделать.

– Но я всё-таки пришла просить не за это бедное государство, а за одного человека.

– Да, но этот человек – поляк, Мария Агафоновна; сейчас никто не смеет подать голос за поляка; его бы считали врагом России. Впрочем, мы здесь, в Петербурге, совсем не властны над тем, что делается в Польше. Сам император дал слово чести, что ни во что вмешиваться не будет и поддастся воли тех, которые взяли на себя трудную миссию успокоить этот край. Европа хотела вынудить нас к унизительным уступкам; мы ей докажем, что у нас достаточно сил, чтобы пойти не только против неё, но против мнения всего света… против… ну! Если хотите, против вековых прав, до сих пор везде уважаемых.

Лев Павлович снова потёр лицо и горько улыбнулся.

– Мы ощущаем себя такими сильными, что не боимся пойти даже против Бога и Его законов, но, – прибавил он, – несмотря на то, что мы сделать ничего не можем, поведайте мне, однако, кто это и насколько он виновен.

Мария робким голосом, грустно, всё кратко рассказала. Министр внимательно слушал, сжав губы, кивая иногда головой.

– Сегодня достаточно быть поляком, – сказал он, – что говорить, когда к этому прибавляется ещё политическое преступление! При императоре Николае у нас была надежда обратить заблудших, сегодня мы уже думаем только об искоренении… Невозможно! Как сказать? Что сказать? В любом случае тебя оттолкнут… эта злополучная политическая необходимость, force majeure! необходимость уничтожить польский элемент.

Мария Агафоновна, если хотите его спасти, постарайтесь по крайней мере о том, чтобы он принял православие!

Женщина вся вздрогнула.

– Если бы для спасения жизни, от страха он торговал верой, я бы презирала его. Я не знаю, до какой степени он рьяный католик, но вы ведь понимаете, что это была бы подлость.

– Но как раз только оподлением и унижением могут спастись поляки, – прервал Лев. – Россия хочет их унизить в глазах Европы, чтобы отобрать у них остаток той симпатии, какую ещё у неё имеет… именно это цель…

Мария побледнела, невольно заломив руки.

– Ужасное время! – воскликнула она. – Ужасная мысль! О, Боже мой, Лев Павлович. Дай Боже, чтобы мы никогда не испробовали того яда, который называется политической необходимостью.

– Да, так, время жестокое! – сказал министр, кружась на стуле, но народы иногда вынуждены переживать такие эпохи. Что хотите, дорогая, нужно это понять, нужно этому уметь подчиниться, нужно быть высшим человеком!

– Высшим! – крикнула невольно женщина. – Годится ли это так называть? Давайте говорить искренне… с пользой ли это для самой России? Не думаю, что вы в это верите; идёте с течением реки, не в силах сопротивляться, но и вы должны заметить, что этими криками безумия и победы мы летим в пропасть. Ни одно государство никогда не приобретало, унижаясь до роли бездушного преследователя. Горячие русские патриоты считают Россию исключительной страной, которая должна себе создать какое-то совсем новое будущее, не имеющее никакой связи с цивилизацией запада. На этом заблуждении всё покоится; в их глазах то, что Пётр сделал для России, есть грехом… хотели бы вернуться к Грозному и покорить, как он, Новгород… и Псков… это безумцы! Разве вы не видите, что, когда исчерпается преследование Польши, начнётся другое в лоне собственного общества… что это идёт к революции, к перевороту, о каком мир не имеет понятия, которому ни на одном языке нет названия.

Лев Павлович быстро на неё поглядел… она была слишком красноречива, чтобы не догадаться, что за ней также думают больше людей.

– Между нами говоря, – прибавил он тихо, – многие из нас опасаются того же, что и вы, Мария Агафоновна, но вода разрушила платину и сдержать её теперь трудно… трудно… она и нас несёт. Поляки нас к этому вынудили, достоинство России не позволяло делать уступок, особенно под нажимом Европы; мы должны были с этим ополчением выступить против всех. Оружие нехорошее, мятеж опасный, но у нас на горле был нож. По нашей старой дружбе, – сказал он потом, – я не удивляюсь, что вы мне это так открыто говорите; однако я вам посоветовал бы не говорить никогда подобным образом. Даже те, кто разделяет ваше мнение, не осмелятся встать на вашу сторону. Я вижу немного ясней, а те молчат, оглушённые.

– А! Значит, ничего! Ничего для меня, даже надежды! – воскликнула она. – О! Господин, друг, вы отбираете у меня последнюю искорку!

– Я не осмеливаюсь и не могу добросовестно давать никакой надежды, – сказал более серьёзно министр. – Мне вас жаль, жаль даже Польшу и поляков, но они сами поставили себя в это несчастное положение. Их революция угрожала перекинуться на нас, между нею и собой мы должны были поставить прочную преграду патриотизма, уничтожающего всё. Когда дикий зверь нападает на всадников… для спасения нескольких ему в жертву сталкивают с повозки слабейшего; и мы так сделали.

– Да, – отпарировала женщина, – для избежания одной революции вы делаете другую. О! Благодетельные гомеопаты, – рассмеялась с издевкой женщина и встала.

Лев Павлович смутился, покраснел и задумчиво начал ходить по комнате, сжав губы.

– Дайте мне его имя и фамилию, – сказал он, избегая дальнейшего общего разговора, – попробую, постараюсь. Когда его вышлют из Варшавы – кто знает? – найдём, может, какой-нибудь способ смягчить его судьбу. Вы знаете, Мария Агафоновна, что у меня хоть отбавляй благих желаний.

– Будьте человеком, не министром, – прервала женщина, хватая его за руку, – имейте сердце к несчастному. Россия ничего на этом не потеряет, вы приобретёте; не говорите, как в день распятия кричали евреи: «Что значит смерть одного человека за народ свой?» Смерть одного человека лежит века на совести и судьбах миллионов людей! Лев Павлович, не отказывайте.

Министра смутило это заискивание и он покраснел, но тут же значительно остыл.

– Вы забываете, – произнёс он вежливо, но холодно, – что, к несчастью, этого бремени власти, которое судьба возложила мне на плечи, ни на минуту сбросить не могу.

Он поклонился, разговор был явно закончен; женщина вышла печальная, оставив бывшему приятелю свой адрес, который он после её ухода небрежно бросил на стол.

– Не удивляюсь, – сказал он про себя, – что Россия выступает против польских элементов; тот, кто с ними столкнулся, целым не вышел; они заразные, они манящие, имеют в себе таинственную силу, против которой наша порывистость ничего не может.

Кто же знает? – прибавил он мрачно. – Возможно, мы на них работаем, и всё это ни к чему не пригодится. Иногда умершие бывают страшнее живых… Я всегда говорил, что нам с ними нужно было идти другим путём… не послушали меня… Проверка… qui vivra verra!

И было очевидно, что в конечном итоге его волновала не столько судьба России, сколько собственная шкура. Патриотизм против поляков был в моде, министр в Английском клубе отзывался с сарказмами, имеющими огромнейший успех; а потихоньку на всю эту агитацию он пожимал плечами.

Как римские Авгуры, цивилизованные русские, встречаясь, иногда улыбались по поводу всего этого дикого крика, но даже словечка не смело пройти сквозь их уста.

* * *

Когда Амелия пришла пешком навестить бывшую подругу, у самого порога сначала расплакалась над своей недолей; прогулка напомнила ей, что у неё не было ни кареты, ни камердинера; это вызвало у неё слёзы. Марию она также нашла в слезах по причине ответа министра. Письмо было невероятно вежливым, исполненным соболезнований и сочувствия, но холодное и предупреждающее, чтобы по этому делу больше к нему не обращалась. У бедной женщины кружилась от отчаяния голова. В то же время она получила из Варшавы уведомление, что закованный в кандалы Юлиуш медленно вышел той дорогой в глубь России, в которую в товарищи политическим заключённым специально подбирают преступников, дабы в глазах света сравнять их с отбросами общества.

Это средство механического смешивания добродетели с преступлением, варварское объединение двух противоположных друг другу элементов не первый раз использованы в России; работали и работают над тем, чтобы унизить и запятнать самоотречение для родины, чтобы идею политического преступления поставить наравне с настоящими преступлениями; это вошло в систему, но какую же это доказывает наивность среди палачей! Как и в других своих делах, русские поступают, доверяя только своей телесной силе, ею пытаются сломить и подавить дух; впрочем, для толпы хватит, согласно их решению. Но и толпу разделить умеет.

Им важно, чтобы вид политических преступников не оказал влияния на государство, чтобы цепь, связывающая убийцу с мучеником идеи, обоих стянула на презрение общества. Они боятся, не без причины, влияния, какое должна постепенно оказать эта масса изгнанников-миссионеров, хотя бы на самое дикое общество. Поэтому нет такой клеветы, которую не бросили бы на обречённых, чтобы их опозорить. Повсюду в мире наказание в каком-либо отношении с преступлением, здесь часто достаточно подозрения, чтобы заслужить самое суровое наказание; а судьбу однажды приговорённого человека все стараются сделать как можно тяжелей, все, начиная с офицера, дающего команду, вплоть до солдата, подгоняющего прикладом тех, которые ослабевают в дороге.

При таком расположении народа, когда правительство и пресса провоцируют к жестокости, можно себе представить, какой будет судьба пленника. Никогда ещё она не была подобна нынешней.

Раньше народу годилось иметь сострадание к виновникам, а христианское чувство народа в российской глубинке было удивительно прекрасным и благородным. Ради Божьей любви кормили, поддерживали тех, которых называли одним именем несчастных. Но само правительство постаралось искоренить это чувство и обычай, деморализовать народ, пытаясь искоренить прекрасную традицию, не допуская, чтобы она могла применяться к политическим преступникам. Там, где раньше принимали хлебом и милосердием, сегодня встречают камнями и проклятьями.

Мы не знаем в истории примеров, чтобы само правительство пыталось разжигать ненавистные чувства в тёмном народе, едва доросшим до человечности, чтобы добровольно сталкивали тех, которых христианство сделало людьми, в пропасть языческих страстей. Ведь так сейчас делается, а чтение русских газет пробуждает ужас и жалость над умышленным безумием, презрение к людям, которые взялись за такое ремесло, с радостью, что им позволили на какое-то время заниматься политикой.

Марии на память пришёл целый ряд черт, о которых она неоднократно читала и слышала в Варшаве, представляла себе Юлиуша брошенным в добычу палачу, прошедшего тысячу миль этого крестного пути насмешек и издевательств, падающего под бременем преследования.

Амелия испугалась, увидев, что она побледнела, изменилась, заплакала, и пожалела бедную… стала по-своему её утешать.

– Но забудь же об этом своём дурном поляке, – сказала она быстро, – ты для него ничего не сделаешь, а только здоровье испортишь. Если бы ты знала, как сейчас выглядишь! Я отведу тебя в театр… ты знаешь, я уже напомнила о тебе князю Даливагу. Это красивый грузин, белый как молоко, чёрные волосы, огненные глаза, зубы как жемчуг, мододой, не очень отёсанный, но такой честный, а что лучше всего, богатый! Богатый! Говорю тебе, драгоценные камни квартами измеряет. Ты бы учила его музыке и французскому языку, потому что он во что бы то ни стало хочет любовницу с языками и с музыкой.

– Амелия Петровна, смилуйся, оставь меня в покое и с ним, и со всеми прочими, – вскочила Мария, – не хочу никого знать… в моей голове, сердце, на устах только одно – этот бедный изгнанник, плетущийся в Сибирь, с окровавленным сердцем, сомневающийся во мне, может, проклинающий меня.

– Какая ты странная женщина, – воскликнула Амелия. – Как ты этому можешь помочь? Трудно одной умереть и ничего не сделать… Что тебе ответил Лев Павлович?

– Он никакой надежды не даёт!

– Ты не поверишь, как мне тебя жаль! – сказала, задумавшись, подруга. – Но у тебя всё-таки были связи, – шепнула она тише, – с третьим отделением… возможно, там тебе было бы легче чего-нибудь сделать…

Мария покраснела.

– Там они теперь для меня ничего не сделают, – проговорила она, – и я их теперь ни о чём просить не думаю.

– Тогда я уже тебя не понимаю, – вздыхая, отвечала подруга.

Затем в дверь постучали.

– Войдите! – сказала Мария, поднимая голову.

Сначала робко отворилась одна створка двери и показались седые коротко постриженные волосы, потом лицо рубинового цвета с маленькими впавшими глазками, горящие перегаром, наконец вся фигура, довольно нескладная, мужчины, правда, одетого по-европейски, но созданная, очевидно, для национального русского капота. От ранее снятой одежды на нём остались ещё сапоги до колен и бархатные шаравары, но была круглая шляпа, платок на шее и бархатный жилет в цветах. Всё это вместе выглядело довольно странно и невзрачно, но красное от наливки и чая с ромом лицо было честным, улыбающимся, каким-то добродушным и сердечным.

Он от порога вытянул руки и, ничего не говоря, но смеясь, останавливаясь, подходя, особеннейшими гримасами самым сердечным образом чему-то радоваться.

– Мария Агафоновна! Мария Агафоновна! А! Это вы! О, Боже мой! – воскликнул он, наконец поднимая руки. – О, Боже ты мой! Не узнаёте старого слугу! Не узнаёте! Ха! Ха! Вашего верного слугу Прокопа Васильевича не узнаёте…

И в центре комнаты он опустился на колени.

– А, это ты, мой старик…

– Ну да! Я! Я! – воскликнул старик, вскакивая, подбегая, живо целуя ей руки и одновременно плача.

– Кто это? – шепнула удивлённая Амелия.

– А, это мой старый знакомый, купец… – ответила Мария, смутившись. – Прокоп Васильевич, достойный друг, садитесь.

Старик, оглядевшись, поискал самый дальний стул и сел на краешек с уважением, а потом принялся глядеть на Марию и поплакивать, вытирая глаза и нос красным платком в клетку, которым одновременно гладил волосы и приводил в порядок бороду с усами.

– А! Вы не знаете, Мария Агафоновна, как мне приятно вас видеть; у человека есть сердце, – сказал он, ударив себя в грудь как обухом. – О! Прокоп Васильевич не забыл, что вы для него сделали. Если бы не вы, мои дети и внуки не имели бы кусочка хлеба… и вот теперь… Мария Агафоновна, я богач! Я крупный купец. Вы не знаете! Как вы меня подняли, всё пошло успешно. Господь Бог благословил и не отдал бы я моей торговли за 500000 рублей. Я вам всем обязан… вам… помню и не забуду. А вы? Вы бы подумали нанести визит ко мне домой и узнать, что с нами делается. Вы бы хоть спросили о старике. А годится ли это, родная мать, годится? И если бы не случай, я бы даже не знал, что вы тут, и не пришёл с повинной головой… О!

Старик вскочил и начал снова целовать ей руки, а из глаз Марии тоже скатилась слеза, ей говорило правдивое чувство.

– Мария Агафоновна, как вы бедно и жалко выглядите! – сказал купец. – Что с вами такое? Рассказывайте-ка! Не больны ли? Я знаю такого знахаря…

Амелия, не желая мешать разговору, встала.

– Так вот, – сказала она быстро, – хочешь или нет, я тебя сегодня отведу в театр, я заеду за тобой. Саша заказал карету, только будь готова.

И она быстро выбежала.

Старый купец, который встал во время прощания, когда они остались одни, сел фамильярно рядом с Марией.

– Мария Агафоновна, – сказал он, глядя ей в глаза, – я по вашему лицу вижу, что вы сильно страдаете. С вами приключилось какое-то несчастье. Вы когда-то сжалились над моими слезами, разделили моё несчастье; окажите мне, недостойному, эту милость, эту честь, чтобы я хоть знал причину ваших страданий. Я маленький червяк, но верный вам и, может, более благодарный.

– Для чего вам, Прокоп Васильевич, знать, что меня мучает, когда вы мне никакого облегчения принести не можете? Я верю в ваше доброе сердце, но оно может только сжалиться надо мной.

– Ну, только расскажите и сбросьте с сердца тяжесть, – сказал старик.

– Я приехала сюда из Варшавы, – сказала Мария, – по одному очень тяжёлому делу; я всей душой привязалась к человеку, к поляку (прибавила она тише, зная, какое это произведёт впечатление), а мой несчастный был приговорён к каторге.

Купец обеими руками схватился за голову.

– Я не могу облегчить ему судьбу, – добавила Мария, – но я пойду за ним!

Прокоп Васильевич молчал, из его глаз капали слёзы.

– Боже ты мой! Как это вас угораздило полюбить неверного человека, нехристя, какого-то там злодея!

– Мой старик, – сказала женщина, – не говорите там, вы их не знаете.

– Но царь ведь их всех выдал на погибель, – говорил купец, – это, должно быть, плохие люди. Вы знаете, с тем, кто осуждён на каторгу, даже жена идти не обязана; имеет право его покинуть. Зачем вам добровольно идти на это несчатье?

– А вы покинули бы вашего ребёнка, если бы, упаси Боже, его ждала подобная участь? – спросила Мария.

Старик только покивал головой.

– Я ходила ко Льву Павловичу и прочим, – говорила она дальше, – нигде ничего сделать для него нельзя. Стало быть, пойду с ним… одно это можно мне сделать, и этого мне царь не запретит.

Прокоп вытирал слёзы.

– Слушайте-ка, – сказал он задумчиво, – к моей дочке… Помните вы Дарью? Дарья выросла в огромную девку и красивая как яблоко, и играет на фортепиано, но как играет, как поёт! Вы должны её послушать! Чудо! О! От этого я не отступлю… К Дарье ходит некий Суслов, хороший парень, красивый, приличный, степенный, не гуляка, не щёголь. Он служит во внутреннем министерстве. Может, мы через него что-нибудь потихоньку сделаем. Он для Дарьи готов в огонь и в воду, а Дарья и мы для вас на самый берег ада.

– Мой дорогой Прокоп Васильевич, – сказала женщина, – но я ходила к самому министру, и смотри, – она указала на письмо, – он отказал мне.

– Это ничего, – отвечал старик, – это ничего. Разве вы забыли Петербург? У нас через чёрные лестницы можно достать выше, чем по парадным; чего иногда не сделает министр, то сможет простой столоначальник. Я вам ничего не обещаю, но… мы поговорим с Сусловым, Суслов очень хитрый парень и знает, где раки зимуют, голову имеет. Ну, сами увидите. Если он только скажет, что можно, я вам гарантирую, что мы сделаем. Суслов возьмёт в когти, когда ему Дарья улыбнётся, а вы Дарье шепнёте, чтобы подмигнула ему глазками. Я увижу, как его использовать.

– А, пусть тебе Бог даст всё хорошее, Прокоп Васильевич, – сказала Мария, – за это ваше сердце ко мне; у меня нет большой надежды, но я тебе благодарна, ты один протянул мне руку.

– Ну, довольно этого, завтра вы придёте ко мне на чай, я приглашу Суслова, поговорим… посмотрим. Бог милостив. Не падайте духом. Хочу, чтобы вы обязательно были у меня; послушаете, как играет Дарья. Бестия-немец давал ей лекции, о, я насилу выпроводил его из дома; голыш, видать, рубли мои унюхал, и начал больше учить, чем следовало, но мы не допустили несчастья… мать выследила и мы выпроводили его из дома и взяли мадам француженку, которая даёт концерты. О, и Дарья умная девушка; зачем ей немец? Это не для нас еда.

Так болтал достойный купец; вновь поцеловав руку Марии, он попрощался с ней, почти волоча шляпу по земле. Он ещё три или четыре раза повторил, что ожидает её следующий вечером на чай, и вышел, оставив недовольной этим Сусловым, на которого, казалось, он возлагает какие-то надежды.

Вечером, несмотря на грусть и отвращение, нужно было поехать с Амелией во французский театр. Подруга, чувствуя себя обязанной развеселить её, также хотела заставить своего Сашу сделать таким образом, чтобы и ей обеспечил давно не вкушаемое развлечение.

Амелия пришла нарядная, компостирующе побелённая и напудренная, в красивых украшениях, хоть изысканно, но не свеже убранная. Этот наряд ещё сильней раздражал глаза Марии, привыкшей к варшавскому трауру, но страждущее сердце не позволяло обращать на это слишком много внимания.

Только они сели в ложу, как в ней появился объявленный заранее, но уже забытый Марией князь Даливаг. Это задело несчастную и она с упрёком посмотрела на легкомысленную жительницу Петербурга, которая только улыбалась.

Она лечила её как умела и могла. Даливаг был, правда, красив, как бывают горцы кавказских племён, лицо было благородным, глаза – выразительные, чёрные; он был молод, весел, улыбчив, но наполовину петербургское образование, которое упало на дикую природу свободного горца, создало особенную мешанину рыцарских инстинктов со скептицизмом и гнилью цивилизации.

С первого взгляда было понятно, что Мария ему понравилась, но она сразу пыталась дать ему понять, что крутить с ним романы совсем не думает, потому что сердце занято чем-то другим. Она была вежливой, но, как лёд, холодной и отталкивающей. Даливаг говорил только по-русски.

Он присел к своей соседке и силой пытался завязать с ней разговор. Видя его таким наивно настойчивым, у Марии не было другого выхода, только сразу искренно ему выложить всю правду о себе. В другом свете это не прошло бы, здесь было необходимостью. Впрочем, по лицу она заключила, что он заслуживает того, чтобы быть с ним искроенной.

– Что вы так грустны, прекрасная Мария Агафоновна? – спросил в перерыве между актами грузин.

– Могу я, полька, – спросила Мария, – ответить вам вопросом на вопрос: почему вы так веселы?

– Как? Вы? Вы полька? – спросил изумлённый горец.

– Да, – сказала она, – не скрываю и горжусь этим. Моя родина, моя отчизна так же бедна, унижена, измучена, как и ваша… и у вас и у нас нет причин радоваться. Я скажу вам откровенно: в этой бедной Польше я оставила моего наречённого в кандалах, осуждённого на каторгу, калекой. Разве могу я улыбаться?

Князь робко огляделся вокруг, в его глазах блестели слёзы.

– Я вас понимаю, – сказал он, – ваши судьбы есть нашими судьбами, но мы… мы уже отказались от надежды. Бог так хотел, – прибавил он со смирением восточного фатализма, – что против такой силы может горстка завоёванного народа?

Он поник головой.

– О, мы в сто раз несчастнее вас, – отвечала Мария, – вам ещё хоть остались лохмотья прекрасного прошлого, которые вы можете носить; у вас одежда ваших предков, вы говорите их языком, можете на ваших горах думать о былом величии и славе; у нас отбирают язык, обычай, одежду, а тех, кто смеет жаловаться и стонать, везут в сибирские льды. Не проходит и дня, чтобы с этой дороги не дошёл до нас жалобный крик смерти… старика, женщины, ребёнка.

И она заплакала. Даливаг замолчал, поклонился ей и стоял покорно за ней, но ни на минуту не спускал с неё глаз, а когда садились в кареты, возвращаясь, он с братским чувством пожал ей руку.

– Мария Агафоновна, – сказал он торопливо, – у вас тут, наверное, никого нет, пользуйтесь мной; не бойтесь дикого грузина, он умеет уважать боль женщины… буду вам только братом и слугой… не откажите.

Мария только в знак благодарности склонила голову, карета тронулась; Даливаг долго стоял, смотря на отъезжающую.

* * *

Наутро у Прокопа Васильевича был большой приём, готовили восхитительный чай для благодетельницы, которая когда-то парой слов спасла всё имущество купца, которому угрожал один из тех несправедливых процессов, какие могут быть только в России, где суд и судьи покупаются за деньги, судят при закрытых дверях и гробовая тишина покрывает причинённый вред.

Прокоп Васильевич, разбогатевший крестьянин ярославской губернии, человек простой, заработав значительное состояние удачей, экономией и стечением нежданных обстоятельств, начинал, как все выскочки всего мира, немного походить на боярина, сыну давал уже европейское образование, дочке дал самых лучших учителей. Эта цивилизация, резко наброшенная поколению, которое в пелёнках готовилась к другой судьбе, выглядела так же, как штукатурка на свежей стене. Стена оседала, штукатурка лопалась и светились дыры, но и остатки гипса украшали наскоро слепленное здание.

Прокоп Васильевич с некоторого времени устраивал дома превосходные приёмы, но привычки у него сохранились ещё наполовину старорусские; а в душе он был достойным человеком. Он чувствовал, что будущее должно ходить в сюртуке, сына уже одел в цивилизованную одежду, но сам с удовольствием надевал старый сарафан, а жена его, немолодая, полная, Евдокия Ивановна, ходила, как раньше, завязывая голову шёлковым платком, а короткое пальто с мехом было её излюбленной одеждой. Нечто наподобное тому, что русские в некоторых местностях называют ohrejduszkq, потому что душа у них ещё цела в плоти и теле. Но ohrejduszki Евдокии Ивановны были сшиты из дорогих материй, подбиты горностаем, серьги в ушах матроны блестели роскошными солитерами, а на белой морщинистой шее висел жемчуг, в котором ей позавидовала бы генеральша.

Дарья Прокоповна, любимая дочка, была довольно красивой, белой, пухлой девочкой, правильней было бы сказать – девушкой, фундаментально сложенной для жизненных обязанностей, – широкоплечая, с видной грудью, с руками и ногами, созданными для ходьбы и работы. Из губ, румяных как коралл, сверкали белые зубки, смеялись серые маленькие и весёлые глазки. Ей было около шестнадцати лет, но выглядела на двадцать и ходила уже как взрослая девушка, в широком кринолине, в самом широком, какой только могла найти, и в платьях от лучшей французской модистки. Говорила по-французски совсем неплохо, а играла на фортериано с силой и бравадой, для которой её большая рука дельно служила. Очевидно, это было дитя народа, из которой века ленивой жизни не высосали здоровье и радость.

Дом Прокопа Васильевича выглядел так же как его семья. В гостиной в углу висела икона св. Николая, окованная серебром, с вечно горящей перед ней масляной лампадой, и красивый пейзаж окрестностей Волги в туманное летнее утро. Прокоп выиграл его в какой-то лотерее, а поскольку у него имелась шикарная рама, он поместил его в гостиной… его восхищали рамы. В другом углу стоял палиссандровый flugel, то есть фортепиано, которое стоило тысячи рублей, а рядом на серванте фарфоровый кот для масла, стеклянные орнаменты безвкусные вкуса, букет цветов под абажуром и два подсвечника с розовыми свечами. Роскошь богача считалась там с отсутствием вкуса и пренебрежением человека, привыкшего к более простым вещам, который не может ремесленное мастерство отличить от искусства.

По услуге и приготовлениям к этому славному чаю было видно, что редко принимали более церемонных гостей.

По салону ходил хозяин, гладя бороду, жена – в шёлковом кафтане, Дарья – в скверном чёрном платье с огромной брошью, подходящая к размерам её груди, и маленький Суслов, отчасти франт, отчасти адонис, смердящий за милю для чувствительного носа гербовой бумагой и затхлостью бюро. Для Прокопов это пахло пачули.

Суслов был очень ухоженный брюнетик, довольно симпатичный и деликатный; сын священника, он, возможно, уже принадлежал к тому менее работящему классу, который, сидя за печью, уменьшился. У него была толика подозрительного изящества и видно было, что готовился пробиться через свет, не расталкивая людей локтями, но ввинчиваясь между ними, и хоть бы иногда подлезть. Он улыбался Дарье, показывая мелкие и острые зубы; Дарья обходилась с ним довольно ласково, однако показывая, что её приданое давало право немного поторговаться собой.

Купец пригласил на этот день через Марию и её подругу Амелию, полагая, что этим доставит своей гостье удовольствие. Амелия довольно ловко снова выпросила разрешение привести с собой князя Даливага.

Князь в купеческом обществе всегда желанен, хотя бы грузин. Прокоп был ему очень рад.

Кто же не слышал о тех старых генералах в Петербурге, которых мещане нанимают себе на похороны и свадьбы? Очень может быть, что этот обычай сегодня исчез, но что он существовал, за это мы можем самым торжественным образом поручиться. Обычно бывал это отставной старик в мундире с несколькими крестами, которого покупали за пять, десять, а иногда и больше рублей для того, чтобы присутствовал на торжестве. Ему нанимали карету, сажали на почётном месте, угощали, а при дверях втыкали бумажку с благодарностью. Ничего более характерного, чем это!

Такие генералы могли быть только в России. Спросите тех, кто раньше бывал в Петербурге, они вам скажут и подтвердят, что свадьбы, крестины, похороны с нанятыми генералами были у мещанства вещью весьма обыденной.

Такой генерал сидел, ел, пил, более или менее хорошо выполнял свою роль, а были, естественно, и наиболее покупаемые и те, кого меньше искали. Подрядчик, который поставлял генерала, одновременно приносил его имя и имя отца, дабы знали, как его величать. Некоторые были так популярны, что им не давали спокойствия, а поскольку и подарок, и свадебное шампанское – очень заманчивы, рвались из последних сил, добавляя яркости обрядам… Не один умер от утомления! Свадебные пиры не всегда легко перевариваются, а петербургские ночи холодны.

Вы догадываетесь, что если генералов для праздника покупают, бесплатного князя любой принимает охотно.

Услышав грохот кареты, подъезжающей к воротам, старый Прокоп сбежал с лестницы и, кланяясь до земли, повёл Марию наверх. Мать с дочкой поздоровались с ней у порога.

Старая купчиха благодарила со слезами за оказанную им честь, чуть ли не целовала Марии руки, посадила её на канапе на первое место, а сама не смела уже сесть рядом с ней.

Сразу же представили Суслова, который поначалу капельку смутился, но вскоре к нему вернулось равновесие, потому что он уже знал, о чём шла речь и какую важную играл сегодня роль. Старик его заранее приготовил. Вскоре подъехала Амелия, одетая по-другому, но не менее великолепно, что к несчастью, только ещё больше подчёркивало её увядание. За ней спешил князь Даливаг.

Прежде чем подали чай, уже было открыто фортепиано; Прокоп Васильевич сильно настаивал на том, чтобы сначала играла и пела дочка, и Мария тоже этого требовала, зная, какое удовольствие доставит старику. Открыли прямо до внутренностей, чтобы наделать как можно больше шума, и началась фантазия Талберга, исполненная так, словно её выстукивало не десять пальцев, а десять молотов. Ошибок было много, но сделанных с такой доброй верой, что на них не годилось обращать внимание.

Потом по общему желанию звонким, но напряжённым голосом Дарья запела «Casta Diva» и «Grace» Майерберга, наконец «Жалобу девушки» Шуберта, а поскольку этого всего ещё слишком мало, она закончила кусочком Листа, в котором самое опытное ухо не могло найти мысли, так отлично покрыла её прекрасная экзекуция.

Все аплодировали необычайному таланту виртуозки, отец и мать были растроганы и плакали, любовник – рос; бросали на неё взгляды, которые давали ему понять, какое сокровище ему достанется, если он его заслужит.

За этой первой частью концерта, за окончание которого, видя запал слушателей, не очень можно было ручаться, последовал чай. Самовар принесла служанка в кокошнике, стаканы и чашки принёс магазинный мальчик в народном костюме, красной рубашке и бархатных штанах, но с платком на шее, что выдавало стремление к отступничеству. Прокоп кивнул Суслову и привёл его к своей благодетельнице.

– Павел Порфирович, – сказал он, сам подавая ему стул, – я этой женщине обязан всем; не имел бы сегодня ни копейки за душой, если бы не её милость; что можете для неё сделать, сделайте, и обяжете меня… И не пожалеете об этом, не пожалеете, клянусь вам Богом живым; ни в чём, чего вы у меня попросите, не откажу.

Сказав это и пожав руку уряднику, он ушёл. Суслов сказал пару слов, спросив о деле, Мария сразу ему коротко и холодно, без надежды, чтобы это на что-нибудь пригодилось, отвечала. Суслов сильно задумался.

– Это человек очень известный и гласный? – спросил он минуту погодя.

– В своём краю достаточно, но тихий и скромный, никогда славы не искал от заслуги; сегодня не говорят о нём, столько других переживаний…

– Это хорошо, – сказал Суслов, – а где он теперь?

– Мне донесли, что его уже с партией отправили из Варшавы.

– И это хорошо, – прибавил, потирая волосы, урядник, – позвольте мне, чтобы я сразу для напоминания сделал себе записку. А не могли бы вы выступить, как сестра, родственница и т. п.?

– А если меня спросят о доказательствах родства?

– Это никогда не делается, – ответил Суслов, – разве что донос будет, формальность; нужно, чтобы кто-нибудь подал записку, просьбу, жалобу; мне кажется, что-нибудь получится, но не ручаюсь. Попробуем задержать его где-нибудь в дороге, в лазарете, вы подадите ноту, я похожу… ему сменят наказание каторги на поселение. Как вы хотите? Где?

– А не мог бы он вернуться? – спросила она.

– Зачем? Это было бы ещё хуже для него; в Польше бы его схватили второй раз и у нас была бы беда… позже… люди легко возвращаются. Тут у нас, в России, он будет спокоен, Воронеж, Курск, Вятка, Вологда, у вас есть выбор. А какой ему от этого вред? Отличный край!

– Выбирайте уж сами, вы лучше знаете, где изгнанник может пересидеть тяжёлые дни неволи…

Суслов склонил голову, Мария недоверчиво поглядела ему в глаза.

– Как это? Как это? Стало быть, у вас есть надежда? У вас есть надежда? – сказала она чуть бодрее, хотя сначала не могла понять, чтобы такая маленькая фигурка смогла достичь того, в чём ей отказал министр. – Но я была у министра, и он мне отказал.

Суслов странно и иронично улыбнулся.

– Я забыл вас предупредить, – прибавил он, – чтобы вы больше не обращались ни к нему, ни к какой-либо из больших фигур, можете испортить дело; я надеюсь, что по-потихоньку сделаем… и концы в воду. Не буду от вас скрывать, что ныне легче освободить десятерых убийц, чем одного поляка. Но у нас – кто знает, как? – делаются иногда на первый взгляд вещи невозможные. Буду очень счастлив, – сказал он с усмешкой, – если смогу послужить подруге Прокопа Васильевича; вы тоже, я надеюсь, – добавил он тише, – вы, которую он так уважает, замолвите за меня словечко!

– А! Всю свою жизнь буду вам благодарна…

В её глазах были слёзы.

Князь Даливаг, который не был вовлечён в секрет этого разговора, очевидно, с маленькой ревностью подошёл к ним и прервал тихое совещание. Амелия также щебетанием и постоянными зацепками пыталась оттащить её к себе. Подали чай – беседа стала общей, Суслов отошёл в сторону.

Тем временем Прокоп Васильевич был счастлив, как человек, который оплачивает старые долги… он весело потирал волосы и гладил бороду. Чай был только вступлением к застолью; он опередил фрукты, варенье, торт, солёные и сладкие закуски, большое изобилие и ассортимент; сразу за этим последовал первый выстрел неизбежного шампанского и тосты за здоровье Марии Агафоновны, который все подняли несколько раз. Хозяин целовал ей руки и плакал от радости. Едва было время отдохнуть после этого, когда пригласили на ужин, заказанный у лучшего повара и превосходно украшенный. Мужчины выпили перед ним по несколько рюмок водки, которые отрезвили их для новых возлияний шампанского. Любимое русскими вино лилось струями, вынуждали пить, и князь Суслов, сам хозяин, даже Амелия порядком захмелели.

Общество оживилось до такой степени, что Суслов со своей будущей могли безнаказанно шептаться и пожимать друг другу руки, и никто не заметил этой довольно явной сердечности, даже заботливая мать, которой также рюмка шампанского малость вскружило голову. Князь Даливаг постоянно присаживался к прекрасной Марии, вздыхая и покручивая чёрные усы, а Амелия начинала их преследовать, чтобы облегчить первое сближение, но это ничуть не помогло; в голове бедной женщины стоял несчастный калека, гонимый в Сибирь, и слёзы наворачивались на глаза.

Уже было поздно, когда выпили последний тост, и задумчивая Мария, которую хозяин проводил до конца лестницы, села в экипаж, грустная от контраста этого веселья со своей болью, мало себе обещая из стараний Суслова.

* * *

Когда-то отец историков Геродот, рассказывая о северных краях, таинственные глубины которых разглядеть не мог, написал, что там за вечно падающим снегом света не видать, что, как белый пух, носятся там в воздухе вечный туман и метель, и прекращается всякая жизнь… Этот мрак и тишина Городотова до сих пор покрывают обширную территорию Российского государства и ничего не видно за пологом белой темноты… Кто бы заглянул и описал этот запертый, заколдованный, спящий край, взятый деспотизмом в железные кандалы, эту огромную тюрьму людей, из которой порой вырвется испуганный невольник, и его уста дрожат и он не смеет рассказать того, что видел, чтобы голос его не дошёл до ушей палачей, чтобы невидимые руки не схватили его снова и не заперли навеки в ту могилу живых?

Этому зимнему аду не хватает Данте, который бы его описал.

Над тысячами миль пустыни, через которую редко, робко проскальзывает человек, царит могильная тишина, неттам весёлого шума жизни и движения свободы, тревожно пробегает испуганный невольник, только цепи громко звенят и стон раздаётся для примера и приказ гремит, передаваемый из уст в уста. Молчать и слушать!

Дивный и страшный край, тянутся безлюдные степи, высохшие и замёрзшие, кое-где кучка людей в жалких домах, над которыми торчат, как выражение крайней силы… казённая тюрьма, церковь и казначейство. Не найдёшь ни школы, ни фабрики, ни биржи, а всюду тюрьмы и казна; вся деятельность правительства в этих двоих: тюрьмы для тех, кто хотел бы быть человеком; касса – для тех, кто считает, что не нужно платить и жить безнаказанно. Церковь стоит для вида, чтобы не сказали, что это общество без Бога, но Бог в нём – царь. Царь обозначает, что Господу Богу следует от людей и насколько Божий приказ нужно слушать.

Если Божье приказание идёт вразрез с царским, ты должен слушать то, что приказывает царь, а не то, что приказал много лет назад Бог. В церкви правительство так же хорошо распоряжается, как в тюрьме и казне; оно открывает, закрывает богослужения, назначает, освящает, отпускает грехи и осуждает. Там нет ничего выше царя, царь – Бог; язычество, как при императорах в Риме…

Человек, человеческая воля, чувства, моральные законы мира тут ничего не значат, всё служит одному и той горстки, что его окружает. Тот, кто хочет быть другим, кто отзывается голосом совести во имя закона человечности, идёт в цепях в шахту.

И тихо на пустынных пространствах, тишина и смерть называются блаженным счастьем, а кто бы посмел заплакать, тот повинен в преступлении против государства и оскорблении величества, потому что пожелал больше, чем нужно, и хотел иметь собственные чувства и мысли, а тут годится только плакать над царской недолей и радоваться царскому веселью.

Идёшь через этот край и кровь стынет в жилах при видах, которые тебя окружают; нигде человечество не было унижено больше, недостойней; существо, созданное по образу Божьему, стало изображением скота. Слёзы высыхают на глазах, сердце перестаёт биться, стеклянное небо смотрит на это и терпит, Бог допускает – хочется в отчаянии отрицать Провидение и в Бога не верить.

Среди глухого молчания смерти один крик пьяной массы порой раздастся в глубине этих заколдованных долин; пьяницы пьют, заглушая в себе эту ненависть. Человеком там быть нельзя, чересчур тяжело… так что нужно залить душу и разбудить в себе зверя… пьяный не чувствует ударов и смеётся над унижением.

Пробегаешь степи в поисках жизни, и нигде её нет; везде человек идёт испуганный, с опущенными в землю глазами, прокрадываясь через свет, всю его украденную, бедную, печальную жизнь…

Христианство тут на первый взгляд переросло в некую правительственную религию, в которой Господа Бога нет, потому что его заслоняет мундиром и погонами царь. Господь Бог не имеет права обращаться напрямую, только через уста своего полномочного, а то, что произнёс голос с небес, должно быть подтверждено в Петербурге.

Это гигантское тело государства, на котором, как раньше, растут кровавые и гнойные столицы и города, есть пустыней, тишиной и могилой.

* * *

Известны уже не только нам, несчастным, которые из наших семей дали в жертву русскому Минотавру десятину крови и боли, но всей Европе эти марши политических заключённых через русские степи, напоминающие о веках варварства, когда закон не наказывал преступников, а мстил им.

Их раскрашивали и не раскрасили, потому что изнеженный мир не любит кровавых повестей и предпочитает слушать истории о блудницах, которые его развлекают. Но придёт время, когда плеть русского и с запада Европы погонит жертвы в лёд Сибири, преследуя их по дороге иронией и насмешками; хорошо бы заранее узнать, что, может, нужно будет стерпеть завтра.

Само путешествие до места предназначения уже есть неописуемой пыткой, часто одним из самых страшных эпизодов в истории изгнанника. Оно порой тянется целые годы; меняются в нём края, климат, надзор, командиры, товарищи, но вы редко найдёте жалость, снисходительность и какое-либо облегчение для несчастных.

Те, у кого отобрали гражданские права, в соответствии с русскими понятиями, уже не являются людьми, с ними разрешено обходиться как кому заблагорассудится; правда, что и те, которые остались дворянами, мещанами, в целом не больше уважаемы, но всё-таки могут, хоть безрезультатно, жаловаться и напоминать о своей обиде.

Раньше народ в глубине России, не заражённый политическими страстями, был в целом милостив ко всем преступникам, сегодня, благодаря стараниям заботливого правительства, исчезла эта славная черта извечной людской традиции, её выдержал болезненный, разъярённый патриотизм, сфабрикованный в кузнице Каткова. Давайте представим себе пытку этих траурных шествий, с безжалостными солдатами, среди края, беспрестанно провоцируемого к ненависти.

Волосы встают на голове, а стонов тысячи людей небо не слушает, но считает их! О, придут дни искупления, или нет Бога и справедливости. Тот, кто провоцировал к зверствам, кто их вызывал, падёт их жертвой, сам или его поколение…

В жаркие дни лета по дороге, в клубах пыли, осенью – грязи, зимой – по глубоким снежным сугробам тянется цепочка несчастных изгнанников, с остриженными головами, со скованными руками, медленно, грустно, жалобно…

Иногда с глухим стоном остановится более слабый, тогда его толкнёт солдатский карабин, хилый заболеет, а смех на его нытьё отвечает, потеряет сознание, а поднимут его удары и дальше, дальше и дальше.

Порой пересохший рот захочет увлажниться песней и закроет его кулак солдата; послышится более громкий разговор, офицер разорвёт его диким приказом… дальше в могильном молчании, дальше и дальше…

Если солдат не подкуплен подарком, было бы напрасно просить у него капельку воды из колодца; если население разнуздано и возмущено, приблизиться к хате невозможно.

Почему не добивают сразу?

Однако этот поход называется ещё помилованием, он является благодеянием, за которое восхваляют милосердное сердце того, кто мгновение виселицы заменяет на годы медленной пытки.

Кого не добьёт это страшное путешествие, того сделает каменным, оздоровит, закалит и сделает из него сильного человека, замкнутого в себе, крепкого как железо. Он не вырвется невнимательно, но никогда не забудет того, что претерпел.

Такими суровыми ударами с 1764 до 1864 годы из легкомысленного народа, который танцевал и развлекался, когда первый раз четвертовали родину, Россия сотворила мученическое племя, в котором двенадцатилетние мальчики – герои, а женщины ходят при жизни в благословенных Господних ореолах. Мы упали бы и сгнили, если бы не это постоянное мученичество, дающее нам новые силы; мы благодарим за него Бога, потому что мы в нём выросли и растём и с каждым днём крепчаем, и, рассеянные по широким просторам, распространяем идею Господа в её в степях, где не было людей… только царские скоты.

Посреди одного из этих трактов, по которым тащится вереница изгнанников, неподалёку от маленького повятового городка, светящегося остроколом своей тюрьмы и белыми стенами своей церкви, конвоирующие солдаты, утомлённые походом по топкой земле, хотя им было разрешено идти по более твёрдым обочинам, когда обречённые должны были идти по середине и грязи, остановились скорее перед маленькой землянкой, чем хатой, на отдых.

На пустынном пространстве, покрытом засохшими травами и обглоданными кустами, вырос тот так называемый Красный Кабачок, как мерзкий гриб у дороги, наполовину сидя в земле, только немного выступая крышей и частью кривых стен над глиняным пригорком. Вокруг него ни деревца, ни признака человеческой предусмотрительности и заботы о удобстве жизни. С одной стороны высокая куча извечного навоза и мусора, с другой – колодец с лужей.

К корчёмке прижималось подобие хлева, сплетённое из хвороста, залепленное глиной, которая от сырости отвалилась. В этой хате, кроме водки, самовара, хлеба с отрубями и сырой капусты, ничего достать было нельзя. Немолодая женщина, маленький бледный ребёнок и старец проживали в степной халупе.

Около двадцати приговорённых в серой одежде и разных нарядах, с узелками за спиной, потому что каждый нёс на себе лучшее, что у него было, боясь отдать на плетущуюся сзади фуру, грустно попадали на землю, когда солдаты, сложив в козлы оружие, пошли в корчёмку напиться воды и водки. И ведущие солдаты и приговорённые были сверх всяких слов грустные и удручённые, некоторым уже не хватало сил для похода; только упали на землю, их головы опустились на грудь, сон начал смеживать веки…

Вокруг простирался пустынный, голый, дикий пейзаж, так сказать, ещё не заселённый край, открытый для пришельцев настежь, как много веков назад. Мы видим низкую, худую растительность, невозделанные поля, разрытые весенними потоками, немного запущенных посевов, сорняки и голое пространство сухой травы…

Глаза блуждали, не имея, на чём задержаться, чем заинтересоваться; над этой окраиной, которую свобода могла сделать плодоносной, оживлённой, счастливой, чувствовалась неволя. Казалось, человек там живёт, как в Понтинских болотах, по принуждению, по необходимости, со страхом и отвращением. Одного от другого отделяли огромные пространства, а изоляция и одичание грустью и тоской рисовалось на бледных и увядших лицах. Прохожие проскальзывали молча, спеша, будто бы напуганные пустыней и тишиной.

Изгнанники, привыкшие к другим видам, населённому и верящему в будущее краю, с грустью осматривались вокруг; все сели на немногим более сухой обочине дороги.

Их было около двадцати; впереди шёл серьёзный и спокойные старик высокого роста, который, несмотря на свой возраст, казалось, лучше выдерживает этот поход, может, уже не первый раз его совершал. Не в диковинку у нас найти таких, что три раза шли в Сибирь и трижды из неё возвращались. На его лице висела тучей мрачная мысль, но не отчаяние – в глазах блестела неугасшая жизнь.

Рядом с ним шёл молодой бледный парень, измученный и, очевидно, упавший духом; гнев, возмущение, ярость ещё не развеянная в долгом походе, возросшая от долгой пытки, придавали его лицу выражение чрезвычайной бледности, тем более серьёзной, что он не сдал её на Провидение, не освятил христианским смирением. Ироничный смех порой кривил его губы, он мстил врагу сарказмом, но и себе им разрывал душу.

Рядом сидел третий мужчина, без руки, но почти такой же спокойный, как старец; грусть изгнания придавала его лицу поэтичное выражение… он был красивый, но остывший… Вы узнаете в нём дух Юлиуша.

Помимо них, весёлый ксендз маленького роста, сан которого под одеждой уже можно было угадать, почти весело улыбался, брал понюшки зелёного табаку из берёзовой табакерки и то и дело вращал её в руке. Шестнадцатилетний парень рядом с ним курил какой-то дрянной табак из омерзительный трубочки, занятый этой забавой больше, может, чем своим несчастьем.

Остальные приговорённые, меньше отличающиеся друг от друга, лежали вповалку на земле, лица некоторых были почти трупно-бледные и трупно-неживые… только замёрзшие и высохшие слёзы вырыли на них две красные борозды, которые остались, как ложе потока, хоть источник, который его оживлял, умер.

Чуть дальше один юноша воспользовался минутой, достал рваную книжку – трагедию Словацкого – и читал.

После минуты молчания первый ксендз с табакеркой прервал тишину, с улыбкой подавая соседу, курившему трубку, берёзовую коробочку.

– На, дорогой Генричек, возьми хоть раз понюшку, всё-таки она меньше смердит, чем твоё курево, а всё равно развлечение в том же роде, касающееся обоняния. Я даже желаю тебе избавиться от этой привычки, ведущей к курению картофельных листьев за добрую монету, обрезков старого сукна и разных разностей, продаваемых под видом табака. Заметь только, что по причине твоей трубки для всей нашей компании закрываются двери всех староверов.

– А у вас табак лучше? – ответил молодой человек. – Это такая же мерзкая и безжалостная привычка, как и моя. Я курю картофельные листья, ты используешь пепел и битое стекло, шило на мыло. Какое тебе дело, что моё курево смердит?

– И в рифму! Поглядите на него! – сказал ксендз, искренне смеясь.

– Да, в рифму… но ты безжалостен, благодетель… всё-таки этот дым какая-то отрада в беде… дымится под носом и за ним света не видать. А при этом есть ещё та выгода, что это отнимает аппетит, которого нельзя удовлетворить.

– Неженка! Ха! Тебе хочется тёплых паштетиков из кошачьего мяса! Ха! А заплесневелого хлеба с отрубями не хочешь?

– Если бы свежий, ароматный хлебушек с отрубями… и маслице на него…

– О! О! И маслице уже, и сардельки, может! О! О! А зачем маслице? – спросил ксендз. – А зачем деликатес?

И бедолаги начали смеяться… в их глазах стояли слёзы и Варшава, и прошлая жизнь, и счастливые дни.

– Я бы уж отказался от масла, – сказал студент, – если бы мне хоть сапоги так ужасно не обижали ноги… Неизвестно, на что мне Господь Бог дал такую маленькую ногу, а русские сапожники думают, что делают обувь для верблюда. Нога в сапоге ходит и летает с каждым движением и до крови мне её раздирают стены этой подвижной тюрьмы.

– Видишь, – прервал его ксендз, – вот что значит быть шляхтичем; если бы ты был простым плебеем, как я, у тебя не было бы таких маленьких ножек и тебе было бы так же удобно в большом русском сапоге, как мне, простому холопу.

– Ты знаешь, – ответил один голос, – что народное правительство упразднило шляхту.

– Если бы и маленькие шляхетские ноги одним взмахом оно также переделало каким-нибудь декретом! – рассмеялся князь.

– Вы только поглядите, – прервал студент, – а этот литератор читает!

– Так же как ты, голубчик, куришь трубку…

– Нет! Я самостоятельный, господа, я наполняю себя дымом, когда он должен наполнять себя духом… – воскликнул студент.

– А наши ангелы-хранители тем временем наполняют себя водкой! – сказал ксендз.

Затем подошёл к ним старец, спокойный и с лучезарным лицом.

– Почему вы не сядете? – спросил ксендз. – Хорошо хоть мгновение отдохнуть; сейчас нас, наверное, снова погонят; пусть бы ноги немного согнулись.

– Я не очень устал, – отвечал старик, – я постепенно приготовился к походу; мне теперь кажется, что, когда мы остановимся на месте, я уже буду скучать по этому путешествию вечного скитальца. Привычка – вторая натура, тело ко всему привыкает, ум тоже всем должен уметь пользоваться.

– Вы совершенно правы, – прибавил сидевший на траве юноша без руки, – одно из первых предписаний практики жизни – умело подстроиться ко всякому ярму какое на нас надевает необходимость; но есть границы этого человеческого послушания, тело должно подстроиться, дух – оставаться стойким.

– Как для минутной передышки при Красном Кабачке, – ответил старик, – возможно, мы начали слишком важный и обширный предмет, давайте спустимся немного в реальность. Как тебе, Юлиуш?

– Сносно, – отвечал калека, – а вам, дорогой Еремей?

– Мне почти отлично; это изгнание, пешее путешествие меня, действительно, омолодило.

– Почему я не могу сказать это о себе? – нетерпеливо отозвался юноша.

– Потому, пане Владислав, – сказал Еремей, обращаясь к нему, – что ты сам этого не хочешь… Ты возмущаешься, как смертное и нетерпеливое создание, a patiens quia aeternus пример наш должен учить нас терпению. Ты бы хотел, чтобы справедливость приходила по зову в соответствии с твоими желаниями, с твоей формулой, сразу, а Господь Бог мудрее нас, ведёт её неизменным порядком согласно своему закону. Его воле, а скорее этому Его закону необходимо подчиниться.

– Старые сказки! – прервал Владислав. – Вижу, чувствую, а не понимаю хода людских вещей и даже временной победы зла; поэтому проклинаю мир и людей…

– Однако ты согласишься, – сказал Еремей, – что безопасней и разумней подчиниться нерушимому закону, который правит миром, чем его бессильно проклинать… или желать напрасно переделать.

– Как же это такое святое, такое великое, такое чистое дело, как наше, могло упасть! Это ведёт к атеизму! – крикнул раздражённый юноша.

– Нет, – сказал Еремей, – это ведёт к признанию нашей глупости, к признанию неподходящих средств, используемых в хороших целях, но по-детски… Впрочем, ты ошибаешься в предположении. Что доказывает, что дело проиграно? Дело живёт и может победить, когда считают его погребённым… то, что мы упали, ничего не доказывает; то, что мы за него страдаем, не убеждает, что они победили… Дороги, которыми Провидение ведёт к своим целям, неисповедимы…

– А эта глупая и подлая Европа! – прервал Владислав. – Так святотатственно нас покинуть! Так отказываться от общего дела по причине эгоизма!

– Похоже, всё это было необходимо и обязательно нужно для самого дела, которое должно пройти и через огонь почтенного энтузиазма, и через лёд равнодушия и усталости, и через кровь и борьбу, чтобы ясным, великим, неоспоримым встало перед миром.

Владислав пожал плечами.

– Я понимаю это только таким образом, что вынуждают нас перевернуть мир вверх ногами, к общей революции, к…

– Времена вооружённых и жестоких революций, дорогой пане Владислав, – сказал спокойный Еремей, – безвозвратно прошли. Революции доказали свою бесполезность, человечество другими дорогами должно идти к прогрессу. В начале они имели свою прелесть, потом опыт показал, что они ни на что не пригодились, а оказывают очень вредное влияние на экономику всей общественности… Будущее пойдёт медленней, но безопасней, без этих судорог.

– Тогда я не понимаю, почему вас русские ведут с нами, – воскликнул Владислав, – когда вы такой реакционер?

– Потому, что русские – самые большие на свете революционеры… тот слеп, кто этого не видит. Однако они не любят революций, которых сами не делают, и поэтому тащат вас, а не выносят тех, кто ссылается на бессмертные права, которые они притесняют; поэтому ведут меня. Для них ты, пане Владислав, со всей своей честностью был бы гораздо более лёгким для обращения, чем я; крайние доктрины всегда соприкасаются друг с другом. Прюдон с доброй верой защищает русских, я не верю в революцию, в радикализм, в угнетение человечества определённой формой и поэтому, наверно, иду в Сибирь. Если бы ты родился русским, делал бы то же, что они делают… я вздыхал бы и соболезновал.

Владислав глубоко задумался.

– Мы никогда бы не могли друг друга понять, это напрасно, и однако идём вместе…

– В поход! В поход! – начали кричать выходящие толпой из кабака солдаты. – В поход!

Но в эти минуты на пороге появился офицер.

– Подождите! – крикнул он. – Ещё не пора, достаточно времени…

Солдаты поставили оружие и снова вошли в сени, а пленники продолжали прерванный на мгновение разговор, как если бы сидели в самом удобном салоне.

Затем на пустынном тракте вдалеке показались клубы пыли, и глаза всех обратились на этот единственный занятный предмет, который был ещё загадкой. Из-за тучи пыли видны были только головы трёх лошадей, одной в оглоблях, двух, скачущих по бокам. Приближаясь, стал более заметен крытый, достаточно большой тарантас, на козлах которого сидел бородатый ямщик, бодро погоняя коней. Какая-то голова высунулась из кибитки и голос изнутри приказал остановиться перед кабаком.

Узники в молчании осматривали экипаж, когда из него выскочила женщина, тревожно оглядываясь; подбежав к сидевшему на краю дороги Юлиушу, она со сложенными руками упала перед ним на колени… послышался крик, все с любопытством обратили глаза в ту сторону… рыдание и стон прерывали тишину.

– Мой господин! Мой господин! Это я! Это я! – воскликнула женщина.

И, говоря эти слова, она хватала, целовала его ноги.

Юлиуш был бледен, неподвижен, как статуя, на лице заметно боролись самые противоречивые чувства, которые он сдерживал; наконец неверие, холодность, сомнение внезапно выплеснулись и он наклонился к женщине, крича:

– А! Эта минута награждает за всё… прости… прости… я счастлив! Ты невиновата!

– А! Неужели ты, господин мой, мог подозревать меня… неужели мог?

И голос ей изменил; закрыв руками лицо, она плакала; но говорить дольше солдаты не дали, прибытие кареты выманило их из корчёмки; они грубо, грозно начали кричать на женщину и ругать её, что посмела без разрешения приблизиться к пленнику.

Это началось с простых солдат и было менее удивительным с их стороны, но за ними тут же выбежал офицер, ещё более рьяный, чем они, ещё более разъярённый, и, видя, что Мария не уходила, дико схватил её, дёрнув за руку.

– Пошла вон! – воскликнул он, пиная её ногами.

Женщина отпрянула, испуганная его обращением; к счастью, отлично зная русский язык, на котором офицер обращался к ней, она оттолкнула его одним красноречивым словом, доказывающим, что она жила в России и знала Россию.

Она поглядела на него сверху и грозно.

– Я женщина! – крикнула она. – А вы офицер!

– Мне всё равно, кто вы! – запаляясь, отпарировал прапорщик. – Я солдат, для меня существуют только приказы высшей власти…

– А стало быть, и этот приказ, наверное, относится к вам… – прервала Мария, живо вынимая бумагу и разворачивая её перед офицером, – этот пленник помилован и уже вам не принадлежит.

– Прошу прощения! – с издевкой и смехом сказал прапорщик, отдавая бумагу, на которую только посмотрел. – Этот приказ относится к высшей власти, не ко мне. Узник пойдёт пешком в кандалах, как шёл, пока его не заберут у меня и не отсчитаюсь… а вы… вон! – прибавил он крикливо. – Прочь! Или прикажу солдатам вас прогнать!

Сказав это, недовольный солдат развернулся и начал громко кричать:

– В поход! В поход!

Мария невозмутимо стояла; маленький сатрап, который был обижен пренебрежением своей силы, торжествовал, потому что мог отомстить.

– А, господин, – сказала женщина, – достойно ли это офицера и русского?

– Сударыня, я надеюсь, вы не будете меня учить, что и как я должен делать! – резко крикнул прапорщик. – В ряды! В поход! А вы прочь отсюда! Прочь!

– Позвольте мне хоть пешком с ним идти! – промолвила она тише.

– Не позволю, – прикрикнул офицер, – прочь! Ни слова! Прочь сейчас же!

Пленные и даже некоторые солдаты проявляли возмущение, но офицер отлично представлял Россию и поступал, как она, когда мнение Европы заступалось за Польшу – ещё фанатичней держался в своём варварстве.

Юлиуш, не говоря ни слова, поднял кандалы и встал в ряд, прощаясь с Марией и прося её уйти; ксендз взял две понюшки табаку, студент спрятал Словацкого, юноша – трубку. Еремей с опущенной поседевшей головой, послушный, выступил вперёд, только Владислав, бледный, как труп, смотрел с дрожью на офицера и, если бы не скованные руки, он, может, бросился бы на негодяя, который, толкнув в эти минуты женщину, расставлял солдат и, бесчеловечно насмехаясь, давал приказы к маршу.

– Нас учат терпению, – сказал ксендз тихо, – но остро! Остро! Если с такими учителями мы эту добродетель не приобретём, то уже, пожалуй, никогда!

Юлиуш был бледен, однако он даже не повернул головы, чтобы не злиться, глядя на эту бесчеловечную сцену.

– Слышишь! – крикнул офицер ямщику, который вёз в тарантасе Марию, и погрозил ему кулаком. – Ты должен знать, пёсий сын, что тебе не разрешено ехать ни перед колонной, ни за ней; либо вперёд пошёл, либо потом… а не то прикажу солдатам отхлестать тебя и проучить.

Плачущая, почти оцепенелая Мария осталась на тракте, но гнев придал ей силу; она сначала велела опередить узников, прощаясь с Юлиушем платком и рукой, сама решив поспешить вперёд к коменданту местечка, чтобы пожаловаться на офицера, а прежде всего, чтобы освободить Юлиуша. Медленно идущая партия только на ночь должна была остановиться в повятовом городе.

Командующий партией офицер всё это предчувствовал, а поскольку хорошо знал, что всякая несправедливость, устроенная по отношению к полякам, пройдёт безнаказанно, и хотел ещё издеваться над подчинёнными, особенно же над тем, которого завтра могли у него забрать, он придумал для него и для Марии ещё один сюрприз.

Правой рукой прапорщика был подофицер Кравцов; он сразу отозвал его в сторону.

– Слушай, – сказал он, – получишь рубль на водку, только поспеши, возьмёшь фурманку с багажом и помчишься вперёд в… У тебя там есть кто знакомый?

– Ну, ваше благородие, вы же знаете, что у меня тут везде полно знакомых, я здешний.

– Тем лучше. Выезжай немедленно и пусти там слух по местечку, что за тобой идёт партия поляков, самых отпетых разбойников, врагов царя и России… пусть выйдут нам навстречу… но не с хлебом и солью! Понимаешь?

Сказав это, он жутко рассмеялся.

– Ты знаешь, – добавил он, – как это нас не раз уже принимали! Чтобы поляки не думали, что над их судьбой сжалятся и что мы о них тут очень хорошо будем заботиться! И только хорошо справься… и чтобы никто не знал, чья это работа. Пусть мы их немного потревожим и пусть они покричат… не дадим им поднять голов на шее.

Кравцов подмигнул, покачал головой, пошёл, сел на фуру и поехал вперёд; партия тем временем медленно тащилась пешком.

Мария и её и посланца опередила на почтовых конях, приказав ехать в городе прямо к коменданту.

К несчастью, подполковник Семиговский, родом поляк, несмотря на то, что от этого отказывался, командовал в этой отдалённой пустоше. То был человек маленького духа, который боялся чрезвычайной компроментации и потери места и хлеба – поэтому был ещё хуже, чем самый непримиримый русский.

Он принял Марию, которая требовала справедливости, более чем холодно, сильно обеспокоенный, посмотрел на бумаги и обещал освободить пленника, когда подойдёт партия, но он сразу добавил: что касается офицера, то он вовсе ему не подвластен и жаловаться на него нужно в другое место, иными путями, поэтому никакого удовлетворения он обещать не может.

Бедная женщина не очень хотела мстить извергу, она охотно отказалась от этой жалкой мести, ей только не терпелось вернуть Юлиуша; так что, получив обещание, она побежала ждать его у дороги.

Смеркалось, а пленники ещё не показались; зато Мария с удивлением увидела спешащую к рогаткам толпу людей, раздражённую и возмущённую, с грозными криками против Польши и поляков. Она сперва не могла понять, что послужило этому причиной, когда затем появились солдаты, ведущие изгнанников; чернь задрожала, закричала, ринулась и отовсюду раздались крики.

– Разбойники! Польские разбойники! Нехристи, злодеи!

Дети, женщины, даже несколько дьячков и священников начали хватать камни и грязь, проклиная, плевали, бросались с кулаками и палками на несчастных, как если бы их хотели разорвать. Эта ярость толпы была столь скотская и дикая, что Мария при виде её и грозившей Юлиушу опасности, испугавшись за жизнь бедняги, побежала на помощь, не подумав, что она первая может пасть жертвой ярости толпы. Кто-то из сострадательных её всё же остановил, а солдаты не допустили насилия над поверенными им пленниками, сжав их; они только, смеясь, расступились, чтобы вся грязь, камни и помои попали на тех, для которых были предназначены.

Когда это начиналось, Еремей серьёзно обратился к своим, воскликнув:

– Господа, нет нужды вам напоминать, что высшее мужество – сохранять хладнокровие и терпение; хладнокровие и презрение одни тут могут победить, гнев был бы унижением.

Но его голос был тут же заглушён криком, а с боку к нему подскочил солдат и ударил прикладом, вынуждая его замолчать. Неизвестно, в результате ли этих слов, или от подъёма духа, все пленники держались с мученической серьёзностью и достоинством; они шли невозмутимо, молча, равнодушно, очевидно не задетые низостью толпы; тот, на кого попала грязь, медленно её вытирал; тот, кого ранили до крови, вытирал её, не ища виновника.

Их храбрая физиономия и это равнодушие, которое не выдавало ни малейшего страха, в конце концов привели в себя, устыдили некоторых в толпе и не очень трезвого офицера, в котором откликнулось какое-то честное чувство.

Усмешка, с какой он сначала приветствовал эту демонстрацию, скривилась в странную гримасу; он внезапно приказал солдатам стянуть ряды и ускорить шаги к острогу. Однако толпа с криками преследовала уходящих и иногда бросалась на изгнанников.

– Паны и братья, – воскликнул ксендз, – поскольку нас тут принимают неофициально и камнями, что, если бы мы спокойно им запели: «Боже что-то Польшу…». Гм?

Песни были самым суровым образом запрещены, но когда в эту минуту замешательства и переполоха ксендз первый начал басом, а целый хор отвечал ему мужскими голосами… это произвело на толпу, на солдат, на присутствующих такое впечатление, что даже никто не смел противиться мученическому гимну.

Он сопровождал уже не одно кровавое событие в истории последних лет; его пели при апрельском расстреле на площади перед замком и в костёле св. Иоанна, когда солдаты силой ворвались прямо к алтарю, посвящённому Богу.

Теперь, поднявшись духом, узники дошли прямо до дверей тюрьмы, напевая песню 1863 года, а ошарашенная толпа осталась на площади, словно стыдясь своей ярости.

Наполовину бессознательную Марию занесли в постоялый двор, в котором она не скоро пришла в себя.

* * *

Когда после долгого беспамятства к ней пришло сознание, ей понадобилось много спокойствия и тишины, чтобы вернуться в первое состояние и поймать узел прерванных мыслей, вспомнить о последних событиях и узнать, что стало с Юлиушем. Ей о нём никто не мог ничего поведать, она напрасно искала его глазами вокруг, наконец она спохватилась, чтобы бежать за ним и вернуть… когда затем открылась дверь и на пороге в свете показалась одна человеческая фигура, которая могла произвести на неё пренеприятное впечатление, прапорщик стражи, который с нею и Юлиушем так дико и варварски обошёлся.

Но в этот раз там был совсем иной человек, чуть ли не престыженный и униженный. Мария, не заметив этого выражение на его лице, крикнула от испуга. При виде страха, какой он вызвал, офицер покраснел, казалось, колеблется, что делать, когда Мария дала ему знак, что разговаривать с ним не хочет и видеть его не может.

Несмотря на это, офицер упрямо стоял на пороге.

– Простите, – произнёс он, – я должен сказать вам несколько слов и вы должны меня послушать. Из сострадания, успокойтесь, – прервал молодой человек, – я не думаю причинять вам неприятность.

– Итак, что случилось?

– Да, что-то случилось; хочу, чтобы вы не считали меня зверем, – сказал он горячо, – я виноват, ну, безумство! Я это сам специально по причине гнева и злобы наделал и эту последнюю беду, но человек человеком, чтобы глупость делал и чтобы понял, что делал плохо. Я не скажу вам моей фамилии, это не важно, но признаюсь вам, как во мне зародилась эта неприязнь ко всему польскому… Слушайте. Когда вспыхнула ваша революция и мой полк был предназначен для усмирения бунта в Польше, мы шли туда иначе расположенные, чем сегодня, с жалостью к вам, с сочувствием. Мы не думали предавать царя ради глупой Польши, но мы жалели вас и наша рука была бы для вас не так тяжела, если бы вы сами не разозлили нас и не разбудили ненависть. Вы начали с того, что оплевали весь народ, оскорбляли, повторяли оскорбления, объясняли, каждую минуту кричали нам, в конце концов вы родили в нас злобу и вот имеете её плоды…

– Но стоило ли мстить за это женщине? Несчастному калеке? – шепнула женщина тихо.

– Нет, не стоило, – прибавил офицер, – то, что сделал я и другие, было недостойным, но и в нас кипит кровь, и мы люди, не скот; и нас охватил гнев… скажите вашим братьям, что ненависть русского народа они сами разожгли, потому что её не было, что она – их собственная работа… но от неё есть лекарство. Я вчера был пристыжен. Вот что я вчера хотел вам сказать, – добавил он, – а теперь ухожу, будьте здоровы и счастливы, прекрасная дама, поспешу, чтобы вашего… освободили.

Сказав это, он поклонился, закрыл за собой дверь и вышел.

Для освобождения Юлиуша и изменения его нынешнего состояния приговорённого к каторге на предназначенного на простое изгнание в российскую глубинку, нужно было совершить многочисленные формальности, которые протянулись ещё целый день.

Мария, кое-как восстановив силы, пошла требовать освобождения, но комендант, как мы говорили, был поляком; он боялся и тени подозрения в сочувствии к одному из своих земляков, и по этой причине должны были как можно скрупулёзней совершить все требуемые формы. Только на следующий день около одиннадцати часов Юлиуш попрощался со своими товарищами, на мгновение задумавшись, стоит ли пользоваться исключительной милостью. Но на первое брошенное сомнение все единогласно крикнули, не допуская даже мысли об этой бесполезной жертве.

– Если кому-нибудь из нас удаётся честно облегчить свою участь, – воскликнул Еремей, – следует спасаться. Спасая единицы, мы спасаем родину, для которой они могут быть полезными непредвиденным образом. В каждом из нас живёт какой-то атом традиции, некая частичка народного быта. Что же нам или делу придёт от того, что будет одним мучеником и жертвой больше? Нужно уметь терпеть, когда терпение есть необходимостью, но самоубийства не допускать, потому что оно всегда преступление.

Юлиуш опустил голову; ему самому было грустно, исключённому, словно недостойному мученичества, покидать товарищей по несчастью. Всем было грустно и они потихоньку плакали, когда пришлось прощаться; один ксендз, хотя на его глазах навернулись слёзы, смеялся, наверное, чтобы не допустить излишнего волнения. Он обнял и благословил Юлиуша, а потихоньку сказал ему на ухо:

– Мой благодетель… с твоего позволения… кто тебя освободил? Какая-нибудь родственница? Или… ведь ты не женат?

– Не спрашивай, отец мой…

– А, это плохо, это плохо! Может, упаси Боже, замужняя!

– Это ещё ничего… Я надеюсь, пане, ты теперь на ней женишься…

– Увы! Я не знаю, будет ли это возможно.

– Что же, вера препятствует?

– Но нет.

– Так что же? Говори откровенно.

– А, её прошлое! – вздохнул Юлиуш.

Ксендз покивал головой.

– Благодетель мой, лишь бы было раскаяние за грехи, искренняя и сердечная боль, а кто из нас совсем чист перед Богом? Говорю тебе, голубчик, чем скорее ты избежишь скандала, тем лучше.

– Вы правы, – сказал Юлиуш, – вы достойно советуете…

– Благослови вас Бог, – добавил тихо ксендз, весело пожимая ему руку… ведь она тоже тебя любит… потому что сумела пожертвовать собой, а любовь очищает и отмывает.

Все лезли, чтобы хотя бы перемолвиться словом с тем, на которого среди общей недоли немного повеяло счастьем; всем им казалось, словно какую-то его капельку для себя получили, легче пошли на дальнейшее изгнание… одним меньше на цепи!

Офицер, который вчера так недостойно поступил, сегодня был суров, но холоден, слегка рассеян, но намеренно, чтобы не замечать множество нарушенных предписаний. Вчерашние хладнокровие и важность, с какими пленники приняли в молчании направленные в их адрес оскорбления, очевидно на него повлияли; он не изменил в отношении их строгой дисциплины, но отказался от рьяной жестокости, уважал боль, которую они выдержали мужественно и достойно.

Юлиуш под охраной только одного полицейского пошёл в гостиницу, на пороге которой ждала его, от волнения не в состоянии вымолвить ни слова, его избавительница.

Взгляд, брошенный на изгнанника, открывал такие явные следы того, что он претерпел, что при каждом взгляде на него она вздыхала. Юлиуш действительно был страшно изменившимся; несколько месяцев тюрьмы, внутренняя борьба, моральная пытка, болезнь, цитадель, пешее путешествие состарили его на много лет, измучили и придавили, но не сломили духа. В нём были видны внутреннее спокойствие и неисчерпаемая резигнация, почти граничащая с аппатией.

Сначала приветствие было слезами и молчанием, не скоро развязались уста обоих, и она несмело, с колебанием приступила к рассказу обо всём.

Однако во избежании новых подозрений она должна была рассказать о средствах, какими почти чудесным образом выхлопотала для него помилование.

Она начала свою исповедь с полной искренностью, так, чтобы в его уме не оставить ни малейших сомнений; обрисовала ему чувства, мысли, предпринятые шаги, людей, которые ей помогали, и, хотя боялась хвалиться своим самоотречением, поведала всё, чтобы он ясно читал в её душе.

Наконец она встала перед ним на колени.

– Господин мой, – сказала она с волнением, – ты такой большой, а я такая презренная в собственных глазах, такая недостойная тебя, что не хочу, чтобы ты даже подумал, что я навязываюсь тебе со своей жертвой и навязчивой любовью. Я даже сюда приехала, чтобы принести тебе если не свободу, то послабление в плену, но не хотела и не хочу быть костылём, прикованным к твоим ногам. Ты более свободен… прогонишь меня, когда захочешь; прогони… пойду, ничего не хочу, только уйти чистой, оправданной в твоих глазах… решение моё неизменно, я провожу тебя до места твоего изгнания, а потом… вернусь к матери… Надену бедное платье моего сословия и буду работать, а, работая, буду думать о тебе и благословлять тебя. Я недостойна тебя… но хотела этой единственной в жизни радости, чтобы уйти, оставив после себя чистые воспоминания… чтобы ты мог думать о Марии без стыда за то, что её любил. Твоя любовь сделала меня новым существом, возродила и подняла; ты должен иметь то утешение, что сделал не минутную перемену, а постоянное преобразование. Там осталась старая мать, брат, бедная семья, родственники; вернусь к ним, разделю их судьбу… буду думать о тебе и жить, черпая из тех нескольких золотых минут жизни.

Юлиуш не мог открыть рта, целовал её руки и слёзы навёртывались на глаза.

– Нет, – сказал он наконец, – кроме тебя, у меня нет никого на свете. Ты останешься со мной и мы разделим с тобой остаток жизни, ты останешься со мною как жена, не как любовница. Я также знаю, чем тебе обязан, я не выполняю холодную обязанность, не плачу долга, этим я навредил бы нам обоим, я сделаю только то, что требует моё сердце.

– Нет! Нет! – ответила Мария. – До Вологды мы едем вместе, дорогой Юлиуш; там, когда тебя размещу, когда удостоверюсь, что тебе хорошо, по крайней мере, сносно, спокойно, заплачу и вернусь. Не обижай меня оплатой… ты дал бы мне больше, нежели я заслужила, а я хотела бы, чтобы ты остался мне должен… в твоём убеждении, когда, увы, в моём я тебе всем обязана! Твоё имя не прильнёт к запятнанному челу, к существу, которое ты бы имел право, хоть временно, вспомнив его прошлое, презирать! Но достаточно этого на сегодня, поговорим о чём-нибудь другом… нам столько нужно сказать.

Разговор, хоть обращённый к другим предметам, невольно возвращался к признаниям, излияниям и домыслам о будущем. Целый день прошёл на нём, а так как изгнаннику позволили отдохнуть несколько дней, прежде чем идти дальше, они посвятили его общим сожалениям об ужасном настоящем.

То, что они видели, превосходило всевозможные их предчувствия и догадки.

Мог ли кто-нибудь когда-нибудь предположить, что для России, для света мы уже перестанем быть, не поляками, а людьми, что мы будем исключены из общих человеческих законов, обеспечивающих собственность, язык, веру, обычай, чтобы, изгнанные с родины, не нашли приюта и гостеприимства нигде на свете, даже там, где в них не отказывают всем обездоленным и осиротевшим?

Опьянённый коротким счастьем, Юлиуш порой забывал о неисчерпаемой боли народа, часть которой падала на него, но скоро возвращалось воспоминание о ней, несмотря на усилия Марии, которая пыталась развлечь его и утешить.

Оба плакали… желая и не в силах сквозь густые тучи разглядеть света надежды. На следующий день бедный изгнанник первый раз на лице своей подруги заметил следы долгого изнурения, тоски, беспокойства и слёз. Он показался Марии очень изменившимся, но и Мария страшно переболела беспокойство, признак которого отразился на её лице, глазах, запёкшихся губах и огненном взгляде.

Малейшее волнение вызывало у неё неприятный кашель, а от кашля появлялась кровь на губах, которую она скрывала от Юлиуша. Однако, она была весёлой и строила из себя здоровую. Это открытие испугало Юлиуша и ускорило путешествие в Вологду, потому что, не показывая тревоги, он хотел как можно скорее довезти её до города, где бы отдых и лекарь могли бы ей вернуть потерянные силы.

Так что они выехали раньше, чем думали сначала, и, несмотря на медленное и относительно удобное путешествие до места, Мария прибыла туда разбитая и ослабевшая. Не желая показывать, что страдает, скрывая болезнь, специально, чтобы убедить его в хорошем здоровье, она ещё вредила себе.

Казалось, что она вовсе не заботится о завтрашнем дне и живёт только днём сегодняшним, добывала остатки сил, чтобы не выдать изнурения и страдания. Нужна была забота Юлиуша, чтобы открыть эту болезнь, столь тщательно спрятанную, и, не показывая тревоги, стараться как-то этому помочь.

Правда, Юлиушу местом пребывания на неопределённое время была назначена Вологда, но его так же как и всех, отдали в распоряжение городских властей, которые выносили приговор: оставить в городе или поселить в губернии.

Это зависело от каприза, фантазии, милости губернатора и его канцелярии.

Юлиуш, так же как и Мария, хотел остаться в самом городе, где уже была кучка поляков, врач и более лёгкие жизненные удобства; у Марии были даже рекомендательные письма, и сразу на следующий день она с ними выскользнула, почти уверенная, что милость, которая так была им нужна, сумеют выхлопотать.

Высокий чиновник, которому она была рекомендована, сначала даже принять её не хотел; она отправила письмо, и оно, наконец, отворило ей двери.

Но, взглянув на хмурое лицо владыки, она почувствовала, как её объяли холод и сомнение. Это был человек, очевидно с детства выросший в официальных бумагах, высохший в них, и без капли чувства; лицо жёлтое, уставшее и не позволяющее надеяться даже на поддельное сострадание.

Его превосходительство она нашла за столом и петербургским письмом; он слегка склонил голову для неё, даже не прося сесть.

– Николай Андреевич пишет мне, – произнёс он, – поручая вас моей опеке. Сюда ли вы сосланы? У меня ещё не было рапорта… я ничего о вас не знаю.

Он начал искать в бумагах.

– Я прибыла сюда добровольно, – отвечала Мария, – сопровождая сосланного родственника, за которого я вас должна просить.

– Как его зовут? Как его зовут? – живо спросил чиновник.

Мария со страхом сказала имя, лицо владыки слегка нахмурилось.

– Знаю, знаю, – сказал он, – тут есть о нём ведомость… но почему он сам до сих не пришёл представиться?

– Мы только что приехали, он лежит больной!

– Больной? – спросил чиновник. – Все больные, когда им нужно представиться власти. Чего вы хотите? Какой опеки? Правительство достаточно опекает этих людей; больше, чем они заслуживают… А с ними столько хлопот…

– По причине его болезни я хочу попросить, чтобы вы были так добры оставить нас тут в городе…

– Этого быть не может, – прервал быстро урядник, – ему уже назначили помещение в местечке…орах, тут чересчур много изгнанников… говорю вам, мне очень жаль, но этого быть не может.

– Но, господин…

– Но, госпожа, я сказал, что этого быть не может; я исполняю то, что мне поручают, милости делать не могу… и не хочу… Я человек, у меня есть человеческие чувства, всё же нежить тех, кто должны страдать, не вижу нужды. Вам будет так же хорошо в…орах, как и тут; доктор есть, хлеба получить можно… воды достаточно… с голоду не умрёте.

– Но он болен…

– А что мне до этого? Я не обязан в этом разбираться… если больной, то выздоровеет.

Из глаз Марии брызнули слёзы, силы её покинули, владыка поглядел на неё и пожал плечами.

– Вы, если вам нравится, можете остаться в Вологде, но он поедет…

– Я надеюсь…

– Не надейтесь, я не даю вам никакой надежды… Их тут уже слишком много… будут сходиться и устраивать заговоры; достаточно хлопот и с этими.

Мария замолчала, чиновник погрузился в бумаги и попрощался с ней кивком головы.

Однако она не уходила; через какое-то время бледный старик поднял голову и, видя, что она упрямо стоит, спросил:

– Чего вы ещё хотите?

– Больше ничего, только той одной милости, чтобы, по крайней мере пока он не наберётся сил, мы могли остаться здесь. Я постаралась бы, может, о разрешении из Петербурга…

– Чего вы ещё хотите?

– Ничего больше, только этой одной милости, чтобы мы, по крайней мере, пока он не наберётся сил, могли остаться здесь. Я постаралась бы, может, добиться разрешения из Петербурга…

Урядник иронично улыбнулся, махая рукой.

– Даже, если бы у вас было это разрешение, я не разрешу, – сказал он. – Их тут достаточно, даже чересчур. Почему мы должны печься о судьбе тех, которые очень серьёзно провинились бунтом против правой власти? Почему мы должны холить их и заботливо щадить, когда они заслужили гораздо более тяжёлое наказание? Пожалуйста, оставьте меня с этим в покое.

– Но и виновные – люди… – отозвалась Мария, – а чувство христианского милосердия…

– Вы ничему меня не научите, – грубо ответил чиновник. – Верьте мне, это потерянное время, даю вам несколько дней на отдых… но распоряжения не отменяю.

Мария какое-то время молчала, но, видя, что было бы тщетно пытаться растрогать это бездушное существо, она со слезами вышла. Юлиуш был так возмущён, что даже этих двух дней отдыха не принял; будь что будет, он решил идти на место назначения.

* * *

Маленький уездный городок в Российской глубинке, расположенный вдалеке от больших трактов и лишённый жизни и связи с миром, есть обычной пустыней, о какой житель Европы может не иметь понятия. Во многих из них чувствуется XVI или XVII век, всё осталось таким нетронутым, ни один лучик цивилизации не долетел туда ещё. Изолированные от общей жизни, замкнутые в себе, эти населённые пункты растут, предоставленные милости и немилости чиновников, почти деспотично в них распоряжающихся и не допускающих над собой никакого контроля, который затрудняет отдалённость от больших очагов и малая важность этих углов.

Жизнь там идёт по-старому, то есть в патриархальном деспотизме и самоуправстве; горстка людей, необходимая нескольким, стонет, болеет, мучается, но ходит послушно в кандалах, снять которые не может, каждая попытка порвать их заковывает ещё теснее.

К таким изолированным уголкам относилось местечко, в которое Юлиуш и Мария прибыли в изгнание. Перед ними уже трёх поляков отправили в это место, но они могли быть для них небольшим утешением. Один был умирающим стариком, который с кровати уже не вставал; другой – полубезумным после потерь, которые пережил; третий – равнодушным ко всему и затворником. Безумный был из троих самым энергичным и самым счастливым, но редко имел часы сознания; в его голове была странная путаница и на него было больно смотреть, хотя он сам почти постоянно улыбался, и, как все безумные, неустанно говорил, болтал или бормотал. Однако иногда возвращалась память, с нею слёзы, а после них безумие и ужасающая радость.

На городское общество не очень можно было рассчитывать. Поселение было маленьким и жалким; за исключением чиновников и нескольких более богатых купцов, в нём почти никто не жил, только бедные семьи, составляющие население, и привычками относящие к иному веку и не нашему миру.

Даже с трудом можно было найти кое-какое жилище, потому что отказывали при имени поляка, ставя их наравне с нечистыми животными и язычниками.

Купец Яковлев, который бывал в Москве и Нижнем Новгороде, и всё-таки пообщался уже с разными людьми, согласился дать им жильё во флигеле своего дома. Был это молодой, живой, рассудительный человек, но всей душой, привычками и головой такой же русский, как и все. В местечке он слыл богачом и имел почти исключительную монополию немногим более эксклюзивного товара, который он сам привозил только для благородного общества.

Чиновничья иерархия складывалась, как и везде, из справника, городничего, казначея, судьи и мелкой канцелярской челяди. Справник, отставной капитан пехоты, из солдатских детей, был обременён многочисленной семьёй и вёл жизнь комфортную, уважая место, которое ему её давало. Дом его в городе был самым лучшим, а Агафья Ивановна, жена его, – самой важной матроной в губернии. Шесть дочек и четверо сыновей, рассеянных, к счастью, по свету, составляли семью, к которой принадлежал также бедный, живущий на милости, оборванный, толстый, некогда отдалённый от города и прав сословия, брат самой хозяйки, Никита Григорьевич Пулов.

Справник мало вмешивался в правление губернией, которой на самом деле обладали его жена, секретарь, которого она протежировала, и её уполномоченный, Пулов.

Поскольку брат справника, также солдатский ребёнок, дослужился в Петербурге до высшего ранга и через него была некая протекция у старого Зижина, он имел некоторую силу, которая его поддерживала, несмотря на всеобщее неудовольствие, потому что использовал свою должность больше для себя, чем для царя. В целом понятие общественных обязанностей там странно искажено, в них видят только способ для жизни, для обогащения, а не службу обществу. Зижин также совсем не думал, как управлять губернией, но только о том, что ему это может принести, и, несмотря на безжалостный грабёж, жена ещё неустанно делала ему выговоры, что ни с чем справиться не может и что, если бы не она, у них не было бы ни куска хлеба.

Страстью Зижина была игра… окружённый подчинёнными, он играл по обычаю сатрапов, приказывая платить ему, когда выигрывал, никогда не платя в случае проигрыша. Это делало игру и безопасной, и довольно полезной, а избежать её с ним было невозможно, потому что безжалостно мстил упрямым.

Городничий Савелии, неженатый, бабник, гуляка, толстый детина, был Дон Жуаном местечка и приятелем дома Зижина, в женской половине которого давно хотели навязать ему жену. Между тем, невзирая на тесные отношения, о женитьбе речи не было, хотя две дочки Зижина были одинаково уверены, что они смертельно в него влюблены. Одна из них даже частенько наносила ему визиты, под разными предлогами.

Казначей, слепой на один глаз, но очень быстрый человек, который говорил, что знает французский, и иногда у него вырывалось несколько непонятных слов, считающихся французскими, представлял там третьего матадора. Он слыл красноречивым и глубоким политиком, хранил «Московские ведомости» и «Инвалида».

Судья, немец по происхождению, но образованием и натурой русский, был ограниченным созданием, которому глухота не позволяла играть слишком большой роли в обществе; он, его жена и единственная дочка были чрезвычайно скупы, а поскольку справник и городничий любили жить, над их бережливостью неустанно насмехались. Казначей посылал в адрес немца множество острот. Однако у дочки было много поклонников, не благодаря красоте, а по причине репутации отцовской шкатулки. Агафья Ивановна очень боялась, как бы ветреный городничий не дал ей охомутать себя и не бросил её среднюю дочку, на которой почти обещал жениться, ради бледной и худой немки.

Испокон веков ни на одну йоту там ничего не изменилось, ничего не выросло, люди рождались и умирали в православной вере своих отцов и в православной темноте, послушании и убеждении, что иначе, как есть, быть не может. Остальной Божий свет казался им чудовищным, проданным дьяволу и предназначенным на вечную гибель.

Помимо двух русских газет, которые издавал казначей, больше туда никакая литература не доходила. «Губернские ведомости», выходящие иногда в Вологде, издавал суд, а их неофициальная часть служила канцеляристам для заворачивания табака и обёрткой для свечей. Правда, несколько рваных книжиц кружило несколько лет по городу, но не много лиц ощущало необходимости заглядывать в них. У женщин время проходило на кружении вокруг дома, в беседах о кавалерах и поедании орехов или семечек арбуза, сухих варений и ягод. Кроме тех, которые были вынуждены заниматься тяжёлой работой, никто ничего не делал, всюду господствовало безделье, казавшееся высочайшим благом.

Оно рождало дивную грёзу, забавную испорченность, потому что почти беспристрастную, и некую неизлечимую тоску.

Прибытие Юлиуша и Марии на какое-то время, естественно, заинтересовало всё местечко, но когда справник убедился, что оба были больны, когда городничий увидел, что Мария не подходила для его временных романов, когда казначей понял, что французским языком там порисоваться не сможет, оставили их в покое. Итак, их оставили в одиночестве, а из трёх земляков, которых они там нашли, один прийти к ним не мог, другой не хотел; на следующий день явился только безумный.

Это был мужчина, которому, вероятно, было лет сорок, человек когда-то богатый, родом из Варшавы, владелец значительной фабрики, которого ограбили во время какой-то мести за совершённое на улице убийство; его молодая жена умерла от страха после этого насилия, а единственный ребёнок погиб от ударов, нанесённых русскими. Старый отец вскоре тоже скончался… Блюм (так его звали), получив лёгкое помешательство после этих тяжёлых ударов, потребовал в администрации правосудия за ограбление и убийство, совершённое в его доме; это привело к тому, что его сослали в глубь России. Внезапная перемена в судьбе, банкротство, сиротство и то чувство угнетения, возмущающее честного человека, окончательно пошатнули ум Блюма.

Из Варшавы его уже увезли поющего и плачущего попеременно, но это состояние не изменило его судьбы; администрация признала, что жертву следовало спрятать с глаз, чтобы не свидетельствовала о его насилиях. Выслали Блюма в Вологду, а там с каждым днём его безумие усиливалось. Оно было неопасным; в некоторые минуты более сознательный, он был молчалив, печален и заплакан, чаще всего же многословный, оживлённый, весёлый, докучливый, потому что обязательно нуждался в обществе людей. Одиночество окружало его беспокоящими призраками.

Назавтра после прибытия Юлиуша и Марии и поселения их в доме купца Яковлева, после всех официальных визитов, к вечеру Блюм явился нарядным, насколько мог, в неком подобии чамарки, которую сам сделал из сюртука, в четырёхгранной шапке и с лорнетом без стекла в глазу. Сдадкая улыбка блуждала по его бледным губам.

Прилично представившись, он сел на поданный стул. Уже из рассказов справника Юлиуш знал о нём и догадался, с кем имел дело; Мария приняла его с сочувствием и опаской.

– Я позволю себе спросить вас, – сказал он через мгновение, – с которого вы света прибыли?

– Как вас понимать? – прошептал Юлиуш.

– То есть или с неба, или из ада, или с земли?

– Мы едем из Польши…

– Ну, это всё равно что из ада, потому что там теперь дьяволы правят, – сказал Блюм, – но по дороге вы не виделись с кем-нибудь из знакомых?

– Ни с кем, – сказал Юлиуш.

– По вечерам тут бывает много особ, – добавил помешанный, – приходят и с неба… моя жена с сыночком… отец, также некоторые из повешенных, бывают и черти, наконец здешнее городское общество… а вы, – сказал он тише спустя мгновение, – если можно спросить, живые или мёртвые?

– Мы живые, – сказал, вздыхая, Юлиуш.

– Мне тоже кажется, что я жив, – добавил Блюм, – но рад бы как можно скорее окончить эту глупую комедию, потому что умершие – более свободны… Во-первых, потому, что им разрешено ездить без паспортов, контрибуции они не платят и их уже не вешают, не расстреливают.

Он говорил всё это с величайшей серьёзностью и на первый взгляд сознательно.

– Что в Варшаве? – спросил он минуту спустя. – Турок нет ещё?

– Мы не слышали.

– Потому что они должны незамедлительно прийти, но только те, которые умерли сто лет назад; из них должна быть построена отличная армия и та, несомненно, придёт на помощь. Но эти покойники рассеялись; известное дело, когда человек вырвется из тела, летит чёрт знает куда, потому что, хоть архангелам приказали трубить им на четыре стороны света, эти прислужники ещё, видать, не добрели. Также кружат слухи, что Александр Македонский, которого австрийский император назначил своим фельдмаршалом, должен командовать этой армией, князья Жозеф и Костюшко стоят при нём в чине адъютантов… дамы Платер и Томашевская добавлены ему для общества и беседы… Вы ничего об этом не слышали?

– Совсем ничего… – сказал Юлиуш со вздохом.

– Мне об этом под секретом говорил покойный отец, но, прошу вас, не рассказывайте; справник – шпион, городничий – шпион, даже панна Наталия, дочка справника, принадлежит к тайной полиции и ходит по вечерам сдавать рапорт городничему.

На этом беседа временно прервалась. Блюм мило улыбнулся и поправил чамарку.

– А когда вы уезжали из Варшавы, много стояло виселец в костёлах?

– Как это, в костёлах? – спросила Мария.

– А потому что у русских есть такая привычка – вешать в католических костёлах, напротив больших алтарей, во время службы в воскресенье…

– Об этом мы не слышали…

– Может, это байка; столько кружит слухов, – сказал Блюм, – однако верно то, – прибавил он, – что в Саксонском саду солдаты каждый день стреляют в цель… а целью служат дети, которых для этого специально выводят из домов. Их настреляли уже много и солёных посылают в Петербург на стол его величества… нежная еда… Так съели моего бедного Стасика, но это ничего, я видел его вчера с розовыми крылышками, летает как мотылёк…

Безумный говорил быстро, с улыбкой, а у Марии из глаз текли слёзы… его весёлость страшнее пронимала, чем величайшее отчаяние. Юлиуш тщетно пытался привести его в чувство, направляя разговор на менее раздражительные предметы повседневной жизни, Блюм сразу вылетал на те небеса, на которых его воображение могло свободней развернуться.

Наконец после почти часового утомительного разговора, который он сам побуждал и поддерживал всегда в одном тоне, он ушёл, предлагая новоприбывшим свои услуги и обещая привести им знакомых, от которых они хотели узнать о свете…

То был единственный грустный образец страны, какой они там нашли; мы ошиблись, вторым был забытый нами губернский лекарь, молодой человек, которому не доказали никакой политической вины, а за то, что закончил учёбу во время университетских беспорядков в Москве, а принадлежал к стипендиатам, послали его в этот затерянный угол губернским доктором, отдав под секретный надзор полиции.

Сахаров был зрелым плодом московской цивилизации, полным самых удивительных противоположностей. Это был незаурядный ум, но сдвинутый образованием, какое только Россия даёт своим детям: республиканец и деспот, демагог и красный, а, несмотря на это, верящий в единственную миссию Россию и возрождение рода людского при посредничестве азиатов.

Он преждевременно выпил и Герцена, и Погодина, и самых особенных самородных плодов литературы самоучек-славянистов, Прюдона и позитивной французской философии, и немецких иллюзий, читал Страуса и Ренана, но из этого всего он создал себе какое-то неперевариваемое, нелогичное целое и систему, подобную той, которой как раз пользовалась власть.

Захаров, естественно, ненавидел поляков, считая их самыми прогнившими посланниками и представителями гнилой цивилизации запада. В местечке он жил один, строго исполнял обязанности, закрывался с книжками и развлекался вскрытием трупов, которыми его обильно снабжали лазарет и тюрьма.

Приглашённый справником и его семьёй, которая охотилась на каждого молодого человека, он приходил редко, говорил мало и девушкам, зацепляющим его разными способами, доступа к себе не давал. Казначей, который с ним как с человеком учёным хотел завязать отношения, говорил о нём потом, что ему было недалеко до безумия.

В целом колкий, дикий, хоть честный, в местечке он ни с кем подружиться не смог, но все жалели его, ибо всем он был нужен как лекарь.

Юлиуш, которому состояние здоровья Марии с каждым днём казалось все более угрожающим, через несколько дней пошёл его навестить и просить, чтобы был так любезен, не говоря о цели, с какой пришёл, зайти когда-нибудь к ним и посмотреть Марию.

Сахаров принял его молча и дико; выслушал и ничего не отвечал, только кивнул головой. Изгнанник нашёл его над книгой и каким-то препаратом паталогической анатомии, и оставил не двинувшегося с места. Разговор был короток, если это можно назвать разговором; что-то пробубнил и вроде бы согласился. Казалось, что понимает, о чём была речь.

На следующий день в полдень он появился у Юлиуша; его лицо было чуть более светлым и он хорошо выкрутился, потому что свой визит устроил так, что Мария не могла догадаться о его цели. Юлиуш спрашивал его рекомендаций для себя, а доктор, на первый взгляд мало обращая внимания на Марию, любезно с ней заговорил и весьма ловко расспросил.

Он сам не знал, почему некое тайное сочувствие притягивало его к этим полякам; может, потому что не сетовали, не терзались и достойно переносили несчастье.

Быть может, мы ошибаемся, называя это сочувствием; Сахаров терпеть не мог западной Европы, а поэтому и поляков; хорошо уже было, что не выказывал к ним отвращения, что стал для них более мягким, чем обычно. Он с интересом поглядывал на эту пару, ища в ней изъяны, которые a priori надеялся найти: тщеславие, легкомыслие, изнеженность, мягкость и экзальтацию вместе.

Мария и Юлиуш показались ему исключением, но он решил изучить их. «Играют передо мной комедию стоицизма», – подумал он про себя.

Проверка, которой он хотел подвергнуть Юлиуша, была бесчеловечной, но она показалась ему оправданной, потому что ему не надо было лгать, чтобы её устроить. Мария на минутку отошла, Юлиуш поспешил с вопросом:

– Как вы её находите, доктор?

– Не буду от вас скрывать, очень плохо, – ответил Сахаров. – Наш климат для этого рода грудных болезней бывает убийственным, дорога ухудшила состояние. Я могу ошибаться, и дай Боже, чтобы ошибался, но я полагаю, что врачебное искусство не имеет средств, которыми могло бы её спасти… Поездка на Мадейру, в Ниццу…

Юлиуш стоял бледный и не сказал ни слова, доктор внимательно, долго на него глядел и заметил только дрожь мускулов на его лице.

Больше не сказав ни слова, они расстались.

– Я жесток, – сказал себе в духе Сахаров, возвращаясь домой, – что же мне стоило ответить не то, не это и оставить ему надежду? Этот человек не застонал, значит, цивилизация не всех смягчает и отбирает силы; не все, как эти трое, получают отклонение, меланхолию или неизлечимую болезнь.

Он задумчиво пошёл домой.

Когда Мария вернулась в комнату, застала Юлиуша с двумя слезинками на щеках, но он быстро их вытер, в разговоре не дал ей почувствовать, что носил на сердце угрозу смерти… Но вечером он стал уговаривать Марию отправиться в более тёплые края по состоянию здоровья.

– Ты уставшая, больная, нуждаешься в отдыхе, – говорил он, – мне тут, хоть и грустно, не было бы так плохо, дожидаясь твоего возвращения; ты привезла бы с собой свежее дыхание весны, здоровье, радость и будущее.

– Что опять за мечты? – ответила женщина. – Можешь ли ты об этом думать? Ты хотел бы от меня избавиться? Думаешь, что поездка пошла бы мне на пользу без тебя, одной, оставив тебя здесь на одинокую пытку? Что за мысль! Что за мысль! Или ты полагаешь, что я так больна? А если бы я и вправду была больна, ты думаешь, что мне эта жизнь так дорога, чтобы я её самолюбивой изоляцией хотела продлить? Знаешь, мой дорогой, смерть для людей, счастливая жизнь которых сегодня есть огорчением из-за своего прошлого, не так страшна, как кажется. Могло ли быть для меня большее счастье, чем умереть теперь, рядом с тобой, уже не шагая дальше? Что я найду ещё? У меня могут быть только грусть, потери, горе… Поэтому… оставим это в покое и будем радоваться тому, что Бог дал.

Правда, участь двух изгнанников была не так страшна, как у других, более одиноких или обречённых на постоянные стычки с русскими. Правда, жизнь была нелёгкой, но стала сносной, оба должны были на неё работать, а труд занимал часы, которые пожрала бы тоска. Яковлев, немного более цивилизованный русский, правда, уступил им дом, но они не нашли служанку, которая хотела бы помочь им в хозяйстве, все остерегались с ними контактировать как с зачумлёнными.

Так что Мария весело и охотно должна была взяться за кухню и тысячи мелочей, необходимых для поддержания дома, делала это с запалом, с неизмеримым рвением, но, очевидно, сил ей не хватало. Калека без руки помогал ей, сидел рядом с ней, но оставшаяся ему единственная рука делала его малопригодным. В поле плаща он носил дрова, иногда ходил на рынок, но во многих работах увечье ему очень мешало. Она суетилась и на её лице выступали румянцы, потом появлялся сухой кашель, потом слабость, и когда кропотливый день подходил к концу, её жгла горячка, силы покидали.

Но дух многое может даже в болезни, а его мощь часто самое слабое тело делает крепким, часто саму боль останавливает или откладывает. Мария не хотела, чтобы по ней поняли, что страдала, что сдавала, и удавалось ей это чудесно; только когда она переходила за границу человеческой силы, заплаканная, в отчаянии падала ночью на кровать, с каждым днём чувствуя себя хуже.

Иногда приходил Сахаров, смотрел и удивлялся им.

При его усиленном старании всё-таки нашли какую-то служанку, которая согласилась за хорошую оплату поселиться у «нехристей». Таким образом, Мария вернула немного свободы, но – увы! – слишком поздно. Её здоровье было уже последним блеском гаснущей лампы. С каждым днём она становилась более слабой, сжигающая горячка увеличивалась, росла, мучил страшный кашель, изо рта шла кровь… и однажды вечером, целуя руку Юлиуша, на шею которого она с плачем закинула руку… она скончалась.

Когда это случилось, в доме никого не было; Юлиуш сам отнёс мёртвое тело на кровать, закрыл ей глаза, сложил руки и оставил последний поцелуй на бледном лице, а потом встал на колени и молился духом у останков бедного создания.

Так его в темноте застал Сахаров… он легко догадался о событии, которое было даже слишком предсказуемо, а увидев Юлиуша таким внешне спокойным, таким трезвым в боли, поражался силе его души.

Невольно тронутый жалостью, он почти всю ночь просидел рядом с ним, удивляясь силе, с какой он боролся с собой; его лицо выдавало отчаяние, которое разрывало нутро, но сквозь уста не прошло ни одного безумного слова.

Поручив принятой женщине заниматься похоронами, Сахаров хотел увести его с собой, чтобы смягчить ему боль; Юлиуш решительно отказывался.

– Мне не подобает отойти от её останков, – сказал он доктору, – она пожертвовала ради меня жизнью, я обязан почтить это мёртвое тело, сердце которого билось для меня. Хочу на неё смотреть, чтобы её образ укоренился в моей памяти, чтобы я запомнил эту горькую минуту расставания, которая делает меня сиротой.

Утром уже всё местечко знало о смерти Марии, а первым прибыл к Юлиушу Блюм. Он был наряжен как на самый большой праздник.

– Я вас поздравляю, – воскликнул он, обнимая Юлиуша, – пани выздоровела и теперь с того света будет нас навещать… познакомятся там с моей женой… Умереть – это пустяки, дорогой пане… преувеличение, старое преувеличение… люди не знают, что это переход к новой жизни.

На этот раз его безумие выглядело очень разумно. Юлиуша даже не поразило. Блюм был более весёлый, чем когда-либо.

На похороны явился даже тот изгнанник-отшельник, который жил один и нигде не показывался.

Без ксендза, потому что католического не было в ближайших нескольких сотнях вёрст, а православный за похоронами поляка идти не мог, отправили тело на грустные могилки, расположенные на лысом холме за местечком.

Там в уединённом уголке, в котором уже несколько деревянных крестов свидетельствовали, что кому-то Бог послал конец мучениям в этой пустыне, выкопали могилу и положили в неё бедное тело женщины, над которым Юлиуш преклонил колени и долго, долго молился. В этой молитве он пробежал всю её и свою жизнь, но ему стало легче и она вдохновила его сильным решением. Он встал, словно из этой могилы на него повеяла мысль умершей, наметившая ему дальнейшую дорогу.

Юлиуш, с улыбкой поклонившись жёлтой могиле, радостно побежал домой.

* * *

Смерть изгнанницы и особенно рассказ Сахарова о её последних минутах произвели в городке глубокое впечатление. Более простые и менее образованные люди доступны картинам настоящего и благородного страдания, которые обезоруживают их, удивляют, наконец пробуждают уважение.

Сахаров не мог найти слов для изображения силы духа, с какой она приняла смерть в добровольном изгнании, он – свою невосполнимую утрату и сиротство. Действительно, эта пара в его понимании была исключением в цивилизованном мире, как он его себе представлял, тем не менее свидетельствовала, что прогнивший запад имел в себе хоть здоровую частицу. По психологическим причинам Сахаров привязался к Юлиушу, ему было любопытно состояние его сердца и впечатления, какие на него произвело это событие.

Он находил его дома с книгой, часто спокойно и хладнокровно сидящего на могилках.

Сначала они разговаривали мало, слишком далеко стояли представлениями, чтобы могли понять друг друга, наконец, спустя несколько недель Сахаров, желая глубже заглянуть в его душу, вытянул его на более долгий разговор.

Они касались самых разных предметов, понимали друг друга, но оба видели, что их в целом разделяют миры. Сахаров был русским и врагом той цивилизации, которую Россия, запоздав принять, хотела бы перескочить. На целые века отставший народ думал, что может обойти то, чего не смог усвоить, а желая приобрести, хочет снова пойти в школу и начинать с алфавита. С тщеславием всех самоучек русский рассчитывал на естественные силы своего народа, когда Юлиуш над ним смеялся. Он хотел создать новый мир, чтобы не быть вынужденным стать подданным старого и должником, Юлиуш убеждался, что это напрасные мечты, доказывающие только незнание человеческой природы и законов формирования обществ. Из этих общих вопросов, которые всеми боками примыкали к польскому вопросу, часто задевали за него, но Юлиуш избегал много говорить на эту тему, что Сахарова немало раздражало. Хотя разнясь во многих вещах, они стали нужны друг другу, но, может быть, никогда бы не сблизились, если бы не особенный случай, который дал им третьего товарища.

Несколько месяцев спустя после смерти Марии однажды утром почтовая кибитка сбросила среди рынка старого, седого, но ещё крепкого господина, которого сдали на милость Божью, чтобы поискал себе жильё. Был это старанием каких-то приятелей помилованный на изгнание Еремей. Странная прихоть судьбы занесла его туда.

Старик, несмотря на своё хлопотное положение, потому что пора была неприятная, день дождливый и ветреный, казалось, был в самом лучшем настроении и улыбался, видя перед собой все закрывающиеся двери и расступающихся жителей, которые сразу узнали в нём ненавистного поляка.

Городничий с обычной для него грубостью предоставил ему для выбора ночевать в гробу, на гауптвахте или где ему нравится, не считая себя обязанным искать для него квартиру. Узелки лежали на мокрой земле, старик потирал руки, когда прибежал Блюм, который приветствовал Еремея как знакомого.

– Уважаемый земляк, пан благодетель, с какого света вы к нам прибыли?

Старик посмотрел на него, узнал, вспомнил и почувствовал, что он безумец.

– Об этом потом, – сказал он, – вы не можете обеспечить мне где-нибудь приютик?

– Почему нет! – ответил Блюм. – Я пригласил бы к себе, только у меня иногда многочисленные сборища покойников; они бы покоя вам не давали. Но я уверен, что вас примет наш достойный пан Юлиуш… любовница, которого недавно переселилась на кладбище.

Еремей живо схватился за эту мысль, они вместе пошли и вместе там появились, потому что оба со всех отношениях друг другу подходили… Еремей был Божьим ссыльным для бедного Юлиуша, который держался собственными силами, но в этой поддержке очень нуждался. Старик был, как говорил в дороге, помолодевшим и окрепшим; состояние товарища, нуждающегося в моральной услуге и поддержке, его ещё побудило к действию; так что он стал вождём для этой души, которая боролась за разработку своей цели в жизни и средств для её достижения.

Этот человек своим умом, сердцем, характером был незаменимым сокровищем для страдающего; возраст, работа, опыт закалили его в железо. Он видел ясно, говорил открыто и никогда не играл за счёт человеческих слабостей, подчиняясь им ради собственного спокойствия.

Захаров, по привычке зайдя к Юлиушу, нашёл там Еремея; эта новая физиономия, другой плод обречённой цивилизации, сразу возбудил в нём чрезмерное удивление и глубокое уважение. Никто, кроме старого Еремея, не был так создан на апостола правды новой эпохи, словом и делом он поддерживал ясно понятые принципы, от которых его ничто отвести не могло. Еремей чувствовал себя слишком сильным, чтобы, подобно Юлиушу, избегать спора, рассуждений и деликатных вопросов, напротив, он избегал их, понимая, что задачей рассеянных было рассеивать правду, разглашать её и прививать.

Через неделю Захаров, у которого эти люди вызывали всё большее любопытство, пригласил их к себе на чай.

Разговор, который столько раз кружил над польским вопросом, над битвой польского и русского элемента, не смея их коснуться, наконец наткнулся на этот предмет. Сахаров первый силой толкнул его на эту дорогу. Он с удивлением заметил, что Еремей не оттолкнул вызов.

– Давайте поговорим об этом; конечно, вы человек рассудительный и образованный, так что мы легко сможем понять друг друга. Господь Бог не на что другое нас по вашим холодным степям не рассеял, только чтобы мы, кто как может, словом, делом, страданием, стоном занимались миссионерством.

– Это ваше убеждение? – спросил удивлённый Сахаров. – Как это? В обезлюдившем крае, после одержанной нами решительной победы, после стольких катастроф, после очевидного упадка вы мечтаете ещё об успехе вашего миссионерства?

– Я не мечтаю, уважаемый доктор, мы в нём уверены, – ответил Еремей, – борьба только начинается, такая, какой её Провидение хотело иметь; наша неосторожная молодёжь пошла с вами на кулаки, но это было вступление к делу, которое было причиной изгнания и более правильному исполнению нашей миссии. Что было героического, погибло на поле славы, то, что было жалким и малодушным, пошло на обучение голодом, унижением и бедностью за границу, а сеятелей и мужей будущего вы сами разослали по России для их обращения. Это напоминает столько раз цитируемую сказку о дьяволе, который посеянное человеком зерно вкопал копытом в землю, думая, что растопчет его… между тем он только ускорил его всход и рост.

Сахаров молчал, так был удивлён.

– Но мы вас топчим и давим! – сказал он.

– Нет, – спокойно ответил Еремей, – мы, как и вы, невольно являемся послушными инструментами Божьего закона, который правит миром; закон хочет иметь, чтобы правда восторжествовала… и то, что было и есть в нас правдой, восторжествует.

– Но какие же доказательства, что в вас была и есть правда?

– Читайте историю, учитесь, и узнаете, что народы, как ваш, при всей жизненной энергии, какую имеют, отталкивающие наследство опыта человечества, отделяющееся от её судьбы и желающие создать себе отдельную, никогда не будут на дороге прогресса, не войдут в общество, которое наследовало традиции, которое воспитывалось у материнской груди общей цивилизации. Польша, погибнет ли она, или будет жить, окажет на вас невероятное влияние и вынудит отбросить иллюзии и объединиться с цивилизованным миром. Вот наша миссия.

– Вопрос, – спокойно говорил дальше Еремей, – можно чётко сформулировать таким образом: Россия задавила Польшу, совершила преступление в отношении законов человечества, но его оправдывает себе политической необходимостью и, не в состоянии победить Польшу, пытается её уничтожить, истребить. Ей кажется, что, используя для этого самые недостойные средства, она объяснима.

Дальше, ваши мечтатели-глупцы, не в состоянии достичь Европы, выдумали, что европейская цивилизация ни к чему не годится, назвали её гнилой, хотят создать московско-славянское государство, социальную и политическую утопию, общество, вывернутое из пелёнок каких-то русских традиций, для которых ядром служит первобытное общество.

Эта общность, эти демократические институты, будто бы исключительно ваши – это старые вещи и старая кожура, через которые все народы проходили, идя дальше.

Перед нами было великое будущее…

Вы могли бы встать во главе честной федерации славянских государств и народов, уважая всех и высоко поднимая принцип национальной неприкосновенности; для деспотичного идеала азиатского монстра вы предпочли продать всё ваше будущее.

У вас есть силы для создания русского государства?

Простите, багнеты и пушки не являются организаторской силой; они сокрушают сопротивление, но ничего не строят. Где ваша идея? Правление миром? Это старая утопия, издавна обречённая на посмешище. Какой принцип вы приносите? Какую новую мысль? Какой прогресс для человечества? Какую правду вы вышьете на нашей хоругви?..

Сахаров стоял и слушал, но весь краснел; каждая мысль, ранящая его, постепенно впивалась ему в нутро. Наконец он взорвался.

– Это суровые слова, – воскликнул он, – я надеюсь, что вы тоже не будете на меня злиться за откровенные слова. Вы не народ миссионеров, потому что даже ваши несчастья не смогли очистить вас от национальных изъянов. Все старые грехи, за которые вы, может, расплатились разрывом и неволей, остались по сей день как наследственная болезнь в крови детей. Неосмотрительные, легкомысленные, самоуверенные, всем пренебрегающие, горящие на мгновение и слабеющие, когда дольше и медленней нужно работать, где имеете силы распространять цивилизацию, которой вы не можете назвать окончательным словом. Из того гнилого запада вы, может, ещё более гнилая частица.

– Всё это отчасти правда, – ответил Еремей, улыбаясь, – но, несмотря на все наши недостатки, в нас есть то, чего вы, несмотря на ваши добродетели и энергию, не имеете – в нас есть чувство добра, почтение к нему, уважение к человеку и его свободе, идея закона.

– Почему же с этим чувством свободы человека вы не дали её вашему крестьянину, с 1791 говоря о нём?

– Вина наша, вы правы, – сказал Еремей, – поэтому сегодняшнее искупление, совершённое вашими варварскими руками, нам полагалось по праву… С этим я согласен… Но наша обнищавшая шляхта, которую как мерзость хочет стереть в порошок ваш социалист Милютин, возродится бедностью, работой, вашей тиранией. Её много погибнет, но то, что выйдет из испытательных огней, будет, как сталь, непобедимой и выносливой.

Провидение, дорогой пане, творит чудеса, какие не снились даже самым хитрым рационалистам; вот из людей, на собственной земле избалованных, бесполезных, бездельников, оно на чужбине, в изгнании создаёт мучеников, миссионеров, работников и исповедников правды. Я видел людей, которые шли со мной, прикованные одной цепью, которые вышли из дома, пали духом и черпали его в несчастье, и от несчастья окрепли.

Вы полагаете, что сто тысяч людей, из которых каждый в своей груди несёт частичку национальной правды, завоёванной веками, не производит эффекта, не оказывает влияния на ваши края? Вы ошибаетесь…

Вы хотели нас наказать, а подняли нас, освятили, сделали героями. Признание Польши и её прав не причинило бы вам такого вреда, как это её уничтожение и истребление.

Будущее покажет, как грубо вы ошибались, какой плодотворной была для нас каждая виселица, каждое поражение, каждая ваша пуля, каждое варварство ваших палачей.

Сахаров кипел, его губы дрожали, в голове путались мысли; он не мог сначала найти ответ.

– Вы говорите, что мы сгнившие, – добавил, улыбаясь, Еремей, – может быть; есть в природе существа, гниение которых даёт лечебный запах и силу; вы это знаете, как врач. Почему же не может быть народов, разложение которых пошло бы на пользу человечеству? Верьте мне, истории не делает ни Катков, ни ваши Милютины, они – исключение вечных законов, которые исполняются вразрез дерзким планам, по мысли Бога, ведущей человечество к прогрессу.

Никогда отступлением к пережитым истинам, таким, как ваша русская теория, не продвинешься вперёд; то, что прошло, никогда не может быть второй раз на верстаке; человечество идёт, вырабатывает понятия, обозначает цели и к ним беспрерывно стремится. Право прогресса есть вещью, которой никакой царский деспотизм выдержать не сможет; он будет ставить заграждения, чтобы вода поднялась, чтобы увеличилась сила и разбила то, что стоит препятствием.

Судьба Польши в руках Бога; вы пренебрегаете мученической кровью, сами не зная, что делаете; но если бы народу пришлось пасть жертвой, верьте мне, она будет плодоносной… а у наших руин больше будущего, чем у ваших зданий.

Историческая Немезида пусть доскажет остальное…

Конец

10 октября 1864.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Русский. Мы и они

Русский картинка из 1864 года, нарисованная с натуры

Мы и они Современная картинка, нарисованная с натуры