Зоя

Том первый

Анна Юрьевна Приходько

Посвящаю ростовскому купцу и меценату

Парамонову Петру Елпидифоровичу

Корректор Владимир Викторович Мартынов

Иллюстрaтор Татьяна Юрьевна Хвиюзова

© Анна Юрьевна Приходько, 2022

ISBN 978-5-0056-2518-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0056-2519-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Эта история родилась благодаря моему знакомству с прямым потомком главных героев.

Он поведал мне о том, что я оживила на страницах романа «Зоя».

Я очень трепетно и уважительно отношусь к тем, кто ведёт летопись своей семьи или записывает самые значимые события рода.

Всё, что сейчас кажется для нас обыденностью, для правнуков может быть очень ценным. Стоит лишь делать записи с некоторой периодичностью или вести дневник.

Поверьте, читать это через 100 лет будут с превеликим удовольствием и благодарностью. Всего 100 лет. Это так мало и так много…

И каждый день ценен тем, что он есть в нашей жизни.

Приглашаю вас совершить со мной путешествие в прошлое.

Встречаемся в Ростове-на-Дону в 1908 году…

С уважением, автор Анна Приходько!

Мой канал на Яндекс.Дзен

Глава 1

– Ах ты Зойка! Вот отец прознает, выпорет как Cидорову козу. Ты зачем к Янеку ходила? Сказано тебе, сиди дома. Этот шляхтич до добра не доведёт! Сколько раз тебе полоумной говорить, не пара он тебе. Ух, дурында, запру тебя в комнате, будешь до Пасхи сидеть. Что я Колькиному отцу скажу? Что дочка Гришкина к поляку в порт бегает? Опозоришь нас, Зойка! Мы после переезда только-только концы с концами начали сводить, а ты сразу по мужикам. Думаешь, я не знаю, что ты к нему бегала? Галька, подружка твоя, сказала мне. Ещё ляпнула, что Макар всё знает и покрывает тебя. Он тоже от отца получит.

Зоя сидела на своей кровати и смотрела на мачеху ненавистным взглядом, а та продолжала:

– Что вылупилась на меня, неблагодарная? Я вот больше не буду от отца скрывать, что ты творишь. Останешься в девках. На, прикройся, – разъярённая женщина бросила девушке большой платок, – смотреть не могу на твою оголённую грудь. Где это видано? Колыхаешь ею везде. Тьфу, позорище какое! Тебе отец что сказал? Без шали из дома ни ногой. А ты? Да если б у меня такие формы были, я бы в парандже ходила, как та арапка, жена торговца. Запомни Зойка, для мужа себя береги. Он один может тобой любоваться. А ты выставила и пошла. Весь порт на тебя глазеет. Не стыдно?

Евдокия Степановна, мачеха Зои, разошлась сегодня не на шутку.

«И на работу не торопится! – подумала Зоя. – Говорила же, что без неё мельница встанет. Везде главной хочет быть: и здесь, и там. Глянь какая, грудь моя ей поперёк горла, понятно-то почему: сама сухая, как селёдка, кости да кожа. На такую Янек и не посмотрел бы.

А Галька! Вот уж нашла я себе подружку. Сама, небось, на Янека моего глаз положила, завидует. Только знай, Галька, Янек меня одну любит. Вот убегу с ним в Польшу, и останешься здесь в одиночестве со своими турецкими кривыми ногами. Да кто на тебя посмотрит-то?

Папочка, папочка, зачем ты на этой ведьме женился? Пела она песни, что меня, как родную любит. А брат-то сразу её раскусил. Вот ты не ведаешь, папочка, как она деньги от тебя прячет, а я знаю. И если она расскажет тебе про Янека, так и быть, и ты узнаешь про деньги. Хотя… Мне они и самой пригодятся. Нельзя её деньгами пугать, перепрячет ещё, а мне в дороге без них никак…»

Зоя больше не слушала Евдокию Степановну, рассуждала про себя о своих планах, а мачеха продолжала кипятиться.

Семья Зои перебралась из Саратовской губернии на Дон в 1908 году. В губернии им жилось неплохо. Отец Зои, Григорий Филиппович – потомственный мельник. Работал какое-то время кучером у графа Воронцова. А потом в 1880 году устроился на мельницу братьев Шмидтов.

Братья-мукомолы искали специалистов и взяли Григория к себе. О мельничных механизмах отец знал всё. Будучи маленьким, он всюду ходил за своим отцом – наладчиком мельниц. Запоминал, чертил угольком на коре. Хранил записи. Научился читать. Даже слова иностранные понимал. Когда на мельницах стали устанавливать немецкое оборудование, ему пригодилось и знание чужого языка.

Со временем стала понятна и немецкая речь. Григорий был ценным кадром. На мельнице хорошо платили, нуждающимся выделяли жильё. Так и существовала семья до тех пор, пока старший сын Григория Филипповича Макар не съездил на Дон.

Вернулся, расписал родителю все прелести жизни в Ростове. Рассказал, что там находится «амбар империи», дармовые деньги текут рекой, и нужно переезжать туда. Евдокия Степановна стала уговаривать мужа, мол, пора и мир посмотреть. У неё самой были другие цели: поменять соседей и заработать больше денег.

Не любили Евдокию за склочнический характер. Часто вспоминали при ней покойную жену Григория Филипповича Марию. А Евдокия бесилась от этого. Не смогла она к себе расположить людей. Ещё при жизни Марии завидовала чёрной завистью. Нравился ей Григорий. Он всем был люб. Высокий, мускулистый.

Как посмотрит, так мурашки по всему телу бегают. Марии все бабы и завидовали. Даже замужние позволяли себе такой грех. Евдокия обрадовалась, когда соперница заболела и не смогла выздороветь. Григорий Филиппович ходил как тень два года. За детьми присматривала соседка. А когда и она умерла, стало совсем тяжко.

Вот и вызвалась Евдокия помогать. То придёт прибраться, то хлеба напечёт, то с детьми поиграет. Ласковая была поначалу. Обнимала, целовала как своих, а когда не смогла подарить Григорию наследников, взъелась на его детей.

Макар был постарше, ему доставалось от мачехи чаще. Как только отец за порог, так Евдокия всех псов на пасынка спускала. Бывало, и голодом морила. Приговаривала часто: «Больше сэкономим, дольше проживём», а когда Григорий домой возвращался, то ласковой становилась. А детям приказывала молчать под разными предлогами.

Но дети вскоре перестали её слушаться и рассказали всё отцу. Григорий пожал плечами и оставил всё как есть. Невыгодно ему было с Евдокией ругаться, работы накопилось много. А она с домом справлялась отменно.

Уговорила Евдокия мужа и весной 1908 года отправились они в Ростов.

Однако на Дону оказалось не всё так гладко. Пока Григорий Филиппович ещё не нашёл работу, жить было негде. Ночевали на барже. Макар, служивший на ней, договорился с капитаном, что его родня поживёт временно в трюме. Капитан разрешил до тех пор, пока судно не загрузят мукой.

Евдокия Степановна быстро устала от такой жизни. Начала пилить мужа. Просила уже вернуться в Саратов. Причитала, мол, хватит денег накопленных, даже если обратно на работу не возьмут в Саратове, то выкрутятся как-нибудь. А Григорий Филиппович всё проходил испытательный срок, надеясь, что с постоянной работой и жильё выделят. Отвечал жене:

– Вот ты на деньгах помешалась, иди покупай нормальную еду, а то одной похлёбкой питаемся. Здесь другие мельницы, мне для опыта нужно с ними познакомиться поближе. Придёт ещё то время, когда меня заметят. Как говорил мой отец: «Ты, Гришенька, запоминай: коли знаешь больше других, значит, будешь жить лучше других. Ищи трудности специально, в нашем деле нужно быть умнее с каждым помолом». Вот я и умнею, Дуся. Ты только посмотри, какие мельницы ставят! Мой отец и мечтать о таких не мог.

Тут же начиналась хвала производителям механизмов, немецкому производству, ода иностранным компаниям, осуждение царя. Если вовремя не остановить, то Григорий Филиппович мог до сна разглагольствовать.

Евдокия прервала мужа:

– Похлёбка тебе не нравится? Так экономить надо, Гришенька, растратим всё и останемся с голым задом на причале. Наговорил нам твой сынок, что тут рай на земле. Поверили… Теперь спим как беспризорники.

– Так это ты нас сюда притащила, – возмущался Григорий. – Вот и помалкивай теперь. Вернуться всегда можно, было бы куда. Здесь, понимаешь, опыта набраться хочется. Заграница может быть заинтересуется. Я вот в немецком силён, а сегодня французскую речь услышал, так теперь хочу и её понимать. Остальные молчат, языков не знают. Заметят меня, Дуся, и глазом не успеешь моргнуть.

– Да я уж моргаю как могу, наморгалась уже, Гришенька. Полгода хлопаю глазами как курица. Уже хочется не моргать, а глаза закрыть и лежать. Меня от этой качки и на ровной земле кренит. Что люди подумают? А коли пьяницей меня прозовут? Стыдно, Гриша.

– Что удумала, здесь все такие ходят. Кому ты тут нужна? Меньше шастай.

Потом подошёл к жене и прошептал, чтобы дети не слышали:

– Следи за Зойкой в оба глаза. Тут охочих много до бабской красоты. Как бы ни испортили девку. Годов-то уже шестнадцать. Посмотрел я на неё вчера и понял, что замуж пора выдавать. Иначе от портовых баб наслушается сказок и увяжется за каким-нибудь прынцем заморским. И ищи её потом по трюмам. Смотри мне, Евдокия, попустишь девку, будешь отвечать по полной.

– Ой, Гриша! Вижу я, как она ходит. Как пава. Как будто специально. Грудь навыкат. Не слушает же, девчонка. Только глазом моргну, так она сбега́ет. И попробуй найди её. Заблудишься и не найдёшь.

– Шаль ей купи, пусть кутается посильнее. И не выпускай никуда, – скомандовал Григорий Филиппович.

Зоя днём выбиралась из трюма и гуляла по причалу. Евдокия Степановна не очень-то и смотрела за ней. Думала про себя:

«Вот буду я её сторожить, больно надо. Быстрее отвалится от кастрюли, на один рот меньше. Поживу и посмотрю, какую дочь распутную Мария родила. Сама-то красовалась всегда, и дочке пример подала. А такие быстро схватывают, в 8 лет уже была как мать. Грише дети не нужны, а мне и подавно. Быстрее вдвоём с ним останемся и заживём».

А Зоя была рада такому попустительству со стороны мачехи. Вела себя прилично. Гуляла, смотрела на приезжих, говорящих на разных языках, угадывала среди них немецкий, слушала и запоминала новые слова и обороты. Отец научил языку, говорил, что неплохо иметь знания.

«Правда, доченька, умных баб боятся, но ты учись, учись, пригодится в жизни», – твердил он дочери. Поначалу Зоя всех сторонилась, боялась знакомиться с людьми, а потом вошла во вкус. Весь порт уже знал красивую девушку. Каждый матрос и капитан кивали при встрече.

А торговки приловчились. Подзывали к себе Зою. И пока она стояла около них, продажи повышались. Некоторые торговцы даже благодарили копеечкой за такую рекламу. А Зоя была рада стараться. Деньги прятала от мачехи. Та однажды увидела, как девушка пересчитывает монеты, накинулась на неё. Обвинила в воровстве. Замахнулась на неё скалкой, Зоя выбежала на улицу и до возвращения отца не спускалась в трюм.

Когда отец вернулся, Зоя не пожаловалась ему. Знала, что это бесполезно. Да ещё и побоялась, что совсем не разрешит на улицу выходить. Про деньги молчала. Только брату сказала.

Макару она доверяла. Он знал, что сестра, вопреки наказам отца ходит на прогулки. Но молчал. Ни разу не проболтался. Иногда Макар говорил:

– Зоя, наступят такие времена, когда не будет царя, и все заживут свободно! Понимаешь, каждый сможет выбирать, где ему дышать и чем заниматься. У помещиков заберут землю и отдадут крестьянам. Можно будет свободно получить любое образование. У нас оно хоть какое-то есть, спасибо отцу. Но вот среди матросов образованных мало. Даже те, кто из училища приходят и двух слов прочесть не могут. Я пытаюсь научить, но сложно даётся.

Впервые от брата Зоя услышала слово «революционер». Макар просил сестру не говорить родителям об этом, даже не заикаться и не спрашивать. Зое было интересно. Она мечтала о светлом будущем, о возможности самой выбрать себе мужа, а не выходить замуж за того, кого предложит отец.

Иногда запретное слово она слышала и среди шушукающихся на улице людей. Замечала, что они передают друг другу газеты, листовки и сразу прячут в рукава. Содержание этих газет ей было неизвестно. Однажды она увидела подобную у брата. Чёрными печатными буквами сверху было написано «Искра». Макар быстро спрятал, на просьбы сестры взглянуть хоть глазочком резко ответил отказом.

– Не впутывайся в это, Зоя! А то мы вдвоём семью погубим. Не бабское это ремесло – революцию делать.

Окружённая вниманием мужчин, Зоя чувствовала себя на высоте. Ей льстило, что все восхищаются её красотой и молодостью. Но она знала, что ходит по лезвию. Много слышала о том, что и матросы прибывающих барж, и работники порта – жестокие люди. Им ничего не стоит надругаться над молоденькой девчонкой, которая будоражит всех вокруг. После одного события Зоя две недели сидела в трюме, не выходя на улицу.

Она, как обычно, прогуливалась по причалу. Подходила то к одним торговцам, то к другим. Останавливалась теперь только возле тех, кто платил. Подошла к полной торговке Катерине. Та была такая крупная, что за её спиной смело могли укрыться три здоровых мужика. Катерина была доброй, но ворчливой. Судя по тому, как все её приветствовали, Зоя предположила, что Катерина здесь давно работает.

К Зое она относилась хорошо. Рассказывала о своей нелёгкой жизни, о царе, которого видела в Новочеркасске. Он у неё кувшин купил для жены.

Катерина родилась в Петербурге, и основной темой разговоров, конечно, был её родной город. А в Ростов переехала с мужем. Тот не вернулся с Русско-японской, а Катерина осталась на Дону.

Казалось, Катерина всё знает о каждом ростовском жителе. Благодаря ей Зоя сторонилась нечистых на руку людей. Не вступала в разговоры с теми, которые по мнению Катерины были шпионами, бандитами, ворами. Зоя запоминала все лица, и это очень помогло ей в будущем.

К торговке подбежал мальчонка лет шести, что-то прошептал на ухо, кивнул в сторону собравшихся неподалёку четверых мужчин. Катерина сунула ему в карман монету, мальчик убежал.

– Прячься за меня, – сказала она строго Зое.

Зоя, смеясь, произнесла:

– Катерина, зачем прятаться-то? Коли не хочешь, чтобы я стояла, тогда к Матроне ещё подойду и домой. Скоро отец вернётся, надо успеть.

– Прячься, кому говорю, – шикнула Катерина.

Зоя послушно зашла за спину.

– Слушай меня, девонька, – прошептала торговка. – Тут охота на тебя намечается.

Зоя ахнула, взвизгнула, дёрнулась бежать, но Катерина схватила её за руку и сказала:

– Стой пока, я их отвлеку. А ты, как дам знак, беги со всех ног и не появляйся больше в порту. Всех денег не заработаешь. Сиди дома, нечего тебе шляться тут. Куда только отец твой смотрит да мать.

Из подошедших к товару Катерина знала лишь капитана одной из барж, стоявшей на ремонте уже года три. Остальные были ей незнакомы, видимо, прибыли на сегодняшнем судне.

Капитан рассматривал товар: горшки, кувшины, бусы всякие разные.

– Вот, Катерина, завтра домой отправляюсь, – начал он разговор. – Пять лет жену не видел, дочки уже подросли. Подарки хочу купить. У тебя тут девчонка была, пусть примерит бусы, я посмотрю, стоит ли покупать.

– Да я и на себе могу показать, – уклончиво ответила Катерина.

– На себе? – капитан и незнакомцы расхохотались. – Чай не девочка, бусики примерять. А на девке самое то! У меня ещё на барже есть шкатулка, вчера принёс из города один матрос. Выкупил для жены моей. Вот хочу их тоже на девчонке посмотреть, а то вдруг сидит не так. Сама понимаешь, обидятся мои бабы.

Зоя стояла за спиной Катерины, боялась пошевелиться.

– С чего это я свою племянницу буду с тобой отпускать? Я за неё в ответе. Покупай как есть и ступай отсюда.

Незнакомцы занервничали, начали перешёптываться, один другому тихо сказал:

– Она за спиной у бабы прячется. Давай торговку оттащим, схватим девчонку, и дело в шляпе.

Катерина выпрямилась, шагнула вперёд и заголосила:

– Это что же делается, а? Люди добрые, помогите! Товар взяли, платить не хотят.

– Ты чего голосишь, дура? – закричал на торговку капитан.

– Лю-ю-юди-и-и, ну чего же это делается! Капитан… И тот мошенник, – продолжала вопить Катерина.

Возле голосящей женщины стали собираться другие торговцы и все, кто работал рядом. Катерина повернула голову, прошептала: «Беги, Зойка, прощай!»

– Полиция-я-я, патрульны-ы-ый, – кричал кто-то.

Зоя показалась из-за спины защитницы. Протиснулась между столами, зацепилась платьем за что-то, услышала, как заскрипела порвавшаяся ткань, и побежала быстро, боясь оглянуться.

– Дура, – прошептал один из незнакомцев, наклонился над столом и ударил Катерину. Женщина рухнула, зацепив стол. Горшки и кувшины полетели на неё.

– Ой, что делается! – кричали все вокруг.

По пути к барже Зоя встретила бегущих на шум полицейских.

Спустилась в трюм, дрожала от страха и холода, села на свою лежанку, укрылась шерстяной накидкой. Евдокия Степановна заметила, что девушка вернулась домой:

– Что-то ты сегодня рано, – произнесла она недовольным голосом. – Небось, начудила чего?

Мачеха подошла к Зое со свечкой. Подсветила лицо.

– Ты чего вся красная? Бежала что ли? Ну молчи, молчи. Мне твои слова ни к чему. Пусть отец сам с тобой сюсюкается, – отвернулась и поднялась наверх.

Вечером Зоя услышала, как отец говорил мачехе:

– Ты сегодня выходила? Там торговку какой-то бандит на тот свет отправил. Весь порт гудит. Всех проверяют, ищут. Не ходи и Зою не пускай. Пусть всё утихнет. Говорят, что торговку хотел ограбить капитан баржи. Дуся, капитан! До чего люди стали до воровства охочи. А другие твердят, что торговка дочку свою отбила у матросов, за это её и порешили.

Евдокия Степановна кивала, поддакивала мужу.

Она быстро догадалась, что в этом всём замешана дочка Григория, но промолчала.

Зоя, конечно, поняла, что произошло это по её вине. Сидела в углу и плакала, всеми силами старалась не обратить на себя внимания мачехи и отца. Последний раз слёзы таким градом лились из её глаз, когда хоронили матушку Марию.

«Дура ты, Зойка, – думала девушка про себя. – Сидела бы дома, Катерина была бы жива. Вот почему отец запрещает выходить! Знает, чем это может закончиться, бережёт. А хочется-то гулять. С людьми разговаривать, а не с Евдокией сидеть, штаны отцу да Макару чинить.

Мамочка, мамочка, отчего тебя нет рядом? Была бы ты жива, не прятались бы мы по трюмам. Жили бы, как прежде. Катерина, прости меня! Господи, это же из-за меня живой человек сгинул! Как же теперь грех этот отмывать? Прости, Господи, меня непослушную!»

Ночью Зое приснилась Катерина.

Во сне она была не полной женщиной, а маленькой девочкой со взрослым лицом. Что-то лепетала Зое, показывала куда-то в сторону, настойчиво тыча пальцем. Но девушка ничего не видела. Запомнила только слова из сна: «Однажды я дочку родную не спасла, а вот тебе получилось жизнь подарить ценой своей жизни. Береги себя, девонька! Помни Катерину! Если буду нужна, зови меня громко, кричи во всё горло, и я тебя услышу. Давай попробуем. Кричи громко! Зови меняя!»

Зоя проснулась от собственного крика, застонала. К ней подбежал отец. Выругалась Евдокия Степановна:

– Ох, за что мне это! В детстве орала по ночам, в девичестве орёт. Так и муж сбежит от страха.

– Помолчи, – заворчал на жену Григорий Филиппович, – горит она огнём. Давай тряпку мокрую, да побыстрее.

Евдокия подала мужу тряпку, легла на своё место и захрапела. Григорий положил Зое на лоб сложенную в несколько раз тряпицу, прилёг рядом. Так и проспал до утра в обнимку с Зоей.

Засобирался на работу, попробовал губами дочкин лоб. Вздохнул с облегчением и ушёл.

Зоя проснулась ближе к обеду. Почувствовала в теле ноющую боль и ломоту. Привстала. Осмотрелась. Никого рядом не было. Через некоторое время в трюм шумно спустилась Евдокия Степановна. Мачеха увидела, что девушка уже не спит и сказала:

– Хоронят торговку сегодня, весь люд собрался. Ни пройти, ни проехать. Это чего же ты такое натворила, что из-за тебя баба на тот свет отправилась?

Зоя заплакала. Евдокия села рядом с ней, обняла. Редкие материнские порывы нежности можно было посчитать по пальцам.

– Ладно, тебе, – ласково произнесла мачеха, – ты же знаешь, что отцу не скажу, давай выкладывай, как всё было.

Зоя, растроганная нежностью, дрожащим голосом поведала мачехе всю историю.

Та покачала сердито головой. А потом сказала:

– Нужно в церкву сходить, свечки поставить для твоей спасительницы. Я сама схожу, а ты тут побудь.

На следующий день нежность уже испарилась, и Евдокия вернулась в обличье злой и ворчливой мачехи.

Ближе к октябрю, когда прожили в Ростове почти полгода, случилось чудо.

Поздней ночью в трюм, где спала семья переселенцев, пришла группа людей. Они крича, с фонарями, искали мастера Григория.

– Да вот у меня ночует какой-то Григорий, может, и ваш. Преступник что ли? Приютил на свою голову, – тараторил разбуженный капитан судна. – Да сын у него вроде ничего. Работяга. Вот я и подозревал, что не зря они сорвались из своего Саратова. Где это видано? С насиженного места переезжать в никуда. А оно вон как. Розыск теперь. Господа, я ни при чём. Вещей у них немного. Досмотр не производил. Башка дурья, согласен. Но меня арестовывать не за что. У меня всё под контролем. Ошибку совершил, пустил по доброте душевной, а оказалось, что по дурости.

– Что ты раскудахтался как баба, – сказал строго кто-то из пришедших. – Никто арестовывать тебя не собирается. Ищем наладчика мельниц. Ходит к нам на испытательный срок.

Спросонья все испугались. Вскочили со своих лежанок. Евдокия Степановна схватила мешок с самыми ценными вещами, прижала к себе. Прошептала: «Не отдам, наше всё, заработано вот этими ручками». Григорий Филиппович встал, щурясь подошёл к ночным гостям.

– Чем могу быть полезен? – спросил он, и на всякий случай повторил на немецком: – Wie kann ich nützlich sein?

– Тебя весь город ищет, а ты тут спишь, – тыча в главу семейства тростью, сказал представительный человек.

– Да это не он! – проговорил кто-то из ночных гостей. – Откуда саратовский беженец немецкий знает?

– По-твоему, только ты можешь на заморском говорить? – произнёс другой.

– Ты Григорий? – повторил представительный и опять ткнул тростью в плечо.

– Да, Кирьянов Григорий Филиппович, – пытаясь разглядеть незнакомцев, отозвался Григорий.

– Наладчик?

– Да.

– Собирайся, пойдёшь с нами.

– Но куда? Вот так посреди ночи. Извольте объяснить.

Евдокия подскочила к мужу, встала перед ним и громко произнесла:

– Не пущу, пока не объясните в чём дело.

Представительный гость с удивлением посмотрел на защитницу, рассмеялся раскатисто и произнёс:

– А с каких это пор баба решает, куда мужу идти?

– А с таких пор, как женой ему стала. Вот так ворваться к спящим, разбудить и забрать неизвестно куда – по-человечески? Чай не крепостные мы. Имеем своё слово.

Григорий шикнул на жену:

– Угомонись, Дуся, принеси вещи.

Недовольная жена, бурча что-то под нос, пошла выполнять просьбу мужа.

Обратившись опять к гостям, Григорий произнёс:

– Я должен знать, куда и зачем иду.

Один из пришедших почти крикнул из-за спины представительного:

– Да за тобой сам хозяин мельницы пришёл! А ты ещё допрос устраиваешь. Вы все саратовские такие безбоязненные? Скажи, спасибо, что не насильно под руки ведём, а ласково…

Высокий гость повернулся к говорившему помощнику и сказал:

– Ну-ну, Фёдор, угомонись уже. Нашли человека, радуйся теперь.

Больше Григорий вопросов не задавал, оделся и вышел вслед за гостями.

Евдокия Степановна побежала было за ними да остановилась, к ней подошёл капитан судна и прошептал:

– Коли натворил чего твой муженёк, завтра же убирайтесь. Хватит мне слухов про то, что Катерина вашу девчонку спасла собственным телом.

– Ничего не натворил, – испуганно произнесла Евдокия. – А про Катерину это всё слухи. Ты рядом был? Негоже мужику сплетни разносить.

– Ну-ну, – ответил капитан и поднялся наверх.

Евдокия Степановна глубоко вздохнула, повернулась к Зое и спросила:

– Знаешь их?

– Нет, – покачала головой Зоя.

– Странно, ты же шляешься везде, давно бы и с барином познакомилась. Глянь, какой мужчина. Молодой, красивый.

Зоя уставилась на мачеху.

– Чего уставилась? – спросила Евдокия. – Тебе мужа надо постарше, чем богаче, тем лучше. Я вот жалею, что опростоволосилась перед высокими гостями. Знала бы раньше, кто передо мной, молчала бы в тряпочку. Надо было тебе за отцовскими вещами пойти. Засветилась бы ты со своими формами. Мужики грудастых любят. Может нам и до конца дней не пришлось бы работать при таком зяте.

Евдокия намечталась вдоволь. Уже и детей за Зою нарожала, богатство между ними поделила. Макару напророчила должность начальника порта. Отцу – звание главного наладчика мельниц Всея Руси. Отправила Григория и себя в Германию на повышение, да там и осталась, не желая возвращаться.

Широка была фантазия у Евдокии. Свято верила, что всё сбудется, если мечтать и думать головой. Не зря же к колдовке ходила, когда пыталась обратить на себя внимание Григория.

Та ей и сказала: «Только руками и головой можно мужика привадить. Любой бросится на горячий суп, на убранный дом, а потом уже тебя костлявую начнёт благодарить».

Евдокия ненавидела свою худобу и при любом упоминании об этом, злилась.

Завидовала полным женщинам, тела которых плавно скрывали ключичные кости, в то время как косточки Евдокии торчали, словно она не женщина, а Кощей.

С самого детства над ней посмеивались. Евдокия ела как не в себя. Думала, что хоть жиринка на теле появится, но нет. Она даже решила, что чем-то больна, но врачи разводили руками и говорили: «Полностью здорова!»

Мать её была не худощавой, отец вообще весил восемь пудов.

Ненавидеть своё тело лютой ненавистью стала, когда не смогла забеременеть.

С этими мыслями Евдокия и легла спать. Решила не дожидаться мужа, не сидеть, думая невесть что.

Сердце её билось тревожно, как будто что-то должно было произойти. «И перед этим что-то нужно стоять с трезвой головой», – думала Евдокия засыпая.

Зое незнакомец, конечно, приглянулся. В порту она таких не встречала. Бывало, мелькали там разные состоятельные, но все они были в основном старыми. Около них вились моложавые жёны или молоденькие любовницы и дочки.

Зоя закрыла глаза и представила себя рядом с хозяином мельниц. «Нет, – подумала она, – он стар для меня и, скорее всего, уже женат. А мачеха-то не угомонится никак, так и пытается меня спихнуть побыстрее. А я всё равно выберу сама.

Скоро, совсем скоро, по словам Макара, наступят свободные времена. Вот тогда всё и случится. Утру нос Евдокии, когда все станут равны. Ой, это же придётся делить между всеми богатство, которое Евдокия прячет. Ох, не отдаст же она. Ну ничего, Макар, думаю, с ней справится».

Зоя засыпала и представляла своё ближайшее будущее в каком-нибудь особняке с женихом вроде хозяина мельниц, только помоложе.

Григорий Филиппович на следующий день не вернулся домой. Поначалу Евдокия Степановна собиралась его разыскивать. А потом стало страшно оставлять Зойку одну дома. Да и не знала она, куда забрали ночью Григория.

– Всё-таки неладное случилось что-то, – причитала она, готовя суп на обед.

– Я могу сходить на работу к отцу, – вызвалась Зоя.

– Ещё чего не хватало. Находилась уже. Дома будь. Я из-за тебя и сама пойти не могу. И Макара, как назло, отправили куда-то. Будем ждать тут. Если завтра не вернётся, пойдём вместе.

Затворничество в трюме Зое не нравилось. На улицу не выходила. Боялась, что её узна́ют в порту те незнакомцы. Но жажда общения и приключений тянули на волю. Чтобы хоть как-то развлечь себя, прилегла, закрыла глаза и начала представлять свою будущую жизнь.

Как будто сидит она в кресле, сзади подходит муж, гладит по голове, расплетает тугие косы, колкой щетиной касается щеки. Подглядела однажды в Саратове, как сосед жену свою ласками одаривал, и мечтала всё время о таком же.

Зоя вздрогнула. Кто-то спустился в трюм.

– Здесь семья Григория живёт? – поинтересовался гость.

– А если и здесь, то что? – недовольно ответила Евдокия.

– Велели передать, что главный наладчик мельниц Григорий Филиппович явится домой завтра после полудня. Просили, чтобы вы собрали вещички и были готовы к переезду.

Евдокия даже крышку от кастрюли уронила. Подбежала к гостю, обняла его, а потом отшатнулась как от прокажённого.

«Ой, что же это я простого рабочего обнимаю? Негоже супружнице мельника с высоким званием на мужиков разных кидаться», – подумала она. И стала бояться того, что работник расскажет всем, какая непутёвая жена у Григория.

Евдокия решила добавить немного строгости к голосу, и произнесла:

– Давно бы так. Такой талантливый человек ждал своего часа, не стыдно барину за это?

Незнакомец, оправившись от объятий Евдокии, поклонился и сказал:

– Неведомо мне про это, что просили, то передал. Всего доброго! – и пулей вылетел из трюма.

– Зо-о-ой-ка! Ты слышала? Слышала? Отца твоего приметили! Это что ж такое там случилось? Неужели только он смог спасти всю мучную империю? Зо-о-ой-ка! Заживём теперь! Я же тебе говорила! Точно в Германию поедем и жениха тебе найдём подходящего!

Мачеха подбежала к Зое. Подняла её за руки с лежанки и начала кружиться с ней по трюму. Обе хохотали. Евдокия лицом, мокрым от слёз, прикоснулась к щеке падчерицы и прошептала:

– Ты не серчай на меня, доченька, я ведь не со зла. Велел отец оберегать тебя, я обязана. Скажи спасибо, что иногда позволяю. Я вот в своём девичестве не могла так, как ты. Всё время под присмотром, под строгими глазами матери. Чуть старой девой не осталась. Вот и позволяю тебе иногда, себе в ущерб. Узнает Гришенька, не дай бог, плохо мне тогда будет.

Зоя, постоянно скучавшая по нежности, прошептала:

– Спасибо, маменька, что позволяете, а иначе я умру в темнице.

В такие моменты Зоя забывала все ссоры и злые нападки Евдокии и наслаждалась ценными минутами. Чувствовала, что это не навсегда, но всё равно обнимала ненавистную мачеху, лила слёзы на её плечо.

Как и было обещано, на следующий день Григорий вернулся домой. Рассказал, что прошлой ночью мельница встала. Бывшего главного наладчика искали по всему городу. Он, оказывается, праздновал рождение сына. Выпил в кабаке, там его еле распознали, притащили на рабочее место. А он лыком не вяжет.

Пытались привести в себя да не смогли. Самого Парамонова оповестили. Собралась к тому времени толпа работников, и кто-то вспомнил про Григория. Но никто точно не знал, где живёт он, слышали только, что где-то в порту. Все баржи на уши подняли. И наведались высокие гости прямо в трюм под предводительством главного.

Григорий быстро разобрался в поломке, но запускать махину не торопился.

Все вокруг твердили:

– Давай, Григорий, подсоби. Не то звание потеряем, проснётся Россея завтра без хлеба.

Поломка-то была незначительная. Но для большей важности Григорий возился долго. Помощников вокруг него собралось много. Подавали инструменты и другие приспособления.

Сам мучной царь рядом стоял и во все глаза смотрел, а потом спросил:

– Водкой балуешься, Григорий?

– Не-е-ет, – ответил тот. – В моей работе трезвость нужна. От водки язык заплетается. А на иностранном и подавно. А я с механизмами разными работаю, везде нужно внимание.

– Ну раз не обманываешь, с завтрашнего дня беру тебя главным наладчиком, – произнёс Парамонов. – Ну что, запускаем, Григорий? С почином!

– Запускаем, – ответил Григорий. – Благодарю вас за доверие. В грязь лицом не упаду, знайте.

– Поглядим, поглядим, на что ты способен. Жить-то тебе негде? Если будешь по трюмам шляться, то в случае аварии долго тебя искать придётся. Выделю квартиру для твоей семьи, чтобы рядом был, и чуть что, сразу по первому зову как штык должен стоять. Сегодня сам там переночуешь, завтра на работу выйдешь, а послезавтра семью перевози, дам выходной.

Григорий не верил своему счастью.

Так и переехали из трюма в дом, построенный для работников мельницы. Там семье Григория выделили большую квартиру. Евдокия занималась обустройством, а Григорий целыми днями пропадал на работе. Он решил полностью проинспектировать механизмы, чтобы знать всё о каждом винтике. Делал так, как учил отец, чтобы в случае поломки быстро найти причину.

Зоя опять стала выходить на прогулки и вскоре влюбилась без памяти в польского юношу Янека.

Глава 2

Янек работал в порту. Его отец Густав служил в Городской Думе. Был специалистом по медицине.

А своенравный сын тянулся к рабочему классу. Отказался от обучения в Гимназии, чем навлёк на себя презрение отца. Но со временем Густав свыкся с желанием сына и даже иногда ставил его в пример другим.

Парень жил в общежитии вместе с остальными работниками, к родителям в городскую квартиру ездил редко. Мать Янека, полька Анна, не желавшая разговаривать на русском языке, иногда навещала сына в его каморке, вертела носом при виде тараканов, и каждый раз с визгом убегала оттуда, ругаясь и возмущаясь на родном польском языке. Но в следующий раз приходила вновь, причитала:

– Biedne moje dziecko (бедный мой ребёнок)!

Отец работал в Думе уже пять лет. Всё время наблюдая за тем, как растёт недовольство рабочего класса, и революционное движение распространяется, он собирался в родную Варшаву. Поэтому семья сидела почти на чемоданах.

Поначалу Анна разбирала вещи, как только Густав раздумывал переезжать, а потом перестала. Выкладывала лишь свою швейную машинку, которая нужна была ей каждый день. Анна прекрасно шила и как-то сразу по прибытии в Ростов завоевала популярность среди дам высшего общества. Поговаривали, что ей заказывали платья для царских дочерей.

Зоя познакомилась с Янеком случайно.

Как-то апрельским вечером 1909 года она прогуливалась с братом по причалу. Макар только несколько дней назад вернулся из рейса, и у него было два выходных дня. Как оказалось, прогулка с Зоей была для отвода глаз для передачи запрещённой литературы работникам порта. Пока все восхищались сестрой, Макар засовывал в рукава нужным людям листовки.

За зиму Зоя стала ещё краше. Вытянулась, на детском лице начали появляться взрослые черты. Это придавало её образу ещё большее обаяние. Лёгкий прибрежный ветерок развевал светлые распущенные волосы.

Девушке было обидно, что брат использует её в качестве приманки. Но подвести Макара не могла и послушно шла рядом, ловя на себе восторженные взгляды. В глаза никому не смотрела, боялась. Видела только боковым зрением, как мужики сворачивают головы, и радовалась этому несказанно.

– Ой, неужели ты женился, Макар? – услышала она за спиной чей-то голос.

Макар оглянулся.

– Янек, ты ли это? Вот так встреча! Я думал, что ты давно уже свою польскую землю топчешь.

Парни обнялись.

– Не топчу, – сказал Янек, – вот сбежал от отца в порт. А в Варшаву мы каждый день собираемся, только я не поеду с родителями. Сам понимаешь, бросать товарищей в такой обстановке нельзя. Коли мы все разбежимся по норам, кто тогда революцию будет делать?

И после этих слов похлопал себе пальцами по губам.

– При жёнушке, поди, нельзя болтать лишнее? – спросил он у Макара.

Зоя по-прежнему не смотрела на говорящего.

– Вот заладил, жена, жена. Моя жена – свобода и революция. Это сестра моя, Зоя. Тоже трудится на благо свободы, сама того не понимая.

Макар подмигнул сестре.

Янек подошёл поближе к Зое и произнёс:

– Позвольте вашу ручку, – сделал поклон, и рука Зои оказалась в его ладони. Он прикоснулся губами к нежной коже и оставил на ней влажный след.

Никто и никогда не целовал Зоину руку. Это было так необычно, что по телу побежали мурашки. Именно тогда Зоя решила взглянуть на Янека. Впервые увидела его голубые глаза и тотчас утонула в них.

Перед ней стоял высокий светловолосый парень. Он внимательно рассматривал сестру Макара, да так внимательно, что Зоя засмущалась, когда взгляд Янека остановился в районе груди.

Макар попросил не кутаться в шаль, чтобы Зоя эффектнее смотрелась. Но после изучающего взгляда нового знакомого запахнула платок.

– И как же ты так мог, Макар? Столько времени прятал от меня такую красоту, – возмутился Янек.

– Ты полегче, – насупился Макар. – Не для вас шляхтичей мамка моя её рожала. Она ещё ребёнок, всего 17 годков от роду. Ну а если серьёзно, то рано ей замуж, Янек. Отец сам выберет мужа, когда сочтёт нужным.

– О, твои ли я слышу слова! – возмущённо произнёс Янек. – А как же свобода выбора, равенство. Не теми речами ты сестру одариваешь. Она должна знать, что скоро наступят другие времена.

– Вот как наступят, тогда и выберет сама, а пока она во власти отца. Хотя я и не поддерживаю отца в его стремлении угодить всем и вся. Он стал главным наладчиком мельниц. Как тогда равноправие чинить? Твой-то пан тоже катается как сыр в масле! А рабочие пашут не покладая рук.

– Ты на отцов-то не бузи, Макар! Не было бы их, не было бы и нас. С каждым можно договориться.

Chleb płacze, gdy go darmo jedzą (хлеб плачет, когда его дармоеды едят). А наши отцы трудятся. А вот если глянуть выше, то там и впрямь дармоеды. Туда-то и стремится рука революции.

– Стремится, да дотягивается плохо, коротка пока рука-то! – возмутился Макар.

– Так растёт же, как дитя малое. Мой отец часто говорит: «Gdzie nie zagląda słońce, tam zagląda lekarz (Куда не заглядывает солнце, туда заглядывает врач)». Так и с революцией. Она как врач заглянет в самое нутро и вылечит. И тогда во всём мире будет светить солнце свободным и равным гражданам. Вот к этому нужно идти, Макар! К этому, а не отцов судить.

Зоя не прислушивалась к разговору брата и его польского товарища.

Она украдкой поглаживала руку и думала: «А если он меня в губы поцелует, я, наверное, не выживу. Размечталась ты, Зойка. Кто ж ему разрешит поцеловать? А может он и не захочет, а так просто засмотрелся, как все вокруг. На кого ни глянешь, все влюблены, а на самом деле только утешиться хотят. Мачеха хоть и злая, но правду говорит, предупреждает, что мужской люд охоч до юбок. Эх, как рука горит-то! Словно огнём!»

Друзья договорились о встрече на собрании. Янек осторожно сунул Макару в левый рукав толстую кипу листовок.

– Разбросаешь завтра по палубе, – прошептал он. – Постарайся без свидетелей. Остальное потом. И не бери больше на задание сестру. Опасно это, Макар! Если бы я знал, что у тебя есть такая родственница, давно выкрал бы её, увёз в Польшу и женился. Но у товарищей не крадут, так что не бойся.

Янек с улыбкой смотрел на Зою. А она на него только иногда украдкой. Один раз их взгляды встретились, и Зоя уже не смогла отвести глаз от нового знакомого. Отвлеклась, когда Макар поводил рукой перед лицом.

По дороге домой Зоя спросила у Макара, откуда он знает Янека.

Брат рассказал, что близко познакомился с ним, когда из Саратова прибыл в Ростов.

В пути сильно простудился. Когда шёл устраиваться на работу в порт, потерял сознание от высокой температуры. Помнил только то, что несколько раз приходил в себя, и вокруг было много людей, а потом очнулся один в светлой комнате на белых простынях.

Вскочил, оглядывался по сторонам. Подумал, что умер и попал в рай. А потом в комнату вошёл парень, а следом за ним женщина. Она говорила на польском:

– W końcu się obudziłem. Zabieraj go stąd, Janek. O mój Boże, jak dobrze, że nie umarł na naszym łóżku. Od razu bym stąd wyjechała (Ну наконец-то очнулся. Всё, Янек, уводи его отсюда. Боже мой, как хорошо, что он не умер на нашей кровати. Я сразу уехала бы отсюда).

– Мама, не пугайте гостя, – произнёс парень.

И обратился к Макару:

– Рад, что ты здоров. Доброго дня, меня зовут Янек. А это пани Анна, моя мать. Я подобрал тебя на улице и притащил домой. Досталось мне, конечно, ты даже не представляешь как. Скажешь спасибо моему отцу, он врач.

А вот матушка и меня, и тебя, и отца чуть из дома не выгнала. Сама ночевала несколько дней в гостинице. Теперь не переедет сюда, пока санитарная служба всё не обработает. Но ты не обращай внимания. Она на самом деле добрая, но очень брезгливая. Зовут-то тебя как?

– Я Макар. Спасибо за помощь, Янек. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Ещё будет время. Ты есть хочешь?

Макар был очень голоден, но вежливо отказался.

– Не-е-ет, – произнёс Янек, – без еды тебя не отпущу. Пообедай со мной и пойдёшь туда, куда шёл. Ты приезжий?

– Да, – кивнул Макар. – Я из Саратова, приехал устраиваться на работу в порт.

Пани Анна срывала с кровати простыни и шептала зловеще:

– Spalić, wszystko spalić (Сжечь, всё сжечь).

Макару было неприятно. Он, следуя за Янеком, вышел из комнаты. Оказался в другом просторном помещении с больши́м обеденным столом. На блюде в центре стояла тарелка с запечённой уткой, вокруг была разложена варёная репа. От запаха еды кружилась голова, но садиться за стол Макар наотрез отказался.

Он представил себе, как пани Анна бьёт посуду, из которой ел неугодный гость, как ломает стул, на котором он сидел. И, увидев дверь, выбежал из квартиры. Янек выскочил за ним. Догнал, схватил за рубаху.

– Ты чего убегаешь? – возмущённо произнёс он. – Голодный же как волк! Пока устроишься, расположишься, может и месяц пройти. А без денег еды ты не добудешь, возвращайся! Это приказ!

Макар подумал, что Янек прав, и нехотя пошёл за ним.

За столом они уже беседовали как давние знакомые. Янек поведал о том, что родители каждый день уезжают в Варшаву, но в самый последний момент отец передумывает. Много о чём говорили. От нового знакомого Макар услышал о революционном движении.

Янек рассказывал об этом с таким восторгом, что брат Зои заинтересовался. А через несколько дней пошёл на первое собрание единомышленников. О том, что эти сходки запрещены, он догадался сразу. Поначалу боялся, что их рассекретят, а потом привык. Соблюдал осторожность, проверял, нет ли за ним слежки.

Вскоре Янек перестал приходить на встречи, как сквозь землю провалился. Макар подумал, что тот всё-таки отбыл в Польшу. Соратники по общему делу про отсутствующих ничего не сообщали. Несколько раз Макар ходил к дому Янека в надежде увидеться вновь, а потом и перестал. Кто-то из товарищей по подпольной работе проболтался, что за домом Янека установлена слежка. Тот попался на передаче листовок. И Макар перестал туда ходить.

Зоя думала про себя: «Какой, видимо, добрый этот Янек. Помочь вот так на улице упавшему не каждый захочет, ещё и домой привести, в постель белоснежную уложить. И против матушки пойти. Какой же он хороший, мой Янек».

– Но ты, Зоя, – сказал брат, – не вздумай влюбляться в него. А то я уже увидел, как ты на него смотришь. Понимаешь, отец не даст добро, будешь только страдать, поэтому забудь парня прямо сейчас.

Но Зоя находилась под впечатлением. Чувства, которые она испытывала, были незнакомы ей. От постоянных мурашек по телу она, кажется, замерзала. Стала задумчивой, не с первого раза откликалась на своё имя. Евдокия Степановна заметила неладное, подошла как-то вечером и сказала в лоб:

– Неужели влюбилась? Ну так придётся забыть его. Отец нашёл тебе мужа из соответствующей нам семьи. В кого ты там влюбилась? В порту одна чернь и беднота. Выброси из головы пока не поздно. Уже всё оговорено.

Решили, что познакомитесь на само́й свадьбе. Меньше проблем будет. Так что хватит мурашки на себя цеплять. Скажи спасибо, что заранее тебя предупредила. Отец вообще за день до торжества собирался оповестить. Но я отговорила его. Платье-то надо пошить. Так уж и быть, выделю денег. Чай, не упадём в грязь лицом. Я уже и про швею узнала. На днях пойдём.

Зоя расплакалась после слов мачехи. Замотала головой, выбежала из комнаты.

– Куда ты, полоумная? – кричала вдогонку Евдокия Степановна.

А Зоя уже бежала по порту, оглядывалась, искала глазами Янека. И когда увидела его, смотревшего, как отплывает баржа, подбежала. Глянула на него зарёванная.

– Кто обидел мою девочку? – прошептал неожиданно Янек и сильно прижал к себе девушку.

С таким пристрастием Зою ещё никто и никогда не обнимал. Но она чувствовала себя так, словно не первый раз это вовсе. Объятия Янека были такими родными, как будто её касается не малознакомый мужчина, а успокаивает мама. А виделись-то всего один раз.

Так обидно стало за своё безволие. Хотелось выплакать все слова мачехи и не возвращаться больше туда, где принудят к замужеству.

Зоя разревелась ещё сильнее.

– Кто обидел мою девочку? – спросил опять Янек.

Но девушка молчала, она продолжала обильно смачивать слезами рабочую одежду юноши.

Янек гладил её по голове, прижимал к себе. Ему хотелось зацеловать Зою и не отпускать больше никогда. Как же трудно было держать себя в руках. Ещё с момента первой встречи Янек понял, что влюбился в сестру Макара. Даже если бы девушка оказалась женой товарища, как подумал сначала, то всё равно влюбился бы в красавицу.

После слов Макара о том, что Янек Зое не пара, юноша поначалу расстроился. А потом решил, что вовсе не Макар должен выбирать того, кто будет рядом с его сестрой. Янек стал придумывать план переговоров с родителями Зои. Но сначала рассказал о переживаниях своему отцу.

Густав удивился тому, что Янек пришёл посоветоваться. Но благословение сыну не дал. Сказал, что скоро они вернутся в Варшаву, и там можно выбрать жену по своему статусу и вере. Посоветовал не говорить об этом матери, дабы не тревожить её высокодуховную организацию.

Янек отчаялся, но решил не сдаваться.

А пока вокруг влюблённых толпились любопытные работники порта и торговцы. Всем было интересно, почему плачет эта красивая девушка.

После гибели Катерины Зоя уже не останавливалась возле торговцев для привлечения клиентов. Её просили об этом, но она отказывалась. Слишком свежи были воспоминания. Иногда ей снилась Катерина. Во снах она всегда прятала Зою за свою могучую спину. И даже после страшного сновидения девушка просыпалась, чувствуя какую-то защиту извне. Ей казалось, что Катерина где-то рядом и придёт на помощь в любую минуту.

– Ну что уставились? – прикрикнул Янек на глазеющих. – Не видели, как человек плачет?

Ему захотелось увести Зою от этой толпы и спокойно поговорить.

– Золо́то моё, – обратился он к любимой, – я хочу, чтобы ты успокоилась. Сейчас мы во всём разберёмся и накажем твоего обидчика. Пойдём со мной.

Янек взял девушку за руку и повёл в сторону города. На одной из улиц он видел среди деревьев лавочку, где иногда уединялись парочки. Туда и направились.

Зоя послушно пошла за юношей без страха и боязни. За год жизни в Ростове она была в городе всего три раза с отцом. Мачеха бывала там часто, и только одна. Зое ходить туда не разрешалось. Стращали тем, что запрут дома. Она и не нарушала этот запрет.

Мысленно говорила спасибо за то, что хотя бы по территории порта Евдокия Степановна позволяет гулять. Но по Зоиному мнению в городе было бы безопаснее, чем в порту. Не спорила, радовалась, что не сидит взаперти.

Ранняя весна уже благоухала цветением сирени. Умопомрачительный запах стоял вокруг. Он дурманил, опьянял, успокаивал. И Зоя не могла понять, почему так кружится голова: от любви или от цветущих деревьев.

Когда присели на лавочку, Янек произнёс:

– Рассказывай, Золо́то моё, что случилось?

Он уж не обнимал Зою, даже сидел от неё на расстоянии.

– Меня замуж выдают, – прошептала она и опять заплакала.

– Когда? – взволнованно спросил Янек.

– Не знаю, сегодня мачеха сказала, что отец выбрал жениха, и на днях идём шить платье.

Юноша тревожно посмотрел на Зою:

– А кого ты искала в порту? К кому бежала жаловаться?

– К тебе, – смущённо ответила Зоя.

Из груди Янека вырвался стон, он подвинулся ближе, прижал к себе. Девушка уткнулась в его плечо.

– Золо́то моё, Зоечка, я даже не представлял никогда, что вот так влюблюсь в одночасье. Ты околдовала меня. Я думаю, что нам нужно бежать. Если спланирую побег, пойдёшь со мной?

– Да! – прошептала Зоя с облегчением. – Давай сбежим прямо сейчас.

– Нет, – покачал головой Янек, – тебе нужно узнать, когда точно свадьба. Я договорюсь с капитаном баржи, которая отчаливает в ближайшее время в сторону Мариуполя. А оттуда уже проще добраться до Польши. Самое безопасное место для нас – Варшава. Там у нас есть старый бабушкин дом, можем до приезда моих родителей прятаться там. В детстве я пел в церковном хоре, у меня есть знакомый священник, он обвенчает нас и тогда можно никого не бояться.

– А если свадьба завтра? – взволнованно спросила Зоя.

– Вряд ли завтра, – уверенно сказал Янек. – Тогда бы твоя мачеха не говорила про платье ничего. Как минимум через месяц, не раньше. Зоечка, но никто не должен догадаться о наших планах. Чем меньше ты будешь сопротивляться, тем проще нам будет сбежать. Хорошо, что увидишь жениха только в день свадьбы. До этого он не будет смотреть на тебя, не будет тебя касаться и желать. Я не позволю ему.

После этих слов Янек жадно поцеловал Зою. Она сначала пыталась вырваться, а потом успокоилась, приняла первый поцелуй. Девушке хотелось раствориться в этом моменте. Забыть обо всём, отбросить правила и запреты, не думать о венчании и прочем.

Хотелось сейчас и навсегда принадлежать только одному ему, этому польскому юноше. Но вдруг перед ней возникла Катерина и погрозила пальцем. Зоя ошарашенно отстранилась от Янека. Огляделась по сторонам. Никого. Вспомнила наказы Евдокии Степановны, испугалась.

– Золо́то моё, – прошептал Янек, – не бойся, я не трону тебя до свадьбы. Я буду только целовать и обнимать тебя.

Зоя пришла домой, когда уже вечерело. Прятала в шаль губы, красные от поцелуев.

– Явилась, – зло прошептала мачеха. – Ладно, гуляй, пока муж на привязи не держит. Только смотри мне, Зойка, береги себя для мужа. Иначе позор будет всей нашей семье.

И Зоя себя берегла. А при любой возможности встречалась с Янеком. Чтобы проводить больше времени с любимой, юноша перешёл на работу в ночную смену. А днём показывал Зое город. Мечтали о том, где будут жить, сколько нарожают детей. Планировали побег вместе. Зоя ещё не знала о дате свадьбы, поэтому ждали.

Юноша пока не мог оставить деятельность в комитете. Также их держало отсутствие денег. Янек потихоньку продавал свои ценные вещи. А Зоя искала дома заначки мачехи, но найти не могла. Личных сбережений было немного. Даже их совместных не хватало пока на то, чтобы заплатить капитану какого-нибудь судна.

А однажды, прогуливаясь по городу, они случайно встретили Макара. Тот по заданию своего капитана ходил за документами.

Макар набросился с кулаками на Янека. Ударил его. Поляк ответил. Оба повалились на землю. Зоя упрашивала их прекратить, кричала:

– Хватит, хватит, Янек, Макар, прошу вас!

Парни угомонились только тогда, когда их начал разнимать полицейский. Собралась толпа любопытных, шептались, смеялись:

– Чай, бабу не поделили.

Зоя стояла в стороне и плакала. Пока парни давали объяснения полицейскому, она придумывала, как поговорить с братом, чтобы он не проболтался.

– На сегодня свидание окончено, – зло пробурчал Макар, когда полицейский отошёл от них. – Зоя, быстро домой. Мне теперь из-за тебя достанется. Я задержался с документами.

И обратился к Янеку:

– Я же предупреждал, Янек! Неужели вокруг тебя совсем нет других баб?

– Мне не нужны другие! Макар, поговори с отцом. Я женюсь на твоей сестре хоть сейчас! – ответил Янек.

– Поздно, мой польский друг, отец уже выбрал жениха, свадьба в сентябре. Так что ищи себе другую любовь. А коли опозоришь мою сестру, то и не посмотрю, что мы одну идею продвигаем. Революция не терпит предателей. Забудь Зою и больше не приходи.

Зоя встала на колени перед братом и плача произнесла:

– Макар, не буду я замуж насильно выходи́ть, я лучше с Доном породнюсь. Никто мне, кроме Янека, не нужен. Помоги мне, Макар! Ты же всегда был на моей стороне. Позволь мне побыть с ним хотя бы до свадьбы.

– Зоя, встань и иди домой! Иначе сегодня отец узнает про твои похождения, – пробухтел брат.

– Не-е-ет, ты не сделаешь этого, Макар, – произнесла Зоя вставая. – Я расскажу о твоих собраниях и листовках.

Девушка осмелела, вытерла слёзы и продолжила:

– Если ты проболтаешься, то вся ваша революция покатится к чертям. Так и знай. Пойдём, – обратилась она к Янеку.

Макар так вытаращил глаза, словно на него вылили ушат ледяной воды. «Ладно, – подумал он, – я найду способ разлучить эту пару. А если не выйдет, то чёрт с ними. Пусть отец сам за ней следит. Я сам тоже хорош, рассказал Зое про революцию. У баб язык без костей – оружие для шпионов». И побежал в порт. Там получил выговор за то, что задержался. И был лишён части заработной платы.

Евдокия Степановна давно догадалась, что Зоя бегает на свидания. Наблюдала за ней, присматривалась, не растёт ли живот. Видела, что Зойка влюбилась без памяти. Стало жаль девчонку. Но и хотелось узнать, к кому она бегает. Решила спросить у Макара. Но тот сказал, что ничего не знает. Не выдал сестру. Как-то вечером, когда Григорий Филиппович пришёл с работы, Евдокия спросила:

– Гриша, вот скажи мне, ты Марию свою до свадьбы видел?

Муж удивлённо посмотрел на жену:

– К чему клонишь, Дуся?

– Не клоню, спрашиваю, интересно мне, – ответила жена.

– Видел, влюбился с первого взгляда. И хорошо, что так вышло. Иначе как жить с нелюбимой?

– А почему тогда дочке своей жениха заранее не покажешь? Как она за незнакомца выйдет? – возмущённо спросила Евдокия.

– А-а-а, вот к чему ты клонишь. Я, Дуся, понимаю всё, но решения не изменю. Если мы породнимся с Соломиными, то жизнь свою обеспечим. Ты же всегда об этом мечтала! Там парень хороший, гимназию окончил, в Думе служить будет.

– Никогда Мария так не поступила бы с дочкой! – зло произнесла Евдокия, а про себя подумала: «Божечки, что же я говорю, уже Марию в пример ставлю. Но жалко-то как Зойку. Себя вижу на её месте, сама ведь сохла по Гришке».

– Дуся, ты мне смуту не наводи, я уже всё обговорил. Зятя нашего будут звать Николаем. Царское имя, Дуся. И жизнь у детей и у нас будет царская. Вот помянешь мои слова. А любовь придёт со временем. Да не задерживайтесь с нарядом! Идите прямо завтра, хочу, чтобы у дочки платье было красивое, а то не успеют пошить. Договорились мы с Прохором на сентябрь. Вот вам почти полгода на наряд. Да не жмоться, Дуся, идите к самой лучшей портнихе.

– А портниху я уже выбрала, царским дочкам шьёт, говорят, золотые руки. Смотри не ошибись, Гриша, а то сделаешь свою Зойку несчастной. Я хоть и не мать ей, жалко мне ребёнка.

– Заголосила, – раздражительно произнёс Григорий Филиппович, – вам бабам любовь только подавай. Детей родит и будет любить. На этом разговор окончим. Делай, как я сказал.

На следующий день Евдокия повела Зою к портнихе. Пани Анна оценивающим взглядом осмотрела Зою, улыбнулась. Сказала на польском:

– Co za Piękna dziewczyna! (Какая красивая девочка!)

– Пани Анна говорит, что ваша дочка очень красивая, – перевела молодая женщина, обращаясь к Евдокии Степановне.

– Красивая, красивая, поэтому и пришли к вам, – с гордостью произнесла Евдокия. – Так и переведите.

– Пани Анна понимает язык, я перевожу только для вас, – ответила переводчица.

Портниха что-то шепнула ей на ухо и ушла в другую комнату.

– Пани работает только с невестой. Предложения родителей не принимает. У портнихи отличный вкус. Она по каждому человеку делает эскиз, – сказала переводчица и обратилась лично к Евдокии, – вам нужно ждать здесь, а я провожу девушку.

Евдокия Степановна была этому не очень рада. Ей хотелось рассказать портнихе, каким видится платье. Но решила не спорить, побоялась, что пани не возьмётся за заказ.

Ждала Зою почти 2 часа. Рассматривала квартиру. Мечтала, что вот-вот Григория опять повысят и выделят жильё не хуже этого. Даже пожалела, что стала защищать Зою перед мужем. «Прав он был насчёт нужного человека, ох как прав», – думала она.

– Wyjdz z pokoju (выйди из комнаты), – обратилась портниха к помощнице. Та удивлённо взглянула на хозяйку и произнесла возмущённо:

– Ale dziewczyna cię nie zrozumie! (Но девушка не поймёт вас!)

– Ciekawość to pierwszy stopień do piekła, wyjdź! (Любопытство – это первая ступень в ад, выйди!)

Переводчица оставила Зою и пани Анну наедине.

Сначала жестами пани Анна показала, что нужно раздеться. Зоя была взвинчена. Перед выходом из дома она выговаривала мачехе, что замуж не выйдет и платье не наденет.

Пока Евдокия Степановна ни пригрозила ей, что расскажет про похождения, Зоя не угомонилась.

Небрежно скинув с себя платье, девушка предстала перед портнихой во всей красе. Поначалу она залилась краской стыда, а потом успокоилась. Злость на мачеху и отца была сильнее чувства, которое испытывала сейчас.

Ещё никогда и ни перед кем Зоя не стояла обнажённая. Пани рассматривала её со всех сторон.

Зоя заметила, что в момент знакомства портниха была надменна и строга. А сейчас взгляд изменился, подобрел.

Но девушка не успокоилась от этой мысли. Поджала губы и ждала, когда пани насмотрится на неё.

Казалось, это длилось вечно. Пока пани снимала мерки, Зоя начала думать о своём любимом. Представила, как вот так она будет стоять перед ним после венчания, и Янек будет восхищаться её красотой. А потом прижмёт к себе сильно, как в первый раз и не отпустит никогда.

Так хотелось стать ближе к Янеку, почувствовать тепло его тела не через одежду. Зоя вспомнила слова Макара о том, что наступят времена, когда можно будет сделать выбор самостоятельно.

Как Зое не хватало сейчас этого ближайшего, по словам брата, будущего! Она мысленно благодарила Янека за то, что он держит себя в руках и не позволяет лишнего. И в то же время ругала его за следование принципам благочестия. Но потом опять благодарила за сдержанность.

Зоя так задумалась, что продолжала стоять неподвижно, когда портниха сказала по-русски:

– Одевайся.

Пани Анна отошла от девушки и начала делать набросок платья.

Когда повернулась, удивлённо посмотрела на Зою и произнесла:

– Я закончила, одевайся.

Зоя вздрогнула, быстро надела платье и заторопилась к выходу.

– Нет-нет, – сказала пани с лёгким акцентом. – Я ещё не показала тебе рисунок. Посиди здесь.

Указав Зое на кресло, она опять занялась наброском. Девушка рассматривала комнату. Убранство было скромным. Белые обои зрительно увеличивали небольшое помещение. На стенах в рамках висели фотографии.

На всех были одни и те же люди, видимо, пани Анна, её муж и белокурый с длинными волосами ребёнок. Было непонятно мальчик это или девочка. Пристально в фотографии не всматривалась. Запомнила их в общих чертах. В дальнем углу она заметила швейную машинку и небольшой стол, на котором ровной стопкой были сложены белоснежные ткани.

«Почему же я такая несчастная? – думала Зоя. – Мама, маменька, оставила ты меня одну, некому заступиться. Макар и тот грозится отцу всё рассказать. А я не могу, плохо мне от одной мысли, что выйду за нелюбимого. Помоги, мне маменька, пошли мне какой-нибудь знак. Я ведь берегу себя для мужа. Греха на мне нет, зачем же мне такие страдания?»

– Я закончила, – портниха прервала Зоины мысли. – Посмотри, как получится красиво. Такое платье никому ещё не шила. Взгляни, ты будешь как царица.

Но Зоя даже не пошевелилась.

– Я не буду смотреть, – сказала она. – Можете просто надеть на меня белый мешок, мне всё равно. Не утруждайте себя, я не надену это платье.

Пани Анна оставила рисунок на столе и присела рядом с Зоей.

– Не по любви… – промолвила она задумчиво. – Я не шью против воли. Скажу твоей матери, что заказ не возьму.

Зоя поначалу обрадовалась, а потом испугалась, что Евдокия Степановна сдержит слово и проболтается отцу.

– Нет-нет, прошу вас, шейте, – попросила Зоя и по её щекам потекли слёзы.

– О Боже, у меня ещё никто никогда не плакал! – воскликнула портниха. – Кто тебя обидел, девочка? Co nagle, to po diable! (Что внезапно, то от дьявола).

– Простите, пани Анна, я не сдержалась. Верю, что вы сошьёте для меня самое лучшее платье, но оно не нужно мне. Тот, кого люблю, не посмотрит на меня, когда я буду в этом наряде. А перед другим я красоваться не хочу.

– Бог послал мне тебя такую несчастную для чего? Он через меня хочет, чтобы я тебе помогла. Ведь сразу почувствовала, что ты другая, не такая, как все. Поэтому попросила помощницу выйти.

Я редко говорю на русском. Только с мужем иногда. С сыном всегда на польском. И с другими тоже. Все считают меня надменной, но у меня есть любовь к родной стране и языку.

Но ты мне понравилась очень. У тебя добрые глаза. Они светятся любовью. Как же повезло тому мужчине, которого ты любишь! Можно я обниму тебя, девочка?

– Можно, – прошептала Зоя и не заметила, как уже плакала пани Анне в плечо.

– Плачь, девочка, от лишних слёз каменеет сердце.

И Зоя плакала долго. Пани обнимала девушку, гладила по спине и приговаривала:

– Я знаю, почему Бог послал мне тебя. Чтобы я почувствовала, как могла готовиться к свадьбе моя дочь. Но она точно не была бы несчастной! Хотя, – пани Анна задумалась, – может, и была бы, а Бог забрал её раньше, чтобы спасти от чего-то плохого. Я выплакала все слёзы, а теперь буду благодарить Бога за то, что образумил меня сейчас.

Зоя уже не плакала, но пани продолжала обнимать её и прижимать к себе. Какими знакомыми были эти объятия… Как будто её обнимала мама или Янек.

– Может быть, ты взглянешь на рисунок? – спросила пани Анна, когда Зоя успокоилась. – А потом мы с тобой поговорим.

Зое стало так легко и спокойно рядом с этой женщиной. Словно какой-то тяжёлый камень упал с её плеч. Показалась, что она стала смелее и увереннее в себе. И первая мысль, которая пришла в голову: «Поговорить с отцом!»

– Хорошо, я посмотрю на платье, – кивнула Зоя.

Взглянув на рисунок, Зоя ахнула. Она мысленно представила себя в этом наряде рядом с Янеком и быстро вернула лист бумаги обратно.

– Не надену его, – сказала Зоя.

– Конечно не наденешь, я же не буду его шить, – спокойно ответила пани Анна. – Так и скажу твоей матери, что не возьмусь за этот заказ. Ты согласна?

– Да, – кивнула Зоя.

– Но понимаешь, что если не возьмусь я, то найдётся другая швея, которая не откажется, и платье всё равно сошьют.

– Понимаю, – грустно ответила девушка.

– Мне жаль тебя, – с заботой в голосе произнесла пани Анна. – Сегодня ты помогла мне принять ранний уход моей дочери. Я только сейчас поняла, что Господь забрал её для того, чтобы спасти. Возможно, мой муж поступил бы с ней так же, как и твои родители с тобой. Поэтому я хочу тебе помочь. Что вы собираетесь делать? Бежать?

– Да, – шёпотом произнесла Зоя.

– Вы планируете это в ближайшее время?

– В самое ближайшее! Я не хочу замуж за незнакомца. А вдруг он будет страшный? Старый? Мне кроме моего Янека, никто не нужен, – опять прошептала Зоя.

Пани Анна поменялась в лице.

– Как, ты говоришь, зовут твоего жениха? – спросила она удивлённо.

– Янек, – смутилась Зоя и улыбнулась. – Только за него я выйду замуж. Мы обвенчаемся в Польше, и тогда нас никто не разлучит.

– Значит, в Польше, – раздражённо произнесла пани.

Голос портнихи поменялся, но, кажется, Зоя этого не заметила и продолжила:

– Я готова с ним даже на край света. Его родители против меня. Сейчас Янек много работает, чтобы заплатить капитану судна, на котором мы отправимся навстречу своему счастью.

Пани уже не слушала Зою. Она негодовала. Девушка, пять минут назад казавшаяся ей ангелом, стала ненавистна. Ей хотелось приказать, чтобы она оставила в покое её сына. Но в голове звучали собственные слова, сказанные Зое: «Как же повезло тому мужчине, которого ты любишь!»

Восхищение чувствами этой девушки боролось сейчас с жизненными правилами пани Анны. Она даже не предполагала, не задумывалась о том, что сын влюбится в русскую.

Мысли хаотично метались в голове. Вдруг портниха подумала, что Янеков может быть много. Её сын не единственный с таким именем. И любой может увезти свою невесту в Польшу. Тем более родители того Янека против, а у пани Анны разрешения никто и не спрашивал.

Но обмануть сердце было сложно. Пани чувствовала, что девушка влюблена именно в её сына. Пауза затянулась, нужно было что-то предпринимать. Пани улыбнувшись произнесла:

– А давай я сошью тебе платье, а ты наденешь его на венчание в Польше? Платье будет сшито, а деньги за работу я отдам тебе. Поверь, они пригодятся вам.

«Боже, что я говорю, – подумала про себя портниха. – Я сейчас поддерживаю побег сына с этой девчонкой. Нужно срочно всё разузнать. Пригласить на примерку Зою и заманить сына. И тогда всё станет ясно».

Зоя засияла от предложения пани. Опять представила себе, как будет стоять в этом платье рядом с Янеком в церкви. Но решила ничего ему не говорить. А потом засомневалась:

– Платье занимает много места, мы будем брать самые необходимые вещи.

– Не беспокойся, я упакую для перевозки, и ты его даже не заметишь, – пани Анна улыбнулась ехидно и продолжила:

– А теперь пора показаться твоей матери. Она точно уже заждалась.

Зоя заметила, как сильно изменилось лицо пани, и решила, что та просто устала.

Два часа пролетели незаметно. Зоя уже передумала говорить с отцом, побоялась, что он запрёт её и не выпустит до самого сентября. Решила найти себе какую-нибудь подработку, чтобы поскорее собрать нужную сумму.

Когда вышли из комнаты, Евдокия Степановна аж подскочила с дивана. Она устала ждать, но устанавливать свои правила не могла. Улыбнулась почти через силу и сказала:

– Пани Анна, я и мой супруг Григорий Филиппович Кирьянов благодарим вас за услугу, которую вы нам оказываете. Я надеюсь, Зоя вдохновила вас. Вы выполните наш заказ?

Пани рассматривала Евдокию, увидела в её мимике какую-то неприязнь и произнесла:

– Kochanie, cieszę się, że się do mnie zwróciłaś! Twoja córka jest piękna i szycie dla niej to przyjemność. Nie możesz przymierzyć się osobiście. Zoe jest wystarczająco dorosła, by sama podjąć decyzję. Dziękuję za wizytę. Na pannę młodą będę czekał w niedzielę o trzeciej. Żegnaj!

Мгновенно подбежала помощница и перевела:

– Дорогая, я рада, что вы обратились ко мне! Ваша дочь прекрасна, и шить для неё одно удовольствие. На примерку можете не приходить лично вы. Зоя достаточно взрослая, чтобы само́й принять решение. Благодарю за визит. Невесту буду ждать в воскресенье к трём. Прощайте!

– Я обязана сопровождать дочь по городу. Вам ли не знать, каково отпускать такую красавицу одну! – недовольно возразила Евдокия Степановна.

Пани Анна только взглянула на гостей свысока, повернулась и скрылась в другой комнате.

«Да уж, плохо вы, боярыня, сопровождали свою дочь. Так сопровождали, что она захомутала моего мальчика. Ну ничего, теперь нужно вызволить Янека из рабочей берлоги и устроить встречу с девчонкой. Густав тоже должен знать о похождениях сына. Доведёт нас Янек до позора, и Густав пострадает первым», – думала пани Анна.

Как только вышли на улицу, Евдокия Степановна буквально набросилась на Зою:

– Что вы там так долго делали? Рассказывай, о чём говорили. Переводчица крутилась возле меня, как вы друг друга поняли?

– А мы не разговаривали, – соврала Зоя. – Пани рисовала, а я просто сидела и ждала.

– Уж не знаю, за что её все так любят, но взгляд у неё как у волчицы, – произнесла мачеха.

* * *

Вечером между пани Анной и Густавом состоялся разговор.

– Ты отпустил сына на вольные хлеба! Нашего мальчика, жизнью которого я дорожу больше своей, – с порога закричала на мужа по-польски пани Анна. – Ты даже не посмотрел, как и где он живёт. Там бегают тараканы, Густав. Ты, борец за гигиену и чистоту, даже не отговорил Янека от этого шага.

Что скажет моя матушка, когда увидит руки внука в шрамах и мозолях? Я знаю, что она скажет! Она была права насчёт тебя. Ты совершенно бездушный человек. Я не послушалась родителей и вышла за тебя замуж. А ты погубил нашу дочь из-за своих экспериментов.

Если бы моим мужем был тот, кого выбрали родители, у меня были бы другие дети. И жили прекрасно, потому что Милош любит своих детей! А ты не любил их никогда, а только позволял им нарушать устои моей семьи.

– Прекрати, Анна, – крикнул в ответ Густав. – София не выжила бы! Я нашёл причину и спас многих людей до начала осложнений, которые были у нашей дочери! Это из-за тебя я здесь, а не там, где должен спасать людей. Что на тебя сегодня нашло, Анна?

Нет никакой твоей семьи, есть только наша! Пойми, сейчас вся молодёжь – борцы за свободу. Ты же тоже пошла против воли родителей, хотела свободы. И сын в тебя! Он ушёл от нас, как когда-то ты от родителей. И не перекладывай вину на меня. Он приходил недавно, просил благословения для женитьбы. Я ради тебя отказал ему. А теперь понимаю, что зря отказал. Мальчик хочет быть счастливым с той, кого выбрал он, а не я и ты.

– Значит я была права, – прошептала пани Анна. – Густав, у нас проблемы. Он хочет жениться на русской девчонке. Думает сбежать с ней в Польшу и там обвенчаться! Она очень красива, я не удивлена, что Янек влюбился в неё, у него хороший вкус. Хоть что-то досталось от меня.

Пани Анна сложила ладони вместе и нервно трясла руками. Густав удивлённо посмотрел на жену.

– Откуда ты об этом знаешь? Следила за сыном? – спросил он строго.

– Нет, сегодня приходила эта девушка с матерью. Заказывали свадебное платье. Её выдают замуж, а она даже не видела жениха. Познакомится с ним только в день свадьбы. Ты понимаешь, Густав, наш мальчик в беде. Мало того что эта девчонка его захомутала, так ещё и побег организует.

Сначала у меня были сомнения насчёт того, что её избранник – Янек. Теперь сомнений нет. Я не хочу, чтобы Янек смешивал свою кровь с этой русской невестой. Нужно срочно увезти его в Варшаву. Ты должен уволиться.

– Не-е-ет, Анна, я не пойду у тебя на поводу. Мы уедем только тогда, когда оставаться здесь будет опасно.

– Но они же сбегут, Густав! И я не увижу больше Янека. Я не переживу этого, – возмутилась пани.

– Они не сбегут, если мы вмешаемся. Давай поговорим с родителями девушки. Наш сын только за это будет нам благодарен. Пусть его жена будет русской. Мир сейчас другой, Анна.

– Ты сошёл с ума, Густав, – пани опять повысила голос. – Её родители уже запланировали свадьбу.

– Анна, тогда оставь сына в покое. Пусть сбегает. Мы следом за ними вернёмся в Варшаву. У тебя будет время всё осознать. Я прошу тебя, не мешай Янеку. На всё Божья воля. Господь не даст пропа́сть нашему ребёнку.

– Не-е-ет, Густав, я этого так не оставлю. Я приму решение сама, и даже если ты не согласишься, будет по-моему, – сказала пани Анна.

– Indyk myślał o niedzieli, aw sobotę łeb mu ścięli (Индюк строил планы на воскресенье, а в субботу его съели), – ответил жене Густав. – Найду родителей девочки и поговорю с ними.

Но Густав не успел. Через пять дней после этого разговора на группу людей, беседующих возле входа в Думу, было совершено покушение. Густав Левандовски не выжил.

Глава 3

Зоя не видела Янека уже 2 недели. Макар поведал о случившемся. В городе стало неспокойно. Из-за этих событий отец запретил Зое покидать дом. Портнихе отправили записку с извинениями и обещаниями прийти на примерку, как только в городе опять станет безопасно.

Зоя скучала по Янеку. В дни этого заточения она сдружилась с девушкой, которая жила по соседству. Её мать была турчанкой, отец русский. Галя, так звали девушку, полностью переняла материнские черты. Темноволосая невысокого роста Галя сама подошла к Зое и заговорила с ней. Девушка последний год училась в женской Екатерининской гимназии. Они с Зоей были одного возраста. Родители Гали трудились на мельнице в отделе контроля качества и были очень уважаемыми людьми.

Девушки вечерами вместе читали книги, которые брала в библиотеке при гимназии Галя. Зоя немного отвлеклась от тоски по Янеку. Теперь она делилась переживаниями со своей подругой.

О побеге молчала. Та с интересом слушала Зою и говорила, что завидует ей, потому что сама остаётся без внимания парней.

Но Зоя успокаивала Галю. А потом та призналась, что ей очень нравится Макар. Через две недели Янек через Макара передал Зое письмо. Сначала девушка прочитала его сама, а потом поделилась с подругой.

Янек писал: «Золо́то моё, я скучаю каждую секунду без тебя. Жду тебя сегодня в обед на нашей скамье. Я зацелую тебя, моя девочка. Твой Янек».

Галя обиженно посмотрела на счастливую Зою и сказала:

– Ну и иди к своему Янеку, подруга называется.

Поджав губы она вышла, громко хлопнув дверью. У Зои не было времени на то, чтобы успокоить подругу, она спешила к своему любимому.

Отец ещё не разрешал покидать дом. Но Зое помогло отсутствие мачехи. Евдокия Степановна уже полторы недели работала на мельнице посменно и гордо говорила, что без неё производство остановится.

Галя увидела, что Зоя всё-таки ушла на свидание. А сама выскочила на улицу и стала ожидать Евдокию Степановну. Когда заметила, что та подходит к дому, побежала ей навстречу:

– Евдокия Степановна, я всё узнала! Его зовут Янек! И Зойка сейчас побежала к нему на свидание. Я даже письмо от него видела. Макар принёс и отдал лично в руки. Клянусь! Теперь давайте обещанные деньги.

– Подожди, подожди, – проговорила Евдокия. – Янек, говоришь.

– Да, Зоя сказала, что он поляк, – ответила Галя.

– Что-то много поляков на мою голову, то портниха, то жених. Деньги отдам завтра, – пообещала Евдокия. – Спасибо, Галя. Ты заслужила. Как бы мне теперь узнать, где они встречаются?

– На скамье! – радостно ответила девушка.

Евдокия Степановна посмотрела на Галю.

– Ты чего радуешься? Скамеек полно в городе. Я под каждой искать буду? Ох, Зойка, ох, шельма. Опозорит она нас, чует моё сердце.

– Опозорит, Евдокия Степановна. Она любит его, и за вашего жениха точно замуж не выйдет, – Галя продолжала подливать масло в огонь.

– Не каркай, – строго прикрикнула Евдокия. – Никуда она не денется. Отец не позволит ей. Григория она точно послушает. Ладно, ступай домой, завтра вечером за деньгами приходи.

Галя мгновенно скрылась из виду.

«Что же теперь делать? – думала Евдокия. – Права я была, что бегает к мужику. А Макар-то хорош. Сестру не бережёт. Толкает к позору, записки носит. Вот его бы приструнить. Да нет же. Вырос парень, не укажешь теперь ничего. А Зойка тоже хороша. Времени даром не теряет. Ну, ничего, осталось 4 месяца. Муж запрёт в доме, и успокоится девка».

* * *

Зоя бежала по улице к уже знакомому месту. Две недели разлуки казались вечностью.

Янек, пришедший раньше, заметил её и побежал навстречу.

– Золо́то моё, – кричал он, не обращая внимания на проходящих мимо людей.

Зоя мгновенно оказалась в объятиях Янека, он поднял её и закружился вместе с ней, а потом поставил на землю, аккуратно, как фарфоровую куколку и жадно поцеловал.

– Любимая моя, – шептал он Зое. – Золотая моя девочка.

А Зоя не могла произнести ни слова. Потеряла дар речи. Её глаза были полны слёз.

Янек не выпускал девушку из объятий, продолжал покрывать поцелуями её лицо. А когда случайно касался груди, по Зоиному телу пробегали мурашки. Юноша обнимал так крепко, что нечем было дышать, но Зоя терпела.

Ей хотелось вот так приклеиться к Янеку и не уходить больше никуда. Каждая разлука давалась девушке тяжело. Она плохо спала ночами. Думала, как сделать так, чтобы не выходить замуж по воле отца. Но ничего решить не могла.

Как-то Макар пришёл навестить их, подозвал Зою и шепнул ей тихо:

– Прости меня, Зоя! Я вижу, как ты любишь Янека. Можешь рассчитывать на мою помощь. Янек сказал, что вы хотите сбежать. Я помогу, сестра. Мне снилась мама, она плакала и просила о тебе позаботиться. Я не могу отказать ей.

После разговора с братом у Зои словно открылось второе дыхание. А потом ещё и Галя отвлекла от тяжких дум. Но ночи по-прежнему были неспокойными.

– Янек, – прошептала Зоя, когда немного пришла в себя, – а давай сбежим прямо сейчас. Зачем нам Польша? Мы можем уехать в Саратов или другой город. Я больше не хочу быть без тебя. Знаю теперь, где мачеха прячет деньги, я возьму их, нам хватит, чтобы сбежать. И не нужно ждать осени.

– Золо́то моё, – задумчиво начал Янек. – Я всё время ломаю голову, как нам поступить. Но теперь из-за смерти отца не могу оставить свою мать. Она в плохом состоянии. Пытался уговорить её перебраться обратно в Польшу, но она теперь туда не хочет.

Целыми днями сидит у могилы отца и возвращается домой в сумерках. Почти не разговаривает со мной. Я переехал временно из общежития. Пытаюсь как-то успокоить её, но не получается. Любимая моя, я верю, что Господь нам поможет. Он всё видит и не сделает так, чтобы мы страдали.

Зоя тяжело вздохнула. Обида захлестнула её.

Она понимала, что Янек не бросит мать в таком состоянии, но теперь и их счастье было под угрозой. Стало жаль себя. От безысходности и неоправданных надежд она расплакалась.

– Золо́то моё, не плачь, я что-нибудь придумаю. Я обещаю, мы будем вместе, – успокаивал её Янек.

Но Зоя в тот день вернулась со свидания грустная.

Евдокия Степановна заметила это и подумала: «Неужели Господь услышал мои молитвы и любовь прошла?» Она не стала говорить Зое, что узнала про Янека. Ей захотелось понаблюдать и выудить через Галю ещё больше информации.

Ночью Зоя не сомкнула глаз. Она беззвучно плакала. К утру заснула. Когда проснулась, долго молилась и решила, что если Господь не даёт ей шансов на побег, то она до последнего будет встречаться с Янеком. А потом – как Бог даст.

К обеду к ней постучалась Галя и с порога спросила:

– Ну рассказывай, как встретились. Интересно же. Целовались?

Зоя подозрительно посмотрела на подругу, вспомнила её вчерашние слова и сухо сказала:

– Встретились хорошо. Мы не целуемся, Галя. Я берегу себя для мужа.

– Ой, – махнула рукой подруга, – лукавишь ты, Зойка. Губы-то у тебя краснющие. Меня не обманешь.

Зоя лишь пожала плечами и сказала:

– Уходи, я занята.

Галя фыркнула, обиженно взглянула на подругу, вышла и прошептала: «Ну, ничего, ещё расскажешь всё как миленькая. Ишь, чего удумала, против воли отца пойти. Много вас таких. Захомутала двух женихов и ещё выгоняет. Так и мне ни одного не достанется».

Вечером отец пришёл домой в плохом настроении. Он беседовал с женой. Потом позвали Зою.

– Дочка, – сказал Григорий Филиппович, – свадьба откладывается до весны. У твоего жениха скоропостижно скончалась матушка. Так что теперь можете не торопиться с платьем, ты ещё изменишься до весны. Завтра же предупредите портниху, что после Нового года обратимся.

Зоя хотела было притвориться грустной, выразить свою скорбь, но потом рассмеялась, обняла отца, мачеху, закружилась по комнате.

– Ты чего радуешься? – зло произнесла Евдокия Степановна. – Человек умер, а ты радуешься? Бестолковая девчонка.

– Тише, – крикнул Григорий Филиппович. – Зоя, возьми себя в руки! От твоей свадьбы зависит наше будущее, породнившись с богатой семьёй, станем ещё более уважаемыми людьми.

– Вы станете, – сказала Зоя, перестав кружиться. – А я стану кем? Женой нелюбимого мужа. Матерью ненавистных детей. Ты, папенька, будешь купаться в деньгах. Что же все такие падкие до них? А я буду лить слёзы! Хочу сама выбрать себе мужа!

– Цыц, – заорал Григорий Филиппович так громко, что и Зоя, и Евдокия Степановна закрыли уши, – распоясались тут. Хочет она сама выбрать. Умная такая, да? Кого ты выберешь? Матроса? Обычного рабочего? Я вот этими руками и головой делаю вашу жизнь безбедной.

Отец потряс кулаками перед лицом Зои. Дочка смотрела на него глазами, полными ненависти.

– Я не выйду замуж по твоей воле! Не заставишь. Руки на себя наложу, так и знай.

– Только попробуй, – опять заорал отец и замахнулся на Зою.

Евдокия Степановна подскочила к нему, успела схватить руку мужа.

– Не смей, – завопила она. – Хоть и не моя дочь, бить не позволю!

– И ты туда же, – повернулся к жене Григорий Филиппович. – Дурные бабы. Что с вас взять? Посмотрите, как живут другие. Еле концы с концами сводят. Нашла кого защищать – глупую девчонку! Выйдет замуж как миленькая и точка.

Разъярённый Григорий Филиппович пнул дверь ногой и вышел вон. Отлетевшая дверь со всей силы заехала подслушивающей Гале по лицу. Она отскочила к противоположной стене, завыла и побежала к себе.

Дома ей ещё досталось от родителей. Поначалу Галин отец хотел пойти разобраться с соседями за то, что покалечили дочь, но когда узнал истинную причину, наказал Галю. А мать долго отчитывала её по-турецки. Да так громко, что слышали все соседи, но разобрать не могли. В тот вечер Галя не пришла к Евдокии Степановне за заработанными деньгами.

Когда Григорий Филиппович вышел, Зоя легла на свою кровать, накрылась с головой и шептала еле слышно: «Янек, любимый мой, забери меня, пока не поздно».

Евдокия подошла к Зое.

– Доигралась? – спросила она строго. – Довела отца, он работает целыми днями ради твоего же блага, дура. Пожила бы в бедной семье, окунулась в их заботы, тогда побежала бы замуж за того, кого отец предложил.

Зоя выглянула из-под одеяла.

– Спасибо, маменька, что не дали отцу ударить меня. Премного благодарю.

Евдокия поменялась в лице, присела на край кровати.

– Люблю же тебя, дуру неблагодарную. Хоть и нет у меня детей, тебя же сызмальства воспитала. Но защитить тебя не могу, не обессудь. Мне Григорий дороже. И его слово для меня закон. Против него не пойду, хотела помочь, да не могу, так как прав на тебя не имею, – спокойным голосом произнесла мачеха.

– И не надо меня защищать, я правду сказала, не выйду, и делайте что хотите, – выпалила Зоя и опять накрылась одеялом.

Григорий Филиппович пришёл домой нетрезвый после полуночи. Евдокия Степановна никогда не видела его таким. Уложила мужа спать и всю ночь молилась, чтобы ничего страшного не произошло на мельнице. Боялась, что если случится поломка, то закончится их безбедная жизнь.

Вспомнила, как Григория назначили на должность. Если бы не случайное пьянство бывшего наладчика, то неизвестно, как сейчас жили бы. А теперь Григорий поставил под угрозу всё, что имелось у семьи. Утром ему порядком досталось от Евдокии. Она била мужа мокрым полотенцем. Григорий виновато смотрел на жену и пил огуречный рассол, купленный утром у Галиной матери.

Зоя ждала теперь весточку от Янека. Хотела побыстрее рассказать ему о том, что свадьба почти через год, и у них всё-таки есть шанс сбежать до этого времени.

Потом заскучала, решила проведать Галю. Взяла книгу, которую нужно было вернуть подруге, и постучалась к ней.

– Кто там? – пискляво отозвалась Галя.

– Это я, Зоя.

Галя приоткрыла дверь. Зоя увидела разбитое лицо подруги, отшатнулась от неё.

– Галя, – прошептала она, – кто тебя так?

– А то ты не знаешь! Папенька твой пьяный. Видимо, меня с тобой перепутал. Так что, подруга за тебя отдуваюсь. Это ты должна была такая ходить. Тебе не помешало бы лицо разукрасить, а то больно хороша, – зло выпалила Галя, выхватила книгу и захлопнула дверь.

Зоя поначалу не поверила Гале. «Не мог отец ударить её. А меня-то хотел, значит, спьяну перепутал. Ох, папенька, папенька, что же будет-то теперь?» – подумала Зоя.

Отец стал чаще приходить домой в приподнятом настроении. Евдокия Степановна совсем измучилась с мужем. Иногда Григорий Филиппович вёл себя буйно. Соседи стали жаловаться на беспокойные ночи, и в один прекрасный день Григория вызвал к себе хозяин.

После этого разговора отец Зои пришёл домой чернее тучи. Сказал Евдокии, чтобы вымыла всё вокруг, выбросила его одежду, купила новую и избавилась от неприятного запаха алкоголя в квартире.

– Совсем с ума выжил, Гриша. Новую-то одежду купили недавно. Выстираю я, и духа не останется.

– Выбрось, – крикнул Григорий и ударил кулаком по столу.

С того дня он больше не прикладывался к стопке.

Но Евдокия не выбросила одежду, умудрилась продать на ярмарке. С дочерью Григорий Филиппович не разговаривал. Сколько она ни пыталась с ним помириться, он Зою словно не замечал. И тогда Зоя решила жить по своим правилам. Стала гулять с Янеком до самой ночи. Когда возвращалась, отец уже был дома. Молчал.

О свадьбе ничего не говорили. Один знакомый торговец, возле которого Зоя стояла в порту, привлекая покупателей, открыл харчевню. Пригласил туда Зою на подработку в качестве счетовода. Девушка умела писать, считать и вела специальную книгу.

С Галей дружба прекратилась. Зоя всегда приветливо здоровалась с бывшей подругой, но та отворачивалась. А Зоя продолжала. Видела, как та злится. Но при каждой встрече, как ни в чём не бывало, улыбалась Гале.

С Янеком виделись почти каждый день. Их свидания так и были наполнены страстью и желанием. Но юноша держал себя в руках. Опять начали планировать побег. Мать Янека немного восстановила своё душевное состояние, но о Варшаве уже не говорила. Сказала, чтобы Янек похоронил её рядом с отцом.

Парень опять переехал в рабочее общежитие. Это уже было желание матери. Она сказала, что теперь хочет побыть одна. Сын обрадовался, и пока пани не передумала, вернулся, как говорила пани Анна к «тараканам».

Зоя настолько осмелела, что начала ходить на запрещённые собрания вместе с Янеком.

Молодые люди разных национальностей обсуждали революционное движение, ругали царя, печатали листовки и просто беседовали на волнующие их темы.

После гибели отца Янек поначалу перестал ходить на встречи с единомышленниками. Понимал, что в этом замешаны более организованные комитеты, но всё же это было дело рук революционеров. А он считался одним из них. Винил себя за то, что вообще связался со всем этим, собирался уйти с работы в порту.

Но потом передумал и вернулся. Макар был счастлив видеть его. За время отсутствия Янека он стал председателем комитета и радовался, что вернулся один из самых порядочных товарищей.

На этих встречах Зоя познакомилась с девушкой по имени Таисия. В узком кругу её называли Тайга. У всех в комитете были позывные. А у некоторых даже несколько. По настоянию Янека у Зои не было обязанностей перед комитетом. Ей не поручали задания. Она просто присутствовала и наслаждалась общением. Поначалу это не нравилось другим участникам, они недовольно высказывались в адрес Зои, но потом все привыкли к тому, что Янек просто таскает за собой любовницу и успокоились.

Таисия-Тайга была безумно влюблена в одного из участников. Его звали Николай. Они не скрывали своих чувств. Вели себя довольно вульгарно и распущено. Зое нравилась их свобода, она с завистью смотрела на влюблённых, но позволить себе такое поведение не могла.

Янек тоже не пытался что-то изменить в их отношениях. Целовались, шептали друг другу слова любви, обнимались. На этом и расходились. А Николай и Тайга были для Зои недосягаемым примером вседозволенности.

Тайга как-то подошла к Зое и сказала:

– Давай дружить? Мы с тобой здесь вдвоём всех мужиков на место поставим. Я стану главной, а ты моей помощницей, – и смеясь продолжила: – Да шучу я. Чтобы баба стала главарём, нужно не одну революцию спланировать. Но мечты на этот счёт имеются.

Зоя пожала плечами и произнесла:

– Давай.

С того дня Тайга рассказывала Зое о своей нелёгкой жизни. Зоя слушала с упоением и понимала, что сама жила довольно скучно.

Таисия-Тайга научила Зою курить, но Янек так отругал обоих, что у Зои отпало желание повторять за подругой. Теперь Зоя знала обо всех любовных приключениях Тайги до встречи с Николаем.

Тайга не стеснялась обсуждать и интимные подробности.

А Зоя слушала всё это и считала Таисию девушкой с другой планеты, родившейся свободной и позволяющей себе такие вольности.

Ничем таким поделиться с подругой Зоя не могла, она лишь стала благодарной слушательницей для Таисии.

В начале декабря у Янека заболела мать. Сын опять на время переехал к ней и на собрания попадал редко. Зато Зоя приходила на них сама.

– Ты, Зоя, ведёшь себя слишком скромно, – говорила ей Тайга в отсутствие Янека. – У тебя такие красивые формы! Всем бабам на зависть! А с Янеком ты словно монахиня. Скромность не добавляет огня.

Видишь, как я Николая своего раскрепостила? Раньше от поцелуя в обморок падал, а сейчас сам бросается, аки тигр. Янек у тебя тоже скромный. Но так нельзя! Сколько можно счастье прятать за семью замками? Ну не будет скоро такого! Свобода – наша главная цель! Вот ты, Зоя, неужели не хочешь сама распоряжаться своими поступками?

Таисия говорила резко, возмущённо.

– Не могу, – грустно отвечала Зоя. – Замуж меня весной выдают. Я жениха не видела даже. И видеть не хочу.

– Ну вот, неужели не понимаешь, как всё можно провернуть? Ты с Янеком скромность-то потеряй, вот свадьба и разладится, – предложила Зое подруга.

– Ты что? – взволнованно пролепетала Зоя. – Нельзя так Таисия! Отца позором покрывать не хочу. Не простит он мне этого.

– Эксплуатация женского тела в качестве наживы – это хуже крепостного права, Зоя. Отец пусть разбирается со своими мельницами, а в жизнь твою не лезет. Неужели вы с Янеком ничего не планируете?

– Планируем, – кивнула Зоя, – бежать.

– Ну это уже интересно. То есть побег отца не опозорит? – удивилась Тайга, внимательно смотря на Зою.

Ей нравилась эта девушка. «Сама наивность, – думала она. – А ведь я когда-то была такой же, пока отец насильно не выдал замуж. Нужно поведать девчонке и эту историю, авось поможет ей мой пример. Но не так сразу. Испугается тёмного прошлого и перестанет мной восхищаться. Здесь случай тяжёлый. Постепенность нужна».

– Любой исход опозорит отца. Но если я убегу, то смотреть на это всё не придётся, – ответила Зоя.

– Ох уж эта мораль старомодная. Надо было вместе с крепостным правом это искоренить. Но тебе всё равно советую быть как-то смелее. Мужики любят смелость. Они от этого ещё сильнее становятся. Над вами уже все смеются. Правда твой брат строг. Пару раз обрывал обсуждения такие.

«Чай, – говорит, – не сплетничать приходим». Ну и стали без него решать, как вам помочь. Макар – товарищ хороший, но больно строгий и тоже старомодный. Ладно, я тебе свои советы дала. А ты пользуйся, не пожалеешь. У тебя деньги есть?

– Немного, – кивнула Зоя.

– Отлично, давай купим тебе платья помоднее, как у танцовщиц? Чтобы твой Янек сошёл с ума. Ну не в прямом смысле, а так, чувства пощекотать.

– У меня есть платья, и от маменьки много чего осталось, – пожала плечами Зоя. – Можно выбрать и оттуда. Многое не надеваю.

– Отлично, приду к тебе на осмотр гардеробы твоей, – бесцеремонно напросилась в гости Тайга.

Зоя была не против. Назвала адрес, по которому проживает. Выбрала для встречи день, когда мачеха точно на работу уйдёт.

Она долго думала над словами Таисии: «А что если и правда стать ближе к Янеку? Вдруг отец сжалится? Ох, маменька! Тяжело мне без тебя! Не у кого совета попросить. А может быть к пани Анне обратиться? Рассказать всё как есть. Она женщина воспитанная. Плохого не посоветует. Тем более согласилась платье мне пошить для венчания. Ну не к мачехе же идти с расспросами? Ещё отцу расскажет, вообще тогда Янека не увижу».

Всё чаще ночами снилась Катерина. Скрывала она Зою за своей спиной от чудовищ многоголовых, от людей многоруких. После этих снов Зое становилось неспокойно.

Сегодня в гости к ней должна была прийти Таисия. Зоя проснулась сразу после ухода мачехи. Прибралась, заплела тугую косу. Долго любовалась на себя в зеркало. Расплелась, решила, что с платьями лучше смотрятся распущенные волосы.

В дверь постучали. Зоя открыла. На пороге стояла Таисия.

– Доброе утро, Зоя, – произнесла гостья. – Какие-то у тебя соседи неприветливые. Столкнулась я около твоей двери с девушкой тёмненькой. Спросила: «Здесь ли живёт Зоя?»

А она мне: «А ваше, какое дело, мадам? Смотрю, Зойка популярная стала. Ходят к ней всякие: то бабы, то мужики. Позорище какое! Эта дверь, эта! Краской что ли намазать, чтобы не путались тут. А то к нам заглянут, можно и позор чужой на себе ощутить».

Я с утра не стала ругаться. Чувствую, зависть берёт девчонку. К ней, наверное, никто не ходит. А ты уже кого спозаранку принимала? Неужели Янек навещал, пока родители работают?

Таисия подмигнула Зое, улыбнулась и продолжила:

– Быстро ты решилась советами моими воспользоваться, не ожидала.

– Никто не приходил. Это ты Гальку встретила, подругу мою бывшую. Что-то она злится на меня. Не пойму. Соврала, что её отец мой ударил, хотя сама подслушивала под дверью. Да ну её.

Тайга резко открыла дверь и услышала писклявую девчоночью брань:

– Чтоб тебя! Полы не дают помыть нормально. Закройтесь и сидите там у себя.

Галя кричала громко, выбежали некоторые соседи.

– Галька, ты чего голосишь с утра пораньше? Разбудила мне дитя! Чего ты с утра пораньше тряпкой машешь? – раскричалась молодая женщина.

– А ничего, – ответила ей криком Галя. – Натоптали тут Кирьяновские гости, ходить противно.

Тайга тихонько закрыла дверь, улыбнулась и сказала:

– Вот теперь спокойно поговорим. Пока твоя соседка будет ругаться, подслушивать некому.

– А ну цыц! – заорал кто-то громко в коридоре. – Раскудахтались куры, я с ночной смены пришёл. Орёте, дуры! Быстро по комнатам скрылись!

Шум в коридоре не утихал долго. То мужик бранился, то бабы на него голосили. А Тайга и Зоя от души посмеялись над этой ситуацией и принялись разбирать комод с Зоиными вещами.

Перебирали долго. Все платья, которые остались Зое в наследство от матери, Таисия предложила выбросить.

– Зоя, – сказала она, – весь этот хлам никуда не годится, в этом ходили в прошлом веке. Я удивлена, что через такие наряды Янек вообще заметил тебя. Нужно срочно от всего этого избавиться.

Таисия взяла платье, которое было сильно велико Зое, небрежно бросила на пол. Начала на него сваливать остальную одежду.

– Нет-нет, Таисия! Меня мачеха со света белого сживёт! Не выброшу, мне гнева от неё хватает, – возразила Зоя.

– Ну тогда положи их на самое дно комода и забудь о них, – ответила подруга. – А вот это платье я, пожалуй, себе оставлю.

Тайга заприметила самый любимый наряд Зоиной мамы. Внимательно рассмотрела его, погладила вышивку, воротничок, расшитый сверкающими на солнце бусинами.

– Оно мне прямо впору, – восхитилась Таисия, быстро надев наряд.

Зоя поначалу запротестовала:

– Это не отдам, мама в нём замуж выходила за папу. Оно для меня как оберег.

Таисия громко расхохоталась.

– Оберег? Ты веришь во всю эту чушь? Ну смотри, тебе оно велико. Из всех платьев, что у тебя есть это самое подходящее. Неужели для своей подруги ты пожалеешь кусок тряпки, который лежит в комоде? Его же съест моль, а я покрасуюсь перед Николаем. Авось и замуж в нём выйду, вдруг позовёт, когда со своими родителями договорится.

Тайга резко замолчала. Зоя заметила, что у подруги из глаз побежали слёзы.

– Ты чего, Таисия? – спросила она, подходя к ней. – Из-за платья слёзы льёшь? Да забирай! Ты права, обереги – это всё выдумки наших родителей, чтобы командовать нами. Ради свободы разрушим нить власти над детьми!

Тайга резким движением вытерла слёзы.

– Зоя, – сказала она, – тебе не идут такие речи, смешно слушать. Я не из-за платья, если жалко, то можешь забирать. Ругалась бы с подругой из-за тряпки! Но я же не так просто его заприметила, оно в душу запало.

– Забирай, забирай! Решено уже. Остальное в комод на дно сложим, – уверенно произнесла Зоя.

– Зоя, – прошептала Тайга. – Я тебе сейчас кое-что расскажу. Но ты должна молчать. Из нашего окружения никто не знает об этом, даже мой Николай.

Зоя с интересом посмотрела на подругу, предвкушая услышать увлекательную историю. Ей нравились все исповеди Таисии. Они завораживали вседозволенностью. Раньше Тайга рассказывала о своей жизни так, что и Зое хотелось пережить это.

Но новая история вызвала у неё неприятные ощущения, которые смешались потом с жалостью. Осуждать Таисию Зоя не могла, просто выслушала, покивала головой и попыталась забыть. Но смотрела на подругу уже другими глазами. Стала понимать, зачем Тайге революционное движение.

– Я родилась в семье пекаря. Матушка моя ушла на тот свет рано. Отец воспитывал в строгости. Я с малых лет трудилась на пекарне. Там же работал самый ценный работник отца – Игнат.

Он был старше меня на 20 лет. Как-то отец заболел, и управлять пекарней стало некому. Именно тогда Игнат был назначен поверенным отца. За время болезни папеньки тот вывел пекарню на другой уровень, прибыль выросла. И тогда между ними произошёл разговор о том, чтобы породниться через меня. То есть я – существо, не имеющее права сказать слово в свою защиту.

Тем временем они составили договор, согласно которому Игнат, женившись на мне после смерти отца, получает половину пекарни. Оставшуюся часть разделят между всеми детьми, которых я рожу в законном браке. Обо мне в этом соглашении не было ни слова. Так отец предал меня.

После подписания документов Игнат словно с цепи сорвался. Почувствовал власть. Отец, благодаря ценному помощнику, совсем перестал заниматься пекарней. И уже скоро новый поверенный Игнат полностью изменил старые рецепты. Постоянных клиентов перестало устраивать качество хлеба, и они один за другим отвадились.

Когда месяца через три отец увидел, что Игнат плохой руководитель, то было уже поздно. Всё, что было налажено отцом, покатилось в пропасть. Папенька решил вернуться, стал делать всё то, с чего начинал. Привлекал новых покупателей благодаря угощениям на улицах. Люди пробовали, восторгались и приходили в пекарню за добавкой.

Игнат извинился перед отцом, предложил аннулировать договорённость.

Вскоре отца не стало и расторжение договора отменилось. Мне пришлось выполнить последнюю волю отца – выйти замуж за Игната.

Я ведь была такой же скромной, как и ты. Нас обвенчали. Неделю бегала от мужа. Не разрешала ему касаться моего тела. А потом он взял меня силой. Прямо посреди двора отцовского дома. Зоя, мне никогда в жизни не было так стыдно! Соседи смотрели на всё это. Галдели, свистели.

А среди всех собравшихся был Он. Тот, при виде кого замирало моё сердце. Тот, с кем я мечтала прожить до конца своих дней. Тот, кто обещал выкрасть меня до свадьбы, но не успел, а может и не хотел.

Первые несколько недель я ходила как сумасшедшая. Не разговаривала ни с кем. Только мычала. Потеряла дар речи. Игнат не трогал меня. Я видела, как ночью к нему приходит наша горничная, а утром выходит обратно. Когда Игнат прикладывался к бутылке, я пряталась на чердаке. Было страшно, хотя муж не буянил.

А потом горничная обрюхатилась, а Игнат выплатил ей жалование и выгнал. Поговаривали, что он даже запретил ей жить в нашем селе. С того дня муж стал опять ходить за мной по пятам. Звал к себе, грозился вновь опозорить меня во дворе. Я испугалась, стала наведываться в его спальню. Несколько раз ходила к реке. Холодно… Зайду по грудь, окунусь в ледяную воду и обратно, домой. Не смогла я.

Таисия помолчала недолго и продолжила:

– А потом я забеременела. Сын Игната от его первой покойной жены жил с его родителями в Орле.

Муж ездил туда два раза в год. Сказал мне, что ребёнка, которого я рожу, отвезёт туда же. А я не хотела ни ребёнка, ни мужа. Всего один раз, уже с огромным животом я встретилась с тем, кого любила больше своей жизни. Он подошёл ко мне, посмотрел так пронзительно, словно сквозь меня. Коснулся живота и прошептал: «Жаль, что не мой», отвернулся и ушёл. Я прорыдала несколько дней.

Для отцовской пекарни Игнат взял управляющего, а сам продолжил вести разгульный образ жизни. Как-то я услышала, как он говорил управляющему, что отлучится на 5 дней. Игнат собирался уехать куда-то за новой печью.

Я поняла, что это мой шанс. Решила убежать. Денег у меня не было вообще. Порылась в вещах и комоде мужа, нашла несколько монет. Дождалась темноты и ушла. Шла всю ночь из Тулы в сторону Москвы. Держалась около дороги. Хорошо, что это было начало лета.

Звёзды, словно глаза мамы, освещали мне путь. Вскоре на горизонте появилась какая-то деревенька. Лаяли собаки. Дело шло к утру. Начинало светать. Я увидела, как из крайнего дома вышла женщина с коромыслом. Почти без сил подошла к ней и попросила кусочек хлеба.

Она взглянула на меня с такой добротой! Вытащила из кармана горсть сухарей, подала мне, как будто знала, что кто-то просить будет, припасла. Я жадно смаковала кусочки. А потом она сказала:

– Кто тебя беременную отпустил? Вот-вот родишь. Находилась, небось, сегодня?

Я молчала. Женщина продолжила:

– Иди в дом, приляг, я за водой схожу и вернусь. Собаку не бойся, не тронет. Жди меня внутри. Я пошла в дом как завороженная. Легла на лавку и уснула. Когда проснулась, женщина сидела около меня. Увидев, что я очнулась, она взяла меня за руку и сказала:

– Знаю я, что ты ушла от мужа. Знаю, что у тебя мысли плохие насчёт ребёнка. Оставь его мне, а? Я тебе и роды приму, и накормлю, и напою. Родишь, оправишься и иди на все четыре стороны, а я стану ему матерью. Скоро искать тебя будут, не бойся, не выдам. Ты главное из дома не выходи.

Я согласилась. Меня искали. Я сидела в тёмном чулане и слышала, как кто-то произносил моё имя. Долго пришлось ждать. А там места так мало было, что ни прилечь, ни уснуть. Положила живот на коленки, так и просидела до утра, пока хозяйка не дала команду выходить.

Через две недели я родила ребёнка. Моя спасительница, имени её я так и не узнала, не показала малыша, чтобы я к нему не привыкла. Я даже не знаю, кто родился. Поначалу она брала у меня молоко, кормила его. А потом грудь мне перевязала и скомандовала:

– А теперь уходи.

Сунула мне в карман бумажные деньги. Я на радостях, что теперь свободна, выбежала из дома, вдохнула свежего воздуха.

Такой лёгкости я, наверное, не испытывала никогда. Шла около часа. А потом что-то щёлкнуло в голове. Молоко распёрло грудь. Всё тело сильно болело. Я даже прикоснуться к груди не могла. Повернула назад.

Думала, что хорошо запомнила обратную дорогу. Каждый кустик был в памяти. Дошла до деревни, а дома этого нет! Понимаешь, Зоя, он исчез. Вот, стоит соседний с жёлтыми ставнями, чуть подальше сруб высоченный, а дом женщины сквозь землю провалился. Я к соседнему дому подбежала, забарабанила в окно. Вышла из него сухощавая старуха и говорит:

– Чего надо?

Я, вся дрожу, грудь болит так, что говорить не могу. Через силу выдавила:

– Дом стоял рядом с вашим, где он?

Она посмотрела на меня так странно. Перекрестилась, потом меня перекрестила и говорит:

– Ты чего, девонька? Дома этого уже лет пять, как нет. Сгорел он.

– Как сгорел? – еле слышно спросила я.

– Как и все. Огонь не спрашивает, где ему власть показывать, – произнесла старуха.

– Да я только утром в нём была! Ребёнка там оставила, родила в этом доме недавно.

Я хотела крикнуть, но получился только писк.

– Не пьяна ли ты девонька? Никто у нас тут давно не рожал. Все бы знали. Не стой над душой. Нет этого дома и точка. Иди, куда шла. Знаю я вас таких, сначала голову морочите, а потом верёвку на шею и всё ценное тю-тю.

Старуха быстро спряталась за дверь, я услышала, как заскрипел засов.

Я обошла всю деревню, но дома того не нашла.

Походив ещё кругами, я вышла на дорогу и пошла прямо по ней. Когда уже стемнело, меня догнал обоз, женский голос произнёс:

– Коли в Москву, садись, подвезу. Но спать на стоянках в повозке будешь.

Я согласилась. Прилегла и уснула. Когда стало светло, увидела своего провожатого. Это был мужчина с голосом женщины. Он со мной почти не разговаривал, но на каждой остановке приносил мне тарелку супа. Я и выжила только благодаря ему.

Ехали до Москвы несколько дней. А там он высадил меня на вокзале, кивнул и отправился дальше по своим делам. Я осталась одна. Предложить извозчику денег не догадалась. Хорошо, что сберегла, они потом пригодились.

Купила билет на вокзале. Но сейчас не помню куда. Ехала на трёх поездах и попала в Ростов. Тут сняла небольшую каморку у станционного смотрителя. За ребёнка мне отдали так много денег, что я до сих пор их не потратила, хотя живу в Ростове уже три года. Решила не терять времени в новом городе и достаточно быстро устроилась работать на пекарню, там и познакомилась с Николаем. Его отец – главный на этой пекарне. Там я и работаю до сих пор.

После всего случившегося поняла, что жить в заточении губительно для души. У меня словно крылья расправились. Полюбила Николая сначала безответно, а потом и он воспылал чувствами ко мне. Про ребёнка вспоминаю редко.

Душа не болит. Вину свою не чувствую. Я теперь за свободу женского разума, за возможность самой управлять телом. Поэтому веду себя распущенно, чтобы вы заметили, поддержали. Знаю, каждой хочется так выражать свою любовь! И моё дело победит, Зоя!

И ещё забыла сказать тебе, что я не Таисия. Моё настоящее имя Алёна.

И знаешь об этом только ты, Зоя!

Зоя сидела смирно, впитывая и пропуская через себя каждое слово, сказанное Таисией-Тайгой-Алёной.

Таисия продолжала:

– В прошлом году я съездила всё-таки в своё родное село, но никого там не навещала. Оттуда прошлась пешком до той деревни. Двери и окна дома с жёлтыми ставнями были уже заколочены, видимо, та старушка померла. Но я до сих пор не понимаю, где я родила и оставила ребёнка.

Вот такая жизнь у меня, Зоя. Поэтому теперь я борюсь за свободу женщин и за право распоряжаться своим телом самостоятельно. Николай не знает эту историю. Я так хочу за него замуж, но я повенчана! Как-то его родители заметили нас. Запретили со мной встречаться, но он всё равно со мной, понимаешь. Обещает поговорить с ними, но пока не получается.

Мы решили любить друг друга, пока есть возможность, а дальше – как Бог даст. Зоя, если со мной что-нибудь случится, расскажи правду Николаю. Я чувствую, ему будет больно. Но пусть он всё же узнает об этом.

Зою эта история потрясла. Она видела в Таисии уже не ту свободную девушку, которая позволяет себе всё, а взрослую женщину, прожившую нелёгкую жизнь.

– А как же твой ребёнок? – поинтересовалась Зоя. – Ты не будешь его искать?

– Больше не буду. Я не знаю, где его искать. Это моя прошлая жизнь. С Николаем я возродилась заново. Всё остальное мне не забыть, но и возвращать нет смысла.

Подруга помолчала, а потом весело, словно и не было этого разговора, сказала:

– А теперь пойдём покупать платья. Я надеюсь, что выбрала верного человека для своей тайны. Не подведи меня, Зоя.

Зоя медленно собиралась. Ей хотелось поговорить ещё, но по взгляду Таисии поняла, что та больше не готова изливать душу. Свернула платье матери и вручила подруге. Та улыбнулась как-то по-детски, обняла Зою.

Когда выходили из дома, столкнулись с Галиной. Турчанка зло посмотрела на девушек, что-то пробурчала под нос и скрылась из виду.

Выбранные платья Зое не понравились.

Она не стала спорить с Тайгой. Зое казалось, что эти наряды больше похожи на сценические костюмы танцовщиц, но расплатилась. Решила, что после такой исповеди лучше угодить подруге. А потом можно не носить.

Дома девушка примерила наряды ещё раз.

«Эх, за такой верх мачеха меня точно в комнате запрёт. Ладно, попробую очаровать Янека разочек. Уж больно не хочется такой судьбы как у Таисии. А вдруг для меня выбрали старика? Стошнит же от него. А если забеременеть от Янека? Отец тогда точно к испорченной дочери жениха не приведёт. Обмануть? Сказать, что беременна, а Янека не выдавать».

Зоя перебирала разные варианты своей жизни, но всё же самым лучшим пока что был побег. Девушка вовремя спрятала платья. В комнату ворвалась Евдокия Степановна.

– Ты зачем с Галькой повздорила? Ругались так, что подняли на уши весь дом. Вам что, языки негде почесать? Из-за чего поругались-то? – протараторила мачеха.

– Не ругались. Галя просто мне завидует, – ответила Зоя.

– Чему завидовать, дурочка? У Гали есть образование, она будет работать на хорошей должности. А ты? Кто тебя на работу возьмёт?

– Так у меня же скоро будет муж, – съязвила Зоя. – Я буду растить детей, ублажать его. Когда мне ещё работать? Не матроса же нашли вы мне. Судя по тому, как отец всё устроил, то мой муженёк богатенький будет. Ой, начнёт меня по театрам водить, за границу возить.

– Молчи! – крикнула мачеха. – Из меня дуру не нужно делать. Или уже замуж захотелось?

Евдокия Степановна внимательно посмотрела на Зою, но та отвернулась.

«Вот шельма, – подумала Евдокия, – за живое решила меня взять, заграницей дразнит. Да отец только выдаст тебя, мы сразу поедем, а уж твои передвижения муж будет отслеживать. Заграницу нужно ещё заработать. Статус получить. Вот Гришу уже сколько раз отправляли! Как утвердят, так поломка образовывается.

Как будто кто-то специально Гришеньку моего подставляет». Евдокия погрозила невидимому врагу кулаком: «Узнала бы – со свету бы сжила. Ну, ничего, всё впереди. Только бы Зойка не начудила, не принесла бы в подоле позор семье нашей. А то чует моё сердце неладное. Ох, чует. И жалко её, и видеть больше не могу, как она тут расцветает. Быстрее бы весна».

Мачеха ещё долго ворчала, затихла только тогда, когда пришёл отец. Он по-прежнему не разговаривал с дочерью.

На следующий день пришёл Макар с посланием от Янека.

* * *

Ночью Зоя спала плохо, всё думала, как поступить и решила, что совет Таисии не так уж и плох. Утром, уверенная в своей красоте и правоте, собралась на встречу. На ней было платье, купленное вчера с Таисией. Довольно откровенное декольте прикрыла на всякий случай шалью. Побоялась внимания со стороны прохожих мужского пола.

Зоя, зная, что мачеха на работе, беспрепятственно вышла из дома.

Чуть раньше Янека подошла к знакомой скамье, присела и стала ждать.

Вскоре появился он.

– Золо́то моё, – крикнул юноша, и Зоя бросилась к нему навстречу.

Опять были жаркие объятия и поцелуи. И снова хотелось стать единым целым с Янеком. С каждым разом это желание всё возрастало. Было трудно дышать, говорить. Поцелуи, поцелуи, поцелуи…

Когда подошли к скамье, Зоя решила, что пора перед Янеком предстать во всей красе.

Она как будто случайно уронила шаль. Не смотря юноше в глаза, присела, чтобы поднять её.

Янек впился взглядом в Зоино декольте. Из груди юноши вырвался какой-то звериный рык. Глаза сузились, побледнел. Взял Зою за руку, потянул ближе к себе и резким движением второй руки ухватился за платье в районе груди, рванул на себя со всей силы. Зоя вскрикнула от боли.

Ткань лифа заскрипела, посыпались маленькие пуговки, и наружу вырвалась девичья грудь. Янек сделал шаг назад. Уставился на Зою. Стал ещё бледнее. Зоя дышала глубоко, боясь пошевелиться. Испуганно смотрела на юношу.

Никогда в жизни мужчина так не созерцал её тело. Оно всегда было чем-то защищено: платьем, сарафаном, шалью, а в зимнее время полушубком. Да, некоторая одежда была вызывающей, но не настолько. Янек глубоко дышал. Зоя залилась краской стыда. По телу побежали мурашки. Стало как-то зябко.

А потом Янек стянул с себя рубаху, приблизился к Зое. Накинул на неё свою одежду.

Янек боролся со своими желаниями как мог. Но в руках себя держал, тяжело дыша застёгивал пуговицы рубахи. Словно нечаянно, а на самом деле специально слегка коснулся обнажённой Зоиной груди.

Зоя почувствовала, как что-то острое пронзило её всю, она задрожала. Янек отскочил от неё на мгновение, а потом опять приблизился, еле справлялся с пуговицами. Руки не слушались, всё норовили повторить прикосновения.

«Золо́то моё, – думал он про себя, – что же ты со мной делаешь? Господи, помоги мне пройти это испытание!»

Зоя молчала и следила за дрожащими руками Янека. В голове было пусто, мысли словно разбежались. Когда юноша застегнул последнюю пуговицу, девушка посмотрела на любимого.

Их взгляды встретились. В глазах Янека Зоя увидела осуждение, а Янек в глазах Зои – мольбу.

А потом он прижал девушку к себе. Они стояли обнявшись. Дрожали, словно на улице было холодно.

Янек стал немного приходить в себя, дыхание выровнялось. Сказал Зое строго:

– Никогда больше не делай этого. Не одевайся так, Зоя. Ты можешь пострадать и испортить себе всю жизнь. Зачем ты так оделась? Зачем раньше времени мучаешь меня и себя? Ничего не будет до венчания, слышишь?

Зое показалось, что Янек кричит на всю улицу. Она виновато опустила голову.

– Золо́то моё, – уже тише сказал Янек. – Я не могу так поступить с тобой. Ты сейчас не понимаешь этого, но потом будешь благодарна. А если завтра меня поймают? Что будешь делать тогда? Я хочу, чтобы ты сохранила себя до нужного момента. Всё будет. Сейчас ты и так вся моя!

Я готов целовать и обнимать тебя вечно. Ты даже не представляешь, как мне тяжело. Можешь сейчас думать обо мне всё что угодно. Но я не трус! Я знаю, что надо мной могут посмеяться все. А мне важно, чтобы ты была чиста до последнего.

Зоя подняла голову и только сейчас заметила, что Янек остался без рубахи. Глаза девушки были мокрыми от слёз. Она легонько коснулась его груди, оттолкнула от себя и сказала:

– Уходи.

– Не-е-ет, – покачал головой Янек. – Сейчас я точно не уйду, мы ещё не поговорили. Я догадываюсь, чьи советы помогли тебе сделать этот шаг. Это всё Таисия. Больше ты не пойдёшь со мной на собрания.

– Пойду, – запротестовала Зоя. – Ты не можешь мне запрещать. А как же борьба за свободу? Я буду ходить туда, даже если ты будешь против. Янек, не превращайся в мою мачеху и отца.

– Не-е-ет… Ты не пойдёшь, Зоя. Если ты хочешь быть моей женой, то будешь прислушиваться к моим словам. Подумай над этим. Я хотел сказать тебе сегодня что-то важное, но не буду. Встретимся завтра на этом же месте. Пойдём, я провожу тебя домой.

Зоя больше не сказала ни слова. Её чувства менялись каждую секунду: она заливалась краской стыда, злилась на Янека, ругала себя за то, что надела это платье.

Шли молча. Около Зоиного дома даже не попрощались, Янек просто ушёл. В комнате Зоя быстро переоделась, спрятала платье и рубаху. Прилегла на кровать и уснула.

После обеда вернулась Евдокия Степановна.

Она сразу набросилась на сонную Зою, сказала, что всё знает про Янека от Гали.

«Все против меня, – бормотала Зоя, – и Галя, и папа, и мачеха. Пока только одна Таисия помогает мне с выбором. А Янек тоже стал строг. Как бы мне не остаться без него». Зоя отгоняла от себя эту мысль, но снова и снова возвращалась к ней.

После слов мачехи даже не испугалась того, что её тайна теперь раскрыта, и Евдокия Степановна может поведать об этом отцу.

Девушка решила, что завтра пойдёт к портнихе за советом.

Глава 4

Когда Густав погиб, пани Анна не поверила в это. Она несколько раз пыталась опознать его, но не смогла, потом вызвали сына. Янек всё время был рядом. Помогал, поддерживал. Но даже присутствие любимого сына не давало спокойствие измученной воспоминаниями женщине.

Когда оставались с Янеком наедине, пани просто смотрела сквозь него и молчала. Иногда вспоминала о Зое и о том, как хотела свести сына с ней, чтобы полностью удостовериться в своих догадках.

А потом и вовсе выгнала Янека из дома. Захотелось побыть одной. Помощницу-переводчицу уволила.

Когда Янек переехал в рабочее общежитие, пани Анна совсем потеряла сон. Она днём и ночью ходила из комнаты в комнату и пела на русском:

«Сердце ноет от тоски,

Горе больше не придёт,

Я запрусь на все замки.

Буду ночи напролёт

Песни петь и слёзы лить,

Чтобы сердце растопить.

Уходи тоска скорей,

Ключ ржавеет от дверей».

После нескольких бессонных ночей она решила прилечь и уснула. Проспала два дня. Проснулась в залитой солнцем комнате. Почувствовала, как полегчало. Улыбнулась. И ей привиделся Густав.

Он сидел за швейной машинкой и говорил:

– Аннушка, ну почему я раньше не шил? Я бы смог зашить твоё разбитое сердце прямо на машинке. Скажи, Аннушка, это помогло бы тебе?

Пани Анна вздрогнула, подбежала к машинке, а Густава уже не было. Показалось…

«А ведь и правда, – подумала она. – Сердце можно починить только через боль. Зашить на машинке. Останутся шрамы-строчки, а жить-то буду. Так и Густав чинил своих пациентов, пока я не лишила его такой возможности».

– Спасибо, Густав, – прошептала пани Анна. – Прости меня. Dobra i wdowa, gdy młoda i zdrowa (Хорошая и вдовая, когда молодая и здоровая).

Пани открыла двери нараспашку, вышла на улицу, глубоко вдохнула, выдохнула, вернулась и принялась за уборку в доме. Когда закончила, присела выпить чай. Услышала стук в дверь.

– Войдите, – крикнула она громко по-русски.

Но никто не вошёл. Пани встала, сама подошла к двери, открыла. На пороге стояла Зоя.

Зоя, увидев портниху в чёрной косынке и опухшими глазами, не признала её. Удивилась, что за несколько месяцев пани так изменилась.

– Здравствуйте, пани Анна! Извините, я без предупреждения.

– Добрый день, Зоя! Входи, – ответила пани. – Если ты на примерку, то сейчас я ничего не шью. Тебе придётся найти другую портниху. Я могу только заново снять мерки, и ты передашь их другой швее. Мои замеры очень точные и по ним работают многие портнихи, даже специально отправляют ко мне своих клиентов. Раздевайся…

– Нет-нет, – Зоя перебила Анну. – Мне не с кем поговорить. А вы так тепло отнеслись ко мне в первую нашу встречу! Мне нужен ваш совет.

Пани Анна вспомнила первую встречу. Её даже передёрнуло от мысли, что перед ней всё же девушка, которую любит Янек.

Жизнь после ухода Густава сильно изменилась. Пани стала чаще говорить на русском и в Польшу уже не собиралась. Сегодня разобрала чемоданы, которые много лет стояли нераспакованными.

Первое время с утра до вечера была на кладбище. Разговаривала с Густавом, вспоминала совместную с ним жизнь. Ругала себя за то, что не дала ему полностью погрузиться в профессию. Винила себя за то, что не уговорила Густава вернуться в Польшу и вообще согласилась приехать в Ростов.

И всё же окончательно решила остаться в том городе, который забрал у неё мужа. Пани Анна любила Густава очень. Но с годами старалась эту любовь не показывать. Думала, что маска безразличия заставит Густава добиваться её расположения. Хотелось романтики как в самом начале отношений.

А он быстро устал, и семейная жизнь превратилась в рутину. Пани становилась всё более вспыльчивой. Брезгливо и недовольно она относилась ко всему, что её окружает. От нечистоплотных людей держалась подальше, и если кто-то невольно касался её, она старалась по возможности сразу вернуться домой, принять ванную, смыть с себя чужие прикосновения.

Густав всегда ругал её за это. Но ничего не менялось. А потом Густав и Янек стали тащить домой бездомных и обнищавших больных.

Муж наблюдал за ними, прописывал лекарства, кормил, готовил им еду сам. Пани Анна ни разу за всё время не приготовила для больных ничего.

Пациенты занимали целую комнату. Густав исследовал болезни разными методами. Всё это он делал в свободное время. А пани ругала его, опасаясь распространения инфекций.

И однажды ей это так надоело, что поставила условие: «Или я, или пациенты! Жить среди немытого племени не хочу».

Выбрасывать постельное бельё после тяжелобольных было накладно, но приходилось совершать такие неэкономные поступки. Вскоре Густав выписал всех, сделал санитарную обработку комнаты и пообещал больше никого не приводить.

Но обещание не сдержал и позволил Янеку привести домой юношу по имени Макар, который упал в обморок от температуры. Пани Анна только-только начала привыкать к спокойствию в доме без стонов, криков, истерик, а тут опять. Сильно поругалась тогда с сыном и мужем, ушла из дома.

Когда вернулась, Густав сказал ей:

– Анна, спасибо, что ты позволила мне долечить этого парня. Прости, но теперь точно никого не приведу. Я снял помещение, все нуждающиеся в моём лечении будут находиться там. И Густав стал появляться дома очень редко. После своей основной работы в Думе он спешил к пациентам, старался вылечить всех. Всегда говорил: «Я отрабатываю за то, что не смог спасти дочь».

Зоя заметила, что пани Анна задумалась, и не стала отвлекать её. Постояла немного повернулась к двери и уже хотела уйти, как портниха очнулась и произнесла:

– Куда же ты, Зоя! Давай поговорим, рассказывай, что беспокоит твою прекрасную голову?

Пани взяла Зою за локоть и проводила в мастерскую.

Зоя начала не со своих душевных переживаний, а со слов:

– Почему вы в трауре, пани Анна?

Ей было любопытно, что так сильно изменило эту стройную, красивую женщину.

Но пани покачала головой и сказала:

– Не будем об этом. Я могу выслушать тебя, но открывать свою душу тебе я не буду. Я не жалуюсь никогда. И могу теперь себе это позволить только с сыном.

Зоя как будто не поняла, что пани Анна не хочет откровений и произнесла:

– Вы говорите, что только с сыном можете, значит, с вашим мужем что-то случилось?

Пани Анна зло взглянула на Зою, ответила резко:

– Мы будем говорить только о тебе. Моя семья – мои заботы.

Зоя пожала плечами, ей стало не по себе. Начала думать о том, правильное ли решение она приняла, придя к пани Анне.

После небольшой паузы в разговоре пани неожиданно улыбнулась и сказала:

– Со мной мы всё решили, я готова выслушать тебя.

Зоя тоже натянула улыбку, но открывать душу передумала. Она встала, поклонилась пани Анне и сказала:

– Простите, я отняла ваше время. Мне нужно идти.

– Нет-нет, подожди, я помогу тебе, девочка.

Но Зоя торопливым шагом уже вышла из комнаты.

«Как же так? – думала про себя пани. – Она ведь про Янека пришла рассказать, а я спугнула её. Если Янек и правда сбежит, то я останусь совсем одна. Анна, Анна, доведёт тебя твоя вспыльчивость до беды. Уже хлебнула вдоволь и не каешься».

Пока пани Анна опять ушла в свои думы, Зоя уже выбежала на улицу и направилась в сторону дома.

Она оглядывалась, надеясь, что пани позовёт её ещё раз, догонит. Но никто не звал.

Зоя подошла к дому. Разочарованная тем, что никакого разговора не получилось, ругала себя за желание открыть своё сердце незнакомой женщине.

Потянуло на причал. Как давно она не прогуливалась вдоль знакомых торговых рядов, не слушала, как Дон борется с врезавшимися в него носами барж, обливая их водой. Как давно не ловила не себе восторженные взгляды моряков.

– Янек запретил, а я пойду! – гордо произнесла Зоя вслух.

Зоя прошлась вдоль торговых рядов, поприветствовала знакомых. Сегодня в порту было очень оживлённо. Прибыло две баржи. Повсюду была слышна русская, английская и немецкая речь. Матросы, капитаны, работники порта сновали туда-сюда.

Когда дошла до того места, где торговала Екатерина, остановилась.

– Катерина, – прошептала она, – как бы мне хотелось всё-всё рассказать тебе, спросить совета, защитить свою любовь за твоей спиной. Ты бы спрятала Янека и меня, никто бы нас не нашёл. Прости меня, Катерина, за мою глупость.

У Зои защемило в сердце, и стало стыдно за то, что провоцировала Янека и вопреки наказам отца гуляла по порту.

– Господи, – затараторила она, – что же я такое творю? Опять на грабли наступаю, нужно срочно домой! Лишь бы ничего не случилось, Боженька, помоги мне!

Зоя повернула назад. Прошла немного, засмотрелась, как танцевал матрос. Зрители обступили его со всех сторон, хлопали в ладоши, свистели.

Пытаясь пробраться через толпу ближе к танцующему матросу, Зоя заметила Таисию.

Та стояла в окружении трёх полицейских. Сначала Зоя рванулась к ней, собралась окликнуть подругу. Но в этот момент один из полицейских поцеловал Таисию в губы. Она не сопротивлялась. Зоя потёрла глаза, присмотрелась. Поняла, что не могла ошибиться. Это была Тайга, а целующий – не Николай.

Зое стало не по себе. Она осторожно, прячась за других людей, подошла ближе. Стали долетать обрывки разговора подруги и стражей порядка.

Поначалу они все смеялись и по очереди обнимали Тайгу, а потом она вытащила из-за ворота платья кипу листовок и отдала одному из полицейских. Тот внимательно посмотрел, произнёс:

– Таечка, отличная работа, ты хорошо справляешься. Но нужны ещё доказательства. Пойми, революционеры – народ временный. Когда с ними борется такая мужественная мисс, царю ничего не грозит.

– Боже, Царя храни, – гордо пропела Тайга.

Зоя узнала эти листовки, их готовил и печатал Макар. Тайга должна была раздать их работникам порта и мельницы в обеденный перерыв.

«Но почему Таисия здесь? Почему листовки у полицейских?» – Зоя ничего не понимала. Сердце бешено билось. Она продолжала прятаться, натянула шаль на голову, чтобы остаться незамеченной.

Полицейский отдал Таисии половину листовок, она сунула их обратно.

«Наверное, эти полицейские тоже против царя, – подумалось Зое. – Но почему она пела гимн? На собраниях его не разрешалось ни петь, ни цитировать».

Два других спутника Таисии тоже рассматривали листовки, ругались. Один из них произнёс:

– Ну ничего, скоро эти писари будут работать на рудниках, писать и читать разучатся быстро.

– Имя составителя листовок? – строго спросил у Таисии третий полицейский.

– Кирьянов Макар, – Таисия произнесла это так громко, словно звала Макара.

Зоя задрожала.

Мысли одна за другой проносились в голове: «Тайга – предательница! Нужно срочно предупредить Макара, Янека». Зоя выбралась из толпы, потом вернулась назад, решила послушать ещё. Но Таисия попрощалась с полицейскими и прошла в нескольких метрах от Зои, не заметив её.

Один из полицейских сказал:

– Надо с девчонкой поработать, хватка у неё есть. Просит она не трогать одного из революционеров, да кто ж её послушает? Они все там сынки начальников да депутатов. Всех нужно снимать с должностей и судить за то, что воспитали врагов царя.

– Да подожди ты, всех бы тебе посадить. А кто работать будет? Встанет всё к чертям, если всю родственную линию проверить и осудить. Небось, в каждой семье есть тот, кто царя хает. Начнём с непосредственных участников, а там посмотрим. Но главарей необходимо задерживать в первую очередь.

Потом полицейские прекратили этот разговор, начали обсуждать фигуру Таисии и другие подробности. Подслушивать это не было никакого смысла.

Сомнений у Зои уже не было. Таисия предала всех.

Зоя побежала по порту к месту работы брата. Запыхалась. Тяжело дыша спросила о Макаре у первого попавшегося на пути молоденького работника.

– Прибудут завтра, – ответил тот.

– Можно я записку оставлю, есть чем написать?

– Гля, какая ты грамотная, – сослуживец присвистнул, обошёл Зою вокруг. – Никак жена?

– Сестра, – зло ответила Зоя, – карандаш есть?

– Нет, зайди в сторожку, там есть. Макар сестру от нас прячет, во даёт! Надо бы ему высказать. Породниться что ли с будущим помощником капитана? Дивчина, замуж хочешь?

Но Зоя не слушала его, а бежала к сторожевой будке. Забралась по ступенькам, влетела внутрь, протараторила:

– Мне нужно оставить брату записку.

Сторож, мужчина лет шестидесяти, внимательно взглянул на девушку:

– Тебе чего дома не сидится? – произнёс он. – Мало тебе Катерининой жизни, ещё погубить хочешь? А ну марш домой и не высовывайся! Куда только родители смотрят. Матросы – не железные! Ходишь тут, дура!

Зоя удивилась, что этот мужчина знает её.

– Чего уставилась? – произнёс он. – Тебя здесь все знают, а многие и за Катерину простить не могут. А тебе тут мёдом намазано?

– Мне нужен карандаш, – крикнула Зоя.

– Щас, карандаш! Марш отсюда! – прокричал в ответ сторож и тростью начал выгонять девушку.

– Мне нужно брата предупредить, – со слезами на глазах мямлила Зоя.

– Марш отсюда, – ещё громче крикнул мужчина.

Зоя в слезах вылетела из сторожки и побежала домой.

Уже около квартиры передумала и вернулась обратно в порт. Янека там тоже не нашла. Она в последнее время виделась с любимым только после того, как Макар приносил весточку. И вдруг в голову пришла идея всё рассказать отцу, и Зоя отправилась к нему на работу. Отыскала его быстро. Испуганная, зарёванная, она бросилась к нему на шею.

– Зоя, – произнёс Григорий Филиппович строго, – что случилось?

Он заговорил с Зоей впервые за несколько недель.

Но дочь не могла успокоиться. Отец вывел её на улицу, нашёл на территории складов укромное местечко с лавочкой. Присели там.

– Хватит рыдать, – раздражённо повторял отец. – Говори уже, что произошло? Тебя обидел кто-то?

– Папа, Макара хотят арестовать, – дрожащим голосом произнесла дочь.

Григорий Филиппович нахмурил брови.

– Что он натворил? Откуда ты про это знаешь?

– Я была в порту, слышала, как полицейские назвали его имя и фамилию.

– Что ты, чёрт возьми, там делала? Ох, Евдокия, ох, баба дурная. Говорил ей, чтобы глаз с тебя не спускала, а она со своей работой, денег ей мало. Ты почему дома не сидишь?

Отец встал, сжал ладонь в кулак, поднёс к носу дочери, пригрозил:

– Вот так ты теперь у меня погуляешь. Тебя, шельму, кто потом замуж возьмёт? Рассказывай всё, да поторопись. Макар прибывает завтра после обеда.

Зоя отклонилась назад от отцовского кулака, мгновенно пожалела, что пришла к нему за помощью.

– Говори, – крикнул на дочь Григорий Филиппович.

Зоя разболтала о собраниях, о председательстве Макара. Рассказала, как познакомилась с Тайгой. Про Янека и других участников умолчала. Не называла ни имён, ни фамилий, ни кличек.

Да отец и не спрашивал. Он только нервно вырывал на голове по одной волосинке и, рассмотрев каждую, небрежно бросал на землю.

– Марш домой, – скомандовал Григорий. – Да не выходи никуда. Матери скажешь, что я в командировку уехал. Фамилию Тайги знаешь?

– Нет, – Зоя повертела головой.

– Эх, – произнёс отец. – Кого воспитал? Революционеров? Да вы с Макаром в гроб меня загоните. Давно я Евдокии говорил, что тебя только замужество исправит, а она всё уговаривает меня подождать, с женихом познакомить. А вот тебе!

Отец скрутил дулю и сунул Зое под нос.

– Выйдешь замуж как миленькая. Всё, свободна. Если в моё отсутствие придёт полиция, то с ними разговор не заводи. Молча сиди. Евдокия сама от них отгавкается. Если надо, они проверят и на работе. Меня здесь прикроют.

Зоя кивнула отцу на прощание. А потом опять прилипла к отцу, запричитала:

– Папа, папенька, как же Макара спасти? Ты же спасёшь его?

Но отец оттолкнул её и пошёл прочь.

Зоя не торопясь возвращалась домой. Она вспоминала всех товарищей из комитета. Думала, кого бы ещё предупредить, но не знала даже, где кто работает или живёт.

Перед домом развернулась и опять пошла в порт. Присела на лавке возле общежития, в котором жил её любимый, решила подождать. Спросила у проходившего мимо паренька про Янека. Тот поведал, что не видел его пару дней. Сообщил, что Янека перевели на работу в город, и он сейчас не ночует в общежитии.

«Что же теперь будет? – размышляла Зоя. – Вдруг на собрании всех поймают, и Янек там будет. Господи, их же заберут! Таисия сдала пока только Макара, но она могла раньше и о других разболтать».

Зое стало неприятно вспоминать о Тайге. Жалела, что выбирала с ней платья и подарила наряд, доставшийся от матери.

Евдокия Степановна уже была дома. Она с порога набросилась на Зою.

– Опять шлялась?

Но девушка прошла мимо разъярённой мачехи и сказала спокойно:

– Отец уехал в командировку.

– Что ты мелешь? Какая командировка? Мы завтра утром с ним на ярмарку собрались. Видела его утром, ничего мне не говорил.

– Видимо срочное что-то, – пожала плечами Зоя, разделась и прилегла на кровать.

– Как это ты знаешь про отъезд, а я нет? – не унималась Евдокия.

Но Зоя больше ничего не отвечала.

Евдокия Степановна поверила в это только ближе к ночи, когда муж не вернулся. Не вернулся он и на следующий день.

Мачеха спросила у Зои утром:

– Так куда отец уехал? Не морочь мне голову про командировку.

– А вы, маменька, спросите в отделе кадров. Вам, как супруге, все карты откроют, – ответила девушка язвительно.

Мачеха метала молнии. Когда уходила на работу, так хлопнула дверью, что со стены упал семейный портрет. Зоя подняла его. Удивилась, что тонкое стекло, защищающее фотографию, не разбилось, а деревянная рамка лопнула.

Отец не вернулся и на третий день, а вечером пришли полицейские. Евдокия от неожиданности дар речи потеряла.

– Чем могу быть полезна? – произнесла она грубовато. – Если вы по поводу выселенцев, то вам на другой этаж, они живут там.

– Нам нужно поговорить с Григорием Филипповичем Кирьяновым. Он дома? – поинтересовался полицейский и, оттолкнув Евдокию, вошёл в квартиру.

Увидев Зою, укутанную в одеяло, словно на улице зима, кивнул приветственно и повторил:

– Нам нужен Григорий Филиппович Кирьянов. Вы кем ему приходитесь?

Полицейский уставился на Евдокию.

– Я жена, – испуганно выпалила Евдокия, а через минуту уже без страха произнесла:

– А какое вам дело до моего мужа? Он человек рабочий, ездит по командировкам.

– Значит, нам нужна жена, то есть вы.

– Евдокия Степановна, – подсказала Евдокия полицейскому.

– Писать умеете?

– И вас научу, – пошутила Евдокия.

Пока один беседовал с Евдокией, второй выворачивал содержимое шкафчиков.

– Что вы себе позволяете? – вспылила хозяйка.

– Ваш сын Макар Григорьевич Кирьянов не вернулся сегодня с боевого похода. В четыре часа по полудню нам поступил этот сигнал. Предварительная причина пока устанавливается. Это либо побег, либо бурные воды захотели взять его себе.

Евдокия как стояла, так и спустилась на пол. Села, расставила ноги до неприличия сильно и зарыдала. Зоя тоже не могла сдержать слёз.

«Неужели папенька не успел?» – беспокоилась Зоя.

Полицейские, поняв, что с Евдокией сейчас сложно говорить, обратились к Зое.

– Кем вы приходитесь Макару Григорьевичу? – осведомился у Зои один из полицейских.

– Сестра, – ответила девушка.

– Макар жил с вами?

– Нет, – Зоя покачала головой, – он работает в порту и живёт там.

– Где сейчас находится ваш отец Кирьянов Григорий Филиппович? – продолжал допрос полицейский.

Евдокия Степановна продолжала рыдать. Она всхлипывала, захлёбывалась слезами, выла.

Один из полицейских помог подняться ей с пола, уложил на кровать. Зою трясло. Она помнила, что отец просил не разговаривать с полицией, но не могла молчать, так как мачеха не «отгавкалась» бы в таком состоянии.

– Отец в командировке. Вы же всё можете узнать у него на работе. Он главный наладчик мельниц, – сообщила Зоя.

– А вам известно, что ваш брат и по совместительству сын главного наладчика является председателем революционной ячейки?

Зоино сердце колотилось громко, и ей показалось, что полицейские это услышали.

«Какая же дрянь эта Таисия! Чем ей Макар помешал? А Янек, как же Янек? Его не было на работе! Господи, неужели его уже поймали?» – Зоины мысли были так быстры, что она словно потеряла слух. Думала, думала…

Вздрогнула от крика полицейского:

– Ваш брат создал революционный комитет против царя. Его подозревают в распространении листовок и иных преступлениях.

– Нет, Макар хороший. Он не мог, – защищала девушка брата.

Евдокия продолжала биться в истерике.

– Писать умеешь? – поинтересовался у Зои второй полицейский.

Девушка кивнула.

– Распишись здесь. Всю семью на допрос завтра в полдень.

Зоя поставила подпись.

Когда стражи порядка ушли, Зоя бросилась к мачехе, начала её успокаивать. Обе заливались слезами.

– Макар, – шептала Евдокия, – что же тебе не сиделось-то дома, сынок. Какой чёрт тебя понёс в этот комитет? Зойка, неужели и ты с братом чудила? Это всё от безделья и глупостей в голове. Чего вам полоумным не хватает-то? Где же теперь Макар? Убёг или в Дону схоронился? Бедный мой Гришенька, как же сказать ему об этом? Вот приедет из своей командировки, а тут такое. Такое…

Мачеха всхлипывала. Зоя принесла ей воды. Но та оттолкнула кружку, вода полилась на Зоино платье.

Рассказывать Евдокии о том, что отец возможно отбыл спасать Макара, она не стала. Решила, что распространять такую информацию опасно.

Ночью не спалось обеим. Евдокия немного успокоилась.

Пооткрывала сундуки. Начала вываливать из них вещи.

После того как Янек проводил Зою домой в своей рубахе, они не встречались. Поначалу девушка думала, что Янек больше не хочет её видеть, но Макар успокоил и велел ждать весточки. Девушка, когда вернулась домой, спрятала порванное платье и рубаху в свой сундук.

И сейчас, когда мачехе приспичило перебирать одежду, она забеспокоилась. Бросилась к своим вещам, закинула их обратно.

– Что вы ищете, маменька? – спросила Зоя.

– Чувствую, что-то лишнее есть в нашем доме. Не могу успокоиться. Мешает что-то. Давит в груди. Ещё моя матушка говаривала: «Если плохо, то приберись. Вещи потряси, пол вымети. И грудь освободится». Так что не мешай, – шикнула на Зою Евдокия.

Девушка продолжала защищать свой сундук.

Евдокия Степановна оттолкнула её, открыла крышку, вывалила всё опять и заметила рубаху Янека. Взяла в руки, расправила, начала рассматривать. Взгляд, которым мачеха смотрела, запомнился Зое на всю жизнь. Девушка попятилась к двери.

– А ну стоять! – громко заорала Евдокия. Видимо, она разбудила соседей, и те стали стучать в стены. – Ах ты шельма! Чья рубашка, говори! Шляхтича твоего смазливого? Что ещё ты прячешь?

Евдокия Степановна наклонилась над сундуком, вытащила порванное платье. Заохала, застонала.

– Опозорила ты нас, Зойка! Макар убил, и ты тоже! Да неужели ж вам хочется в нищете прозябать? Один работников жалеет, другая первому попавшемуся отдалась.

– Нет, маменька, нет, – прошептала Зоя. – Не отдавалась я. Не мои это вещи. Подруга попросила спрятать, выбросить жалко. Отнесу ей завтра.

– Подруга, говоришь? Думаешь, я – дура? Господи, как же теперь Гришеньке всё это рассказать? Всё кубарем!

– Чиста я, – уже более уверенно высказалась Зоя. – Хотите, проверяйте меня.

Но Евдокия словно не слышала Зою. Она продолжала копаться в вещах, заметила отсутствие платья Марии. Посмотрела на Зою вопросительно, та поняла, в чём дело и виновато произнесла:

– Платье маменьки мне велико было, я его подруге подарила.

– Такую ценность подарила? Да разве ж можно? Платье материнское как оберег хранит дочку. А ты подарила? Что же у тебя в голове? Солома?

За руганью не заметили, как наступило утро.

Евдокия с рассветом закончила разбирать вещи. Нашла у Зои ещё одно незнакомое платье. Бросила его на пол, к уже валявшейся на нём рубашке. Порванный наряд отправился туда же.

И начала топтаться по ним приговаривая:

– Вот так я дурь твою вытопчу, вот так я дурь твою выведу. Шельма неблагодарная!

Зоя сидела на своей кровати и плакала.

К полудню Евдокия засобиралась на допрос. Зою с собой не взяла, заперла её дома.

На допросе Евдокия всё отрицала, хвалила Макара как могла. Туда же пригласили и капитана судна, на котором трудился Макар. Тот тоже ничего подозрительного не замечал за работником. Но при обыске на судне было найдено несколько листовок. Кому они точно принадлежали, установить не удалось. Их содержание отличалось от тех, что передала полицейским Таисия.

Позже вызвали и Таисию. Она пристально рассматривала Евдокию, когда узнала, что перед ней мачеха Макара. Таисию допрашивали отдельно, поэтому никто не подозревал, что она – та самая наводчица.

Листовку, найденную на барже, Таисия не признала. Сказала, что памятка не из-под пера их комитета. Специально приврала так. Листовку составлял Николай.

Там же на допросе узнала, что Макар исчез. Она разозлилась. Начала обвинять полицейских в том, что теперь ей грозит опасность.

На регулярную встречу комитетчиков, назначенную вечером, Таисия пришла одна.

Её злость выплёскивалась через край.

«Какая скотина предупредила всех? – думала она. – Неужели меня раскрыли. А как же Николай? Он тоже всё узнал? Почему не нашёл меня? Получается, все в комитете предупреждены об облаве, а я нет? И Зоя тоже хороша, наверняка от Янека узнала, что не состоится собрание, но мне никто, никто из них ничего не передал!»

Таисия металась из стороны в сторону, оглядывалась, рыскала глазами, надеясь увидеть знакомых. Думала о том, что могла перепутать время, день. Но нет… Не перепутала… Помнила хорошо. Через час после назначенного собрания должна была начаться облава.

По договорённости она беспрепятственно сбежала бы с Николаем. А судьба остальных не интересовала предательницу. Тайга мечтала, что уговорит любимого во время бегства покинуть город и начать жить вместе. Понимала, что родительского благословения ему не дождаться. А хотелось семейного счастья, любви.

Всё время пыталась забыть о прошлом, стереть из памяти и замужество, и ребёнка. Но воспоминания часто беспокоили её. Иногда жалела, что так и не увидела рождённого малыша, что приходится обманывать Николая. Боялась, что за новое венчание Бог накажет. Но гнала, гнала от себя эти мысли.

Стала замечать, как к зданию подтягиваются дружинники. Побрела медленно, уходить быстро боялась, не привлекала внимания на себя.

Решила сходить к Николаю домой. Каким было её удивление, когда соседка сказала, что её возлюбленный с отцом спешно уехали из города.

– Собирались быстро, торопились. Ночью ещё сгинули, перебудили всех. Прохор Николаевич так кричал, так кричал! С виду спокойный человек, а тут разошёлся, будто бес в него вселился, – шёпотом поведала Таисии соседка Николая. – Я украдкой крестилась, Боженьке молилась, чтобы Прохоровское зло ушло побыстрее. Ан нет, не помогло. А Колька-то ехать не хотел, так отец его побил маленько. Такой человек степенный и тихий, а на сына взрослого руку поднял. Поговаривают, что Николай натворил что-то, вот отец и решил его перевоспитать.

Таисия слушала, нервно теребила рукав платья. Сердце выпрыгивало из груди. Она кивнула соседке и пошла.

Услышала, как та крикнула вслед:

– Ты имя своё скажи, как вернутся, передам, что приходили к ним.

Но Таисия только покачала головой и, не обернувшись, продолжила идти.

«Что же я наделала, неужели не увижу больше Коленьку?» – слёзы текли по щекам.

Вспомнился день, когда полицейский в порту задержал Таисию и попросил показать содержимое сумки. Девушка бросилась бежать, но страж порядка быстро её настиг. Заломил руки, отвёл в участок. Начался допрос. За наводку Тайге обещали свободу. А она выпросила её не только для себя, но и для Николая. Сдала всех. Долгое время ходила на собрания и каждый раз ждала, когда их задержат, но облавы не было.

Время от времени Тайгу вызывали в участок, и она отчитывалась обо всём, что происходило в комитете. Ей приказали не прекращать свою деятельность, а продолжать раздавать листовки. За ней в это время следили полицейские, вычисляли тех, кто с интересом брал листовки. А пару недель назад за свободу Николая она начала ублажать тех, у кого была на крючке.

* * *

Прошло три дня. Григорий Филиппович так и не вернулся. Евдокия Степановна продолжала запирать Зою перед уходом на работу. Девушка изнывала от своего узничества.

В дверь постучали.

– Кто там? – спросила Зоя.

– Открывай, это я, Таисия!

Зою затрясло. Она промолчала.

– Ну что, подруга, открывай уже! – повторила Тайга весёлым и требовательным голосом.

– Я заперта, – сказала Зоя, найдя в себе силы на ответ.

– Да ты что? Как так заперта? Неужели про твоего Янека уже все знают? Из-за него, небось, дома сидишь? – язвительно произнесла Таисия.

Зоя почувствовала этот неприятный тон, он словно прошёл сквозь неё. Решила взять себя в руки и не раскрывать все карты.

Засмеялась, ответила весело:

– Да это случайно так получилось, я ключи потеряла, а мачеха на работу ушла и закрыла. Вот и ожидаю её теперь.

– Ну-ну, – произнесла с той стороны двери Тайга, – ладно, сиди за своей решёткой, завтра зайду.

Зоя начала придумывать, как ей всё-таки выбраться из квартиры.

Вдруг услышала опять стук. Прислушалась.

– Это я, Галя, – произнесла соседка.

Зоя оторопела.

«Что же за день сегодня такой? – подумала она. – Вся нечисть ко мне лезет».

– Прости меня, – послышалось за дверью, – я тебе помочь хочу. У меня есть знакомый мастер. Вечером зайду, подкину воск. Ты отпечаток снимешь, я завтра ключами тебя открою.

Зоя не верила в то, что слышала. Отвечать Гале не стала. Решила, что дождётся вечера, а там определится, как быть дальше.

Когда перед глазами замаячила свобода, стало намного легче. Постоянные думы о брате, Янеке, отце всё равно не давали покоя, но свобода была теперь милее всего.

Галина не обманула. Вечером пришла за солью, протянула кусок воска. Заговорила Евдокию Степановну, а Зоя успела сделать слепок. Отдала бывшей подруге.

Всю ночь не спала, ругала себя за то, что опять доверилась Галине.

На следующий день Зоя ждала, когда наконец-то Галя откроет её. Подруга пришла после обеда, отперла дверь, сунула ключ Зое в руки.

– Держи, беги куда надо. Но только завтра. Евдокия Степановна скоро дома будет, мне матушка сказала. А завтра у них долгий день, поздно вернутся.

– Спасибо, – поблагодарила Зоя и сжала в руке ключ.

Галя вышла. Улыбнулась ехидно. Зоя этого не заметила.

В кармане у Гали прятался ещё один дубликат.

Сон к Зое опять не шёл. Она лежала в кровати и пыталась представить рядом с собой Янека. Хотелось побыть в тишине, но Евдокия Степановна после визита полицейских тоже не спала ночами. Молилась. Ночи напролёт стояла перед иконами, Зоя присоединялась к ней.

Евдокия Степановна голосила громко, повторяя и повторяя: «Отче наш…» и другие молитвы. Мачеха проговаривала слова быстро, как скороговорки, до Зои только иногда долетали: Макар, Григорий, Зоя…

На работе Евдокии Степановне подтвердили, что Григория Филипповича отправили в командировку. Куда и насколько ей не сказали. Новость о том, что Макар пропал без вести, облетела весь порт. Молва дошла и до мельниц.

Все знакомые и незнакомые, встречавшиеся на пути Евдокии, высказывали своё сожаление и соболезнования. Евдокия отмахивалась, уходила от разговора. Возмущалась:

– Что же вы безбожники мальчишку на тот свет отправляете? Не нашли, значит, живой. Чего зря языками чешете?

Но люди не успокаивались, судачили, сплетничали. Потом стали жалеть Григория.

– Как же так? Сын пропал, а отец и не ведает, – говорил один.

– Так передали! Наверняка сына потерял, скрывать-то зачем, – предполагал другой.

– Да знает уже Григорий, вчера слышал, что передали ему, а он от неожиданности механизм на мельнице сломал да напился опять. Скоро главного наладчика выбирать будут, – утверждал третий.

До Евдокии доносились все слухи. А она ждала. Верила, что вернётся и Макар, и Григорий, и заживёт семья как прежде. Поэтому пресекала все разговоры и сплетни грубостью и криками.

Зоя встала с кровати сразу после ухода мачехи.

Оделась, нащупала в кармане платья заветный ключ. Металл холодком обдал ладонь, а потом согрелся. И как будто попросился в замочную скважину.

На улице глубоко вдохнула, почувствовала запах реки, рыбы, дыма.

На дворе стояла ранняя осень. С момента последней встречи с Янеком прошло уже две недели. Сердце ныло, просило объятий и поцелуев, но где искать любимого, Зоя не знала.

Спустилась к реке, намочила руки, тоскливо проводила взглядом отплывающую баржу. Пыталась на ней представить себя и Янека, но не смогла. Теперь уже побег казался чем-то недостижимым. Тоска по любимому с каждым днём превращалась в ноющую боль. От мыслей, что больше не увидит его, становилось плохо, бросало в жар. Не могла поверить, гнала от себя эти думы.

Вдруг почувствовала, как чья-то рука легла на её плечо. Резко повернулась. Это была пани Анна.

* * *

Григорий Филиппович, как только отправил Зою домой после всего услышанного, пулей полетел к начальнику. Ворвался в кабинет, поклонился, потом опустился на колени, сказал:

– Пётр Елпидифорович, мне требуется ваша помощь.

Парамонов удивлённо посмотрел на Григория, помолчал. Жестом показал, что нужно подняться с колен.

– Сын в беде, – почти шёпотом произнёс Григорий.

Опять тишина. Удивление с лица начальника не исчезало, казалось, он ещё не успел сообразить, что нужно Григорию. А потом резко дёрнулся, подошёл к подчинённому.

– Что случилось?

Григорий решил, что скрывать правду нет смысла, и сообщил Парамонову обо всём, что узнал от Зои. Рассказывал заикаясь. Сбивался. Начинал заново. Ему и самому не верилось в то, о чём поведала дочь.

Начальник выслушал, вызвал к себе помощника. Что-то нашептал ему, тот скрылся.

Григорий продолжал дрожать.

– Где сейчас сын? – спросил Пётр Елпидифорович.

– В рейсе, прибудет завтра, – ответил Григорий.

– Знаешь, что я должен сделать сейчас? – строго произнёс Парамонов. – Вызвать полицейских.

Григорий Филиппович опять упал на колени.

– Встань, – услышал он и нехотя поднялся.

Снова воцарилось молчание. Потом начальник произнёс:

– Тебя переправят сейчас к сыну, заберёшь его с баржи. Капитану передашь мою записку. Но учти, Григорий, ты теперь у меня начеку! Чуть что, всю твою семью сдам с потрохами.

– Там ещё Прохора сын замешан, – как-то жалобно заскулил Григорий.

Начальник со всей силы ударил кулаком по столу.

– Да вы там что, все с ума выжили? Или ты тоже засланный, проверить меня хотите? На кой чёрт дети туда полезли? Заняться нечем? Так все же при работе! Никаких больше выходных! Пусть пашут с утра до утра, чтобы дурь из голов выбить.

– Я своего в Саратов отправлю, боюсь я, Пётр Елпидифорович! Макар вроде как председатель там, – Григорий опять опустил виновато голову. – Ему лучше больше тут не появляться.

– Даю тебе неделю, – Парамонов заорал во всё горло. – Если не успеешь, найду другого наладчика, а тебя сдам с потрохами. Так и знай. Вон отсюда!

Григорий выбежал из кабинета, его уже ждал провожатый.

На лодке плыли недолго. Баржа стояла на якоре в двух часах от города.

Как только добрались, подали сигнал. Капитан вышел к прибывшим. Выслушал, прочитал письмо. Без лишних слов послал дежурного за Макаром. Сонный юноша ничего не понимал, увидев отца, удивился. Григорий Филиппович старался держать себя в руках, не кричал и не выяснял отношения. Решил повременить.

Отплыли быстро. Теперь предстояло добраться до Саратова.

Макар слушал отца и не верил своим ушам. Всегда считал Таисию преданной комитету. Когда стал председателем, поручал ей ответственные задания.

Ему нравилось то, что Тайга независимая, любящая свободу девушка. Она рьяно защищала свои интересы, её речи были пламенными и горячими. Тайная любовь Макара к Таисии жила в сердце давно. Но парню было больно смотреть на то, как вольно ведёт себя Тайга.

Он желал оказаться на месте Николая, завидовал, что девушка выбрала именно его. Держался изо всех сил, когда она была рядом. Пожимал ей руку не суровой хваткой, как всем остальным, а вкладывал в рукопожатие всю свою любовь. Поэтому ладонь Таисии нежно выскальзывала из его рук.

Догадывалась ли она? Возможно. Должна была чувствовать эти искры, пробивающие ладонь. Макар всё время гадал, думал, как проявить себя. Всячески поддерживал инициативы Тайги. Был уверен, что со стороны никто ничего не замечает, только она – свободная и распущенная Таисия: героиня его снов и глубокая заноза в сердце.

Григорий Филиппович всё рассказал Макару и замолчал. Смотрел пристально на сына.

А Макар боялся поднять голову. Было стыдно за то, что отец пришёл выручать рослого мужика, который и сам уже может позаботиться о себе.

Как щенка его вытащили за шкирку, бросили в лодку и увезли против воли. Макар злился, но в глаза отцу не смотрел. Думал, что же могло случиться с остальными, беспокоился о Зое.

«А что, если Янека арестуют? Зоя же не выдержит этого, – размышлял он. – Как же остальные? Неужели Тайга и Николая своего выдала?»

Григорий Филиппович нарушил молчание.

– Макар, – сказал он добрым, ласковым голосом, – тебе плохо живётся?

Сын вспомнил, что такой голос был у отца только в те годы, когда мать была жива. Он на мгновение почувствовал себя ребёнком. Словно ощутил прикосновение ласковых маминых рук. Смахнул слезу, украдкой взглянул на отца: «Не видит ли?»

И почувствовал, как тот гладит его руку. Шершавая ладонь двигалась от локтя до кончиков пальцев сначала медленно, а потом скорость увеличилась, и дошло до того, что Макар почувствовал сильную боль. Попытался освободиться, но Григорий крепко сжал запястье, пробухтел:

– Молчишь…

Макар вздрогнул, дёрнул руку ещё раз. Отец схватил вторую.

– Молчишь, гадёныш! Решил в войну поиграть? Ну поиграй, поиграй! Плохо тебе живётся, да? На царя в обиде? Я всю жизнь вот этими вот руками строил и чинил. Ни разу мне царь дорогу не перешёл! Потому что я трудился на благо своей семьи! Чтобы быть сытым, нужно встать и пойти работать! А у вас, видимо, работы мало, раз есть время листовки эти чёртовы составлять и читать.

Григорий отпустил руки сына. Сжал ладони в кулаки, ударил ими сильно о борт лодки. Видимо стесал кожу, взвизгнул и заорал во всё горло:

– Пороть вас всех надо! И тебя, и Зойку! Её вообще, неугомонную, в монастырь отправлю. Жениха-то я ей, получается, тоже непутёвого выбрал! Из твоей шайки. Хотел породниться с хорошим человеком. Что я ему скажу? Хотя мы с ним оба теперь под прицелом. С нас три шкуры сдерут, если что-то случится. Славное семейство получится: революционер и революционерка.

Макар впервые посмотрел на отца. Пронзительный, метающий искры взгляд Григория Филипповича словно обжигал кожу на лице сына. Юноша почувствовал, как пылают щёки, как от этого жара ощущается сильное покалывание щетины. Стало казаться, что небритые волоски впиваются в кожу, проникают всё глубже. Будто как и сам Макар хотят скрыться от этого страшного взгляда.

– Ты зачем Зою потащил на собрания? – продолжал орать отец.

Макар уже не мог отвести взгляд, глаза не слушались, они были прикованы к Григорию Филипповичу.

– Кто он? – поинтересовался Макар тихо.

Но отец, видимо, не услышал и продолжал:

– Опозорил ты, Макар, и память своей матери, и сестру, и себя. Не меня! На себя клеймо поставил! Я человек уважаемый! А вот ты начал жить не так, как нужно.

– Кто он? – Макар спросил громче, чтобы отец услышал его.

Григорий Филиппович замолчал. Уставился на сына и произнёс:

– Подал голос, сучонок. Он дружок твой революционный – Николай.

Слова отца так сильно резанули по сердцу, что Макар почувствовал жгучую боль. Схватил рукой кожу на груди, потянул с силой. Пытался оторвать кусок от себя, чтобы вынуть то, что горит сейчас огнём.

– Не может быть, – прошептал он. Замотал головой, не веря в то, что сейчас услышал.

Глава 5

– Здравствуйте, пани Анна, – смущённо поприветствовала Зоя подошедшую женщину.

Встреча с портнихой была для неё полной неожиданностью.

– Здравствуй, Зоя, – ласково ответила пани. – Прости, что побеспокоила тебя. Была здесь по делам, а потом решила в Дону руки помочить. Утро сегодня такое прекрасное, посмотри на восход! Осенью это большая редкость. Дышится-то как хорошо. Видишь, круги вокруг солнца? Завтра разгуляется непогода. Если ты не торопишься, посиди со мной.

– Хорошо, – согласилась Зоя.

– Как поживает твой жених? – спросила пани Анна.

– Не знаю, – Зоя пожала плечами и встала. – Извините, я пойду, мне пора домой.

– Нет-нет, я не настаиваю на откровенности, обещаю, спрашивать не буду. Bez ciekawości nie ma mądrości (Без любопытства нет мудрости). Я же хотела тебе помочь. Советы не даются без знания ситуации.

Но Зоя молчала. Ей было как-то не по себе. Пани Анна задела за живое. Беспокойство не утихало, а вопрос пани ещё больше усилил его.

– Я давно не видела его, и даже не знаю, жив Янек или нет, – слёзы полились из глаз Зои. Но она быстро вытерла их.

Пани Анна смотрела на девушку ласково.

– Неужели ты так сильно любишь его?

– Очень, – ответила Зоя и опустила глаза, – так сильно, что хотела отдаться ему.

Зоя замолчала, залилась краской.

– Продолжай, – попросила портниха, – не нужно стыдиться своих мыслей.

– Он отругал меня, сказал, что только после венчания я стану его навеки. Наверное, не приходит из-за того, что я так повела себя.

«Как правильно я воспитала Янека, – подумала пани Анна с гордостью. – Не я, мы! Густав, ты был бы счастлив, узнав, что наш мальчик может так любить! Как ты был прав!»

Пани тяжело вздохнула. Ей хотелось рассказать Зое, что Янек в порядке, но уволился с порта. И пока сидит дома, не может выйти на улицу. Но боялась спугнуть Зою страшным словом «революционер». Когда Янек признался матери, что ходит на собрания и борется за свободу, а за это его могут поймать, пани Анна упала в обморок. Пришедший врач прописал успокоительное и лежачий режим. Несколько дней пани была в бреду. Она обвиняла Янека в убийстве отца. Просила, чтобы сын сделал то же самое с ней.

Янек успокаивал мать, насильно давал ей лекарства. Пел её любимые песни, но пани продолжала смотреть на сына ненавистным взглядом.

А однажды утром она проснулась в хорошем настроении. Улыбнулась Янеку. Как будто ничего и не было. Сразу стала наводить порядок. Сын помогал.

Испекла пироги, раздала соседям, чтобы помянули Густава. И больше не спрашивала у Янека про его движение. Общалась с сыном как и прежде. Всё меньше говорила на польском. Если начинала, то сразу вспоминала Густава, и чтобы не тревожить сердце, переходила на русский.

Янек продолжал предлагать матери переехать в Польшу, но она отказалась и попросила больше не поднимать эту тему.

Янек был задумчив. Сейчас по его взгляду пани не могла прочесть ничего. А раньше, когда сын был младше, она любила разгадывать то, что тревожило её родного мальчика. А когда все внутренние противоречия сына были разрешены мудрыми советами матери, Янек садился к ней близко-близко, обнимал, а она ему шептала:

– Береги свою мать и жену как мать и свою дочь как мать. Не рви чужие лепестки. Счастья это не принесёт. Только тем, что Господом сотворено для тебя и разрешено им для тебя, можешь пользоваться. Это будет и дружба, и любовь, и ненависть, и злоба. Ты должен уметь отличать хорошее от плохого, поэтому береги мать, она раскроет все тайны.

Янек слушал, кивал, впитывал все материнские слова, как земля небесную влагу после долгой засухи, и его сердце наполнялось любовью к матери и Богу. А потом в сердце поселилась Зоя и отодвинула мать и Бога на второй план. Но любовь к Зое грела его сильнее, жарче.

А когда девушка надела откровенное платье, Янек мгновенно вспомнил материнские слова и отступил. Гордился собой, хвалил, что смог устоять перед искушением. Предполагал, что это Бог проверял, насколько Янек усвоил материнский урок.

О Зое пани Анна не спрашивала, боялась затронуть слишком личное и испортить отношения. Она после признания сына через силу взяла себя в руки. К ней во снах являлся Густав и умолял простить Янека, остаться с ним в хороших отношениях, любить его живым. И пани прислушалась.

Проснувшись как-то утром, она решила всё изменить. Поначалу хотела сразу поговорить о Зое, но остановила себя. Янек был теперь другим. Раньше у пани были возможности заглянуть Янеку в душу и подсказать верное решение. Но теперь всё изменилось. Может быть сердце сына очерствело, стало безразличным ко всему. Всё предстояло выяснить, и как раз для этого судьба подарила много времени, так как сын теперь сидел дома.

Но девушка, так сильно полюбившая Янека, не давала ей покоя. И сегодня, встретив Зою на причале, пани Анна решила, что поможет влюблённым. Сделает всё, что будет в её силах. Даже если придётся переступить через свою гордость. Она уже подумывала обратиться официально к Зоиным родителям и начала наводить о них справки.

– Зоя, Золо́то, – произнесла пани Анна. – Я хочу сказать, что если твой любимый остановил тебя, не позволил сделать необдуманный шаг, не окунул в пропасть грехов, то ты должна благодарить его.

От слова «Золо́то» у Зои забилось сердце. Янек часто называл её так. И Зое показалось, что пани Анна произнесла это голосом Янека, с такой же нежностью и интонацией.

Девушка даже оглянулась, вдруг это не портниха сказала, а рядом стоит он, произносит дорогие сердцу слова.

Но Янека не было, и Зое стало ещё грустнее, а пани продолжала:

– Не обижайся на него, возможно, его воспитание не позволяет идти против правил. Прими это как знамение, как совет Господа.

– Я приняла, спасибо, – сказала Зоя отрешённо. – Мне пора домой. До свидания, пани Анна.

Портниха кивнула, долго смотрела вслед Зое. Несколько раз порывалась остановить её, крикнуть, что с её любимым всё в порядке, но сдержалась. Она действительно не могла сейчас понять, любит Янек Зою, или уже разлюбил. А калечить юное девичье сердце пани Анна не стала.

Побыла на причале ещё немного и засобиралась домой с целью заглянуть в душу сына и помочь, помочь…

* * *

Галя была начеку. Как только Зоя вышла, она, оглядевшись по сторонам, быстро отперла дверь в квартиру Кирьяновых и тихонько проникла внутрь. Открыла сундук с вещами Евдокии Степановны, достала халат, в который та прятала деньги. Гале этот тайник показала Зоя.

Евдокия Степановна всё сэкономленное вшивала в халат. Зоя как-то застала мачеху за этим занятием, сделала вид, что ничего не увидела. А сама взяла на заметку, тем более в случае побега эти деньги очень пригодились бы.

Сдуру рассказала Гальке, а у той глаза загорелись. Вот она сегодня и проникла на чужую территорию. Отпорола иглой подкладку халата, пролезла своей худенькой рукой, схватила кипу денег. Вытащила аккуратно, зашила. Положила халат на место, закрыла сундук, а украденное сунула за пазуху и вышла. Повезло, что в коридоре никого не было.

Гале понадобились деньги для входа в тайное ночное общество, где обсуждали свободу и борьбу за свои права. За вход и членство в этом обществе нужно было заплатить. Накопления родителей трогать не стала, они каждый день пересчитывали свои богатства. А в случае кражи из квартиры Кирьяновых на неё никто и не подумал бы. Вот Галя и осуществила свою задумку. Быстро переоделась, вышла на улицу. Теперь нужно было найти того, кто обещал помочь. Но в условленном месте никого не было. Договаривались встречаться каждый чётный день с 11 до 12 по полудню.

– Обманул, видимо, – с досадой произнесла Галя. Побрела домой и вдруг увидела Таисию. Подняла голову, выпрямила спину и важно прошла мимо.

Таисия от такой напыщенности расхохоталась до слёз.

* * *

В голове у Макара до сих пор не вязалось то, что Николай женится на Зое. Хотя замужество освободило бы Таисию. Появилась маленькая надежда на то, что она обратит внимание на Макара. Но сама по себе ситуация не устраивала юношу. Зоя была знакома с Николаем, но не знала, что он выбран для неё.

«А Янек? Как он к этому отнесётся?» – много вопросов задавал себе Макар.

Отец и сын больше не разговаривали. Добрались до Саратова. Григорий Филиппович по старым связям за один день устроил сына на мельницу. Сходили на могилу к Марии. Долго сидели, каждый думал о своём.

Макар мысленно просил мать помочь ему и Зое. А Григорий Филиппович жалел, что Мария ушла и не забрала его с собой.

Брату Зои выделили комнату в общежитии. На прощание отец похлопал сына по плечу, произнёс:

– Ты прости меня. Знаю, что в обиде. Но я шкуру твою спас не только из-за любви к тебе. Я за себя боюсь больше всего и за Евдокию. Ты молодой, Зоя ещё девчонка. У вас вся жизнь впереди, а я как осенний листок, если упаду, то растопчут, раздавят и следа не останется. А вам ещё жить и жить. Сил и здоровья хватит на всё. Работай, сынок. Трудись. Выбей из головы всю революцию.

И не возвращайся больше в Ростов. Ищи себе здесь жену, рожайте детей. Пиши письма. Я буду рад узнать, как складываются твои дела. Прощай, Макар!

Сын ничего не ответил отцу. Посмотрел на него пристально. Хотел сказать спасибо, обнять, уткнуться носом в его плечо, поведать о любви к Таисии, попросить, чтобы не выдавал Зою за Николая, но молчал.

Обида была выше, шире всех остальных переживаний. Она охватывала его всего, заставляла злиться на отца, ненавидеть его.

А маленький мальчик внутри рвал обиженные струны, просился на свободу, кричал что есть силы. Но голос его тоненький, писклявый не мог прорваться через плотно сомкнутые губы.

Григорий Филиппович терпеливо ждал, наверное, чувствовал, что борется сейчас Макар со своими переживаниями. Ждал того, кто победит: маленький мальчик или упрямый мужчина. Победил второй. Отец махнул правой рукой, левую положил на грудь, слегка поклонился и вышел вон.

Макар не пошевелился.

Решил, что вернётся в Ростов. Продолжит своё дело, соберёт собрание и докажет всем, что Тайга не предатель и это ошибка. И пусть любимая по-прежнему будет с Николаем, но в одном городе. А сам Макар сможет опять приветствовать Таисию за руку, чувствовать тепло, смотреть в родные глаза. А вдруг она разлюбит Николая?

Макар присел на свою кровать. Не заметил, как свечерело. Соседи по комнате стали возвращаться с работы. Пришлось знакомиться со всеми, а хотелось сбежать прямо сейчас из этого общежития.

Было неприятно пожимать руки незнакомым людям, не хотелось завтра с утра вставать на работу, но Макар терпел, вежливо улыбался, кивал, даже что-то рассказывал о своей прошлой жизни.

Подумал про себя, что если не получится вернуться быстро, то прощупает почву здесь и организует свою ячейку. Примыкать к уже существующей ему не хотелось. Нравилось председательствовать, а здесь такое повышение не светило.

* * *

У пани Анны в городе было ещё одно дело. Она хотела финансово отблагодарить друга семьи Германа. Тот вызвал как-то Анну к себе. Сказал, что у него информация о незаконной деятельности Янека. Анна слушала внимательно, но не верила. Как ни пытался убедить её Герман, она была спокойна и уравновешена.

– Анечка, ну вот посмотри, у меня документы на его задержание, отдам куда нужно, и не увидишь ты своего сына. Поговори с ним, я дам делу ход, но без Янека. Не могу я ради памяти Густава. Ведь попадётся парень ещё раз, и всё! Имя отца опозорит, тебя доведёт.

– Говори что хочешь, Герман! Я не верю. Янек не мог так поступить. Ты доказываешь, что Густав от рук сына погиб? Не-е-ет, Янек не мог. Это ошибка. Ты же знаешь, Герман, как такие ошибки случаются. Не мне тебе объяснять.

И пани Анна ушла, а когда Янек во всём признался, то стало очень стыдно перед Германом. Тот по старой дружбе хода делу не дал. Протоколы всех участников лежали у него. Герман пытался найти время, чтобы поговорить с Янеком лично, объясниться, понять, насколько серьёзна эта организация.

Но пока не мог выделить свободной минуты. Досье на такие сборища приносили ежедневно. Он быстро их обрабатывал и отправлял на места, а там уже патрульные ловили кого нужно. А папка с именем сына друга лежала пока в сейфе и никуда не отправлялась.

Для отвода глаз допросили семью председателя ячейки Макара Кирьянова. И ждали ответа сверху. А верх, то есть Герман, приказ отдавать не торопился.

Пани Анна знала, что это заслуга Германа, вот и взяла накопленные средства, чтобы отблагодарить.

Но Герман отказался брать деньги. Он сказал Анне, что готов вытаскивать Янека из любой беды как родного сына, так как своих детей у него нет, и заботиться не о ком. А хочется толкового человека по пути верному направить.

Пани Анна смотрела на Германа с благодарностью. Перед ней стоял высокий, метра два ростом, мужчина. Рядом с ним Анна казалась маленькой девочкой. Она впервые после ухода мужа почувствовала себя защищённой.

Заметила, что Герман смотрит на неё так мечтательно, как раньше себе не позволял.

Догадалась, что мужчина хочет выразить взглядом свою давнюю любовь, о которой Густав не знал и даже не догадывался. А Анна знала. Ей льстила любовь другого мужчины.

Когда-то Герман был женат, но потом остался один. О причинах не говорил, эта тема всегда была под запретом. Анна не понимала тех, кто настойчиво расспрашивал Германа о личном. Ей, воспитанной в культурной семье, были чужды нападки ради сплетен.

Когда Густав и Анна переехали в Ростов, Герман сразу стал вхож в их дом. Пани нравился чистый польский говор друга мужа. Она могла часами беседовать с ним на родном языке и получала от этого невероятное удовольствие.

Однажды Герман позволил себе вольность.

В отсутствие Густава взял руку Анны в свою и так посмотрел на неё, что та поняла всё без слов. С тех пор чувствовала жар от Германа, но никто этого не замечал. Так и жили.

Но сегодня, после встречи с Зоей, пани Анна почему-то вспомнила про чувства Германа ещё до того, как пришла к нему. И решила ему подыграть. Ей хотелось этого.

А Герман сегодня не стеснялся своего взгляда. Никто их не видел. Анна подошла к нему близко, и не смотря ему в глаза, прижалась к груди. Почувствовала, как на талии смыкаются дрожащие руки Германа. Мужчина наклонил голову и губами прикоснулся к макушке Анны, прошептал на польском:

– Anna, moja ukochana! Tak długo na ciebie czekałem, kochanie! (Анна, любимая моя! Я так долго ждал тебя, родная!)

– Герман, говори по-русски, – попросила пани и прижалась к мужчине ещё сильнее.

* * *

После случайной встречи с портнихой Зоя пошла домой. Жалела, что сбежала обманным путём. Начала жалеть о том, что поддалась Галине, повелась на мнимую свободу. Было неприятно и стыдно перед Евдокией Степановной, отцом, Макаром.

– Что же я делаю? – размышляла Зоя. – Такая сложная сейчас ситуация, а я сбежала. Обманула всех. Вот же не подумала. А Галька-то опять всё разболтает. Скажет мачехе, что я уходила. Что будет тогда? Отец заставит Евдокию уволиться с работы и сидеть со мной. А я не хочу нянек! Хочу ходить туда, куда мне нужно!

Внутри Зои всё бушевало. Она ругала себя за безответственность, но хвалила за смекалку и жажду к свободе.

Вечером мачеха вернулась домой с недобрым выражением лица.

– Знаешь, – сказала она Зое, – устала я нянчиться с тобой. Чай не младенец. Забирай свои ключи и иди на все четыре стороны.

Евдокия Степановна бросила ключи прямо в Зою, та успела увернуться.

– Пусть отец сам с тобой разбирается, – кричала мачеха. – Думаешь, я не узнала бы, что ты самовольно вышла. Где ключи взяла?

Зоя нахмурилась и молчала.

– Откуда ключи у тебя? – повторила Евдокия.

«Вот Галька, вот коза драная! Сдала всё-таки меня! Да тебя предательницу в нашем комитете засудили бы! – на этой мысли Зоя как-то запнулась. – Да уж, засудили бы… Если бы… Вон, Тайга гуляет на свободе. Всех сдала, разлучила меня с Янеком, братом, отцом».

– Да Галька мне ключи дала! Её рук дело. Маменька, не хотела я, простите меня, – запричитала Зоя. – Я вот ключи вам отдам. И больше не буду против вашей воли никуда ходить, только отцу не говорите, я же тогда Янека не увижу.

Зоя разрыдалась. Но Евдокия не унималась, схватила падчерицу за волосы и потащила к двери Галькиной квартиры.

– Значит, права была моя сменщица, что тебя видела утром. Ох, Зойка, сколько же ты крови выпила из меня и отца. Сколько выпьешь ещё, неугомонная? Быстрее бы Гриша вернулся и выпихнул тебя замуж. Сил моих больше нет. Ещё и виноватой останусь. Надо оно мне? Не за своих детей печься, а? – орала Евдокия.

Другие соседи между тем начали любопытно выглядывать из своих комнат.

«Значит, не Галька меня сдала», – мелькнула в голове у Зои мысль. Но было уже поздно.

Мачеха больно тащила за волосы, Зоя упиралась, кричала. Но когда услышала, что за дверью скулит Галина, успокоилась, прислушалась. Впрочем, мачеха шла напролом. Без стука ворвалась к соседям, оттолкнула Зою от себя.

Перед глазами была следующая картина: Галя сидела на полу, вокруг неё ползал на коленях отец и сбривал её волосы. Девушка скулила, выла, качалась из стороны в сторону. Неподалёку сидела на стуле Алия, мать Галины. В одной руке у неё был ключ, в другой деньги.

– Вот ещё одну привели, – зло проговорил Галькин отец. – У нас сегодня бесплатная стрижка.

Он встал на ноги и с бритвой бросился на Зою.

– Не тронь, – заорала на него Евдокия Степановна. – Свою воспитывай, мою не тронь, я сама с ней разберусь. Если нужно будет, побрею и без тебя.

Отец Гальки оторопел от оглушительного крика Евдокии и отступил от Зои. Направился к своей дочке, опять начал ползать кругами, сбривая пропущенные пучки волос.

Глаза Галины были пустыми, без слёз. Зоя обратила внимание на то, что брови ей тоже сбрили.

Алия встала со стула, подошла к Евдокии, протянула ключи и деньги, громко сказала:

– Это ваше, – и опустила голову.

Евдокия, ничего не понимая, вопросительно взглянула на соседку.

Но та продолжала стоять с опущенной головой.

Мачеха Зои оглядывалась по сторонам в надежде увидеть ещё кого-то, кто сможет объяснить ей, что всё-таки произошло.

Евдокия перевела взгляд с Алии на Галину.

Сердце сжалось от её вида.

«Неплохая ведь девчонка, – подумала про себя Евдокия. – А я так нечестно её использовала. Эх, Евдокия, Евдокия, дура ты старая, а всё играешь в сыщиков. Ищешь, приглядываешься, кто, кому и что передал. Стыдно должно быть. Вот что теперь этой девчонке делать без волос и бровей? Замуж не отдадут, доучиться не пустят, монастырь её с турецкой верой не примет. Будет сидеть дома, пока с ума не сойдёт. Ох, как бы не докатиться до такого и Зойке жизнь не испортить».

Евдокия стала успокаиваться, взглянула на Зою, та была белее стены. Не сводила с подруги глаз.

Галя в одном и том же положении и с тем же выражением лица продолжала выть.

Евдокия Степановна обратилась к Алие:

– Алия, ну рассказывай, зачем мне деньги и откуда у вас наш ключ.

– Твои это деньги, Дуся.

Евдокия так удивилась, что глаза расширились ещё больше, а брови поползли вверх.

– Интересно. А откуда ж они у вас взялись-то? Я вроде в долг не давала.

– Галя украла.

Евдокия пулей вылетела из квартиры соседей, побежала в свою, дёрнула со всей силы крышку комода, да так, что крышка отвалилась. Схватила халат. Рванула его со всей силы в том месте, где подкладка была пришита к основной ткани. Засунула руку в образовавшееся отверстие. Сердце забилось сильно. «Пусто, – пронеслось в голове. – Обокрали!»

Евдокия сунула туда деньги, которые отдала Алия, схватила иголку, стала судорожно зашивать. Потом распорола опять, пересчитала. Всё до копеечки было на месте, но она пересчитала несколько раз, потом опять зашила.

А Зоя была у соседей.

Алия заунывно рассказывала историю о том, что Галя завладела чужим ключом, проникла в дом и украла все накопления.

Пачку денег и ключи случайно заметила мать Гали за уборкой. Поначалу пересчитала все свои накопления, там всё было на месте, а потом начала допытывать дочь, но та врала, говорила, что впервые видит эти деньги. А когда за допрос взялся отец, Галя призналась.

Отец мгновенно схватит бритву, усадил насильно на пол и начал сбривать косы одну за другой.

Алия молчала. Не перечила из-за страха, что муж осудит её воспитание. Да и сама ещё не оправилась от шока. Не могла поверить, что её дочь – воровка.

Евдокия Степановна в который раз зашивала и распарывала халат, потом дрожащими руками вытащила деньги, надела рабочий фартук и положила сбережения во внутренний карман, застегнула на пуговицу. Начала причитать:

– Как же все охочи до чужого добра! Ох, Галька, турецкая морда, как же она нашла мои сбережения? Неужто пока с Зойкой книги читали, она шарилась тут по вещам? А ключи?

Евдокия Степановна заметила у себя в руке ключи.

– Так вот в чём дело, пока Зойка шлялась, Галька с обыском нагрянула. Вот поделом ей теперь, будет знать, как воровать и против воли родителей идти.

Божечки, лишь бы Гриша не узнал об этом, а то вдруг взбредёт в голову и Зойку обрить. А если и взбредёт, лягу перед ним, пусть меня бреет. Кто же её лысую замуж-то возьмёт? Ни один приличный жених не глянет, да и зачем душу девчонке калечить.

Мне волосы уже не нужны, а ей пригодятся. Это моя вина. Не справилась с воспитанием, давала волю вопреки наказам мужа.

Вот пусть теперь Зоя смотрит на Гальку и думает. Может и придёт что-то дельное в голову. Не всё же время на свиданки бегать, пора бы уже о труде подумать. Вся их дурость от безделья.

Да вот Гриша и слушать не хочет о работе. А если некуда силу девать? Так может в нужное русло направить? Начнёт трудиться и не будет времени на всякую ерунду.

Евдокия разговаривала сама с собой. А потом легла на кровать, укуталась одеялом, и сон очень быстро сморил её. Этому сну не мешало ни выпрыгивающее сердце, ни крики соседей. Сон укутывал Евдокию Степановну мягким покрывалом. Бережно закрыл глаза, успокоил сердце.

А Зоя, рассматривая, как отец Семён бреет Галю, всё ждала, что мачеха вернётся за ней.

Когда Семён закончил сбривать дочкины волосы, он принялся за свои. А потом остановился и зло шикнул жене:

– Ты тоже готовься, мы с тобой оба виноваты. Все будем лысыми ходить. Мозги проветрятся и начнут думать.

– Не-е-е-ет, – вертела головой Алия. – Попробуй только тронуть меня!

Зоя не стала дожидаться семейных разборок, вышла тихонько из комнаты. Никто даже не посмотрел в её сторону, видимо, каждый был занят своими переживаниями настолько, что глазеющие соседи не смущали их.

– Да тебя никто спрашивать не будет! – услышала Зоя крик.

Она в это время уже подходила к своей двери.

Галькин отец орал, угрожал жене. Всполошились, конечно, все соседи. Самые любопытные стояли в дверях и смотрели, как отец сбривал волосы дочке, потом себе.

Когда дело дошло до жены, она выбежала из комнаты, крикнула громко:

– Остановите его, прошу!

И, пробиваясь через любопытных и галдевших соседей, выскочила на улицу. Ей навстречу уже бежали трое стражей порядка. Видимо, кто-то вызвал полицию.

Алия не стала возвращаться домой, а пошла по уже тёмной улице. Спустилась к Дону.

Полицейские с трудом связали разбушевавшегося мужчину. Он, наполовину бритый, вырывался из цепких рук служителей закона, кричал, кусался. Его забрали в участок.

Некоторые женщины помогли Галине подняться с пола. Подмели все волосы, уложили девушку на кровать. Одна из помощниц осталась сидеть рядом с Галей до прихода матери.

Соседи долго не расходились по своим комнатам.

Зоя, зайдя к себе, увидела, что мачеха спит.

На полу валялся халат, который до поступка Галины хранил все сбережения семьи Кирьяновых.

Жестокое бритьё Галины словно спустило Зою с небес на землю. Она готова была целовать мачехе и отцу ноги, лишь бы с ней не поступили так же. А ведь могли! Ещё как могли за всё, что Зоя начудила. И за Катерину, и за Янека, и за собрания, и за откровенные платья, и за то, что сбежала и выдала тайник незнакомой, по сути, девушке.

Всё это должно было быть наказуемым, но волна отцовской ярости и мести пронеслась мимо и затихла где-то. Зоя начала бояться, что мачеха проболтается отцу, и тогда точно несдобровать. А потом вспомнила, что Евдокия Степановна стала редко жаловаться на детей отцу.

Мачеха иногда говорила:

– Мне он вряд ли поверит, когда на него посмотрят две пары самых родных на свете глаз и с искренним изумлением удивятся тому, что на них наводят поклёп. И я стану плохой и злой, а отец хорошим. Гриша всегда с детьми помирится, а на меня всех собак спустит. Нет уж, Гриша, я лучше промолчу.

Зоя, не поднимая с пола халат, на цыпочках, чтобы не шуметь, дошла до своей кровати, прилегла и быстро, как мачеха уснула.

Утром проснулась, услышала какую-то оживлённую болтовню в коридоре. Приоткрыла дверь. Многие соседи толпились около Галькиной квартиры. Услышала, что говорят в толпе:

– Сбежали турецкие рожи от нас, вон, только квартиру пустой оставили, когда успели-то?

– Да она в свою Турцию, небось, умотала от такого сумасшедшего мужа.

– Как же он мог девчонку обрить? Позор теперь на весь город.

– А Зойка тоже хороша, видать, начудили вместе, а досталось одной. Евдокия её за волосы прямиком к Гальке тащила.

Все разговоры были лишь о том, что дети от безделья страдают и нужно их чем-то занять.

Днём узнали, что Алия и Галина ночью собрали необходимые вещи и решили поехать в Турцию.

Отца Галины отпустили уже утром, об этом свидетельствовали записи в журнале.

Через два дня пришла ещё одна новость: «Семёна нашли в порту с пробитой головой».

Мачеха проспала до обеда. Благо у неё был выходной. Она встала, подошла к Зое и произнесла редким ласковым голосом:

– Доброе утро, доченька!

Обняла, а девушка уткнулась мачехе в плечо и прошептала:

– Простите меня, маменька, я теперь никуда без вашего ведома не пойду, клянусь.

Евдокия покивала головой, будто и простила, и согласилась.

А после обеда домой вернулся Григорий. Уставший и без настроения. Рявкнул грубо приветствие жене и дочке. Зоя даже не расспросила о Макаре.

– Налей, – рявкнул Григорий Филиппович жене.

– Нет, Гриша, обойдёмся без этого. Хотя…

Евдокия замолчала на секунду и произнесла, тяжело вздохнув при этом:

– Макар пропал без вести.

– Дуся, помянем… – с грустью в голосе сказал Григорий Филиппович.

Евдокия Степановна так и застыла на месте. Зоя ахнула, вскрикнула и затряслась в рыданиях.

Григорий взглянул на жену и плачущую дочь и вышел из комнаты.

Мачеха ещё долго стояла в оцепенении, потом подошла к Зое, склонилась над ней, прошептала:

– Плачь, дочка, плачь.

А сама присела рядом. Слёз не было. Евдокия ждала, когда наконец-то они хлынут и из её глаз, чтобы смочить боль, которая сейчас сжимала сердце.

* * *

Григорий Филиппович вышел из дома и отправился на работу.

По пути ругал себя за то, что не сказал правду и усугубил без того напряжённую ситуацию. Но он осознавал, что боялся за Макара. Не хотел, чтобы кто-то знал о его местонахождении, даже самые близкие могли навредить. Именно сейчас, когда сын в безопасности, нужно позволить всем забыть о нём. А дальше как Бог даст. Всегда можно оправдать себя тем, что отцовское беспокойное сердце подсказало так.

Григорий вошёл в кабинет, поклонился.

– Успел, молодец, сейчас Прохор придёт, у меня к вам серьёзный разговор, – произнёс начальник.

Кирьянов присел на лавку, запрокинул голову назад. Задрожали руки, крупные слёзы покатились из глаз.

– С сыном что-то Гриша? – спросил Парамонов.

Григорий Филиппович удивился, что начальник назвал его по-простому, быстро вытер мокрые щёки. Не успел ответить, и в это время в кабинет вошёл Прохор. Поздоровался.

– Мне нужно точное местонахождение ваших детей, – начал разговор Парамонов. – Поймите меня правильно. Произойти может всё что угодно. Вам, как самым бесценным работникам я готов предоставить всю необходимую помощь.

Но бывает, что жизнь преподносит сюрпризы, поэтому мне нужны адреса. Если с вами что-то случится, я хочу оказать помощь вашим детям. Ещё один момент: этот разговор должен остаться между нами. Ни жёнам, ни детям, никому не рассказывайте об этом, так как может пострадать моя репутация.

Я не хочу, чтобы работники судачили о том, что я фактически покрываю семьи преступников. Молчать в ваших интересах. Со своей стороны я тоже обещаю полное молчание. Готов забыть обо всём, что произошло. Все сведения, переданные вами, будут храниться в моём личном сейфе. Доступ к нему имею только я, и в случае моей смерти никто не сможет прочесть зашифрованные документы.

Григорий Филиппович как-то резко вскочил с лавки и упал на колени перед начальником.

– Встань, Гриша, – сказал тот спокойным голосом. – Забудем. Завтра выходите на работу. Вот здесь напишите мне адреса.

Григорий встал, почувствовал, как тяжёлый камень скатился с его плеч к ногам. Ноги стали словно ватные, еле передвигались. Он написал адрес и новое место работы Макара.

– Мой сын вернулся вслед за мной, – произнёс Прохор. – Прошу вас выделить ему рабочее место на мельнице, при наличии оного. Буду лечить дурь трудом. Тем более скоро женю его, времени на революцию не останется.

Прохор запнулся на слове «революция», закашлялся. Ему показалось, что он сказал лишнее. Но от этих слов Парамонов почему-то рассмеялся, добродушно похлопал Григория и Прохора по плечам и жестом показал на выход.

Отцы вышли из кабинета молча, когда покинули территорию мельницы, остановились, обнялись.

– Зайдём в харчевню? Поговорим? – предложил Прохор.

– Давай, – ответил Григорий.

Мужчины расположились в дальнем углу харчевни.

А за соседним столиком сидела Таисия в обществе иностранного моряка. Тот на ломаном русском сыпал девушке комплименты, а Тайга, узнав в одном из новых посетителей отца Николая, задрожала, покраснела вся.

Стала сильно размахивать веером. Её спутник не замечал изменений, а продолжал расхваливать красоту русской девушки. А Таисия навострила уши, пересела на стул, который стоял ближе к столику Григория и Прохора.

Её охватывала злоба. Мужчины молчали. Сидели уже полчаса, ели, но ни слова не говорили друг другу. Спутник Таисии нервно дёргал её за руку, звал куда-то с собой. Она отмахивалась от него. В конце концов, моряк, махнув рукой и выругавшись по-русски, встал из-за столика и покинул харчевню.

– Гриша, нам надо дожить до весны, – наконец-то начал разговор Прохор.

– Доживём, сделаем всё, как наметили. Мы с тобой теперь в одной упряжке.

Второго мужчину Тайга не знала, о чём говорят, тоже не понимала. Стук её сердца заглушал тихие слова собеседников. Она злилась, что услышала не всё.

«Если вернулся отец Николая, значит, и сам Николай тоже? Нужно срочно с ним встретиться. Но как это сделать? Самой ходить туда опасно, уже засветилась. Нужно кого-то попросить, – думала Таисия и нервно постукивала пальцами по столу. – Зою! Я попрошу её. Если откажется, то припугну её тем, что расскажу родителям о Янеке».

Из разговора мужчин Тайга не вынесла ничего полезного для себя. Но уже то, что она вообще встретила отца Николая, подняло ей настроение и одновременно сильно взволновало.

Сердце ныло, требуя встречи с любимым. Уже больше недели она не видела его. Истосковалась вся, измучилась разными думами. Пыталась отвлечься, знакомилась с иностранными матросами в надежде найти того, кто по страсти может сравниться с Николаем. Но все посторонние мужчины даже близко не давали ей того, чего от них ждала.

Радовалась, что иностранцы не задерживались долго в порту, не искали с ней повторных встреч. А потом поняла, что искать замену бессмысленно. Николай стал таким, каким сделала его сама Таисия. И для новых отношений требовалось трудиться, а она не хотела. Видела только Николая смыслом своей жизни.

Думая об отказе Зои, пожалела, что проговорилась о своём прошлом. А это уже затрудняло задачу.

Между тем Прохор и Григорий встали, пожали друг другу руки.

Отец Зои ушёл, а отец Николая немного задержался, заказал ещё порцию горячего супа. Опустошил тарелку жадно, будто не ел несколько дней и только потом ушёл.

Таисия, конечно, не догадалась, что Прохор узнал её, поэтому почти не разговаривал с Григорием. А когда вышел на улицу, схватился за грудь, что-то там запекло, зажгло. Повалился наземь.

Кто-то забежал в харчевню, крикнул громко:

– Врачи есть? Человеку плохо!

Таисии стало любопытно, она выбежала и увидела, как несколько человек склонились над мужчиной. Подошла ближе, узнала отца Николая. Отвернулась, пошла прочь.

Что-то внутри неё боролось с хладнокровием: «Остановись, будь рядом, поможешь, это зачтётся в отношениях с Николаем!», но Тайга гнала эту мысль, без страха призналась себе, что рада такому повороту событий.

После харчевни Тайга отправилась к дому Николая. Походила вокруг, а потом решилась и вошла. Постучалась в заветную дверь. Открыл он. Встретились взглядами. Тайга шагнула в комнату.

– Где же ты была, Тая? – прошептал Николай, – Я ждал тебя! Почему ты не прислала в ответ ничего?

Но Тайга словно не слышала его, она прижалась к любимому, поцеловала. Николай обнял Таисию. Она начала стягивать с него рубаху, но юноша не позволил.

– Тая, скоро вернётся отец, нам нужно уйти в другое место.

Таисия поджала губы, сделала вид, что обиделась. О происшествии молчала. Знала, что отец сейчас точно не вернётся, но спорить и выдавать себя не стала. Отметила, однако, что Николая не осведомили о том, кто слил все данные о комитете. Одна мысль не давала ей покоя: «Кто же предупредил всех, кроме неё?»

– Пойдём ко мне, – предложила Тайга, – моя соседка сегодня на смене.

Не дожидаясь ответа, открыла дверь, вытолкнула Николая, взяла его за руку и повела в своё общежитие. Николай, словно маленький ребёнок, покорно шёл за Тайгой.

Внутри него всё бушевало, он так соскучился по Таисии, так хотел прижать к себе её стройную, желанную. В голове всё перемешалось, он остановился, привлёк девушку к себе, прижал так сильно, что она вскрикнула.

– Коля, – шептала ему Тайга, – что же ты такой нетерпеливый, мы уже почти пришли.

А сама жаждала этих объятий, представляла, что нет никого вокруг. Они одни во всём мире и вольны делать всё что угодно. Ругала про себя все правила и запреты, отсутствие свободы, навязывание стыда за любовные утехи. Винила этот мир за всё, что случилось с ней.

Николай остался у Тайги до утра. Его искали, чтобы оповестить о критическом состоянии отца, но найти не смогли.

Утром, перед уходом домой Николай повторил свой вопрос:

– Где же ты была, Тая! Я ждал тебя! Почему ты не прислала в ответ ничего?

– В ответ на что? – удивилась девушка.

– Я передавал тебе письмо через Илью. Он был у меня, когда домой влетел бешеный отец и заорал, что нас всех скоро задержат, и нужно срочно бежать. Спросил тогда у отца: «Откуда такая информация?»

Отец ответил, что кто-то из комитета сдал всех полицейским. Илья тоже это услышал. Мы решили, что нужно предупредить всех. Я быстро составил список с адресами и отдал Илье. Тебе написал письмо с местом, куда отвезёт меня отец. Я ждал тебя там. Мне пришлось вернуться, потому что ты не приехала ко мне.

– Илья ничего не передал мне, – Таисия заплакала. – Я чуть не попалась. Я пришла на собрание, никого не оказалось. Стала оглядываться по сторонам. Заметила стражников и полицейских, и так как никто не пришёл, почувствовала неладное и убежала. Пришла к тебе домой, а твоя соседка сказала мне, что ты уехал с отцом. Коля…

Таисия разрыдалась. Николай успокаивал её:

– Всё, Таечка, всё прошло, я с тобой.

– Я думала, что ты бросил меня и решил забыть. Как же Илья мог так поступить со мной?

– Мы всё узнаем, Тая! Может быть, он потерял письмо, или забыл его отдать.

– Забыл? – Таисия резко успокоилась, повысила голос. – Потерял? Да я из-за него чуть не отправилась за решётку! Никто кроме меня не пришёл! Все предали, и ты, Коля! Ты тоже меня предал!

– Нет, Таечка, нет, я честно писал тебе письмо. Я найду Илью, и он подтвердит мои слова. Прошу тебя, Тая, не делай поспешных выводов, может быть, его и самого поймали?

Николай опустился на колени, обнял Таисию за ноги.

– Прости меня, Таечка, всё будет хорошо. Мы всё узнаем. Я же с тобой сейчас, любимая…

Таисия торжествовала! Окончательно убедилась в том, что Николай её предательницей не считает, и решила самостоятельно разобраться с теми, кто её якобы подставил. Теперь она составляла план, чтобы полностью выйти сухой из воды и уехать наконец-то с Николаем из этого города подальше от всех.

Между тем Прохор выжил.

Таисия, узнав об этом, огорчилась, но виду не подала.

Из-за появившихся проблем с сердцем Прохору пришлось сократить рабочее время. Парамонов наказал ему готовить преемника. Выбрал среди работников мельницы толкового парня, молодого инженера и приказал обучить его всему. Отец Николая думал передать свои знания сыну, но тот вообще отказался работать на пекарне. Не захотел быть под присмотром отца и пообещал устроиться в порт.

Прохор не спорил. Вся эта ситуация сильно подкосила его здоровье, но вдруг появилась какая-то невероятная жажда жизни. В свободное время он прогуливался по причалу, рассматривал всех, угадывал среди них иностранцев, знакомился с новыми людьми.

Вспоминал английский и французский. На последнем разговаривал так давно, что позабыл напрочь некоторые слова. Решил поупражняться, и как только слышал французскую речь, подходил и без стеснения начинал задавать вопросы. Это общение приносило ему массу новых впечатлений. Он делился ими с Григорием Филипповичем, но тот не поддерживал увлечение друга, а весь был погружен в работу.

Отношения с сыном немного улучшились: то ли он стал умнее, то ли просто не хотел огорчать отца. Николай устроился на работу в порт. Разговор о женитьбе застал его врасплох.

По соглашению с Григорием Прохор не назвал сыну имя и фамилию невесты.

Николай возмущался. Ему не понравилось, что отец хочет женить его насильно. Но Прохор приказным тоном произнёс, что спрашивать мнение сына не будет. Рассказал и о том, что женитьба должна была состояться ещё до смерти матушки. А потом свадьбу пришлось перенести на весну. Прохор уверял сына, что выбранная девушка очень хороша собой, воспитана, умна, и они станут отличной семьёй.

Сын сопротивлялся, настойчиво требовал отменить свадьбу, так как он и сам может найти спутницу, и уже даже выбрал её.

Отец не смог сразу сказать Николаю, что видел Таисию с другим мужчиной. Посчитал новость о женитьбе важнее. Да и не был уверен, что Николай по-прежнему встречается с Таисией, так как личная жизнь сына была ему неизвестна.

Но Прохор был непреклонен в своём решении, а Николай при первом удобном случае поведал обо всём этом Тайге.

Глава 6

Поначалу пани Анна, встречаясь с Германом, чувствовала угрызения совести. Ругала себя за то, что оскверняет память Густава новыми отношениями. Но ей было так хорошо рядом с Германом, так легко, что со временем эти мысли перестали посещать её.

Она поняла, что и сама влюбилась в Германа. Влюблённые не торопились узаконить свои отношения. Герман много лет жил один и говорил Анне, что не может вот так сразу оказаться с женщиной под одной крышей. Поэтому решили встречаться на нейтральной территории без обещаний друг другу и ожиданий.

Но Анне хотелось большего. Она часто вспоминала Зою и её чувства к Янеку. Ей уже стало казаться, что она и сама как Зоя: окрылённая, влюблённая, наивная, молодая.

Каждое расставание с Германом давалось всё тяжелее. Янеку ничего про свои отношения с другом Густава не рассказывала, они вообще мало разговаривали. Чтобы как-то отвлечься, стала опять брать заказы, но желающих было так много, что пришлось отказывать.

Женщины, записанные к пани Анне ещё до смерти Густава, сквернословили и разносили по городу сплетни о некачественной одежде, которую якобы стала шить портниха. Эти слухи приносила в дом к Анне нанятая вновь помощница. Однако пани Анна не беспокоилась по этому поводу. Она прекрасно знала, что её платья пользуются колоссальным спросом, их сдают в аренду и перепродают дорого. Однажды она случайно стала свидетельницей разговора двух пожилых особ.

– Ты только посмотри, Соня, что нашила мне эта дорогая портниха! Всё по швам полезло. Деньги-то мне не даром даются.

– Это какая? Швея-полячка?

– Да-да, именно она. Высокомерная особа, которая воротит от всех нос. Она отказала даже тем женщинам, чьи мужья работают в Думе.

– А как ты к ней попала?

– Ой, чудом, видимо, мои формы так пришлись ей по душе, что захотела меня уважить. Но качеством не уважила, я разочарована и теперь предупреждаю всех, чтобы к этой мошеннице не обращались.

Пани Анна сразу догадалась, что речь о ней. При этом она хорошо помнила, что эта особа к ней не обращалась. Она подошла к женщинам и начала разговор:

– Прошу прощения, что перебиваю, я невольно услышала ваш разговор. Неужели пани Анна так отвратительно стала шить?

– Именно отвратительно, посмотрите, швы разошлись, – ответила недовольная дама.

– Я не могу вам поверить! Разрешите взглянуть на ваш воротничок, портниха обычно пришивает туда золотую тесьму с инициалами, – возмутилась Анна.

Сплетница забеспокоилась. Занервничала.

– Покажи, – попросила собеседницу Соня.

Но та отказалась и как-то быстро засобиралась по делам.

– Милые дамы, – обратилась к ним пани Анна, – я та самая швея-полячка. На вас надето платье не моей работы, но ради доброго имени я готова сшить вам по платью бесплатно. Приходите завтра в 11 утра, я сниму мерки и выберем модель.

Обе женщины удивлённо таращили глаза.

Анна поклонилась и пошла по своим делам. На следующий день эти дамы не пришли к назначенному времени.

Янек по-прежнему сидел дома. Мать сказала ему, что даст знак, когда можно будет выходить.

Герман пообещал ей закрыть дела Янека и всех соучастников, чтобы не привлекать к ответственности отдельных личностей. Это могло открыть дорогу клевете друг на друга, и тогда Янека спасти точно не удалось бы.

Пани безмерно благодарила Германа и была так в него влюблена, что не замечала с его стороны некоторую холодность к себе.

А Янек целыми днями что-то писал. Складывал исписанные ровным почерком листы в стопку. Писал на польском и русском. Пани Анна не трогала его записи. Даже предположения о том, что это могут быть тексты политических листовок, не заставили её вторгнуться в личное пространство сына.

Но однажды к Янеку пришёл паренёк по имени Илья. С недавних пор пани Анна интересовалась друзьями Янека. Герман посоветовал ей пристальнее следить за деятельностью сына. Юноши уединились в комнате, а на кухонном столе остался исписанный лист бумаги.

Обычно сын забирал все записи с собой в комнату, но сегодня приход товарища был настолько неожиданным, что Янек, видимо, забылся.

Анна решила убрать листок, чтобы накрыть на стол и в глаза ей бросилось: «Золо́то моё, здравствуй!», пани не стала читать дальше, перевернула листок, сердце забилось сильно. Но любопытство взяло верх, и она решила прочитать письмо сына.

«Золо́то моё, здравствуй! Сегодня восемнадцатый день нашей с тобой разлуки. Как вытерпел столько времени, я не знаю. Наверное, наша любовь так сильна, что она не даёт отчаиваться. Потерпи, моя родная, совсем скоро я смогу свободно перемещаться по городу и сразу приду к тебе. Ты моя золотая девочка, и имя твоё золотое. Я шепчу его ночи напролёт. Мне снятся сны, как мы с тобой венчаемся. Золо́то моё, у нас всё получится! Целую тебя, твой Я…»

Анна держала в руке письмо и заливалась слезами.

«Бедный мой мальчик, – думала она. – Сколько же в тебе сил, терпения, любви. Как я виновата перед тобой. Ты же не можешь даже поделиться со мной своими переживаниями! Я сама сделала наши отношения такими сухими.

Сынок, я была против того, чтобы ты любил русскую девушку. Но когда узнала, как она любит тебя, поняла, что ошибалась. Больно осознавать, но только смерть твоего отца открыла мне глаза на чувства. Я и сама теперь пленница. Мы с тобой в одинаковых условиях. Только мне проще, ни у кого не нужно спрашивать разрешения».

Анна положила письмо на комод, вытерла слёзы и принялась накрывать на стол. В голове у неё созрел план.

* * *

Зоя никак не могла поверить в то, что Макара больше нет.

Как только она слышала в коридоре чьи-то шаги, сразу летела к двери, думала, что вернулся брат и принёс весточку от Янека. Но это был либо отец, либо мачеха.

Зоя скучала. В порт больше не ходила. Ещё свежи были воспоминания о том, как Галя украла деньги и поплатилась за это.

О семье Гали ходили странные слухи.

Одни говорили, что Алия с дочкой перебралась в Турцию, другие, что жена отомстила Семёну за дочь, а потом отбыла в неизвестном направлении. Некоторым будто бы и сам Семён сказал, что это Алия его ударила.

Где находится сам отец семейства, никто толком не знал. Но кто-то видел его на мельнице с палочкой, кто-то в городе. А кто-то утверждал, что похоронили Семёна добрые люди. Слухов было много.

А ещё больше их стало, когда в освободившуюся квартиру поселились новые жильцы. Они прожили там неделю и съехали.

Новая хозяйка жаловалась, что ночью слышит вой в комнате, а утром просыпается, и у неё выпадают волосы. Зоя и сама видела, как женщина облысела почти за неделю. Выселялась она уже в платке. Поговаривали, что стала полностью лысой.

Два дня жилище пустовало, потом приехали другие. Шумная семейка с тремя маленькими дочками одного возраста и на одно лицо заселилась глубокой ночью. Другие жильцы возмущались, что спать им не дают, а завтрашнюю работу никто не отменял. У поселившихся вроде бы волосы не выпадали, по крайней мере, об этом никто не сплетничал.

Евдокия как-то спросила у мужа, что ему известно о семье Гали. Григорий ответил, чтобы не лезла в это дело, ни у кого не спрашивала и язык не распускала, так как чужая семья сама разберётся.

– Про тебя и Зойку слухи ходят, что из-за вас Гальку обрили. Напели мне уже со всех сторон. Но коли за воровство, значит поделом ей. Но вот сейчас нет у меня желания разбираться, каким образом вы причастны к этому. Одно хочу сказать, Дуся, плохая с тебя мать получилась. Не дала мозгов детям.

– Ах, вот ты как заговорил! – возразила мужу Евдокия. – А где бы я их взяла, если они родились безмозглыми? Свои бы расковыряла и через уши засунула? Что-то ты наглеешь, Гриша! Отцовского воспитания не дал им, Макар у тебя сам по себе был.

Вот если бы его женил вовремя, так не было бы этих всех комитетов! Некогда было бы ему заниматься этим! Семью бы кормил, а то ты в Зойку вцепился. Тянешь резину со своей женитьбой. Откладываешь, откладываешь, а может и не нужен именно этот жених, если свадьба не ладится? Отправил бы её со мной на пекарню, трудилась бы и хозяйству училась. А то ты возле неё кружишься, словно она башмачок хрустальный, носить можно, но разобьётся.

– Так, а зачем же ты замуж за меня такого пошла, а? Сильно мужика хотелось? Я тебя не звал за себя, сама приплелась. Знала же, что я с детьми, что в них нужно душу вкладывать. А это всегда мать делать должна, отец только к труду приучать должен! – возмущался Григорий Филиппович.

– Ну и чему ты научил? Тьфу на тебя. Жалею я, что приехали мы сюда. Полтора года живём здесь, а уже и век прошёл.

– Так ты сама нас сюда притащила! Забыла?

Евдокия замолчала. Впервые согласилась с тем, что муж прав насчёт переезда.

Поманили её золотые горы, и осталась у разбитого корыта. За границу мужа не оправили, Зойку замуж не выдали за богатого. Тянется всё, засасывает трясина. Хорошо ещё, что больше на допросы не вызывают, а то так и работу можно потерять.

Евдокия часто погружалась в думы. Захотелось ей всё-таки противостоять Григорию насчёт замужества.

Как-никак жалела она Зою и не представляла, как та будет с нелюбимым мужем существовать: «Тут с любимым живёшь как кошка с собакой, а там чужой человек. Зойка красивая и создана для того, чтобы любовался ею муж, а то пропадёт, угаснет. Надо бы разузнать о Янеке, может он из семьи получше, чем Колькина».

Григорий Филиппович стал молчалив. Приходил домой, ложился спать и даже с женой почти не разговаривал.

Евдокия Степановна после пропажи Макара как-то постарела. Стала прихрамывать. Зоя заметила, как сильно изменилась мачеха. Евдокия ночами почти не спала, всё время молилась.

Иногда мачеха спрашивала у отца: «Гриша, неужели у тебя не болит душа, сына не предали земле. Может ещё найдётся?»

Но Григорий Филиппович только отмахивался, резко бросал: «Вам бабам лишь бы поскулить. Сколько ты ночами будешь колени натирать? Что от твоей молитвы станется ему? Лучше собой займись!»

Но Евдокия Степановна продолжала молиться. Как-то утром она совсем не смогла встать с кровати. Нога разболелась так сильно, что пришлось Григорию идти за врачом.

Доктор прописал временный лежачий режим и мазь. Все заботы по дому легли на падчерицу. Так как необходимые покупки мачеха теперь не могла совершать, Зоя стала выходить в город.

Ей нравилось бродить по улицам, разглядывать людей, дома. Общежития для работников были многолюдными, а по сравнению с шумом порта в городе было тихо. В центре особняки обладали особой привлекательностью. Зое хотелось посмотреть, как они выглядят изнутри.

Она иногда подолгу рассматривала окна, двери, запоминала людей, которые из них выходили. То место, где они встречались с Янеком, обходила стороной.

Решила для себя, что пойдёт туда только с ним. Чем больше времени проходило с их последней встречи, тем глубже зарывались её чувства. Словно конопатились где-то глубоко.

Зоя старалась не вытаскивать их оттуда, боялась, что не выдержит и сойдёт с ума. Один только раз сходила она в порт, чтобы поинтересоваться о Янеке. Но там ей опять сказали, что он давно уволился.

Как-то возвращалась домой и случайно встретила Таисию. С того момента, как пропал Макар, Зоя возненавидела предательницу. Но не могла сказать ей об этом в лицо, не знала как себя вести. Боялась, что если выдаст себя, то от этого может быть хуже другим участникам собраний.

– Зоя, – увидев её, крикнула Таисия, – неужели тебя с цепи спустили, и ты стала свободной. Или замуж вышла?

Зою смутили эти слова. Она промолчала. Улыбнулась через силу. Кивнула приветственно.

Таисия подбежала. Набросилась на Зою с объятиями.

– Как я рада тебя видеть, Зойка! Представляешь, Николай мой вернулся! А как ты? Что у тебя с Янеком?

Зоя пожала плечами.

– Я не видела Янека, – тихо сказала она и не сдержала слёз.

Таисия, заметив, что Зоя плачет, произнесла:

– Ну и ладно, значит, не так уж ты ему и дорога! И слёзы льёшь зря. Любовь доказывается поступками. Понимаешь? Вот Коленьку отец увёз подальше, а он вернулся ко мне. И не побоялся ни ареста, ни злобы отца. Потому что любит. А твой Янек не мужик вовсе. Монах. Очень набожный и несчастный.

Он никому из комитета не нравился. Слишком правильный. И зачем Янек вообще приходил на собрания? Он со своей правильностью ничего не сможет сделать! А как он с тобой обходился? Зоя, а ты не узнавала у него? Может болезнь какая-то? Чего так от баб шарахается? Вот угораздило тебя в него влюбиться.

Таисия говорила резко, с какой-то издёвкой в голосе:

– Я узнала его раньше, чем Николая. Он только в порт пришёл работать, такой весь нежный. Светленький, словно ангелочек. Все мужики как мужики: грязные, неопрятные, а этот как белое пятнышко. После работы переодевался, одежду каждый день стирал. Он со временем тоже почернел, руки зачерствели, но переодевался всё равно. Странный, конечно, пять минут ходьбы домой, а он нарядится и идёт. Смех да и только! Вечерами все по харчевням сидели, а Янек толстенную книгу по медицине читал. Сейчас я уверена, что он точно придурковатый. Вот скажи, зачем работнику порта медицинскую книгу читать?

А тогда стал он мне шибко интересен. Я глазками и так, и эдак, а Янек как каменный.

Как-то я пришла к нему в общежитие. Он ходил по комнате без рубахи. Тело у него, я тебе скажу, мускулистое. Увидев меня, не поспешил одеться. А я подумала, что он не такой уж и стеснительный. Ты сама-то его видела без рубахи, Зой?

Зоя молчала.

«Почему же Таисия не рассказывала мне об этом, когда душу изливала?» – думала Зоя.

А Тайга продолжала:

– Хотя вряд ли ты видела. Но мне повезло пока что больше, чем тебе. Так вот я будто случайно заглянула к нему. Нас никто не знакомил, но все как-то за глаза друг друга знали. Я улыбнулась, он тоже. «Кого ищете?» – произнёс он. А я взяла и ляпнула: «Тебя!» Янек улыбнулся ещё шире: «Чем могу быть полезен?»

Я просто подошла к нему и положила руки на плечи. Мы стояли так примерно минуту, а потом он резко скинул мои руки и начал быстро надевать на себя рубаху. Я расхохоталась. А он все до одной пуговки застегнул и уставился на меня. Сам красный, руки трясутся.

Я тогда поняла, что с ним каши не сваришь и ушла. Долго ещё вспоминала этот случай, а потом с Николаем познакомилась. Ему, кстати, рассказала, посмеялись вместе. Представляешь, каким было моё удивление, когда его привели на собрание? Он частенько наблюдал за мной и Николаем. Ну ты и сама видела, на нас все смотрят. Потому что сидят в каждом правила древние. Все хотят свободы, но жмутся, завидуют. Будто их сейчас розгами отходят. А работать над собой не хотят. Громкие лозунги кричат, листовки пишут, а сами до бабы боятся дотронуться.

Зоя перестала плакать, неприятный ком образовался в горле. Смотрела на Тайгу и не понимала, как можно быть такой злой. Представила себе, как Янек отталкивал наглую Таисию. Вспомнила, как он боролся с собой, когда Зоя пришла в откровенном платье. Стало очень стыдно, залилась краской мгновенно.

А Таисия словно изменилась и ласково произнесла:

– Ты расскажи, Зоя, платье-то надевала? Представляю, как Янек смотрел на тебя. Ух-х-х, надо бы и перед Коленькой наряды поперебирать, пощекотать ему нервишки, кажись, и любить крепче станет. Знаешь, зачем я посоветовала тебе наряды сменить? Интересно стало, Янек и влюблённый такой степенный? Ты подумай, Зоя, прежде чем бежать с ним. Как бы ни пришлось слёзы лить от немощности мужа.

Зоя ещё больше покраснела, почувствовала, как пылают её щёки. Но Таисия не унималась.

– Советую тебе его перед свадьбой проверить, очень может быть, что выбранный твоим отцом муж получше Янека будет.

Таисия хихикнула. Зоя решила перевести разговор на другую тему, слишком болезненно восприняла она рассказ Тайги.

– Макара больше нет, – прошептала Зоя.

Таисия поменялась в лице. Как-то даже заволновалась.

– Где его нет? – переспросила она.

– Он пропал, не вернулся из рейса. Нигде его нет. Погиб, – Зоя с трудом выговаривала эти слова.

У неё перед глазами проносились воспоминания о том, как Тайга полицейским диктовала имя Макара. Она взглянула на Таисию злобно.

Та отвела глаза. Украдкой посмотрела на Зою. Сестра Макара стояла, уставившись в одну точку.

– А ты знаешь, что твой брат любил меня? – спросила Тайга у Зои.

От этого вопроса Зоя вздрогнула, не поверила услышанному.

– Да-да, любил безответно. Он пожирал меня глазами. А когда руку пожимал, то еле освобождалась я от него. До боли сжимал, пытался хоть на миг удержать мою руку в своей. Он, может быть, думал, что я не догадываюсь. Но я видела всё по его глазам. Что-то много в комитете было в меня влюблённых. Сейчас всех и не найти. Илья тоже неровно дышал. Подставил меня, петух влюблённый. Ну ничего, я ему покажу ещё свои зубы. Он не знал, с кем связался. Будет на коленях прощения просить.

Тайга начала так громко отчитывать Илью, словно тот стоял рядом. Уже прохожие оглядывались на неё.

А Зоя продолжала переваривать сказанное. Ни разу она не заметила, что Макар увлечён Таисией. Прятал он свои чувства глубоко. Зоя понимала, брат был скрытный, просто так никому ничего не рассказывал, всё прятал в себе, а любовь тем более.

«Как же Таисия смогла вот так легко выдать Макара, если знала, что он любит её? Вот так предала влюблённого человека. Для чего? Он же не мешал ни ей, ни Николаю. Просто любил и молчал. Только самой Таисии раскрыл свои чувства безмолвно. А она…» – у Зои от всех этих дум разболелась голова. Не глядя больше на Тайгу, пошла в сторону дома. Подруга её даже не остановила.

Евдокия Степановна полулёжа на своей кровати читала книгу. Заметила, что на девушке лица нет.

– Что случилось, дочка? – спросила мачеха.

Зоя присела рядом и заплакала.

Евдокия погладила её по голове, прошептала:

– Я помогу тебе, доченька, сделаю всё, что в моих силах. Вот только дай мне встать на ноги. Мы вместе победим отца. Будешь ты со своим Янеком.

Зоя взглянула на мачеху недоверчиво.

Сегодня в какой-то момент при гадких откровениях Таисии Зоя решила, что больше никому доверять не будет. Поэтому разговор с мачехой не принёс ей успокоения. Она стала понимать, что счастье теперь в собственных руках. Не было надежды ни на отца, ни на мачеху, ни на подруг тем более. Не хватало Макара. И Зоя остро ощущала его отсутствие.

Поверить в то, что брата больше нет, не могла. Особенно после слов мачехи.

Евдокия Степановна сказала как-то Зое, что тоже не верит в его гибель и молится не за упокой, а за здравие.

Зоя удивилась тогда. А мачеха высказала предположение о том, что Григорий спрятал сына и никому не говорит:

– Не смог бы Гриша так спокойно реагировать, если бы не знал, где Макар. Я знаю мужа всю жизнь. И его реакция на всё происходящее знакома. Но молчу. Понимаю, что это не моё дело сейчас и не твоё. И ты помалкивай. Придёт время, и всё выяснится. Молись за брата и молчи. Вы дров наломали столько, что нам, возможно, всю жизнь придётся в молчанку играть.

Мачеха прижала к себе Зою, и девушка почувствовала, что стоит за широкой спиной Катерины.

– Расскажи мне дочка об этом юноше, – попросила Евдокия. – Какой он? Ты готова всю жизнь быть рядом с ним? Пойми, это важно решить сейчас. Я не хочу помогать, если это мимолётные чувства. Мне нужно знать, стоит ли вообще рисковать.

Спасая тебя, я могу подставить себя. А чтобы сделать всё грамотно и не остаться в дурочках ни тебе, ни мне, я хочу от тебя откровенности. Я Григория полюбила с первого взгляда. Но он выбрал твою матушку. Знаю, что между ними любовь была горячая. Я завидовала.

Конечно, злилась на всех, раздражалась по любому поводу. Хотелось любви в ответ, а её не было. А другие не интересовали меня. Когда Марии не стало, я поняла, что Господь дал мне шанс. Твоего красавца отца многие любили, но ни одна не пришла, чтобы помочь.

От детей все открещивались. И меня осуждали, отговаривали: «Чужие дети только помеха, не уживётесь, потом пожалеешь». Да, мне трудно было с вами. Я сейчас осознаю, что излишнюю строгость иногда проявляла.

Нежности во мне не было, понимаешь? Всю, что за день накопила, отцу твоему отдавала, а на вас не хватало.

Макар вёл себя плохо. Гадости всякие делал: платья мои поджигал, в еду солонку опрокидывал. Отец пробовал щи и на голову мне выливал. Я молчала, Грише не говорила, кто виноват. Вы смеялись.

Зоя вспомнила, как отец выливал и высыпал жене на голову пересоленную еду, а Макар смеялся или сидел тихо.

Стало стыдно. Девушка не знала, что брат способен на такое.

Мачеха продолжала:

– Да, когда было невмоготу, я жаловалась. Но Гриша не заступался за меня. Всё время попрекал тем, что я знала, куда шла. И сейчас попрекает. А я всё доглядеть не могла, когда Макар успевал напакостить. Ну я и сама в этом виновата. И вправду знала, с кем связывалась. Отговаривали же меня, предупреждали.

Любовь так глаза застилала! Гриша ночами был нежен со мной, иногда извинялся, а я прощала и любила. И сейчас люблю. Он уже давно не просит прощения, почти не разговаривает. Всё время в себе и своих думах. Трудно достать из него слова. Упрямый стал, раздражительный.

Знаю, что это всё из-за его работы. Там надо быть начеку. На такой должности любая ошибка может сыграть против него, особенно когда много тех, кто подставить хочет. Я рада тому, что муж домой возвращается. И смотреть на него хмурого и озлобленного могу. Любовь никуда не денешь.

Он иногда спрашивает, не разлюбила ли я его, не надоело ещё в любовь играть. А я говорю, что мил он мне до сих пор. А он в ответ: «Ну и дура». Вот и всё, Зоя, так и живём.

Зоя слушала молча, не перебивала. Впервые мачеха так откровенно разговаривала с ней.

И девушка почувствовала себя взрослой, важной. Ей стало льстить то, что мачеха откровенно делится своими переживаниями и чувствами.

– Поэтому я и спрашиваю, Зоя, что ты ждёшь от этой любви к Янеку? Готова ли ко всему, что может между вами произойти? Любовь – это не только поцелуйчики, это ответственность и работа. Тебе придётся много нового узнать о нём, а ему о тебе. Вы думали, где хотите жить, чем заниматься? А его родители готовы тебя принять?

Зоя пожала плечами и произнесла:

– Я просто люблю его.

– Ты такая же дурочка, как и я, – ласково ответила Евдокия Степановна. – Только мне хочется верить, что когда-нибудь своей дочке ты будешь рассказывать о взаимных чувствах её отца к тебе. А если серьёзно, то нужно учиться, Зоя, или идти работать руками. Когда руки чем-то заняты, голова в облаках не витает. Руки её за собой тянут.

– Я мечтаю научиться шить, – неуверенно и еле слышно произнесла Зоя, словно не хотела, чтобы её услышала даже мачеха.

– Хочешь, вместе сходим к портнихе, которая платье тебе шить должна была? И попросим, чтобы взяла тебя в ученицы, – предложила Евдокия.

– Можно я пойду к ней и спрошу сама? Ведь у вас, маменька, ноги ещё болят, а я не хочу ждать.

Евдокия согласно закивала головой и ответила:

– Только сначала отправь ей записку. Иначе можешь застать пани Анну врасплох, или она вообще будет отсутствовать. Пиши записку, а потом подумай над всем, что я тебе сказала. Если так сильно любишь, вдвоём победим отца, обещаю.

Зоя улыбнулась, прижалась к мачехе.

Сидели так долго. Каждая думала о своём.

Первый раз в жизни Евдокия так обнажила душу перед падчерицей. Она поначалу думала, что излишняя откровенность может сыграть злую шутку. Но по мере опустошения стала чувствовать, облегчение.

Плечи расправила, выпрямила спину. Решила, что как только встанет на ноги, закажет себе новое платье и уговорит Григория прогуляться как-нибудь по ночному городу.

На следующий день Зоя отправила записку пани Анне. Та, получив её, обрадовалась настолько, что стала танцевать около обеденного стола. Поняла, что ничего придумывать не нужно, и Зоя сама придёт к своему счастью. Янек заметил танцующую мать и поинтересовался, что стало причиной такого весёлого настроения.

Пани Анна резко остановилась, спрятала улыбку, и словно ничего не произошло, ответила сыну:

– Всё хорошо, Янек, просто вспомнила, как танцевала с твоим отцом.

– Или с Германом? – произнёс сын.

Пани Анна мгновенно покраснела.

– Не стыдитесь, маменька, я всё знаю. Скажу, что незачем вам прятаться. Вы ни перед кем не обязаны отчитываться. Если счастливы, дай Бог.

– Откуда ты знаешь? – спросила раскрасневшаяся пани Анна.

– Сначала догадался, потом заметил, как вы целовались на прощание, когда Герман приходил беседовать со мной. Понимаю, что мне лучше всего жить в другом месте. Я решил всё-таки начать учиться. Отец был прав. Съеду при первой возможности, – ответил Янек и ушёл в свою комнату.

«Учиться? – удивилась пани Анна. – Интересно, что Янек задумал? Неужели он уже не собирается сбегать?»

Портниха глубоко вздохнула, решила, что нужно обязательно расспросить сына о его желании начать учёбу.

А пока она вытащила из кармана фартука Зоину записку и опять прочла:

«Пани Анна, храни вас Бог! Мне хочется стать вашей ученицей. Не смею настаивать на этом, но жду любого ответа. С уважением, Зоя Кирьянова».

– Ну вот и всё, – пробормотала Анна, – твоя золотая рыбка у тебя в сетях, Янек.

И присела написать ответ.

* * *

О предстоящей облаве Янека предупредило письмо Николая, переданное Ильёй.

В их комитете изначально были только проверенные люди. Случайные люди не попадали туда. Личных адресов друг друга не знали. Только те, кто жил в рабочих общежитиях были всегда на виду. Городские чаще всего скрывали, где обитали, но когда Макар стал председателем, всё изменилось.

Завели картотеки, в которых были зашифрованы данные комитетчиков на случай, если придётся срочно всех собрать или предупредить. По счастливой случайности Николаю было дано задание: зашифровать и напечатать эти данные для последующего хранения в сейфе. У Николая дома была печатная машинка.

В тот день, когда Прохор ворвался в дом и приказал сыну собираться, Николай успел быстро написать всем записки и их передать с Ильёй. На вопрос сына о том, откуда такая осведомлённость, отец не ответил. Прохор был из тех людей, которые предпочитали молча слушать и быстро принимать решения.

Поэтому информация, переданная Григорием Филипповичем под конец рабочего дня, была принята мгновенно и без расспросов. Кто сказал, откуда и всё остальное уже не интересовало Прохора, он немедленно начал действовать.

Григорий Филиппович, как только выслушал дочь, тоже сразу засуетился. Объяснять Прохору, что Зоя где-то что-то услышала, он не стал. Боялся лишних вопросов. Каждая минута была на счету.

Вот так виновность Таисии оказалась никому неизвестна кроме Зои и её отца. В тот день Илья пришёл к Николаю, чтобы поведать о том, что видел Таисию в компании с полицейским. Предполагал, что Николай не поверит. Но всё же зерно сомнения могло посеяться в душе Николая.

А Илье это было на руку. Таисия нравилась ему до безумства. Более того, некоторое время они жили вместе. Илья-то думал, что вот счастье: ладная баба, весёлая, работящая, красивая. Замуж её звал, а она ни в какую. Всё подождать просила, говорила, что матушка скоро в гости приедет и тогда можно благословение от неё получить, а иначе наперекор родителям не пойдёт.

Илья терпеливо ждал. Он даже познакомил Таисию со своей старенькой матерью. О чём потом пожалел. Мать сказала, что не примет невестку с глазами затаившейся гадюки. Как Илья её ни уговаривал, как ни рассказывал о том, какая Таисия хозяйственная и умница, мать была непробиваема. А потом матушки не стало, и Илья расправил крылья.

Уже ничто не мешало ему жениться, но Тайга не спешила. Неожиданно между ними как-то резко возник Николай, и девушка переключилась на него. Вцепилась, словно коршун когтями.

Илья ничего не смог с этим поделать. Поначалу возненавидел Таисию, а потом опять стал питать к ней чувства. Николай ничего не знал о прошлых связях своей возлюбленной. Для этого Таисия приходила к Илье один раз в неделю. Парень был рад даже такому снисхождению.

Каким было удивление, когда Янек пригласил Илью на собрание, а там оказались и Таисия, и Николай. Пришлось работать в одной команде.

Илья скрывал свои чувства, но с каждым разом всё больше злобы копилось в его сердце. Когда Тайга целовала Николая у всех на виду, не стесняясь никого, чуть ли не обнажаясь перед всеми, Илья закрывал глаза и представлял на месте соперника себя.

А когда увидел Таисию с полицейским, решил, что пора прекратить её отношения с Николаем, тем более появился отличный повод.

Но он не успел рассказать приятелю ничего. Взбешённый Прохор выставил гостя из дома за считаные минуты, но Николай всё-таки смог сунуть записки. Илья передал всем, но письмо для Таисии оставил себе. Прочитал, порвал на мелкие кусочки.

Хотел проверить, действительно ли она сдала всех. В день облавы тоже пришёл к месту собрания, только спрятался и наблюдал. Видел и Таисию, и то, что её никто не поймал, когда она крутилась около двери, ведущей в небольшое помещение старой харчевни. Понял, что не ошибся.

И решил пойти с другой стороны. Влюблённый Николай не поверил бы ему. Да и сам Илья не поверил бы никому, если бы о Таисии такое поведали.

Поэтому решил рассказать всё Янеку: и про бывшие отношения с Тайгой, и про её предательство.

Янек был удивлён, когда на пороге своего дома увидел Илью. До этого они договаривались, что временно встречаться не будут, опасались слежки. Но Илья сказал, что у него важное дело и откладывать он больше не может.

Янек внимательно выслушал парня. Выругался за то, что он раньше не сказал про Таисию, а ждал почти месяц.

– Я поражён твоей безответственностью, – говорил Янек, он старался не кричать, чтобы не привлекать внимания матери.

Но Илья сидел, опустив голову, а потом сказал:

– Вот ты же любишь Зою, как поступил бы? Что, при первой возможности побежал бы её сдавать?

Янек призадумался и сказал:

– Да, любить девушку, которая предала всех, я больше не стал бы. Вырвал бы любовь из сердца.

– Не-е-е-ет, – покачал головой Илья. – Не смог бы ты так. Просто тебя это ещё не коснулось. И пусть не коснётся. Зойка у тебя деваха что надо. Пусть у вас всё получится. Но тебя не предавали вот так нагло, а потом у всех на глазах не демонстрировали свою любовь к другому. Вырвать из сердца говоришь?

Илья рванул на себе рубаху, вцепился ногтями в кожу, вскрикнул от боли, прошептал:

– Подсоби, помоги вырвать эту треклятую любовь.

Янек опустил голову.

– Прости, Илья, я не знаю, как поступил бы. Для меня Зоя – Бог. Я молюсь теперь только ей.

Илья убрал руку от груди. Кожа на ней раскраснелась, царапины сочились.

– То-то же, легко советовать, когда сам не был в такой ситуации, – произнёс Илья.

– Я больше не буду ходить на собрания, – продолжил разговор Янек. – Много думал и решил, что наши действия бесполезны. Более того, они опасны и могут запросто лишить жизни. А мне хочется жить со своей любимой, растить детей. Ближайшее будущее пусть меняют другие, я выбираю счастье.

Илья удивлённо смотрел на друга, потом спросил:

– А что же делать мне, Янек?

– Язык длиннее рук, – ответил Янек, – но я выбираю работу руками, а ты сам решай. Я тебе не советчик. Но я вынужден предупредить всех о Таисии. Если ваш комитет соберётся вновь, ей там не место. Осталось немного, и дело закроют. Никого искать не будут. У всех есть время подумать, что делать дальше. И ты подумай, Илья.

Илья застегнул рубаху на одну оставшуюся пуговицу и молча вышел из комнаты Янека.

Ещё до визита Ильи Янек решил прекратить общение с революционерами, пропускать собрания. И со временем все поняли бы, что его можно не ждать.

Но неожиданное откровение Ильи заставило поменять планы. Нужно было срочно придумать, как вывести Тайгу на чистую воду.

Он понимал, что Николай не поверит во всё это, да и не хотел его переубеждать.

Достаточно было предупредить всех остальных, а там они уже сами решат, как им поступать, поскольку Янек выходил из игры.

Но как собрать всех в то время, когда велено сидеть тихо, он не знал. А посещение общего собрания после закрытия дела тоже могло привести к нежелательным последствиям.

Янек предполагал, что Таисия оповестит полицию о возобновившихся встречах, и тогда уже под угрозой будут все. Допустить новую облаву было никак нельзя.

Янек вообще хотел предложить рассеяться по другим комитетам, а деятельность ячейки прекратить. Он, конечно, благодарил Германа за то, что тот во имя дружбы с отцом помог не только Янеку, но и оставил на свободе всех остальных.

Но юноша почему-то сомневался в искренности Германа, поскольку хорошо помнил, как тот однажды сильно поругался с отцом. Случилось это незадолго до гибели Густава.

Янек пришёл домой за вещами, матери не было, а из гостиной доносились громкие крики и ругательства.

Причём отец с Германом говорили на польском, а ругательства сыпали на русском. Из всего разговора Янек понял, что отец просил Германа принять меры и чего-то не допустить. А Герман успокаивал Густава и повторял одну и ту же фразу:

– Мы поймаем их раньше, чем всё случится.

Но отец продолжал кричать, говорил, что сегодня же соберёт вещи и уедет в Польшу, поскольку жить в такой обстановке становится опасно.

– Обещаю, всё сложится хорошо, ведётся большая работа по поимке, везде наши люди, но просто так никого задержать нельзя. Я решил предупредить тебя, потому что вы с Анной мне дороги. Не могу сказать, в какой момент это всё случится и случится ли вообще. Но ты будь наготове и одевайся соответственно, – продолжал успокаивать отца Герман.

– Ты идиот, Герман! – кричал отец. – Твои методы никуда не годятся! Лучше бы не приходил, мне было бы спокойнее.

– Я пришёл, потому что ты мне дорог, Густав, – повторил Герман и вышел. Юноша успел спрятаться за шкаф, и друг отца его не заметил.

Янек не придал значения услышанному, вспомнил об этом только после гибели отца.

И тогда его словно прошибло: «Герман приходил предупреждать о возможном покушении и обещал, что всё закончится благополучно! Но отец не выжил».

Янек прекрасно понимал, что Герман, чувствуя свою вину, решил помочь сыну погибшего друга. Но то, что между ним и матерью завязались отношения, парню было не по душе.

А видя, как расцвела мать, не стал говорить ей о том, что Герман предположительно из-за чувства вины всё это делает.

Вот так резко обрушить на матушку то, что возможно не является правдой, а только лишь фантазией, Янек не мог.

И молча наблюдал за тем, как она с каждым днём становится всё краше и счастливее. Сын не помнил её такой даже во времена, когда отец был жив. Сегодняшняя пани нравилась ему куда больше той прежней, которая всё время была недовольна, говорила строго на польском и всех недолюбливала.

Янек надеялся, что счастье матери не временное, и Герман не поступит с ней плохо, но всё равно наблюдал.

Да и любовь к Зое часто не давала сосредоточиться на чём-то другом. Постоянные думы о ней и последнем дне встречи, сильное желание видеть любимую рядом с собой сводили с ума.

Стал писать ей письма. Решил, что как только они встретятся, прочтёт ей каждое, чтобы доказать свою любовь.

Когда терзали сомнения, Янек придумывал, что Зоя разлюбила его или сильно обиделась за порванное платье, и не захочет больше встречаться.

И тогда он рвал письма, потом собирал кусочки в одно целое и переписывал с этой любовной мозаики заново.

Времени было предостаточно и для того, чтобы наконец-то решиться на побег. Всё благоволило к этому: мать не одна и счастлива, комитет больше не держит. Можно было бежать в любой день, когда баржи отправляются в рейс.

Янек спланировал всё. Продумал возможные варианты. Решил по прибытии в Варшаву сразу пойти в церковь и обвенчаться, а потом уже устраиваться на месте и поступать в институт. Оставалось только обговорить это с Зоей и определиться с днём.

Глава 7

Письмо с положительным ответом и приглашением для обсуждения деталей от пани Анны стало для Зои неожиданным. Когда девушка отправляла записку с просьбой стать ученицей, то не особо верила в успех, потому что пани Анна была довольно строгой, даже надменной. Несмотря на то что она поддержала идею побега и пообещала сшить свадебное платье для венчания, Зоя чувствовала себя рядом с пани неловко.

Евдокия Степановна, увидев, как падчерица расплывается в улыбке, читая записку, спросила:

– Согласна пани Анна?

– Да! Уже сегодня попросила прийти. Маменька, вы же отпустите меня? Портниха написала, чтобы я надела самое лучшее своё платье, потому что её будущая ученица должна выглядеть красиво, – проворковала Зоя и бросилась обнимать мачеху.

Не дожидаясь разрешения, она целовала Евдокию то в одну, то в другую щеку и благодарила:

– Спасибо, спасибо…

А Евдокия прослезилась, прижала к себе Зою и шепнула тихо:

– Иди, только до прихода отца ты должна быть дома. Иначе он примет меры, и будешь сидеть взаперти.

– Хорошо, хорошо, – закивала Зоя и поспешила переодеться.

Мачеха заплела ей косы.

По городу девушка не шла, а летела на крыльях. Примерно на полпути неожиданно встретила Николая, тот окликнул её, она остановилась. Николай обошёл Зою вокруг и произнёс подмигивая:

– Куда спешишь, красавица? И не страшно Янеку одну тебя отпускать. Не боишься? Заступников-то у тебя стало меньше. Мне Тая сказала, что Макар пропал. Жаль, конечно, но он и так задержался на должности председателя.

Зоя поморщилась от его слов. Ей стало казаться, что перед ней стоит Таисия в образе Николая и продолжает издеваться.

– Ну ладно, ладно, лети, – произнёс Николай и пошёл дальше.

Зоя не сдвинулась с места. Её сердце бешено стучало, от слов о Макаре слёзы подступили к глазам. Но сдержалась, несколько раз глубоко вдохнула, выдохнула и пошла к дому портнихи уже спокойным шагом и не в таком весёлом настроении.

Пани Анна встретила Зою с улыбкой. Пригласила в гостиную. Зое показалось, что портниха взволнована. Заметила, что её руки слегка трясутся, да и сама пани хотя и улыбается, но что-то в её взгляде таинственное.

– Ты пришла вовремя, хочу предложить выпить с нами чаю, а потом приступим к первому уроку, – произнесла пани.

Зоя кивнула.

– Сынок, – крикнула пани, – всё готово!

Зоя никогда не видела сына портнихи. Она сидела спиной к комнате, в которой открылась дверь. Послышались шаги, но не оглянулась, не стала проявлять своё любопытство.

Пани Анна застыла в ожидании. Янек приближался, казалось, не замечал гостью, а потом остановился как вкопанный. Зоя слегка занервничала. Заметила, что взгляд пани Анны изменился, и повернулась.

– Золо́то моё, – еле слышно прошептал Янек.

Девушка смотрела на Янека и молчала. Её бросило дрожь, хотелось подойти к нему, но какое-то оцепенение вдруг охватило. Посмотрела на пани Анну. Та со счастливой улыбкой наблюдала за сыном. В гостиной был слышен только стук влюблённых сердец.

– Знакомься, Зоя, это мой сын Янек, – нарушила молчание пани Анна и обратилась к сыну:

– Янек, это моя ученица Зоя.

Пани Левандовски говорила спокойным голосом. А Зоя краснела, вспоминая, как обнажила свою душу перед портнихой, не подозревая, что та мать Янека.

Девушке было тревожно, ведь пани знала о побеге. И наверняка догадалась, что речь шла именно о её сыне. Но выражение лица портнихи оставалось неизменным: счастливая улыбка и добрые глаза.

«Может быть, она не догадалась? Мало ли Янеков по всему городу? Значит, нужно не выдавать себя», – думала Зоя.

Янек молчал, внутри него всё бушевало. Он попросту не знал, как себя вести. Не было бы матери рядом, без промедления обнял бы свою любимую Зою. Как он ждал этого момента! Но вот такая неожиданная встреча смутила его.

Зоя сидела перед ним любимая, желанная. Он сильно соскучился за эти почти три недели! А прикоснуться к ней, почувствовать вкус её губ, прижать к себе и не отпускать долго-долго, не мог. От этого становилось ещё хуже.

Опять воцарилось молчание. Пани Анна смотрела то на Зою, то на сына. Думала про себя:

«Господи, какие же они смешные, несмышлёные, мои любимые дети». Пани думала именно так: «Мои любимые дети». От этих мыслей становилось на душе тепло. Как грело её материнское сердце то, что сейчас происходило перед глазами! Уже не было никаких сомнений. Они любят друг друга, но воспитание всё же приносило свои плоды.

Анна понимала, что ей сейчас нужно просто уйти, раствориться и дать возможность влюблённым обняться. Но хотелось ещё немного посмотреть на них. Так хорошо ей было сейчас. Она понимала, что если не уйдёт в другую комнату, эти двое так и будут пожирать друг друга глазами и не сдвинутся с места, потому что страх стать рассекреченными сильнее любви. Пока она думала, как ей поступить, Янек неожиданно произнёс:

– Я рад знакомству, не буду мешать вашим урокам.

Юноша принял непростое для себя решение, понял, что больше не может вот так стоять и смотреть на Зою и решил уйти. Зоино сердце заколотилось ещё сильнее, она не хотела, чтобы Янек уходил, испугалась, что пани больше не позволит им увидеться.

– А как же чай? – возразила Анна.

Янек остановился. Уставился на мать, ответил медленно по слогам:

– Я не хо-чу чай, – и направился к своей комнате.

Пани Анна начала понимать, что немая сцена затянулась надолго и неожиданно для себя произнесла:

– Я всё знаю. Оставлю, пожалуй, вас наедине.

Янек резко повернулся, посмотрел сначала на удивлённую Зою, потом на улыбающуюся мать. Совершенно растерялся, не зная, что предпринять.

Пани сняла с вешалки пальто, надела шляпку, взяла сумочку и вышла из дома.

Янек, до конца не понимая слов матери, продолжал стоять неподвижно. А когда до него донёсся звук закрывающейся двери, медленно подошёл к Зое и, продолжая не верить своему счастью, произнёс:

– Золо́то моё, – и стон вырвался из его груди.

Зоя продолжала неподвижно сидеть на стуле. Янек опустился перед ней на колени.

Она оглядывалась по сторонам, боялась, что кто-то наблюдает за ними, а потом коснулась вьющихся волос Янека, провела другой рукой медленно по его щеке. Янек поднялся с колен, наклонился над столом и наконец-то поцеловал девушку. Казалось, время остановилось. Оба чувствовали себя так, словно это был сон. А потом Зоя встала со стула, и Янек обнял её. Прижал к себе со всей силы. Зоя ойкнула, Янек ослабил объятия.

– Я так скучал по тебе, моя золотая девочка, так скучал, – произнёс он.

– Я тоже, даже начала думать, что мы больше не встретимся с тобой. Решила, что ты разлюбил меня и не придёшь никогда из-за того моего платья. Я просто прислушалась к Таисии и поверила, что так будет лучше. А потом пожалела очень. Янек, ты не думай, я не хочу быть такой, как она. Прости меня, – Зоя опять покраснела, опустила голову, боялась даже украдкой взглянуть на Янека.

– Ничего же не случилось, Золо́то, хорошо, что рядом с тобой был я, – сказал Янек и согнувшись попытался заглянуть в Зоины глаза. – Не слушай никого. Мне не нужны твои откровенные платья по советам Таисии и чужды свободные отношения, как у неё с Николаем. Мне нужна ты, такая, какой тебя воспитали родители. Счастье любит тех, кто говорит о нём тихо. Я хочу любоваться тобой сам, не кричать о чувствах, чтобы слышали все. Ведь все мои слова только для тебя и твоего сердца, а не для тех, кто вокруг. Любовь не нужно доказывать, она уже есть между мной и тобой. Забудь про все советы Таисии, они тебе не нужны.

Зоя подняла голову, посмотрела в глаза Янеку, он улыбнулся, прижал её к себе.

– Пойдём, я покажу тебе кое-что, – произнёс юноша и повёл Зою за руку в свою комнату.

Вытащил из шкафа стопку исписанных листов и начал читать:

– Золо́то моё, здравствуй, сегодня десятый день, как я не видел тебя. Каждую ночь ты приходишь в мои сны, каждое утро я жду с уверенностью, что это моё последнее письмо, и мы увидимся наконец-то, каждую ночь ты приходишь во сне…

Янек читал Зое письмо за письмом. Иногда поглядывал на неё, целовал, потом продолжал. Зоя слушала, отвечала на поцелуи и совершенно потеряла счёт времени.

Анна вышла на улицу и от всего пережитого у неё слегка закружилась голова. Сначала она присела на лавку возле дома. Закрыла глаза. Вспомнила, как познакомилась с Густавом.

Когда ей было четырнадцать лет, рядом с их домом поселилась семья доктора Левандовски. Мать Анны часто чувствовала недомогания, и такое соседство понравилось родителям Анны. Поначалу доктор и его жена жили одни, а потом привезли, видимо, от родственников, двух своих сыновей.

Старшему Брегу было 20 лет. Анна видела его всего дважды. Его быстро женили. Он отправился в усадьбу тестя, которое осталось в наследство его жене. Там Брег прожил недолгую жизнь и погиб, упав с лошади. Второго сына звали Густав. Ему было 17 лет. Он работал санитаром в организованной его отцом больнице.

Отец Анны занимался виноделием. Их большой двор был весь засажен виноградниками, и Анна помогала ухаживать за ними. Она знала о винограде всё: когда подрезать, прищипывать, пасынковать. Когда отец уезжал на выставки, Анна оставалась главной в их семейном деле.

Её в шутку называли Королевой лоз. Отец был человеком строгим, но всегда прислушивался к мнению дочери, советовался с ней. Даже когда пришла пора впервые говорить о замужестве, он предложил Анне кандидатуру сына своего лучшего друга, который тоже был виноградарем.

Пан Лешек мечтал о семейном деле, и Анна, ещё достаточно маленькая для принятия такого решения (ей на тот момент было 12 лет) просто согласно кивнула. Так отцы договорились, что по достижении шестнадцатилетия поженят своих детей.

Жениха звали Милош. Он был одного с Анной возраста и никогда не нравился ей: невысоко роста, на голову ниже Анны. Мальчик бегал за голубями и ничего не соображал в винограде. А Анна думала, что жених ещё вырастет, так как его родители были высокого роста. А по поводу симпатии мать сказала ей, что с лица воду не пить, стерпится – слюбится.

Мать Милоша Марцелина прекрасно шила. Она создавала самые дорогие платья в Варшаве. Анна как-то заинтересовалась этим и совсем позабыла, к глубокому сожалению отца, свои «виноградные» обязанности. Вся её жизнь была теперь в швейных строчках, вышивках, бусинах, тканях.

Девушка думала, что только ради этого готова стать Милошу женой. Когда мать Милоша умерла, будущий свёкор принёс Анне швейную машинку и сказал, что теперь она принадлежит ей, так завещала покойная Марцелина.

Анна была на седьмом небе от счастья и вскоре, несмотря на свой юный возраст, она стала одной из известных варшавских белошвеек.

Как-то к Анне в гости пришли подруги. Матушка разрешила остаться с ночёвкой. А девушки, выпив украдкой немного виноградного напитка, весело смеялись и рассказывали друг другу разные истории. После ужина они устроились на лавке возле окна и смотрели на звёзды. С досадой говорили, что скоро закончится их беспечная молодость и встречи прекратятся, так как нужно будет жить при муже.

– Чего это мы грустим? – воскликнула Анна и предложила подругам спуститься в сад и прогуляться по нему. Тёплая июльская ночь так и манила в свои объятия. Слегка хмельные девушки перелезли через окно и оказались в саду. Дурманящий запах ночных цветов кружил девчоночьи головы.

– А давайте, – сказала одна из них, – откажемся выходить замуж. Ну вот что нам сделают? Выдадут насильно – убежим! Ведь мы втроём точно не пропадём. Анна хорошо шьёт, я плету корзины, а тебе, Ветта, придётся научиться чему-то, чтобы выжить.

– Ну ты и придумала, Берта, – ответила Анна своей подруге. – Куда мы сбежим-то? Не-е-ет, я замуж хочу. Буду в доме мужа хозяйкой, и никто командовать мной не станет, упрекать шитьём не будет, буду делать всё, что захочу.

– Я тоже не хочу без мужа, – сказала Ветта.

– Да ну вас, – Берта обиженно поджала губы.

Девушки медленно шли между деревьями, лунная дорожка пролегала как раз по тропе, ведущей вглубь сада. Вдруг они услышали где-то вдалеке флейту. Мелодия была еле узнаваема. Лёгкий ночной ветерок уносил звук в другую сторону. Девушки притихли, начали прислушиваться.

– Кто это играет? Никогда раньше не слышала здесь музыканта, – тихо, словно боясь спугнуть звуки музыки, прошептала Анна.

– Ты разве не знаешь? Это же играет ваш сосед. Густав, кажется. Он санитар в больнице. Недавно переехали они сюда, неужели не встречала его? – ответила Ветта.

Анна пожала плечами и произнесла:

– Знаю, конечно, но его не видела. Раньше он не играл. А ты откуда знаешь о нём?

Анна удивлённо посмотрела на подругу.

– Матушка была у них дома и слышала, как играет сын доктора. Мне рассказала. Я видела его один раз. Высокий, глаза большие, голубые. Ему бы не санитаром работать, – ответила мечтательно Ветта. – Вот от такого мужа я не отказалась бы!

Подруги затихли, мелодия стала слышна яснее, словно музыкант подошёл к саду совсем близко.

Приятные звуки, один за другим ласкали кожу вместе с ночным ветерком. Концерт продолжался недолго, из окна дома громко крикнула мать Анны:

– Хватит уж пиликать, спать не даёшь!

И звуки стихли. Девушки, еле слышно вернулись в комнату через окно и легли спать.

Ночь Анне снился высокий голубоглазый юноша, стоящий перед ней на коленях и играющий на флейте. Утром, когда подруги ушли, Анне захотелось хоть одним глазком взглянуть на соседа, и она вызвалась помогать отцу.

Был субботний летний день. Отец срезал поспевший ранний виноград как раз на границе с соседями, и Анне посчастливилось увидеть Густава. Это был юноша из её сна. Девушка не поверила своим глазам. Зажмурилась, попыталась вычеркнуть из памяти ночной образ, но когда открыла глаза, поняла, что и во сне, и наяву перед ней стоял сын врача Густав.

И Анна влюбилась без памяти. Поначалу музыкант не замечал её совершенно. Девушка даже перестала шить, опять рьяно занялась виноградом. И ухаживала чаще всего за кустами, растущими на границе с соседями, чтобы видеть своего возлюбленного.

А ночами выходила в сад и слушала мелодии, от которых теперь бегали по всему телу мурашки. Каждую ночь происходило одно и то же: Густав играл на флейте, потом кричала из окна матушка, мелодия замолкала, Анна уходила спать.

Так прошло полгода. За ночные концерты мать Анны возненавидела сначала Густава, а потом и всю его семью. Как-то не получилось дружбы с соседями-врачами. Хотя отец Анны общался с ними вполне культурно, и никакой неприязни у него не было.

Так получилось, что подруга Берта, которая предлагала бойкотировать замужество, первая выскочила замуж. Точнее, её выдали насильно, и Анна видела её однажды уже на шестом месяце беременности.

Мужем Берты был сутулый мужчина с суровым лицом. Анне показалось, что он старше отца Берты. Глаза подруги были настолько несчастны, что Анне стало не по себе. Они даже не перекинулись парой слов. Только кивнули друг другу, словно на прощание, и муж потащил Берту за руку. Вскоре они скрылись из виду.

Больше свою подругу Анна не видела.

А вторая подруга Ветта так и продолжала дружить с Анной и приходила ночевать один раз в неделю. Про своего любимого Анна никому не рассказывала, боялась, что все узнают. После случайной встречи с Бертой Анна раз и навсегда решила для себя, что не выйдет замуж за Милоша, даже если придётся разорвать с родителями все связи.

Как-то пришла Ветта в дом к Анне на очередную ночёвку и с радостью сообщила, что устроилась работать санитаркой в больницу Левандовски. Анна очень удивилась решению подруги, поскольку та была настолько брезгливой, что представить её санитаркой было сложно.

Также Ветта призналась, что пошла туда только из-за сына врача, который играет на флейте, поскольку влюбилась в него без памяти. В сердце Анны что-то защемило, стало не по себе, она стиснула зубы и произнесла:

– Ты работаешь с ним в паре?

– Нет, к сожалению. Отец отправил его на обучение, я поработала с ним всего три дня и могу сказать, что Густав очень добрый и внимательный. Конечно, не играет в рабочее время на флейте и не обращает на меня никакого внимания. Но он такой же увлечённый, как и его отец.

Представляешь, пан Лешек даже ночует в больнице и все поговаривают, что Густав такой же и ему не нужна семья. Но я намерена всё изменить. Моя мать сдружилась с матерью Густава, и та часто жалуется, что видит мужа только на Пасху и то не всегда.

А ещё пани Маргарита постоянно ругает мужа, чтобы тот наконец-то образумил Густава и дал ему возможность выбрать другую профессию. Но всё это бесполезно, Анна. Густаву ничего кроме медицины неинтересно.

Я поведала своей матушке, что мне нравится сын доктора. А она отругала меня. Сказала, что не позволит Густаву даже дотронуться до меня, ведь у санитара руки могут быть заразны.

А отец, наоборот, поддержал меня, когда я решила стать санитаркой. Он говорит, что неплохо иметь в семье личного доктора. Поэтому я наконец-то нашла дело, которому хочу посвятить жизнь – это медицина.

Ты только представь, Анна, я стану частью семьи Левандовски и продолжу их семейную династию!

Анна взволнованно спросила:

– А с чего это ты взяла, что станешь?

– А с того, что мой отец будет договариваться с доктором Левандовски о женитьбе.

Анна спрятала руки под фартук и сжала их в кулаки.

С того дня она решила, что будет бороться за своё счастье, даже если придётся поругаться с подругой.

Но на следующую встречу Ветта пришла грустной. Она плакала. Пожаловалась, что отец не договорился с доктором Левандовски. Для Густава, оказывается, уже выбрана жена.

Анна с одной стороны обрадовалась, что Ветта теперь не соперница ей, а с другой стороны огорчилась. У неё почти не было шансов.

Очередная суббота, в которую Анна могла лицезреть Густава, изменила всю её жизнь в одно мгновение.

Она по обыкновению возилась с виноградными кустами и изредка поглядывала на Густава, занимающегося, кажется, ремонтом уличной скамьи. Вдруг Анна увидела, как мимо неё пронеслась кошка, а за ней небольшая собачонка, звонко оповещающая всех вокруг, что намерена съесть свою убегающую добычу. Кошка быстро взобралась на абрикос. Под деревом звонко лаяла собака.

– Анна, – прокричала мать откуда-то из сада, – уйми эту псину.

Девушка отогнала собачку и стала звать кошку, но та боялась спуститься и громко мяукала, словно просила о помощи.

Анна, не задумываясь ни о чём, вскарабкалась на дерево, добралась до кошки, кое-как взяла её в одну руку и начала спускаться. Вдруг собака вернулась. От оглушительного лая кошка вырвалась из руки Анны, поцарапав ей ладонь, и забралась на дерево ещё выше.

А девушка, потеряв от неожиданности равновесие, обвив шершавый ствол ногами, стремительно спустилась на землю. Юбки были разорваны, ноги содраны. Как только Анна стала скользить по дереву, Густав немедля перепрыгнул через соседский забор и оказался рядом.

С самого начала Густав был свидетелем этой сцены. Он признался позже, когда они уже стали мужем и женой. Сказал, что его давно стала интересовать соседская девчонка, которая каждую субботу подглядывает за ним из-за виноградных кустов, как будто он этого не замечает.

Когда Густав подбежал, Анна уже сидела на земле и плакала, рассматривая свои ссадины. Увидев Густава, мгновенно перестала плакать, прикрыла ноги порванной юбкой. Из сада уже летела мать Анны.

Густав протянул девушке руку, помогая встать, а матушка Анны набросилась на него:

– Ты чего по чужому двору расхаживаешь? Мне ночью хватает твоих песенок, гадёныш. Спать не даёшь!

Густав при этом не растерялся и произнёс:

– Я пришёл на помощь, когда увидел, что ваша дочь упала с дерева.

И тут мать набросилась уже на Анну:

– Где это видано, что девушка на выданье по деревьям лазает? А ну, марш домой!

– Мама, – произнесла тихо Анна, – я кошку хотела спасти.

Но мать хлестанула её полотенцем по плечу.

– Марш домой, – заорала она так, что Густав закрыл уши руками.

– Пани Лена, я могу помочь обработать раны, у неё много ссадин, – заступился за Анну Густав.

Но женщина была вне себя от ярости, схватила рыдающую дочь за руку и потащила домой.

Густав покачал головой и перелез через забор.

Дома Анне досталось.

Матушка кричала, что негоже показывать голые ноги соседу. А лазить по деревьям и сидеть в драной юбке на виду у мужчины – позор семье.

Девушке и без того было стыдно. Даже представить себе не могла, что о ней подумал Густав. Но капелька радости была в сердце: Анна увидела любимого так близко, что не могла и мечтать об этом. Юноша вблизи был ещё прекраснее. И так смотрел на неё!

Воспоминания о таком близком контакте заглушали всю боль от ссадин. Вечерами юноша перестал играть на флейте. Анна сходила с ума, она так привыкла к этой вечерней музыке, что на сердце без неё было неспокойно. Девушка решила, что опозорила себя и вряд ли сможет восстановить своё доброе имя.

В следующую субботу Анна уже не пошла подглядывать за Густавом, не могла избавиться от чувства стыда. Да и матушка велела сидеть дома, чтобы не попадаться на глаза соседу, которому с позором Анна показала голые ноги.

А Густав занервничал. Он так привык к слежке за собой, что отсутствие Анны очень обеспокоило его. Девушка не появилась и в следующую субботу. Тогда Густав набрался смелости и пришёл однажды к Лешеку, чтобы просить руки его дочери. Пан Лешек удивился такой юношеской смелости и пообещал подумать.

На самом деле предложение Густава даже разозлило его. Ведь спонтанный визит жениха заставил задуматься над правильностью своего решения о замужестве Анны и Милоша.

Анна была единственной дочерью Лешека и Лены. В детстве девочка испугалась корову и перестала разговаривать.

Обезумевшая мать так болезненно восприняла это, что стала очень раздражительной. И Лешеку пришлось нелегко. Бывало, ночью он несколько раз просыпался, чтобы успокоить плачущую Анну, ей, видимо, снились страшные сны.

Только засыпал, и начинала бесноваться жена. Она просыпалась резко с оглушительным криком. Такие приступы случались иногда, и предугадать их было невозможно. От шума пробуждалась Анна. Эти дни для Лешека были адом. Пробовал жене на ночь давать успокоительные, но они не помогали.

Со временем Лена перестала кричать ночами, но осталась вспыльчивой. Обвиняла мужа в том, что он плохо воспитал дочь и испортил ей всю жизнь. А потом пани Лена и вовсе отказалась ухаживать за дочкой. Сказала, что ей немой ребёнок не нужен.

Лешек всюду водил Анну за собой. Кто-то посоветовал сходить в театр, мол, опера лечит людей. Сила музыки настолько велика, что девочке точно пойдёт на пользу. Лешек решил попробовать, и они с Анной туда зачастили, но дочь продолжала молчать.

Лешек отчаялся. Ходил по совету соседей к знахарке. Та воском выливала испуг, тянула за язык, кричала в уши Анне так, что девочка вздрагивала и начинала плакать. И это не помогло.

Дочери было уже 8 лет, когда она нечаянно уронила себе на ногу чугунок с горячей водой и громко крикнула:

– Папенька, бо-о-о-ольно!

Лешек подбежал к ней и, не обращая внимания на сильный ожог, схватил дочку за щёки:

– Скажи, ещё скажи, – потребовал он.

– Бо-о-о-ольно, – всхлипывала дочь.

Мать быстро сбегала во двор и приготовила кашицу из листьев подорожника. Приложила к ноге. Отец просил и просил дочку повторять слова, трепал её за щёки.

А утром разбудил Анну пораньше, поднял её с постели и приказал:

– Говори, говори, всё что знаешь, говори.

Но Анна покачала головой и ответила отцу:

– Хочу спать.

Ожог заживал очень долго, Анна прихрамывала, а потом всё прошло.

На пани Лену излечение дочери не повлияло, и отношение к ней не изменилось. Она часто кричала на Анну, постоянно была недовольна всем, что дочка делает. Все считали, что жена Лешека душевнобольна. Но Лешек уже смирился с этим, его главной радостью было то, что дочка заговорила вновь.

Пану Лешеку очень хотелось, чтобы Анна была счастлива, и поэтому решил спросить у неё самой, что она думает о Густаве.

Вопрос отца поставил Анну в тупик.

Она даже не знала, стоит прыгать от радости, как на самом деле хотелось, или пообещать подумать. Всё случилось так быстро, что Анна даже немного пожалела. Ей хотелось гулять с любимым по саду, красоваться в самостоятельно сшитых платьях, ждать от него какого-нибудь подвига.

Мечтала, чтобы Густав сначала добился её любви, а потом плавно перешёл к вопросу о женитьбе. А такая спонтанность её разочаровала, и девушка даже опечалилась.

Мать высказалась категорически против. Она кричала на мужа несколько дней. Говорила, что он олух и лишится всего, если не породнится со своим другом Петросом. Но вскоре пану Лешеку надоели нравоучения, и он сказал жене, что её мнение не будет брать в расчёт, а сделает так, как решит сама Анна. «В конце концов, – говорил он себе, – опираться на мнение больного человека не стоит».

И Анна решила, конечно, как хотелось ей. Она сказала отцу, что выйдет замуж за Густава.

Пан Лешек ответил дочери тогда:

– Я принимаю твоё решение, но хочу предупредить. Если семейная жизнь тебя не устроит, и ты передумаешь или поймёшь, что поторопилась, я не смогу дать тебе совет. Если ты выйдешь замуж по моему решению, я вмешаюсь, так как Милош сын моего лучшего друга. А семья Левандовски чужая для меня. И ты уйдёшь туда раз и навсегда.

Анна согласно кивала и не хотела думать о несчастливой жизни с Густавом.

Сложнее всего пришлось объясняться с подругой Веттой. Она ушла от Анны в слезах. И не из-за того, что Густав выбрал Анну. Отец Ветты не шёл на поводу у дочери и подыскал ей мужа по своему усмотрению. А на тот момент Ветте нравился уже не Густав, а другой парень.

Так как Густав учился и работал, они с Анной виделись только по субботам.

Юноша был стеснительным. Брал Анну за руку и водил по саду. Рассказывал о своей учёбе, о пациентах. Целовал её в щёчку и уходил.

Девушка любила его и таким. Когда получалось вставить своё слово, она начинала щебетать о шитье, бедной Берте, несчастной Ветте. Но больше всего Густава интересовало то, что Анна до восьми лет не разговаривала. Он расспрашивал подробности и однажды даже пришёл с листом бумаги и записал всё. А потом опросил и пана Лешека: как лечили, что делали, к кому обращались.

– Мне для врачебной практики нужны все случаи, – говорил он Анне, словно оправдывался.

Молодые венчались осенью.

На тот момент Анне было чуть больше пятнадцати.

Жили вместе со свёкрами. Анна и Густав ладили хорошо, первым родился сын Янек. А через три года дочь София. Густав, как и отец, пропадал в больнице. Поначалу Анну это не беспокоило, ей нравилось воспитывать детей, шить. Она была счастлива. Густав играл на флейте теперь только для неё. Конечно, ей хотелось больше романтики, но муж был занят медициной.

Когда мать Густава умерла, Анне стало сложнее. Всё хозяйство и заботы по дому легли на её плечи. Именно тогда она стала остро ощущать постоянное отсутствие мужа. Она скучала по нему, просила не задерживаться на работе, а проводить больше времени с ней. Но Густав отвечал, что для него работа сейчас важнее, так как хорошему врачу нужен опыт.

Когда дочке Анны исполнилось 5 лет, она заболела неизвестной болезнью. Анна обвинила в этом мужа. Говорила, что это он принёс заразу в дом. Слёзно просила Густава помочь их дочери. Но Густав не смог. После ухода дочки Анна стала сама не своя. По нескольку раз за день намывала в доме всё от пола до потолка. Часто сжигала одежду мужа. И первое время не подпускала Густава к сыну. Боялась, что потеряет и Янека.

Однажды Анна пришла в дом своих родителей, отец долго смотрел в её грустные глаза и спросил:

– Жаловаться пришла?

Анна покачала головой. Сидела молча. Отец держал дочь за руки. Она чувствовала тепло его ладоней. Её маленькие ручки умещались в отцовских так, что полностью скрывались в них. И Анна чувствовала через это тепло, что отец жалеет её, но никогда не признается в этом.

Она вдруг вспомнила о том, как всё начиналось.

Как сначала влюбилась в музыку, а потом и в её исполнителя. Как отец пошёл у неё на поводу. И разговор с ним вспомнила. А пан Лешек вдруг сказал:

– У Милоша родилась вторая двойня. Петрос до сих пор жалеет, что мы не породнились, хотя ничего не имеет против невестки, но ты всё-таки нравилась ему больше.

Анна молчала. Слова отца больно резанули ей по сердцу. Она не жалела о том, что не вышла за Милоша. Ей было больно слышать от отца о детях Милоша. Ведь Анна совсем недавно потеряла дочь.

Вскоре пан Лешек умер. А у дочери осталась на него обида за те слова о двойне Милоша.

Матушка Анны с возрастом присмирела. То ли излечивалась потихоньку, то ли кричать было не на кого. Даже горничная, нанятая после смерти мужа, её полностью устраивала, и хозяйка дома ни разу не повысила на неё голос.

Анна продолжала обвинять Густава в гибели Софии. И он словно опомнился. Перестал ночевать в больнице, стал больше времени уделять жене и сыну. Но Анна уже не испытывала к мужу прежних чувств. Замкнулась в себе. Полностью отдалась шитью.

А Густав стал добиваться её расположения. Приглашал в театр, устраивал романтические ужины. Шептал ей слова любви, играл на флейте, оставлял маленькие записочки с признаниями. Анна находила их в сложенных отрезах ткани, в шкатулке с нитками, под швейной машинкой, в обуви. Она читала записочки, улыбалась. Но любви не было. Как она ни пыталась возродить её, ничего не получалось.

С Веттой они продолжали общаться. Девушку выдали замуж за того, кого выбрал отец. Поначалу она терзала себя. Жених ей совсем не нравился. Не подпускала его к себе целый год. Родители жениха уже думали, что невестка больна, так как детей до сих пор нет.

А муж ждал, не настаивал, не брал жену силой. Ветта жаловалась Анне, что он ей противен и его рыжие волосы раздражают.

– А во время прогулок он спрашивает ласково: «Хочешь, я тебя согрею?», а я отвечаю, что при всём желании он не сможет меня согреть.

Анна слушала подругу и иногда смеялась, так интересно Ветта рассказывала про странную семейную жизнь. А потом подруга вроде присмотрелась к мужу. Стал он казаться не таким уж и противным. И сдалась. Муж признался Ветте, что влюбился с первого взгляда, поэтому терпел и дождался.

Ветта родила двух мальчишек. Иногда она приходила в гости с ними, и дом Анны и Густава наполнялся весёлым смехом Янека, Софии и детей Ветты.

А потом подруга перестала приводить детей. Видела, как Анна измучена, боялась, что станет ещё хуже. Ветта постоянно поддерживала Анну, но советовала не винить мужа. После того как один из сыновей Ветты подцепил такую же инфекцию, что и София, Густав вылечил его. А Ветта вообще встала на сторону мужа Анны, и дружба как-то резко прекратилась.

Густаву было очень тяжело смотреть на то, как жена угасает. Он с большим трудом оставил больницу и предложил Анне переехать в Ростов-на-Дону. Давний друг Герман частенько звал его туда. Нужны были толковые специалисты по медицине. Анна согласилась. Так и оказались в Ростове.

Пани встала со скамьи. И решила пройтись по городу.

«Интересно, как там влюблённые? Поняли наконец-то, какой им предоставлен шанс? Или так и смотрят друг на друга, боясь пошевелиться?» – думала она. Но проверять не пошла. Решила прогуляться до работы Германа. Её сердце так просило сейчас любви, объятий. Насмотрелась сегодня на детей и с лёгкой завистью захотела испытать то же самое.

А Германа на работе не оказалось. И тогда Анна решила просто прогуляться по городу. Ходила по улицам, рассматривала дома и думала о том, как сложилась бы её жизнь, выйдя она замуж за Милоша.

Уже вечерело, и Анна засобиралась домой.

Янек к тому времени прочитал Зое все письма.

А потом спросил:

– Как так получилось, что ты стала ученицей моей матери?

Зоя рассказала, как познакомилась с пани Анной, как поведала ей о том, что не хочет насильно замуж, о побеге и желании научится шить.

Янек хмурился. Ему стало как-то не по себе. Мать знала о любви к Зое и молчала. Ни разу не намекнула. Его удивило и то, что она организовала встречу с Зоей, а ведь была категорически против.

«Как теперь смотреть матери в глаза?» – думал Янек. Ему стало казаться, что перед ней он будет стоять словно обнажённый.

Зоя заметила, как опечалился Янек, и тоже смутилась. Хотела рассказать ещё о Таисии, Макаре, Гале, но не решилась.

А Янек как-то резко отбросил все свои думы и решил, что пока Зоя рядом, будет наслаждаться её присутствием, а потом уже разберётся, как вести себя дальше. Улыбнулся и прижал к себе Зою.

Лёгкий стук в дверь отвлёк влюблённых от поцелуя. Зоя вскочила с кровати, расправила своё платье. Янек произнёс:

– Войдите.

Пани Анна приоткрыла дверь и сказала:

– Зоя, тебе пора домой, уже стемнело. Я провожу тебя и извинюсь перед твоими родителями за то, что задержала тебя.

А Зоя посмотрела в окно и занервничала. Вот-вот отец вернётся домой, и тогда точно несдобровать.

– Спасибо, мама, – сказал Янек.

Повернулся к любимой, пани Анна прикрыла дверь, давая возможность детям попрощаться.

– Золо́то моё, я люблю тебя и буду ждать тебя снова, – шепнул Янек.

Зоя прижалась к юноше и поняла, что ей совсем не хочется уходить из этого дома.

– И я тебя люблю.

И направилась к двери.

Когда вышли на улицу пани Анна произнесла:

– Зоя, спасибо тебе за то, что ты появилась в жизни моего сына. Благодаря этому я тоже ожила. Я словно сидела в каком-то коконе и вот созрела, разорвала всё, что мне мешало дышать.

А я ведь и впрямь раньше не дышала. Так, глотала воздух и на дно. Как только понимала, что задыхаюсь, опять хватала. Мне всегда казалось, что я пошла не по тому пути. Не в ту семью вошла. Но когда увидела сегодня, как вы с Янеком смотрели друг на друга, поняла, что всё сделала правильно.

Знаешь, Зоя, я ведь тоже сейчас влюблена. Благодаря тебе влюблена. Прости, я догадалась о вашей любви раньше. Я боролась с собой, выползала наружу из кокона. Поначалу была против тебя. Жаль, что отец Янека не узнал меня другую.

Пани Анна недолго помолчала, потом посмотрела на небо и сказала:

– Видишь, Густав, я дала сыну то, о чём ты просил. Я подарила ему свободу…

Откровение матери Янека было неожиданным. Девушка подумала о будущей ночи и решила, что точно не уснёт. Ведь пока все сегодняшние страсти улягутся, так и утро наступит. Вдруг стало интересно, в кого же влюбилась портниха, но Зоя молчала.

«Любопытство – это первая ступень в ад», – вспомнила девушка слова пани Анны.

– Зоя, – произнесла мать Янека, отвлекая её от дум, – как ты смотришь на то, чтобы завтра продолжить обучение?

– Если матушка разрешит, я с удовольствием приду, – Зоя улыбнулась, сердце радостно забилось.

– Только давай договоримся, что твои встречи с Янеком будут нашим секретом? – предложила пани.

– Хорошо, хорошо, – закивала Зоя. – Да мне и не с кем делиться.

Когда подошли к дому, где жила Зоя, пани Анна сказала:

– Если ты не против, я зайду с тобой и извинюсь. Ведь это я забылась. Иначе тебя могут наказать, и тогда я потеряю самую талантливую в своей жизни ученицу.

Зоя согласилась. Вместе вошли в квартиру. Пани осталась ждать на кухне.

– Зоя, это ты? – взволнованно прокричала Евдокия Степановна.

Девушка подошла к кровати мачехи и сказала:

– Простите маменька, я задержалась. Пани Анна хочет поговорить с вами.

Евдокия начала было меняться в лице. Её глаза наполнились злостью. Собиралась отругать Зою за то, что шляется ночами и подставляет себя и её перед отцом, но стиснула зубы, услышав о пани.

– Пусть говорит, – строго ответила мачеха.

Пани Анна подошла, поклонилась.

– Здравствуйте, Евдокия Степановна. В том, что Зоя задержалась, полностью моя вина. Ваша дочь очень способная ученица и её ждёт большое будущее в швейном деле. Я прошу отпустить её завтра на очередной урок. Обещаю, что я проконтролирую время, и такое больше не повторится.

– Мне нужно подумать, – ответила Евдокия не очень доброжелательно. – Если завтра Зоя не явится, то не обессудьте. Её судьба не только в моих руках, увы.

– Спасибо, – сказала Анна, поклонилась и направилась к выходу.

Зоя догнала её. Пани внимательно посмотрела девушке в глаза. Глядя друг на друга, они попрощались без слов.

Анна шла по ночному городу. Сердце волновалось из-за того, что возможно предстоит непростой разговор с Янеком.

«Что я скажу ему? Нужны ли тут слова? Кажется, что и не стоит ничего говорить, всё и так понятно. Любит он Зою, а пытаться заглянуть в душу нет смысла. Захочет, поделится», – думала Анна.

Она поняла, что Янек больше не ребёнок, а взрослый человек. И пока всё, что он делает, вызывает гордость у Анны. Гордилась она всем, кроме участия в ячейке и работы в порту. К радости Анны эта работа была бывшей. А дома её ожидал полицейский.

Янек сидел с ним за столом, задумчиво глядя в кружку с чаем. Он не слышал, что мать вернулась.

– А вот и хозяйка пожаловала, – отрапортовал полицейский, словно отчитывался перед невидимым командиром. – Госпожа Левандовски, разрешите представиться?

Пани Анна от неожиданности даже потеряла равновесие, вовремя схватилась за стул и присела на него грузно, словно какой-то камень тянул её вниз. Мгновенно перед глазами пронеслись все события последних дней от участия сына в запрещённых сообществах до уже более спокойного существования. Но, как оказалось, рано было расслабляться.

Пани смотрела на полицейского пристально, словно сверлила его взглядом, пыталась прочесть по глазам гостя степень опасности. Но голова кружилась, сердцебиение участилось. Анна вытащила из сумочки веер и стала судорожно размахивать перед лицом.

– Госпожа Левандовски, я Лоран Волков, следователь по особо важным делам городского округа. Хочу известить вас о том, что сегодня утром при попытке задержания сбежал Герман Боровски. Он обвиняется в укрытии от следствия деятельности революционных сообществ.

Мы опросили всех, кто работал с ним. Никаких особых нареканий в его сторону от работников мы не услышали. Следствию пока непонятно, с чем это связано: со святостью подозреваемого или с запугиванием подчинённых.

Пока велись следственные мероприятия, мы не разглашали свою истинную деятельность, поэтому сегодня, когда вы приходили к господину Боровски на работу, мы не задержали вас. Нам необходимо было выявить близкий круг общения. Согласитесь, если спугнём кого-то, то успеха в операции нам не видать. В связи с этим прошу вас ответить на мои вопросы и расписаться в даче показаний. Вашего сына я уже опросил.

Анна медленно перевела взгляд на Янека, прочитала по глазам, что он ничего лишнего не сказал. Вздохнула с облегчением, но этого хватило ненадолго. Воздуха стало не хватать, Анна обмякла, сползла со стула и упала в обморок. Янек стремительно подскочил к матери, расстегнул ворот платья, начал сильно размахивать веером.

Следователь, испугавшись, нервно задёргался. Руки его затряслись так, словно он совершил какую-то детскую шалость и его ждёт расправа. Анна очнулась. Увидела перед собой испуганного сына и склонённого над ней гостя.

Янек прикоснулся ухом к материнской груди, послушал сердце. Приподнял Анну, положив руку под спину, и предложил воду. От неудачного поворота головой кружка упала Анне на грудь и залила верх платья.

Янек сокрушённо поднял кружку с пола и салфеткой, стянутой со стола, промокнул платье.

Всё это делалось в полной тишине. Анна, не до конца понимая, что произошло, боялась смотреть следователю в глаза. И вдруг она вспомнила, что Герман сбежал. Громкий стон вырвался из её груди.

– Я, пожалуй, зайду к вам завтра, госпожа Левандовски. Прошу вас не покидать дом, пока я не задам все вопросы. Если приду в ваше отсутствие, то имею полное право задержать вас как сообщницу Германа Боровски. Поверьте, это в ваших интересах.

Следователь Лоран Волков подошёл вплотную к Янеку и прошептал ему:

– Только из-за уважения к вашей матери я ухожу сейчас. Её реакция вполне может свидетельствовать о том, что господин Боровски что-то рассказывал о своих делишках. В его документах не хватает много папок. Нам удалось вскрыть и сейф, но там внутри оказался только пепел. Мы ещё разберёмся в том, кто додумался назначить ненавистника царя в комитет по борьбе с незаконными сообществами. Молитесь, чтобы вас и вашей матушки не было в списке.

Глаза следователя стали такими злыми, что Янек ощутил их обжигающий жар на своём лице.

Когда Лоран Волков покинул дом, Анна громко закричала и начала рвать на себе волосы.

Сын подсел рядом. Мать шептала:

– Герман, как же так, любовь моя, а как же я, я-я-я-я-я…

Глава 8

Зоя волнуясь подошла к мачехе, опустила глаза.

– Я не заметила, как день пролетел, – начала она оправдываться.

– Ладно, – уже мягче сказала Евдокия. – Главное, что успела до прихода отца. Но завтра ты не пойдёшь никуда. Ко мне придёт врач, нужно прибраться.

– Я всё-всё сделаю, – пролепетала Зоя, – если успею, можно хотя бы на часик?

– Не-е-ет, – Евдокия покачала головой, – немного умерь свой пыл. Не становись доступной. Я не знаю, конечно, из каких соображений сама пани Анна пришла тебя провожать и просить милости для тебя. Но в её взгляде читалась недосказанность, словно она пускает пыль в глаза, отводя моё внимание от главного. Если я разучилась ходить, это не значит, что не умею думать.

Зоя занервничала, но взяла себя в руки. Ей показалось, что мачеха не заметила этого мимолётного волнения. Но Евдокия заметила. Она кляла сейчас весь белый свет за то, что не может встать, и от этого чувствовала своё бессилие. Ещё и Григорий не особо жаловал жену. В первый день сделал массаж ног, а потом и совсем перестал подходить. Поест и спать. А Евдокия, словно мумия лежала и ждала, когда именно муж, а не Зоя, ласково коснётся ног, и они излечатся, благодаря его любви.

Заметив, что матушка замечталась, Зоя, не дожидаясь прихода отца, переоделась и легла на свою кровать.

«Что же теперь будет?» – думала она.

Коснулась пальцами губ и с ужасом отметила, что они настолько распухшие от поцелуев, что это невозможно было не заметить.

«Неужели матушка догадалась?» – сердце выпрыгивало из груди.

А Евдокия догадалась. Но промолчала. То, что возлюбленный Зои – сын портнихи она узнала случайно ещё до болезни. А когда падчерица изъявила желание постичь швейное мастерство, Евдокия Степановна не стала сопротивляться. Единственное, ей было неизвестно, знала ли Зоя о родстве пани Анны и Янека. Хотя Евдокия быстро отмела эту мысль. Поняла, что если бы знала, то побежала бы туда намного раньше. Но Зоя молча страдала и сидела дома.

Отпуская девушку к пани Анне, мачеха рисковала. Она, конечно, часто напоминала дочке о правилах хорошего тона, о целомудрии. Но домашняя обстановка могла сыграть злую шутку. Когда Зоя украдкой встречалась с Янеком на улице, Евдокии было спокойнее. А в доме портнихи всё располагало к более тесным отношениям. Там тихо, романтично, хорошая обстановка. И Евдокия молилась о том, чтобы Господь наставил девушку на путь истинный и не позволил совершить грех.

То, что пани Анна сама проводила Зою и извинилась, Евдокию слегка шокировало. Достаточно было вспомнить первую встречу с портнихой, её надменность и нежелание говорить по-русски. Евдокия хорошо запомнила Анну, но она почему-то до сих пор вызывала неприязнь. Даже сегодняшний короткий разговор держал Евдокию в напряжении. Весь город гудел о своенравной портнихе, которая даже не произносит русских слов. А сегодня пани Анна выдала весь свой словарный запас русской речи.

И слухи, и личная встреча повлияли на мачеху. И она поняла, что вот так доверять человеку не стоит.

«Конечно, – думала Евдокия, – у пани Анны свой интерес в том, чтобы её сыну было хорошо».

Но как хотелось не думать о плохом!

То, что Григорий Филиппович не изменит своего решения, Евдокия поняла давно. Но бороться за Зоино счастье очень хотелось. Даже из-за того, что сама Евдокия безответно любила и желала, чтобы ни у кого не было такой судьбы.

С исчезновением Макара она стала ещё больше хотеть помочь. Но идей в голове не было. Помимо любовных страданий Зои, её интересовало и собственное здоровье. А оно не улучшалось. Ноги по-прежнему имели нестабильную чувствительность. Если раньше можно было привстать и читать сидя, то сейчас в положении полулёжа было уже тяжело. Приходилось через силу терпеть и садиться. Но такие вольности давались всё хуже и хуже, поэтому теперь удобно и без боли можно было только лежать.

О том, что завтра доктор скажет об отсутствии эффекта от лечения, и придётся теперь всегда вот так лежать, Евдокия ещё не знала.

Она глядела на Зою и понимала, что встреча состоялась. Уж больно счастливые и мечтательные были её глаза. То, что Зоя не поделилась своей радостью, Евдокию не смутило. «А чего ещё можно было ожидать? Я ведь сама отталкивала детей от себя. Всё думала, что вот-вот и свои появятся, но годы шли, а вместе с ними закрывали двери несбывшиеся надежды», – размышляла Евдокия.

Но счастливые глаза Зои именно сейчас не давали ей покоя. А ещё тревожило и то, что Григорий уже второй раз не пришёл на ночь домой. В сердце закрадывались разные сомнения, Евдокия их гнала, но вновь и вновь возвращалась к ним.

Зоя лежала как мышка. Боялась пошевелиться. Она закрыла глаза и представила себе сегодняшнюю встречу с Янеком. Пыталась вспомнить всё до каждой секундочки.

Думала о том, как неожиданно всё получилось. Удивлялась который раз тому, что пани Анна вообще сильно изменилась и даже рассказала о своей любви, точнее, намекнула на неё. В существовании храбреца, растопившего обледенелое польское сердце, Зоя не сомневалась.

«Но кто он?» – задав себе несколько раз этот вопрос, Зоя поняла, что ей всё равно, кто осчастливил пани Анну. Главное, чтобы она была не против Зои.

То, что пани оказалась матерью Янека, поначалу девушку ввело в замешательство. До сих пор было стыдно перед Янеком за свой длинный язык.

Несмотря на то, что всё складывалось благополучно, в сердце была некая тревога. Евдокия Степановна запретила завтра идти на урок к портнихе. А ещё Зою смущало и то, что проведя целый день в поцелуях и объятиях, она не поделилась с Янеком самым главным – новостью о предательстве Таисии. А это было даже важнее любовных утех.

Всю ночь снилось, как Зоя пыталась войти в воду, а Катерина, своей могучей рукой тащила её на берег. А когда Зоя дошла до середины реки, то рука Катерины стала такой длинной, что всё равно достала до Зоиного платья.

Во сне Зоя была в платье, которое порвал Янек. Проснувшись утром, девушка не сразу сообразила, где находится. Оглядывалась по сторонам, искала вездесущую руку Катерины, а потом опомнилась.

В надежде на то, что мачеха сжалится и отпустит, Зоя, встав с кровати, сразу взялась за домашние дела. Евдокия Степановна позвала её, девушка подошла.

– Присядь, – начала Евдокия. – Зоя, я сразу тебе говорю, чтобы не было обид. Как бы рьяно ты сейчас ни работала, сегодня не будет никаких свиданий.

Евдокия кашлянула, поняв, что хотела сказать что-то другое.

«Ну что вырвалось, то вырвалось, – сокрушалась она про себя. – Тем лучше, быстрее всё разрешится».

А Зоя покраснела. Опустила глаза. Мачеха взяла её за руки.

– Пойми, дочка! Тебя сейчас зовут как собачку. Куть-куть, и ты побежала. Каким бы хорошим ни был твой Янек, какой бы обходительной ни была пани Анна, не позволяй им управлять тобой. Зоя, любовь любовью, но нужно хотя бы немного себя уважать. Ты сейчас как шельма будешь туда бегать. А что потом? Верю в твою чистую любовь и взаимность, которая между вами. Но ты, Зоя, не заигрывайся! Пани Анна может измениться в любой момент. Будь готова и к такому, так как после лести, которую принимаешь за блаженство, погано становится на душе.

Зоя кивнула, дав понять мачехе, что согласна со всеми её выводами.

Такой сложный разговор после утреннего пробуждения никак сейчас не вязался с её романтическими воспоминаниями.

Неожиданно в комнату вошёл отец. Он хмуро глянул на жену и дочь, кивнул приветственно.

Зоя подумала, что очень странно видеть отца в столь ранний час, ведь утро – самое занятое у него время.

Григорий Филиппович быстро собрал личные вещи в сумку и вышел. Евдокия только вскрикнула и застыла с выражением лица полным недоумения. Она повернулась на бок и затряслась.

Зоя пыталась её успокоить, не понимая, что всё-таки произошло.

Григорий Филиппович выходил из дома с тяжёлым сердцем. Последнее время молчаливость стала его верным спутником. Всё покатилось кубарем, как только Зоя сказала, что Макару грозит опасность. Пришлось идти с поклоном к начальнику, объяснять, просить помощи, отпрашиваться.

А как только получилось отвезти сына в безопасное место и вернуться домой, как Григорий стал замечать за собой слежку. Следили, видимо, хорошо обученные этому делу, так как лица были разными, но одно из них попалось на глаза дважды с разницей в неделю.

Поначалу Григорий Филиппович успокаивал себя тем, что это от переживаний, и преследовать его некому и незачем.

«Ну, подумаешь, спрятал сына, отвёз в другой город, дело замяли, я никому не переходил дорогу», – размышлял Григорий. Потом стал пристальнее присматриваться ко всем окружающим.

Вроде всё хорошо было, все знакомые. По поводу незнакомцев ходил даже в кадры, узнавал, есть ли новички. Но там обещали проверить незаконное проникновение неизвестных лиц на территорию охраняемого объекта.

При этом никто ничего не проверял, а слежка продолжалась. Григорий из-за этого боялся даже к Прохору подойти, чтобы лишний раз не подставлять друга и не давать повода тем, кто за ним следит. Закралось у него сомнение, что это всё из-за деятельности Макара.

Несколько дней Григорий готовил речь о том, что вынужден оставить работу по семейным обстоятельствам. Хотя твёрдо знал, что Парамонов не отпустит. Но нужно было попробовать.

После долгих дум, как жить дальше, Григорий, не обсуждая с женой свой план, решил вернуться в Саратов. Уж больно противна стала и работа, и окружение, и запятнанная репутация. Но, как назло, Евдокия слегла. Врач давал неутешительные прогнозы.

Не сказал об этом Григорий Филиппович жене. Думал, что доктор может ошибаться, и бабу лишний раз тревожить незачем. Сошлись с доктором на том, что полежит Евдокия немного, отдохнёт и дальше видно будет. А все эти мази Григорий попросил прописать как бы для лечебного эффекта, чтобы не нервничала жена, а надеялась на выздоровление.

Врач, конечно, не сразу согласился. А потом закивал головой и произнёс:

– Вы правы, Григорий Филиппович! Скажете сейчас – может быть хуже, а немного понаблюдать, так от этого только польза. Вот полежит она недельку, вторую и уже как бы свыкнется с мыслью, а потом и сказать. Я и сам не люблю бросаться словами, всякое бывает. По-разному все слушают.

Однажды кинулся на меня один, представляете? – доктор весело рассмеялся и продолжил: – Лежит, значит, дед на лавке. Меня вызвали к нему, тяжёлая кочерга ему на ноги упала, встать не может. Пальцы сломаны. Так я и говорю: «Дедушка, вам ходить нельзя, полежите немного, косточки срастутся, чай не молодой». А дед как вскочит с лавки, да на пятках ко мне подбежал и давай за плечи трясти и орёт, значит: «Ты, чего, ведьмак сюда пришёл? Кто тебя звал?»

«Так супруга ваша побеспокоилась, записку мне передала», – ответил я, пытаясь освободиться.

А дед как заорёт ещё громче: «Чай не молодой, чай не молодой! Не смей такими словами бросаться. Я ещё вас молодых всех обойду, вон все вокруг кричали: «Всё, остановился наконец-то на детях, похоронил жену, измучил её совсем. Это где ж так видано, чтобы баба через раз двойню рожала?»

Да докричались! Щас им, спрашивать я ещё буду у них, как мне с бабой быть. Так я и женился ещё, вон Оленька моя тоже богатыря ждёт. А ты мне тут печать ставишь, что я старый. Забирай свой чумадан и вон из моего дома. Доживёшь до моих лет, придёшь и поговорим».

Из-за ширмочки, разделяющей комнату на две половины, выглянула ну совсем девчонка с огромным животом. Я-то подумал, внучка, может, или правнучка. А это вон как получилось – жена.

А живот-то у неё был огромный. Видать, тоже двойня. Вот такой дед мне попадался.

Врач так заливисто смеялся, что и Григорий поначалу заулыбался, а потом стиснул зубы.

«Чему радоваться, если Дуся теперь лежачая, – думал он про себя. – Ох, натерпелась моя баба со мной. И чего, дура, пошла за меня. Прицепилась как к чертяке за хвост и осталась. Хорошо, что хоть детей воспитала, и на этом спасибо. А так-то скучаю я по Вальке, вот та, баба как баба, хохотушка, каких свет не видывал. Но замуж не захотела, детей испугалась. А Евдокия даже слова не сказала. Ну дети и дети, не их же ублажать ночами».

За своими думами Григорий не заметил, как врач ушёл. А Григорий вдруг вспомнил, как втайне от Марии к Вальке бегал, а потом втайне от Евдокии. И стало ему не по себе. Перекрестился, молитву прочитал, а потом сказал вполголоса:

– Молись, не молись, небесный суд решит. Бабы подтолкнули меня к прелюбодеянию, уж больно хороши. А мне теперь отдуваться на том свете за это. Эх…

И Григорий стал думать, как бы бросить всё и уехать. И Макар будет рядом, и место роднее, чем Ростов. А может, и Дуся излечится на родной земле, да и Валентина вдруг не позабыла Грошеньку своего. Так шутливо любовница называла его за то, что иногда Григорий отдавал ей почти половину жалования. Валенька именовала деньги грошами, и поэтому Григорий превратился в Грошеньку.

Позавчера посреди рабочего дня к нему подошли двое. За ними по пятам шёл взволнованный Парамонов.

Один из незнакомцев представился:

– Здравствуйте, я Герман Боровски, начальник сыска по деятельности революционеров.

Нам нужно заключить вас под стражу для допроса по очень важному делу.

Григорий разнервничался так сильно, что не сразу сообразил. За спиной говорящего стоял не менее взволнованный Парамонов.

Но, – произнёс Герман Боровски, – благодаря вашему начальству и вашей ответственной деятельности, не будем вести вас под конвоем. Только учтите, Григорий Филиппович, любой шаг или попытка к бегству расценивается как неповиновение, и охрана может применить оружие. Благодарите бога за то, что ваш Парамонов – святой человек.

Он за годы своей работы стольких олухов со дна достал. И ведь не всегда получалось. Бывает, защищает человека, а тому это не нужно. А Парамонов им и зарплату, и место для житья. Ан нет, потом приходят за помощью хмельные. А коли пришёл второй раз, то милости не жди. Они окольными путями пытаются подключить брата-свата, все идут к Парамонову, как к благодетелю. Но у него свои методы по борьбе с такими.

Так что не нервничайте, Григорий Филиппович. Отпустим вас, как пить дать. Второй незнакомец наконец-то получил возможность высказаться:

– Ну посидеть немного придётся без семьи, чем сговорчивее будет главный мельник, тем быстрее вернётся домой.

– Вы готовы? – проговорил Герман.

Григорий кивнул.

Незнакомцы отошли подальше. Отец Зои сложил всё необходимое в сумку и побрёл к выходу. Следователи уже сидели в машине, а вместе с ними и Парамонов.

Допрос начали. Как и предполагал Григорий, дело полностью касалось Макара. У полиции был расчёт на то, что слежка за отцом главного председателя запрещённой ячейки Макара, внесёт определённую ясность в то, куда подевался сам виновник сего процесса. Но по глазам и кивкам Парамонова, Григорий понял, что лучше молчать и молчал.

Не вымолвил ни слова. А после допроса его оставили в подвальном помещении до завтра. Григорий даже не смог предупредить жену. Всё случилось так спонтанно, что он не ожидал такого поворота.

Первый раз был в заточении. Бросили ему одеяло. Пол был холодным. Григорий закутался в одеяло, а потом сон сморил его. В этом коконе и проспал до утра.

Наутро Григория Филипповича опять повели на допрос. Кроме начальника сыска в кабинете никого не было.

– Ну что, – начал разговор Герман, – испугался? Сознаваться будем?

Григорий заметил, что сегодня следователь говорил другим голосом, более спокойным. Удивился и тому, как Боровски перешёл на «ты», вроде как и не близкие, а такую вольность себе позволил.

– Не в чем мне сознаваться, – ответил Григорий. – Я всю жизнь был честен. Если нужно признаться в том, чего я не делал, то не буду. Если моё признание спасёт сына, то пишите, что создание ячейки на моей совести. На этом и сойдёмся.

Герман удивлённо посмотрел на Григория.

– Как-то быстро ты сдался, Григорий Филиппович, я думал, пытать тебя придётся, а ты вон как, сам признался.

Григорий опустил голову. Сердце бешено стучало.

– Хорошо, – задумчиво произнёс Герман. – А что скажешь о Прохоре Соломине?

Григорий Филиппович сжал невольно кулаки и произнёс громко, словно у него голос прорезался:

– И за Прохора отсижу, пишите всё мне. Только его не троньте, сердце у него больное. Его и на работе оставили на лёгком труде, чтобы с ума не сошёл от ненужности. Спасибо Парамонову.

– Начальник у вас что надо, – восхищённо сказал Герман. – Вы ему и не братья вроде, а пестует вас, как родных. Ладно, раз признался, завтра протокол составим. Посидишь ещё ночку, подумаешь, ещё что-то вспомнишь.

Григорий вышел из кабинета, и его опять отвели в подвальное помещение.

А Герман присел за стол и начал писать.

«Успеть бы, – думал он. – Ох, Анна, Анна. Вскружила ты мне голову. Не дают нам счастья в небесной канцелярии. Ты ко мне, я от тебя. А раньше я к тебе, ты от меня. Словно защищает нас кто-то друг от друга. Далеко убегу, Аннушка. Чтобы слёз твоих не видеть, голоса не слышать. А если близко схоронюсь, то вернуться же смогу, не выдержу, а тогда и тебе жизнь испорчу. Чем дальше, тем лучше, а Бог даст, свидимся».

Герман запечатал письма в несколько конвертов, положил их в карман. Открыл сейф, вытащил оттуда папку с делами Кирьянова Макара и его подельников. Полистал, сделал даже несколько пометок. А потом отправил их обратно, сверху добавил ещё кипу бумаг и поджёг их прямо в сейфе. Когда документы догорели, он закрыл сейф, взял пальто, зонт. И покинул кабинет.

* * *

Утром Григорию сказали, чтобы сходил домой и вернулся с вещами. Приказали ничего не говорить родным и для их же блага просто молчать, чтобы не было лишних вопросов.

Григорий так и сделал. Собрал вещи и, ничего не сказав, ушёл из дома.

Но в кабинет его не пригласили, а под конвоем через весь город повели на мельницу. Перед самым входом конвоиры отпустили его и сказали, чтобы сам проследовал к начальнику.

Григорий был взволнован. Когда его вели по городу, он озирался по сторонам, боялся, что сплетни начнут ходить, и тогда он будет уже не таким уважаемым.

Хватило однажды уйти в запой, до сих пор чуть что, вспоминают. В кабинете его ждал Парамонов.

Григорий Филиппович вошёл, поздоровался и превратился в статую с опущенной головой.

Начальник ходил туда-сюда, был очень взволнован, потом спросил:

– О чём вчера был разговор с Германом? Что ты ему поведал? Что он тебе? Не беспокойся, не выдам. Мы с тобой давно в одной лодке. Если доверять друг другу не будем, то, как бы ни пришлось встретиться где-нибудь в ссылке. Выше голову, Гриша! – прикрикнул Парамонов.

Григорий Филиппович всё рассказал. Начальник протянул Григорию письмо.

– Это тебе, – произнёс он. – Свободен. Надеюсь, больше до тебя не доберётся никто. Сегодня отдыхай, завтра выходи на работу, Прохору ни слова.

Григорий Филиппович так и не понял до конца, что это было. От радости он почти выбежал из кабинета. На улице развернул лист, прочитал:

«Прости, Григорий Филиппович, если нанёс за эти два дня много душевных травм. Мне нужно было убедиться, что ты честный человек. Не хотел я защищать кого-то недостойного. Сделал я это, само собой, не для тебя, а ради любимой женщины. Её сын попал в эту передрягу вместе с твоим. Так что тебе повезло. Когда всё утихнет, передай от меня привет Анне Левандовски. Верю, что исполнишь. Скажи ей, что я обязательно вернусь. С уважением, Г.Б»

Григорий Филиппович несколько раз прочёл письмо. Не понял, что должно утихнуть. А кто такая Анна Левандовски он не знал.

Повторив про себя несколько раз это имя, чтобы не забыть, порвал письмо на мелкие кусочки и частями выбросил их в разные мусорные корзины.

Евдокия Степановна тихо выла. Зоя сидела рядом и гладила её по спине.

В дверь постучали, девушка открыла.

Доктор кивнул приветственно и прошагал к Евдокии.

– Доброе утро, – весело произнёс он.

Но женщина не ответила, только смолкла.

– Маменька, – сказал Зоя, – доктор пришёл.

В ответ опять тишина. Доктор постоял некоторое время, потом раздражённо произнёс:

– Знаете что, у меня пациентов 20 человек. Если я над каждым буду так стоять, мне жизни не хватит. Немедленно повернитесь, я начну осмотр.

Евдокия нехотя зашевелилась. Глаза были пустыми. Безразлично взглянула на доктора, скинула с себя одеяло.

Врач внимательно осмотрел и без капли сожаления сказал:

– Вынужден вас огорчить, лечение не помогло. Стало ещё хуже. Я поговорю с другими докторами, возможно, кто-то возьмёт на себя ваше лечение. Но ходить вы точно больше не будете. Вынужден откланяться, по надобности зовите.

Забрал свой чемоданчик и вышел.

Зоя ахнула, ей стало невыносимо жаль мачеху. А Евдокия так и лежала молча, смотря в потолок своими стеклянными глазами.

Девушка прикрыла её одеялом и вышла ненадолго за покупками, а в это время домой вернулся отец.

Он подошёл к Евдокии, и та очнулась, зашевелилась. В уголках глаз стали скапливаться слёзы.

– Гришенька, – прошептала она.

Григорий коснулся её щеки, потом аккуратно вытер собирающиеся слёзы, встал рядом с кроватью на колени. Коснулся лбом её раскрытой ладони.

– Не плачь, Дуся, я уже дома, – прошептал он.

А Евдокия Степановна глубоко дышала, не в силах унять нахлынувшее волнение.

Когда Зоя вернулась домой, она застала такую картину: на кровати лежал отец, а на его груди посапывала Евдокия.

От лёгкого похрапывания отца и сопения мачехи Зое стало как-то легко на душе. Оглянулась, поискала глазами Макара. Вздохнула и пошла готовить обед и ужин.

* * *

Пани Анна всю ночь пролежала с температурой. Янек глаз не сомкнул, менял салфетки, смоченные холодной водой, клал ей на лоб.

Анна бредила, вскакивала с открытыми глазами, пыталась куда-то идти, выкрикивала имена: Милош, Густав, Герман, Берта, Ветта, Софья, папа…

Янеку казалось, что если так и будет продолжаться, то мать может и с ума сойти.

Несколько раз матушка гладила его по голове и говорила:

– София, Софочка, какая ты большая уже, доченька.

Сын терпеливо сидел и ждал, когда закончится эта ночь. Всё счастье, что он испытал вчера при встрече с Зоей, куда-то улетучилось. Не было времени даже думать об этом.

Он уложил беснующуюся мать на кровать, а потом заснул сидя от усталости. Анна встала и начала бегать по комнате, заглядывать под кровать, шкаф, на кухне забралась под стол и кричала громко:

– Герман, Герман, ты где?

От крика Янек проснулся и бросился к ней. С трудом уложил её. Так и просидел, пока мать не затихла, и температура не спала. Постелил рядом с материнской кроватью на полу одеяло и уснул.

Ближе к обеду пани Анна проснулась. Села на кровати, посмотрела удивлённо на спящего сына. Коснулась его спины.

Янек вскочил словно ошпаренный. Вытаращил на мать глаза. Машинально потрогал её лоб рукой. Глубоко вздохнул, отметил для себя, что жара нет.

– Почему ты спал на полу, Янек? И почему в моей комнате? – спросила Анна.

– Маменька, у вас был жар, вы были в бреду. Простите, я должен был быть рядом, – ответил юноша и опустил голову.

Анна начала интенсивно растирать виски, видимо, пытаясь вспомнить, что же произошло.

А потом ойкнула, и слёзы потекли из её глаз.

Янек подсел к матери, обнял её, а она шептала одно и то же:

– Как же я теперь без него, как же я теперь без него…

Янек сначала молчал. Он, конечно, был благодарен Герману за спасение, но сейчас испытывал к нему только ненависть за страдания матери и гибель отца.

Янек понимал, что любое плохое слово против Германа может ещё больше усугубить состояние матери и решил успокоить её:

– Если человек такого высоко полёта сбежал, значит, это был единственный выход. Маменька, вам было бы легче узнать о его гибели или побеге? Если сказали, что сбежал, значит, живой. И хорошо, что мы не знаем где он.

Зачем нам эти сведения? Нас допросят и поймут, что мы не при делах. А по голосу точно можно было определить ложь.

Следователи имеют чутьё на такие мелочи. Это нам кажется, что можно просто обмануть следствие, но со стороны это выглядит по-другому.

Пани Анна перестала тереть виски. Она внимательно слушала сына и даже кивала, соглашаясь с ним. Но внутри всё жгло.

Как же ей хотелось сейчас оказаться в объятиях Германа. Прикоснуться губами к его щеке. Ощутить на своей спине его крепкие мужские руки.

Она и не думала раньше, что его руки такие нежные. Рядом с Анной Герман становился другим. Каждое прикосновение приносило незабываемое удовольствие. Никогда Анна не испытывала ничего подобного.

Густав не был так романтичен. Ему чужды были долгие объятия, поцелуи. Уже потом, после гибели Софии, Густав попытался как-то изменить себя, но нежности не научился. Как маленький ребёнок поглаживал жену робко.

Анна потом признала свою ошибку.

Ей бы помочь мужу, сказать, что она хочет на самом деле, но она молчала и терпела эти несмелые романтические попытки. Потому что любовь, когда-то заполняющая сердце через край, словно пересохла. Она вылилась слезами на могиле дочери.

И осталась в сердце пустота.

А потом эта пустота заполнилась Германом, и сердце опять забилось радостно. Стало всё вокруг ярким, улыбчивым. Пропала прежняя вспыльчивость.

Герман дал почувствовать что-то невероятное. Исцелил… И исчез.

Анна быстро вытерла слёзы. Слова сына успокоили и вселили уверенность в порядочности Германа. Решила ждать и надеяться на то, что эти испытания ради спасения их любви.

* * *

Супруги Кирьяновы проспали вместе до позднего вечера. Григорий встал, потянулся. Жена тоже открыла глаза.

– Спасибо, Гриша, – прошептала она застенчиво. – Как давно я не спала на твоей груди, соскучилась.

– Да ладно тебе, Дунечка. Вам бабам только дай слабину, сразу грудь слезами зальёте, – ответил Григорий.

«Дунечка…» – пронеслось у Евдокии в голове.

Муж называл её так только однажды, когда она впервые осталась ночевать в его доме. То ли благодарил Григорий, то ли хотел произвести впечатление, Евдокия не знала. Но после ласкового произношения мужем её имени ощутила себя на седьмом небе от счастья.

А Григорий как-то по-особенному смотрел на жену, словно изучал её.

А он и впрямь изучал. Столько лет прожили вместе, но никогда так пристально не разглядывал Евдокию. В толпе не перепутал бы, а вот сейчас обратил внимание на её тонкие губы, длинные ресницы. И Дуся стала казаться как будто краше. Отметил, что ему нравится её худоба. Любил, конечно, полногрудых, но жена рядом с ними сейчас виделась точёной куколкой, что стояла у Парамонова на столе.

«А Дуся-то красивая, – подумал он про себя. – Как же я раньше-то не замечал, какая баба у меня ладная. И моя ведь полностью вся: до каждой клеточки, до каждой волосинки.

Дурак ты, Григорий, столько лет не замечал ту, что тенью за тобой ходила и детей подняла неродных. Не то что Валька. Толку-то от неё? Ни тепла, ни пользы… Так только… Для удовольствия».

Григорий нахмурился. Ударил себя со всей силы в лоб кулаком.

Евдокия заволновалась:

– Ты чего, Гришенька?

Григорий промолчал, потёр лоб, а потом произнёс:

– Давай я тебе ноги помну, а то совсем отсохнут. Буду теперь я твоим доктором. Чего взять с этих неучей.

А знаешь что? Работает у нас китаец. Так я видел, как он острой палочкой тыкал по позвоночнику одному работнику, когда тот присел на стул, а встать не смог.

Завтра у него спрошу, куда тыкать надо. Работник, правда, матерился, а потом, когда встать смог, похвалил китайца. А ты ори сколько хочешь. Я уши заткну.

Евдокия от неожиданного предложения мужа залилась краской.

– Не надо, Гриша, ноги мять, – сказала она испуганно. – Видимо, судьба у меня такая.

– Я тебе дам, судьба! В 42 года помирать, что ли, собралась? – прикрикнул муж.

Но Евдокия помирать не собиралась.

Она просто испугалась китайского метода, но больше всего боялась именно прикосновений мужа.

Ноги-то ничего не чувствовали, но как совладать с собой, как вообще принять эту неожиданную заботу?

Евдокия боялась, что такой временный наплыв мужниной нежности сделает только хуже.

Сердце бешено колотилось. Хотелось, очень хотелось ощутить на себе его прикосновения, но боль прежнего безразличия была выше желания.

Евдокия привыкла любить в одиночку. Так уж повелось изначально. Она и не ждала от мужа ничего другого.

Сама пошла замуж на таких условиях, а тут неожиданно Григория подменили.

Даже не спросила, где он пропадал две ночи. Привыкла к тому, что любопытство ни к чему хорошему не приводит, вот и молчала.

И тут неожиданно Григорий скинул с неё одеяло, поднял юбку и начал мять ноги приговаривая:

– Я этим врачам докажу, что они ничего не умеют, не зря их раньше на кострах…

Григорий не успел договорить, в комнату вошла Зоя, ойкнула, закрыла лицо руками, выбежала. Дверь шумно захлопнулась. А Евдокия попыталась привстать, потянула юбку вниз.

– Лежи, – строго приказал Григорий и опять освободил ноги от юбки. – Будешь ты, Дунечка, бегать, как и прежде. Обещаю тебе.

Григорий продолжал интенсивно разминать ноги, слегка постукивал.

– В баню тебе надо, Дунечка, хлощевание сделать, растереть хорошо.

Евдокия совершенно не понимала, что происходит.

«Откуда столько слов? – думала она. – Гриша за всю жизнь столько всего мне не говорил».

Но лежала молча.

Григорий долго разминал онемевшие ступни, растирал ноги. А потом устало произнёс:

– Сейчас ужин принесу, проголодалась?

Жена кивнула. «Может быть, я умерла?» – подумала Евдокия, когда муж ушёл за едой.

Он разогрел суп, принёс в комнату.

Зоя лежала в кровати и слышала, как отец шуршит на кухне, но не встала.

Григорий поставил суп на стул, подложил подушку под спину Евдокии, помог подняться в положение полулёжа.

– Я покормлю тебя, Дунечка, – произнёс он.

«Точно умерла», – подумала Евдокия.

Григорий присел рядом и поднёс первую ложку ко рту жены. Она поначалу сжала губы. Хотела сказать, что сама справится.

– Ну чего ты, – заволновался муж, – говорила же, что есть хочешь.

И всё-таки произнесла:

– Гришенька, да я и сама могу, ты тоже покушай.

– Дунечка, ты же знаешь, я не отстану, открывай рот.

Жена сдалась. Пока Григорий кормил Евдокию, изучал её губы.

«Когда же мы целовались в последний раз?» – подумал он.

И не смог вспомнить, отметил только, что за полтора года жизни в Ростове точно не было никаких поцелуев.

Ему стало как-то не по себе. Неприятная жидкость подкатила к горлу, превратилась в комок.

Хотел откашляться, да посчитал, что не к месту. С трудом избавился от неприятного ощущения.

Всё больше удивлял самого себя. Как мог не замечать женщину, живущую рядом с ним и иногда спящую под его боком?

А сегодня словно прозрел. Евдокия не смотрела на него сейчас, отводила глаза. А он всё пытался поймать её взгляд. Стал бояться, что разлюбила его бесчувственного. А когда суп закончился, и их глаза наконец-то встретились, у Григория сердце в пятки ушло.

Как она смотрела на него! Не иначе как на Бога!

Григорий отставил тарелку, подвинулся ближе. Евдокия вжалась в подушку. Он ещё ближе. Услышал, как стучит её сердце, или его? Григорий уже ничего не соображал. Тонул в её глазах. Коснулся руками плеч, словно проверял, действительно ли перед ним жена, а не призрак.

Евдокия от прикосновений мужа вздрогнула. Испуганно смотрела на него. Не было у неё объяснений поведению Григория. Никогда она не видела такого взгляда, каким сейчас муж изучал её.

А он провёл нежно по выступающим ключицам. На мгновение сравнил их с мягкими формами Валентины. Отбросил эту мысль быстро. Провёл ещё раз и медленно опустил руки к груди.

Евдокия дёрнулась, убрала его руки. Ей стало ещё страшнее, словно она молоденькая девушка, впервые оставшаяся наедине с мужчиной.

Но Григорий вернул свои руки туда, откуда она их убрала.

– Дунечка, – прошептал он. – Какая ты у меня красивая! Прости меня, родная!

Евдокия тяжело вздохнула. А Григорий стал медленно покрывать поцелуями её лицо.

Зое не спалось. Сначала она раздумывала над тем, где всё-таки две ночи был отец. Он вообще стал странным после исчезновения Макара.

И даже сегодняшняя картина удивила её. Отец разминал ноги мачехе, а ведь только недавно та жаловалась, что он не подходит к ней, и ласки от него не дождёшься.

Всё это не давало Зое покоя, но и объяснять своё отсутствие перед дочерью отец всё равно не стал бы. Оставалось только смириться или при случае спросить у Евдокии. Как быстро пролетел день: то мачеху успокаивала, то ходила за продуктами, то готовила. А потом сидела тихо, боялась разбудить уснувших среди бела дня родителей.

Так и не успела к Янеку. Больше всего Зою мучил вопрос о том, уйдёт ли завтра отец на работу. Ведь если он останется дома, то встреча с Янеком опять отложится.

А так не хотелось расставаться надолго!

Да и пани Анна может подумать, что Зоя неблагодарная, раз не приходит на занятия.

Вспомнились вдруг слова мачехи о том, что нужно присмотреться к пани. Ведь портниха может быть не такой хорошей, как кажется со стороны.

Но Зое в матери Янека нравилось всё: и осанка, и красивая одежда, и речь. И уже даже то, что она скрыла изначально родство с Янеком. Ведь после того как Зоя вывернула всю душу наизнанку, пани Анна поняла, что девушка по-настоящему любит её сына, и позволила им быть вместе.

«Всё, что происходит сейчас – это лучшее моё время, – думала Зоя. – Ещё бы упросить матушку, чтобы поговорила с отцом. Может быть, он пересмотрит решение, и я смогу сама выбрать мужа. Раз папенька так изменился, то есть надежда».

Зоя поднялась с кровати, встала перед небольшой иконкой на колени и начала шептать:

– Маменька, тебе там на небесах видно же всё. Помоги мне, маменька! Если Макару не получилось помочь, то помоги мне. Молюсь каждый день, ты видишь всё это. Я измучилась уже от своей любви. Прошу тебя, дай отцу мудрости не губить меня. Не хочу я, маменька, невольницей быть.

Помолившись, Зоя опять легла на кровать.

Мысль о побеге давно не грела душу. Да и Янек, видимо, тоже не торопился с этим. Зое хотелось остаться в городе, пойти учиться вместе с Янеком, чтобы не расставаться ни на секунду.

Для учёбы нужно было разрешение отца. Девушка как-то по прибытии в Ростов заговорила об этом, но тот был не в настроении и сказал:

– Раньше надо было думать, замуж скоро, прошло твоё время. Вот Галька вовремя спохватилась, и уже почти окончила гимназию. А ты непонятно чем занималась. Всё выгораживала тебя Евдокия.

Эх, знал бы я, как вы меня дурите, обеих бы поколотил. Да не было времени следить за вами. Что с баб возьмёшь-то, когда мозги куриные?

Каждый день молю Бога, чтобы побыстрее замуж тебя выдать и откреститься от ответственности.

Зое тогда стало обидно, и она уже соглашалась с комитетчиками насчёт свободы. Сложилось впечатление, что стремление отца совершенно не связано с любовью к дочери. Было ощущение, что он устал от детей. Вот Макара не трогал, жену ему не искал, а теперь это вообще не имело смысла. От Макара осталась только память.

– Ну почему я не родилась Макаром, – недоумённо спрашивала Зоя сама у себя. – Жила бы сейчас как хотела.

«Вот Янек, – думала девушка, – если бы стал моим мужем, не запретил бы учиться. И дома бы я не сидела. Он ведь тоже за свободу. Как же? Как же выйти за него замуж?»

За этими мыслями Зоя и уснула.

Утром, проснувшись, она первым делом побежала смотреть, стоят ли ботинки отца. Не увидев их, обрадовалась. Легонько постучалась в комнату к мачехе. Услышала:

– Входи.

Евдокия Степановна лежала на кровати белая как одеяло, которым была накрыта. Зоя заметила слегка распухшие её губы. Подумала сначала, что обветрились они у матушки, хотела предложить масло, чтобы смазать. А потом вспомнила про свои губы после поцелуев. Улыбнулась невольно.

«Вот это да! – подумала она. – Отец, похоже, ночью не спал». И сама себя сразу же поругала за такие мысли.

А Евдокия продолжала лежать, смотря в потолок.

– Матушка, – начала Зоя, – как вы себя чувствуете сегодня?

Евдокия Степановна только пожала плечами и произнесла, не смотря на Зою:

– Если хочешь, иди к своей портнихе. Но без опозданий. Вот здесь оставь мне поесть, – и указала рукой на стул.

– Маменька, можно я ещё спрошу? У отца всё хорошо? Он на работу ушёл?

– Иди, Зоя, пока отпускаю. Отец на работе.

Зоя обеспокоилась тем, что мачеха лежала вся бледная. Подошла к ней поближе, положила руку на лоб. Жара не было. Евдокия Степановна даже не пошевелилась.

Разговора не получилось. Принесла еду, поставила поближе, чтобы мачеха смогла дотянуться, и побежала в свою комнату переодеваться.

Евдокия летала в облаках.

– Господи, – шептала она, – что я сотворила? Ты отблагодарил меня таким отношением мужа! Что ты сделал с ним?

Прошу тебя, Господи, оставь его таким!

Позволь мне хотя бы ещё одну ночь слышать его слова: «Дунечка, какая ты у меня красивая! Прости меня, родная!»

А Зоя уже летела на всех парусах на очередной урок к самой известной в городе портнихе.

Глава 9

Пани Анна успокоилась после слов сына. Встала качаясь с кровати. И в это время в дверь постучали. Вернулся следователь Лоран Волков, которому вчера не удалось допросить Анну.

– Добрый день! – произнёс он официально. – Госпожа Левандовски, сегодня вы в состоянии ответить на мои вопросы?

Анна кивнула.

– Отлично, начнём.

Следователь без приглашения сел за стол, разложил свои бумаги.

Анна устроилась напротив него.

– Госпожа Левандовски, знаком ли вам Герман Боровски? Где, когда и при каких обстоятельствах познакомились? – начал допрос следователь.

– Герман друг моего покойного мужа, познакомились в Варшаве очень давно. Потом он переехал в Ростов и нас пригласил сюда.

Гость всё записывал.

– Рассказывайте, рассказывайте, – приговаривал он. – Зачем приходили к нему вчера в районе обеда?

– Он друг семьи, мне захотелось его увидеть, – ответила Анна.

– Но у меня другая информация. Его секретарь сказала, что вы находитесь с Боровски в романтических отношениях. Следовательно, можете знать, где он спрятался. Дело в том, что он обвиняется в организации антицарских объединений.

Он занимался укрывательством особо сильных и опасных революционных ячеек. Понимаете, о чём речь? Вы были самой близкой для Боровски. А он преступник. Боровски пошёл против царя и должен быть наказан. Знаете, что он сотворил? Сжёг всё! Все документы, которые имели важную государственную ценность! Его объявили в розыск! Он предатель!

Сердце Анны бешено застучало.

Она побледнела. Янек мгновенно оказался рядом, но мать оттолкнула сына. Её лицо стало каменным, а Лоран продолжал, с каждым словом повышая свой голос, и уже даже дошёл до крика:

– Герман Боровски самый настоящий предатель и мне стыдно, что он сын Польши.

– Не смейте, – крикнула в ответ пани Анна, – не смейте впутывать сюда его корни! Герман всегда был честен!

– Не лукавьте, пани Анна, – усмехнулся следователь. – Вы думаете, я не знаю, что он выгораживал вашего сына?

Анну бросило в жар.

– Ничего не докажете, – прошептала она.

– Конечно, не докажу, – спокойно ответил Лоран, встал со стула и подошёл к Анне вплотную.

Пани отшатнулась от него.

– А знаете, почему не докажу? Потому что за день до своего побега он собрал со всех участков документы на проверку и уничтожил их. Но вы не думайте, что всё сойдёт вам с рук.

Лоран Волков теперь обратился к Янеку:

– Вы, юноша, не под Богом ходите! Есть свидетели, которые дадут против вас показания, и мы докажем не только вашу вину, но и других подельников подтянем. Свидетель сейчас находится под особой охраной, и вы его не устраните. Как можно совершать покушение на невинную девушку, которая всем сердцем болеет за свою страну?

Янек даже не моргнул. Он спокойно слушал следователя, но внутри у него всё бушевало.

«Неужели Таисия? – думал он. – Неужели она решила всех уничтожить ради того, чтобы сбежать с Николаем? Господи, а Зоя? Она же с Таисией дружила. Что же делать? Как защитить всех? Кто совершил покушение? Илья?»

Вопросы метались в голове. Но ни одного ответа на них не было. Между тем следователь вновь обратился к Анне:

– Госпожа Левандовски, подумайте хорошо и скажите, где прячется ваш любовник? За информацию о нём я обещаю свободу вашему сыну. В противном случае, поверьте, я найду способ задержать Янека.

Анна понимала, что если документы уничтожены, то сыну ничего не грозит. Она решила не поддаваться панике, дабы не доставлять удовольствие следователю, как бы он ни пугал её своими речами.

– Я не знаю, где Герман. До этих событий я не видела его две недели. Прошу вас закончить свои запугивания. Есть закон, и если мы в чём-то виновны, ваше дело это доказать. А теперь покиньте мой дом. Я вам всё сказала, господин Лоран.

Но следователь словно взбесился. Он приподнял кухонную скатерть, заглядывал под стулья, вытаскивал свечи из подсвечников. Подошёл к шкафчику, присел на корточки и выставил на пол всю посуду, стащил с полки льняную салфетку и громко прокричал:

– А вот и улики…

Анна вскочила со стула, подбежала к шкафчику и увидела лист бумаги, сложенный вдвое. Удивлённо посмотрела на Янека, тот пожал плечами, давая понять, что это не его записка.

Лоран Волков развернул лист и начал читать:

– Дорогая Анечка, любимая моя, гордая, родная…

Анна покачнулась, на мгновение ей показалось, что теряет сознание, но она крепко вцепилась в стул и устояла на ногах. Следователь продолжал:

– Когда я увидел тебя впервые, я влюбился в одно мгновение. Не торопился понравиться тебе, хотел, чтобы ты сама меня полюбила. Я пел и играл на флейте для тебя. Но наша жизнь получилась не такой сладкой, как хотелось тебе. А меня всё устраивало. В любой ситуации ты была со мной, моя гордая, недоступная и самая любимая. Знаю, что виноват перед тобой, но моя любовь к тебе никогда не покинет моё сердце, даже если ты станешь ненавидеть меня ещё больше.

Следователь вытер испарину со лба, посмотрел удивлённо на Анну, но по-прежнему увидел только каменное выражение лица. Он присвистнул и продолжил:

– Анечка, это моё самое длинное письмо, которое когда-либо писал тебе. Знаю, что ты найдёшь его перед Пасхой, я в это время буду на работе, а когда вернусь, ты посмотришь на меня другими глазами. А ещё я написал тебе песню, и если ты позволишь, я вечером спою её для тебя.

Я защищу тебя от бед

Своим потрёпанным крылом.

Прошло немало горьких лет,

Но мы же всё равно вдвоём!

Ты будешь злиться на меня,

Пока однажды не поймёшь,

Что навсегда теперь моя,

А если не поймёшь, ну что ж…

Моей любви для нас двоих

Надолго хватит с головой,

Я утону в глазах твоих,

До встречи Анна…

Густав твой.

Следователь дочитал, покрутил листок в руках.

– Это у вас шифрование такое, госпожа Левандовски?

– Это писал мой покойный муж, отдайте письмо, – попросила Анна спокойно.

– Это улика, найденная при обыске, – ответил Лоран. – Я прикреплю её к вашему делу. Всё, что спрятано от чужих глаз, имеет ценность для следствия. Завтра к вам придут с обыском, будьте готовы. И если вдруг Герман Боровски прячется у вас под кроватью, перепрячьте его, ибо обольётесь горькими слезами, когда его задержат.

– Отдайте письмо, – затребовала Анна. – Оно не имеет никакого отношения к Герману. В конце концов, в своём доме я могу прятать что угодно и где угодно.

– Нет, – громко сказал следователь. – Сначала этот почерк сравнят с почерком Германа Боровски, а потом можете затребовать письмо по заявлению. Чёрт-те что творится: Герман, Густав…

Лоран поднялся, забрал со стола бумаги и вышел вон. А Анна продолжала стоять как истукан.

В её голове звучали слова из песни Густава: «Моей любви для нас двоих надолго хватит с головой…»

Анна всё стояла и смотрела в одну точку, а как стемнело, спохватилась и начала судорожно из своих шкатулок ссыпать на стол драгоценности.

– Завтра обыск, Янек, неси сюда крестик, что тебе подарил отец. Я не смогу за всеми уследить. Точно, что-то может пропасть.

Анна села за машинку и быстро сшила мешочек, положила в него все дорогие сердцу украшения, а Янек с наступлением ночи закопал это всё под деревом во дворе.

Перебирая полки шкафов и комодов, Анна нашла ещё несколько записок от Густава, они были короткими, иногда с одной фразой. Но каждая из них болью отзывалась в сердце женщины.

«Моей любимой королеве лоз; целую в щёчку; улыбнись; моя гордая и неприступная Анна…» – всё это звучало в голове пани Анны голосом Густава.

Записки были на польском и русском языках. Зная, что жена предпочитала польский, Густав всё равно писал не только на нём. Объяснения этому Анна не находила. Но иногда ей казалось, что он пишет по-русски назло, чтобы вывести её из себя, а потом попросить прощения.

Янек же решил ничего не предпринимать. Он не боялся обыска совершенно. Его интересовал другой вопрос: «Где сейчас Илья и как с ним встретиться?»

Ночь у Анны и Янека была бессонной. Анна прислушивалась к каждому шороху.

А когда утром кто-то постучался в дверь, Анна запаниковала. Предложила сыну:

– Давай не будем открывать, прошу тебя, Янек! Они уйдут, нас как будто нет дома. Пусть придут в другой раз. Я успокоюсь, привыкну к этой мысли.

Но Янек, не прислушавшись к матери, пошёл открывать дверь.

На пороге стояла Зоя. Она, улыбнувшись, хотела было броситься в объятия Янека, но заметив за его спиной пани Анну, отстранилась немного назад.

Её удивили испуганные лица портнихи и её сына.

– Золо́то, – начал Янек, – тебе лучше уйти сейчас.

Улыбка сошла с лица Зои. Пани Анна отошла от двери, дав возможность сыну поговорить с девушкой.

– Золо́то моё, – Янек подошёл к ней и обнял. – У нас сегодня обыск. Я не хочу, чтобы твоя семья пострадала от этого. Когда всё будет спокойно, матушка пришлёт записку, и мы увидимся с тобой.

– Таисия всех выдала, – выпалила Зоя. – Я видела, как она общалась с полицейскими в порту и называла имя Макара. А Макара больше нет с нами.

Зоя заплакала.

– Я знаю, что Тайга предательница. Как это Макара нет? – удивлённо произнёс Янек.

– Он погиб. Не вернулся с очередного рейса.

– Я не знал, прости, – Янек ещё крепче обнял Зою. – Тебе нужно срочно идти домой, любимая. Вот-вот нагрянет следователь с обыском, я не хочу, чтобы ты пострадала.

– Хорошо, хорошо, – Зоя закивала.

Но Янек не отпускал её из объятий, а потом резко сделал шаг назад, отвернулся и скрылся за дверью.

Зое вдруг стало страшно, она огляделась и быстро пошла домой.

Первым делом она прошла в комнату, где лежала мачеха. Евдокия Степановна была по-прежнему бледна. Увидев, что на Зое лица нет, она спросила:

– Что случилось, доченька?

Зоя всё рассказала. Евдокия разнервничалась. Вспомнила про допрос, на который ходила, когда пропал Макар. Ей стало страшно за семью. Ведь тогда не допросили вернувшегося Григория и вообще забыли о них. А оказывается, это всё ещё может аукнуться.

– Зоя, сиди-ка ты пока дома. Если нагрянули к ним, то и до нас недалеко. Надо бы рассказать обо всём отцу.

– Нет-нет, прошу, не нужно, маменька. Он ведь запрёт меня дома! – взмолилась Зоя.

– Не запрёт, я скажу ему, что ты начала ходить на обучение к портнихе. Он сейчас такой добрый, Зоя! Такой добрый…

Евдокия аж закатила глаза, описывая Зое доброту Григория.

Девушка улыбнулась. Никогда не видела мачеху такой счастливой. Вообще никогда. Перед ней лежала совершенно другая женщина. А у Зои закрались сомнения, что отец изменился. Он скорее всего подобрел из-за жалости.

Уже представила себе, как отец будет прежним, встань Евдокия на ноги. Стало невыносимо жаль мачеху. Зое захотелось даже поговорить об этом с ней, предложить притворяться, если ноги начнут чувствовать. Но опять посмотрев на её счастливое лицо, решила повременить. Возможно вчерашнее поведение отца было мимолётным и уже сегодня всё может встать на свои места, и советовать ничего не придётся.

Зоя согрела матушке обед.

– Представляешь, – сказала неожиданно Евдокия, – Гриша вчера кормил меня с ложечки.

Бледность резко исчезла с её лица, и щёки запылали. Зоя почувствовала себя так, словно рядом с ней подруга делится своими душевными переживаниями. Но она же знала, кто перед ней, и самой Зое тоже стало неловко. А Евдокия продолжала:

– Ноги мне разминал… – помолчала. – Зоя, я никак не приду в себя. Очень боюсь, что Гриша придёт домой прежним. Вот мне бы ещё один вечерок, одну ночку. И пусть потом Господь забирает мою душу, я хочу сохранить это чувство.

Зоя молчала, она только смотрела на Евдокию, и ей казалось, что та становится с каждой секундой счастливее и счастливее.

Не было в глазах мачехи прежней злобы, и это очень нравилось девушке. Тревоги Зои и Евдокии о настроении отца не оправдались. Он пришёл домой в прекрасном расположении духа, а ещё привёл с собой китайца.

Евдокия поначалу отказывалась от осмотра незнакомым мужчиной. Григорий уговаривал её:

– Дунечка, я хочу, чтобы ты встала на ноги. Представь, что перед тобой доктор. Джан иглоукалыванием многих лечит, сказал, что и тебе поможет.

Евдокия Степановна сдалась. Её красные от стыда щёки пылали. Только вчера её ног касался любимый Григорий, а сегодня какой-то низкорослый паренёк с узенькими глазами и маленьким лицом. Когда китаец попросил лечь на живот и полностью оголить тело, Евдокия запротестовала. Но Григорий прикрикнул на неё, помог снять платье, и она легла на живот.

Китаец быстрыми движениями больно колол иголкой вдоль позвоночника. Стиснув зубы, Евдокия молчала. Такой обнажённой её видел только муж.

«Где это видано? – думала она. – Лежу голышом перед чужим мужчиной. И как же это Гришенька решился на такое? Развяжет этот китайчонок язык, сплетни будут ходить. Прости меня, Боженька, за стыд, за срамоту мою».

Китаец около часа делал свои манипуляции. Григория удивило то, что паренёк всё это творил с закрытыми глазами. Когда он закончил, обратился к Кирьянову:

– Сильное защемление нерва. Буду приходить через день. Всё будет хорошо.

Григорий поблагодарил Джана, напомнил ему и о том, чтобы тот держал язык за зубами.

Зоя проводила гостя.

Григорий, помогая жене одеваться, любовался её стройностью.

– Прости меня, дурака, Дунечка. Я ведь люблю тебя. Сколько же ты, родная моя, натерпелась. Вернуть бы все годы. С самого начала вернуть. Я бы любовался тобой каждую секунду.

Григорий прижал к себе жену и сказал:

– Скоро твои ножки будут ходить, Дунечка, потерпи немного. Ради нормальной жизни можно и стыд потерпеть. Джан не проговорится, он надёжный.

– Я давно тебя простила, Гришенька. Сама же за тобой увязалась. Чего уж мне на тебя обиду держать, – ответила Евдокия.

– Ну и славно. Давай ужинать. Как вчера? Я буду кормить тебя с ложечки.

– Как вчера… – мечтательно произнесла Евдокия.

После ужина Евдокия Степановна сказала Григорию о том, что Зоя хочет научиться шить и для этого есть хорошая портниха. Григорий сначала нахмурился.

– Не торопись говорить нет, Гриша. Девчонке нужно чем-то заниматься, а умение шить всегда пригодится. И одежду починить, и денег заработать можно. Портниха хорошая, самая лучшая в Ростове – Анна Левандовски. Всех богачей обшивает.

Когда жена произнесла имя портнихи, Григория что-то пронзило насквозь. Он даже закашлялся. Схватился за сердце.

– Что с тобой, Гришенька, – запаниковала Евдокия и крикнула. – Зоя, иди скорей сюда!

Зоя мгновенно очутилась рядом. У отца выступила испарина на лбу. Дочь подала ему кружку с водой, он жадно сделал несколько глотков.

– Учиться хочешь? – спросил Григорий хрипловатым голосом. – Иди учись.

* * *

Николай устроился на работу в порт. Виделся с Таисией каждый день. Любил её так сильно, что в рабочее время только о ней и думал. Она была в его мыслях вечно. Несколько раз чуть не пострадал из-за невнимательности. За что получил хороший нагоняй от начальства.

Ему на ноги упал ящик, груженый песком. Сломал два пальца. Николай прихрамывал, но на работу ходил. За несоблюдение техники безопасности парня лишили заработной платы и объявили выговор.

Всё это дошло и до Прохора. Отец воспринял новость близко к сердцу и стал часто нервничать. Уговаривал Николая перейти на мельницу, но сын наотрез отказался и остался в порту. Так как работа на мельнице не позволила бы часто встречаться с Таисией.

После того как отец сказал, что скоро женит его, Николай поспешил поведать об этом своей возлюбленной.

Таисия была вне себя от ярости.

– А ты, небось, согласился, да? Отец тебе богатенькую подобрал? Побежишь за ней. А я, как же я, Коленька?

– Таечка, – шептал ей Николай, – давай что-нибудь придумаем и сбежим прямо сейчас.

– Ты что, – возмутилась Таисия, – отца заживо похоронить хочешь?

А сама прикусила губу после своих слов. Николай не знал о том, что Таисия была свидетельницей сердечного приступа его отца.

– Когда свадьба? – спросила девушка.

– Весной. Нам до этого времени нужно что-то предпринять, – сказал Николай.

Таисия кивнула. Конечно, она могла бы и сейчас куда-нибудь уехать с Николаем, и ей, по сути, было всё равно, что станет с отцом её возлюбленного.

Но отомстить Илье за то, что он не передал записку, ей хотелось больше, чем уехать.

«До весны времени много, успею со всеми поквитаться. С каждым, кого предупредил Илья, а сам Илья пожалеет, что появился на свет, – думала Таисия. – Этот олух до сих пор любит меня, и мне проще всего будет ему отомстить».

Но была у Таисии одна проблема. Она нигде не могла найти Илью. Парень уволился с порта, бросил учёбу. По прежнему месту жительства оказались другие люди, которые не были знакомы с бывшим жильцом. А соседи ничего не поведали о судьбе Ильи незнакомой девице.

Николай же разыскивал Илью для своих целей. Хотел разобраться с ним по-мужски. Ведь тот не передал письмо для Таисии, тем самым подставив девушку. Злость на Илью переполняла Николая через край.

Ему не раз снилось, как полицейские хватают его любимую, а она ищет защиты, кричит, просит о помощи, а рядом никого. После этих снов Николай просыпался весь в поту. Когда спал дома, то не мог дождаться утра, чтобы увидеть Таисию и убедиться, что это был просто сон. А если ночевал у неё, то прижимал к себе крепко и не отпускал до утра.

У Николая были адреса всех бывших комитетчиков. Он со временем навестил каждого и пригласил на встречу для обсуждения работы комитета и выбора нового председателя, но никто не захотел собираться вновь.

Все как-то с подозрением смотрели на Николая, а некоторые даже не открыли дверь, узнав, кто пришёл. Для парня это было неожиданно. Он, конечно, не мог знать, что Илья не только рассказал всем о предательстве Таисии, но и посоветовал сторониться Николая, так как влюблённые могут быть заодно.

Когда Николай пришёл к Янеку, тот тоже выслушал его внимательно и сказал, что больше не участвует в движении.

Мечты о председательстве в комитете рушились на глазах.

Таисия, узнав у полицейских, которые когда-то задержали её с поличным, что дело комитета закрыто, удивилась этому и начала вести собственное расследование. От тех же стражей порядка она услышала, что ходят разговоры о любовной связи начальника с матерью одного из комитетчиков, и стала следить за Германом Боровски.

Несколько раз замечала его прогуливающимся с дамой по городу. Проследила, куда провожал Герман свою женщину, и вскоре поняла, что это мать Янека.

И тогда у неё созрел план по уничтожению одного из своих врагов (так называла Таисия всех комитетчиков). «Сначала Янека накажут, а потом и другие подтянутся», – размышляла она.

И в тот же день накатала письмо о том, что Герман Боровски занимается сокрытием документов государственной важности в своих целях, а именно умышленно закрывает дела особо опасных для общества преступников, которые могут нарушить целостность государства и нанести вред Царской семье.

Таисии удалось через знакомых передать это письмо в столицу. И тогда всё пошло-поехало.

Кто-то из вышестоящих чинов, находясь с Германом в хороших отношениях, предупредил его о готовящемся задержании.

Специально из столицы в Ростов был прислан следователь Лоран Волков, который и начал распутывать это дело. В первую очередь он встретился с Таисией, и та рассказала ему всё и обо всех. Взамен попросила достойное жалование и личную охрану, так как она стала считать себя внештатным информатором, обеспечивающим безопасность государства. Ещё одним условием было полное снятие с Николая всех подозрений.

Лоран Волков был обескуражен требованиями наглой девицы. Подумал и отправил в столицу несколько телеграмм, и после ответов оттуда принял её условия. По поводу личной охраны распоряжение пока не давал. Посчитал достаточной охраной тех, кто следил теперь за Таисией.

Лоран был опытным следователем и в первую очередь решил проверить, не лукавит ли девица, не является ли она засланной птичкой.

А Таисия уже стала размышлять о трудоустройстве в Думу. Ведь если с её помощью поймают высокого государственного чиновника, то несомненно представят к награде. И она станет известной и полезной.

А работая в Думе, можно осторожно продвигать идеи свободы и равенства, обосновывая их тем, что мир меняется, и застойный период может послужить всплеском новых волнений. А если дать слабину на государственном уровне, то можно избежать революционных настроев.

Таисия даже стала записывать все свои мысли и идеи, искренне надеясь на то, что на неё обратят внимание. Размечталась и о том, что Николай станет её заместителем, и вместе они направят государство в нужное русло.

Но однажды ночью, когда Таисия возвращалась со смены, на неё кто-то напал сзади. Ударил по голове, она потеряла сознание. Помощник Лорана, что следил за девушкой, не успел вовремя среагировать и нападавший скрылся. Бесполезная стрельба в воздух ничего не дала. Следящий подбежал к Таисии, схватил её на руки и понёс в квартиру к следователю Лорану Волкову.

Таисия очнулась в служебной квартире Лорана Волкова. Туда же вызвали врача. Он осмотрел Таисию, прописал успокоительные травы и постельный режим.

Следователь решил оставить девушку у себя, пока из столицы не придёт распоряжение о дальнейших действиях.

Тайга сказала, что до удара по голове оглянулась, услышав шаги. Лица не видела, но по походке и росту человек показался ей знакомым.

– Я не могу утверждать, но мне показалось, что это был Макар Кирьянов, председатель комитета. Но он пропал без вести. Его сестра рассказала мне об этом. Также сестра Макара встречается с Янеком Левандовски, – рассказывала Таисия Лорану, отвечая на вопрос о том, видела ли она нападавшего.

Лоран записывал показания и имена людей. Список у него был уже довольно внушительным. Но пока Таисия была единственным свидетелем собраний, документы уничтожены, остальные молчат, словно все сговорились.

По правде говоря, от обыска в семье Левандовски Волков ничего особенного не ждал. Семью все характеризовали как очень приличную, ничего противозаконного за ними не было замечено кроме деятельности их сыночка.

Сам глава семьи, покойный Густав, вообще был на хорошем счету и как врач, и как думский деятель. Но этот обыск мог бы развязать язык Янеку Левандовски, так как сама по себе процедура подразумевалась как унизительная для пани Анны.

Сын вполне мог не допустить такого издевательства над матерью. Более того, Лоран приказал пустить слух о том, что госпожа Левандовски не чтит память своего глубокоуважаемого супруга, встречаясь с преступником. Всё это могло помочь в поимке Германа Боровски.

Честно говоря, Лорану уже порядком надоело это дело. После каждого допроса он был в бешенстве. Ни в одном городе, где приходилось работать, не было такого укрывательства. Сплочённость была не на руку следователю.

Его отправили на это задание, чтобы он нашёл виновных. А бездоказательно наказывать он не мог. Потом придумал приманку. Его помощники раздавали провокационные листовки в порту, и те матросы, которые их брали, уже вечером были вызваны на допрос.

Но это были совершенно другие люди, ничего не знавшие о комитете под предводительством Кирьянова. Благодаря такой утке за два дня были раскрыты и другие сообщества, но все они не были связаны с нужными ему людьми.

Соседство с Таисией раздражало Лорана. Но отправить её домой не мог, так как Тайга была единственной ниточкой, ведущей к поимке всех.

Когда обнаглевшая Таисия потребовала привести к ней Николая, следователь взбесился не на шутку. Он орал на неё так сильно, что охрана закрывала уши. А когда успокоился, взглянул на неё и увидел, что та улыбается, и в её глазах нет ни капли страха.

Впервые Лоран видел такую наглую бабу, которая делала попытки вить из него верёвки. «Не на того напала, – думал следователь, – хочешь поиграть, поиграй. Я твоего Николашу быстро устраню, если вякать будешь много».

Николая, конечно, не привели. И не передали ему, что с ней произошло. Лоран приказал установить слежку и за Николаем, чтобы исключить его след в нападении на Тайгу.

* * *

Обыск в квартире Левандовски начался в обед. Четыре человека во главе с Лораном Волковым обследовали каждый сантиметр. Пересмотрели все вещи, отодвигали шкафы, поднимали ковры. Нашли ещё много записок от Густава и приложили их к делу, даже не дав Анне даже взглянуть на них. Некоторые записки Лоран всё же зачитал вслух, наблюдая при этом за Анной. Но её лицо было каменным. Как следователь ни пытался вывести подозреваемую на эмоции, ничего не вышло.

Пани Анна не сопротивлялась. Она просто тихо сидела за столом в гостиной и молчала. А Янек старался всё контролировать, помогал двигать мебель. Бережно вынимал вещи из шкафа. Требовал быть аккуратнее с посудой. Закончив обыск, следователь попросил хозяйку расписаться, поклонился и вышел вместе со своими помощниками.

– Нужно пригласить санитарную службу и вымыть всё от этих грязных рук, – сказала Анна сыну на польском. – Я не смогу здесь находиться, пока этот запах не выветрится. Драгоценности не раскапывай. Они могут вернуться. Я сейчас вызову уборщиков, а ты обдай кипятком всю посуду.

Анна надела пальто и вышла из дома.

Порывы осеннего ветра подгоняли её, заставляя ёжиться от холода. Она пожалела, что не оделась теплее и захотела вернуться домой, как вдруг услышала, как её окликнул кто-то. Оглянулась, перед ней стоял незнакомый юноша. Шапка была сильно надвинута на глаза, а воротник тулупа высоко поднят.

– Пани Анна, – тихо произнёс он, – передайте письмо Янеку. Это очень срочно.

Женщина покачала головой, отвернулась и побежала.

– Да постойте, же, пани Анна, – кричал он ей вслед.

Догнал. Схватил за рукав.

Анна дрожала от страха.

– Я не причиню вам зла, разве вы не помните меня. Я Макар Кирьянов. Ваш сын как-то привёл меня к вам домой, а ваш муж вылечил от простуды. Неужели не помните? Я прошу прощения, что был тогда в таком неопрятном виде. Помню, вы были мне не рады.

Анна начала припоминать это. Юноша наконец-то отпустил её руку.

– Кирьянов? – удивилась Анна. – У тебя есть сестра?

– Да, Зоя.

Анну как-то залихорадило, она произнесла:

– Что случилось? Что-то с Зоей?

– Не-е-т, с ней, надеюсь, всё хорошо. Мне с Янеком нужно встретиться, – ответил Макар.

– За мной, скорее всего, следят, – сказала Анна оглядываясь. – Я не возьму записку.

– Прошу вас, это очень важно. Понимаете, никто не знает, что я здесь. Завтра меня тут уже не будет. Давайте что-нибудь придумаем, я незаметно передам вам записку на входе вон в ту харчевню. Вы сделаете вид, что объясняете мне дорогу.

Анна покачала головой:

– Нет, мне хватает допросов и обысков.

– Ну, тогда я приду к вам домой, – возмутился Макар.

– Прекрасно, – сказала пани Анна, – там тебя и поймают. Давай свою записку и уходи.

Макар сунул письмо в карман её пальто. А в это время мать Янека показывала рукой в сторону харчевни.

Вся эта ситуация казалась женщине опасной. Ведь две минуты назад она убегала от юноши и это тоже могли заметить те, кто, возможно, следил за ней.

Макар исчез так же быстро, как и появился. Анна не стала возвращаться домой, а поспешила по своим делам. Она нащупала в кармане письмо. Любопытство обжигало её больше, чем ледяной ветер, но она выдержала и после вызова санитарной службы, пошла домой.

Когда она сказала Янеку, что ему передал письмо некий Макар, тот насторожился:

– Вы уверены, мама? Это был Макар?

Анна пожала плечами:

– Вроде бы да, я видела только глаза. Вообще, мне кажется странным, что этой семьи слишком много в нашей жизни. Может быть, они следят за нами? Сначала ты подобрал этого юношу и притащил его домой, потом влюбился в его сестру, – Анна начала повышать голос.

Янек оторопел от резкой смены настроения матери и не успел даже ничего ответить, как та закричала громко:

– Что происходит, Янек? Объясни мне, какого чёрта я не в Варшаве, а здесь? Это сон? Скажи, Янек, сон?

Анна зарыдала, схватила сына за плечи, начала его трясти:

– Говори, зачем ты связался с этими людьми? Нам теперь покоя не будет нигде. А как твоя обожаемая Зоя втирается в доверие! Песни любовные поёт! Опомнись, Янек! Они все заодно. Вот посмотришь, завтра опять придут с обыском, возьмут тебя с поличным. А это письмо будет уликой. Ну, уж нет! Я не позволю себя погубить.

Анна вытащила письмо из кармана и стала рвать его на мелкие кусочки.

– Я уничтожу его, – кричала она, – никто не докажет. Пусть перероют тут всё, пусть даже меня разденут, ничего не найдут. Собирайся, мы уезжаем в Польшу!

– Верните письмо, – закричал Янек.

Выхватил его у матери, присел на корточки и начал собирать разорванные кусочки.

Анна отступила. Замолкала.

– Я сам его уничтожу, как только прочту, – выпалил Янек.

Он сел за стол и начал собирать письмо.

Анна продолжала стоять. А потом подошла, положила сыну на плечи свои руки и произнесла тихо:

– Прости, сынок, я просто устала.

Отвернулась и пошла в свою комнату.

Янек дрожащими руками присоединил последний кусочек и начал читать:

«Здравствуй, мой польский друг. Развела нас с тобой судьба. Буду краток. Тайга предала меня. Я долго думал, для чего она это сделала, а потом понял. Она устранила в первую очередь меня как председателя, а потом как влюблённого в неё.

Угораздило меня влюбиться в эту мадам. Но предательство – это не любовь. Жаль, я промахнулся. Не знаю, как тут у вас дела, но у меня прекрасно. Надеюсь, ты меня не сдашь. Береги мою Зою. Сделай всё, чтобы она не вышла замуж по воле отца.

Я умоляю тебя, если ты любишь её, как и до моего отъезда, начинай действовать сейчас. Отец выбрал ей в мужья Николая. Да, того самого, таёжного. Не обессудь за новости. Я должен был тебя предупредить. Зое ничего не говори. Для неё я погиб, это воля моего отца, не имею права ослушаться. Ты в ответе за мою сестру, прощай. Бог даст, свидимся. Письмо сожги! М.К!»

Янек жадно вчитывался в каждое слово, как будто за словом есть ещё несколько тайных.

А оттого, что Николай может стать мужем Зои, его бросило в дрожь. Он несколько раз прочитал именно эту часть письма. Сразу вспомнил излишнюю распущенность Таисии и всё повторяющего за ней Николая. Стало страшно.

Он сжал кулаки, мысленно представил, как Николая венчают с Зоей, замотал сильно головой. А потом ударил по столу. Кусочки письма запрыгали по столешнице, дальше и дальше друг от друга, словно захотели разбежаться, не давая понять смысл написанного. Янек стукнул ещё раз и ещё, со стола упал графин с водой, не разбился, покатился, разливая воду.

Из комнаты выбежала Анна. Сын продолжал колотить по столу.

– Янек, – произнесла она. – Что в том письме? Мне упаковывать вещи?

Сын обезумевшими глазами посмотрел на мать, потом на стол. Начал быстро собирать кусочки письма, скомкал их, сунул в карман и пошёл в свою комнату, ничего не ответив матери.

Он забыл закрыть за собой дверь, и ему стало слышно, как Анна запела. Голос её то нарастал, то затихал. Мать пела любимую песню отца. Янек закрыл глаза и начал успокаиваться. В голову вернулась ясность.

Вспомнил, как Лоран Волков говорил, что есть свидетель – девушка, и она под охраной. Сомнений у Янека и тогда не было, что это Таисия, но он подумал, что Илья напал на неё, а оказалось, Макар. Вопросов теперь было огромное количество: «Почему Макар скрывается от семьи? Как и куда убежать с Зоей? Как не бросить при этом мать? Как вообще начать жить нормальной жизнью, не боясь выйти на улицу? Как? Как?»

От напряжения разболелась голова. Янек нащупал в кармане скомканные кусочки, вышел из комнаты. Мать намывала пол.

– Успокоился? – спросила она ласково.

Янек даже вздрогнул от её голоса.

– Сынок, – продолжила Анна. – Нам нужно уехать. Давай собираться, хотя можно вообще ничего не брать. Всё купим в Варшаве. Давай прямо сейчас. Вот только полы домою.

Пани Анна медленно водила шваброй по полу. У неё был такой отрешённый взгляд, и Янек подумал, что мать сошла с ума.

– Я никуда не поеду, – сказал он матери. Подошёл к столу, выложил из кармана в блюдце комочки письма и поджёг их.

– Ты же понимаешь, что нас арестуют? – спокойно ответила мать.

– Я не брошу Зою. Останусь тут. Ничего Лоран не докажет. Одной полицейской шавки недостаточно для того, чтобы всех нас поймать. Всё наладится, маменька.

– Ну хорошо, остаёмся, – прошептала Анна, поставила швабру в угол и опять ушла в свою комнату.

Янеку стало не по себе от такого непонятного состояния матери. Он стал бояться, что опять начнётся истерика, и решил заварить успокоительные травы.

Когда он принёс матери чай, она сидела на кровати и смотрела в одну точку. Янек протянул кружку. Она выпила всё. Посмотрела внимательно на сына и произнесла:

– Знаешь, сынок, а я ведь тоже не хочу в Польшу. Я хочу к нему, понимаешь? Он забрал с собой часть моего сердца. Дышу без него через раз. Вдох тут, выдох тут, а следующий вдох и выдох уже рядом с ним. Он же вернётся, да, Янек? Вернётся же ко мне? Он же ни в чём не виноват.

Анна усмехнулась. Потом продолжила:

– Герман не виноват, ты виноват, Янек. Из-за тебя я лишилась своей любви. Он из-за тебя меня бросил. Выбрал вместо меня спасение тебя. Не слишком ли большая жертва, а? – Анна уставилась на сына таким ненавидящим взглядом, что тот пошатнулся. – Почему я отвечаю сейчас за твои ошибки? Ты же взрослый, жил отдельно от нас. Зачем я влезла со своей материнской любовью?

– Что вы хотите, маменька? – спросил Янек. – Я могу пойти завтра к следователю и признаться во всём. Но моё признание не вернёт Германа.

– А иди сдавайся, – как-то неожиданно развеселившись, произнесла пани Анна. – Зою с собой в ссылку заберёшь? Кто ж тебе её отдаст? А она ссыльного тебя разлюбит. Зачем ей не интеллигентный поляк, а осуждённый? Всё-таки они с братом не так просто на нашу семью глаз положили. Чтобы больше ноги её не было в моём доме. Слышишь?

Янек ошарашенными глазами смотрел на мать. Даже не знал, что ей ответить. Конечно, привык к её постоянно меняющемуся настроению, но сейчас она превзошла себя.

– Ты похожа на бабушку, – сказал Янек.

Он редко обращался к матери на «ты».

И сегодня это задело её, она поморщилась.

– Вот и поговорили, – ответила Анна. – Ты думаешь, что я ошибаюсь?

– Как мог отец полюбить тебя такую? Он же был совершенно другим. Как он терпел тебя? – произнёс Янек.

– А ты отцовскую любовь не осуждай, – раздражённо ответила мать. – Не тебе его судить, не тебе меня учить. Разбирайся лучше со своей любовью.

Янек внимательно посмотрел на Анну, поначалу та отводила глаза, а потом их взгляды встретились, и сын не увидел в глазах матери ничего, кроме ненависти. Он вышел из комнаты. Сначала прошёл на кухню, вздрогнул от запаха дыма, потом вспомнил, что сжигал письмо. Высыпал пепел в мусорное ведро. Надел полушубок, шапку и вышел из дома.

Анна услышала, как хлопнула входная дверь. Перекрестилась и легла спать.

Первый ноябрьский снег ложился на землю ровным ковром. Луна освещала ночные улицы. Янек оглянулся, его следы мгновенно засыпал снег, словно закрывая обратный путь.

Юноша брёл бездумно сначала в сторону центра, потом пришёл на то место, где они с Зоей встречались. Смёл рукой с лавочки снег, присел. Закрыл глаза. Вспомнил, как Зоя разоделась по совету Таисии. Как он смог тогда выдержать это испытание? До сих пор не понимал. Как хотелось, чтобы всё было проще. Посмотрел на небо, прошептал: «Господи, помоги мне или забери меня, я больше не могу так жить. Я люблю её так, что готов даже уйти навсегда. Если нам не дано быть вместе, зачем, ты, Господи, меня испытываешь?»

Янек долго сидел на лавке, запрокинув голову. Снег падал ему на лицо, щипал глаза.

– Вот так, – произнёс юноша, опустив голову, – опять всё без ответа.

Глава 10

Зоя, получив разрешение отца, очень обрадовалась. Григорий Филиппович отдышался, сказал дочке, чтобы шла спать.

Евдокия Степановна испугалась за мужа. Никогда она не видела его таким бледным.

– Гришенька, – прошептала она, – что же ты себя не бережёшь? Я же без тебя не смогу.

Григорий Филиппович улыбнулся через силу. Никак ему не давало покоя имя портнихи. Задумал расспросить жену об Анне Левандовски через несколько дней, чтобы не принимать поспешных решений и не бежать сейчас передавать послание.

Григорий прилёг на кровать.

– Дунечка, – прошептал он, – никуда я теперь от тебя не денусь, даже если выгонять будешь, не уйду.

Евдокия расплылась в счастливой улыбке.

Прошло три дня. Зоя всё ждала послания от пани Анны. Каждый новый день давал ей надежду, но тщетно. Евдокия успокаивала её, говорила, что нужно просто подождать и пани не подведёт. Но девушка страдала.

Китаец приходил теперь каждый день. Евдокия уже не стеснялась своего целителя. Григорий во время процедур находился рядом, и это было самым главным для неё. Когда Джан ушёл, Григорий Филиппович изменился в лице и сказал:

– Дунечка, завтра к нам придёт следователь. Допросит по делу Макара. Сегодня он был у Парамонова. Всё будет хорошо. Мы не знаем где Макар и о его друзьях тоже не ведаем ничего. По случаю всё нужно отрицать. Так посоветовал Парамонов. Ты, главное, не нервничай. Мне дали выходной, я весь день буду рядом.

– С тобой не страшно, Гриша, – ответила жена.

После сегодняшнего сеанса китайской терапии Евдокия впервые за долгое время почувствовала большой палец на правой ноге. Но никому ничего не сказала. Это было на одно мгновение. Ей показалось, что Джан заметил это, посмотрел на неё внимательно, подмигнул и промолчал.

Лоран Волков пришёл к Кирьяновым около 10 утра. Попросил, чтобы все члены семьи собрались в одной комнате. Григорий Филиппович принёс для следователя стул, поставил его неподалёку от кровати, где лежала Евдокия, и пошёл за дочкой.

Лоран делал какие-то метки в своих бумагах, когда в комнату вошла Зоя. Он посмотрел на неё и застыл на мгновение. Девушка поймала на себе взгляд гостя, смутилась, отвернулась. Потом украдкой взглянула на отца. Тот помогал Евдокии расположиться на кровати полулёжа, подкладывал ей под спину подушки. Лоран продолжал смотреть на Зою, а потом вздрогнул, резко перевёл взгляд на хозяина семейства.

– Григорий Филиппович, что вы можете сказать о местонахождении вашего сына Макара Кирьянова?

Григорий повернулся к следователю.

– Мой сын пропал без вести, – голос его не дрожал.

Евдокия держала мужа за руку, и он сильно сжал её пальцы.

Заволновалась. Поняла, что Григорий что-то знает о Макаре, но держится, не даёт эмоциям победить. Лоран Волков записал слова Григория и опять задал вопрос:

– Где вы находились в момент пропажи сына?

– Я был с рабочим визитом в соседней области, это может подтвердить мой начальник, – Григорий продолжал спокойным голосом.

Пока отец отвечал на вопросы, Зоя рассматривала следователя. Невысокого роста мужчина на вид лет тридцати. Очень светлые волосы как-то не гармонировали с его смуглой кожей. Зое он показался смешным, сравнила его с цыплёнком и даже улыбнулась от этих мыслей.

Перевела взгляд на отца. А в это время следователь второй раз посмотрел на Зою, она ещё улыбалась. Не заметила его взгляда. Лорану стало не по себе. Он задумался, нервно постучал пальцами по бумаге, на которой писал.

Впервые в жизни он почувствовал странное неудобство. Поёрзал на стуле, сел ровнее, хотелось получше рассмотреть девчонку, но не мог этого позволить себе сейчас. Незаметно ущипнул себя за кожу в районе запястья. Встрепенулся. Прокашлялся, и продолжил допрос:

– По словам тайной свидетельницы революционной деятельности Макара он напал на неё несколько дней назад.

Григорий ещё сильнее сжал руку Евдокии, она чуть не вскрикнула, но вытерпела и освободила свою руку от греха подальше.

«Неужели этот сучонок вернулся?» – подумал про себя Григорий Филиппович. Внутри всё бушевало, но он боролся с собой, держался, делал так, как наказал Парамонов.

Лоран внимательно смотрел на Григория Филипповича. Но лицо подозреваемого не выражало никаких эмоций. В глазах пустота и отрешённость. Ни капли волнения.

Лоран даже растерялся. Обычно, допрашивая родителей подозреваемых, он замечал, что те начинают нервничать, теребить предметы, закашливаться, икать, тяжело дышать. Здесь не было ничего. На него просто смотрел неподвижный камень.

Время от времени бросая взгляд на Евдокию Степановну, он тоже не отметил никаких особенностей. А Григорий заметил растерянность следователя во время допроса и понял, что поступает правильно. Но держать себя в руках становилось всё сложнее.

– У вашего сына были друзья? – спросил Лоран.

– Нет. Никогда ни о ком не слышал. Макар был скрытным. Это могут подтвердить матросы, которые с ним работали, – ответил Григорий спокойно.

– Что вы мне всё время указываете, кого нужно опросить? – воскликнул следователь. – Отвечайте по существу. Кого привлечь я и сам знаю. Что за люди вы такие? Ни из кого слова не выдавишь. У меня другая информация насчёт друзей. Вы в курсе, что ваш сын был председателем революционной ячейки?

– Это ложь, – спокойно произнёс Григорий.

– Хотите сказать, что друзей всё-таки не было? А как же Николай Соломин? Илья Гончаров? Янек Левандовски.

Услышав имя Янека, Зоя запылала. А Григорий Филиппович от фамилии Левандовски слегка покраснел. Лоран это отметил, что-то записал себе.

Евдокия Степановна была близка к панике. Она переводила взгляд от мужа к Зое и видела, что те вот-вот сделают что-то страшное, и это будет только на руку следователю.

Пока семья боролась с эмоциями, Лоран наблюдал за ними, улыбался ехидно. «Не зря я учился, – думал он. – У меня и камни заговорят».

Рассматривая раскрасневшуюся Зою, отметил, что девушка уж очень хороша собой. Вспомнил, что Таисия говорила про связь Янека и Зои, и решил этот момент тоже включить в допрос.

Сегодня Лоран не узнавал себя. За 28 лет своей жизни ему ни разу не хотелось рассмотреть женщину поближе. Они все были для него бабами: и взрослые, и молодые. Лоран родился при весьма странных обстоятельствах. Свою мать не знал и отрицал её существование вообще. Он думал, что его родил отец.

И долгое время считал, что так и должно быть. Обсуждать это с другими было не принято. Только позже Лоран узнал, что родила его женщина, которая изменяла своему мужу с отцом Лорана. А поскольку её муж был в разъездах по царским указам, то он и не заметил растущий живот своей жены.

Она была полновата, и поговаривали, что во время беременности ходила в просторных одеждах.

Странно было и то, что никто не судачил об этом. Видимо, родители Лорана хорошо прятались.

Отец Лорана был вдовым дворянином без детей от покойной жены.

Когда любовница принесла ему пищащий комочек, тот обрадовался и оставил сына себе. Вырастил, воспитал, выучил.

А мать умерла, когда Лорану было 12 лет. Он-то знал её, но не как мать, а как знакомую отца. За всё время не видел интереса к себе с её стороны.

А когда узнал правду, не поверил. И не верил ещё долгое время. Поэтому женщины были для него какими-то невиданными существами.

Работая следователем, начал понимать, что к ним необходим особый подход. Иногда наблюдал, как допрашивают женщин другие следователи, как говорят комплименты, лишь бы разговорить подозреваемых. Лоран так не мог.

Ему трудно давались допросы женщин. Он всячески пытался их избежать, а если избегать не получалось, то старался всегда задеть за живое, зацепиться за то, что вызывает волнение.

Но знакомство с Зоей Кирьяновой застало его врасплох. Было уже невыносимо тяжело. Поначалу Лоран хотел допросить её без присутствия родителей и обязательно поинтересоваться о связи с Янеком. Но решил, что у него будет ещё один повод вернуться сюда, и с Зоей не поговорил.

В общем, сегодняшний допрос получился неинформативным и, решив с этим покончить, Лоран быстро засобирался. Сказав невнятно, что ему пора, и он оповестит о следующем допросе, буквально пулей вылетел из квартиры Кирьяновых.

Ледяной ветер мгновенно отрезвил его. Следователь застегнул тулуп. Шёл, жадно глотая морозный воздух. А к вечеру слёг с температурой. Грешил на то, что выбежал нараспашку от Кирьяновых.

Таисия, которая до сих пор жила с ним, вызвалась отпоить его горячим чаем. Когда подавала кружку, Лоран коснулся её руки, и почудилось, что это Зоя рядом с ним. Всё тело пронзило острой иглой. Зажмурил глаза, открыл их и увидел Таисию, поморщился, отвернулся от неё. А она запустила пальцы в его светлые волосы.

Лоран дёрнулся, убрал её руку резко.

– Вы бешенством не страдаете? – смеясь, сказала Тайга. – Я ваш лоб хочу попробовать.

Но Лоран промолчал. Он прикрыл свой рот правой рукой и больно укусил себя за большой палец. Вздрогнул от боли. Потом потёр глаза. Никак не выходила из его головы Зоя. Хотелось даже кричать, но он стиснул зубы и вскоре уснул.

– Дикий какой-то, – подумала Таисия, – ну ничего, от меня ещё никто не ускользал. Будет следователь по моим правилам суды чинить. А он ничего! Хоть и диковатый. Как интересно, видимо, от женщин шарахается. Ещё один на мою голову: то Янек, то этот… Поработаю над ним…

Когда следователь ушёл, Григорий Филиппович опять схватился за сердце. Сидел рядом с Евдокией, водил рукой по грудине кругами. Дышал тяжело. Зоя принесла воду.

«Левандовски… – произносил про себя эту фамилию Григорий Филиппович. – И ещё Левандовски… Анна, Янек. Что же это такое? Макар, получается, знает их. Неужели он вернулся из Саратова? Господи, дай мне сил пережить этот кошмар! Пока всё не утихнет, к Анне не пойду, а там посмотрю, что дальше будет. Лучше уж на допрос ходить в полицию, чтобы дома зря Дунечку не беспокоить. А следователь не промах, Зойку чуть не сожрал взглядом. А она, бесстыжая, ещё краснела. Замуж поскорее её надо выдавать. Краснеет она уже при мужике, дура!»

Евдокия Степановна смотрела на Григория, ждала, пока он успокоится и объяснит, зачем так сильно сжимал руку. Ей хотелось откровенности, но понимала и то, что Гриша просто так не молчал бы. Значит, у него есть причина, которая не позволяет говорить. Но любопытство было сильнее, и она осторожно спросила:

– Гриша, скажи правду, ты знаешь, где Макар? Я извелась же вся! Снилась мне Мария, слёзно просила не молиться за упокой. Несколько раз я её видела. Я-то, Гришенька, молюсь за здравие. Чует моё сердце, что Макарушка жив. Но он же может быть в опасности? Ты, Гриша, искал его?

Григорий Филиппович молчал.

Евдокия смотрела на него пристально. А он отвёл глаза, уставился в пол. А потом сказал:

– Молись за здравие, Дунечка, только за него и молись. И больше ничего не спрашивай.

Евдокия тяжело вздохнула, и ей показалось, что на сердце стало как-то легко. Чувствовала она, что жив Макар, ох как чувствовала. Улыбнулась.

– Обними меня, Гришенька, – попросила она мужа.

Григорий Филиппович прижал жену к себе, поцеловал.

– Дунечка, как же я люблю тебя сильно! Всё для тебя сделаю! Ты же хотела в Германию? Поедем, вот только на ноги встанешь, и поедем. Отправляют меня туда на обучение, но я сказал, что мне нельзя сейчас.

– Как же я поеду, Гришенька? А Зоя с кем останется? – спросила Евдокия.

– Одна останется, Прохор присмотрит за ней. Пусть с невесткой возится. Я уже обо всём договорился. Главное сейчас, чтобы ты поправилась.

Зоя вбежала в комнату, взволнованно сказала:

– Папенька, за тобой пришли, вызывают срочно на работу.

Григорий вскочил, быстро переоделся и пулей вылетел из дома. Думал, что такая срочность связана с поломкой, и поэтому торопился. Вбежал в кабинет к Парамонову. Еле дышал. Тот ходил вокруг своего стола, увидев наладчика, кивнул и произнёс:

– Что же ты, Григорий Филиппович подставляешь меня?

Кирьянов с удивлением разглядывал начальника, не понимая, в чём провинился.

– Сынок-то твой ходил сегодня по территории! – Парамонов подошёл вплотную к Григорию и шепнул ему на ухо:

– Что же с огнём играешь, Григорий? Я перед следователем распинаюсь, что ты по моему приказу ездил в соседнюю область. А ты, что творишь-то? Работник ты хороший, а вот в семье у тебя нет порядка. Дочка незамужняя бегает по свиданиям, сын в розыске, а шастает по городу. Супруга вот только пока не засветилась нигде. Как она сейчас? На поправку идёт?

Григорий Филиппович слушал внимательно. Ему казалось, что он в каком-то долгом сне, который не заканчивается. То, что Макар приехал в город, он уже понял из слов следователя, но о бегающей на свидания Зое, слышал впервые. Злость охватила его. Он выругался, недобрым словом вспомнил о жене.

«Ох уж шельмы обе, – думал он. – Эх, Дунечка, подводишь меня? Я с любовью к тебе, с лаской, а ты от меня скрыла всё. Знаешь же, что Зойка бегает, и молчишь. Дуня, Дуня, подвела так подвела. Теперь позора не оберёмся, раз уже до начальства дошло, значит, треплют на каждом шагу».

Парамонов услышал, как Григорий что-то шепчет под нос и продолжил:

– Знаешь, Гриша, мне кажется, что я Богом приставлен к тебе как Ангел-Хранитель. Я-то Макара твоего поймал и спрятал от греха подальше. Дождёшься у меня в кабинете темноты, и пойдём вместе. Забирай его куда хочешь, но чтобы его духу не было в Ростове. Новый следователь очень хитрый. Молодой, а дотошный. Знаю я, что его специально прислали сюда. После успешного раскрытия дела его вместо Германа Боровски поставят. Вот мне лично не хочется, чтобы он остался. Не понравился ни мне, ни другим.

Григорий Филиппович присел на стул и стал ждать вечера. Обдумывал, как встретит сына, как отругает его. А потом решил, что ругать не будет. Что зря нервы себе трепать? Обнимет его, а дальше разговор сам ляжет.

А вот Зое достанется! Про наказание для жены даже боялся думать. Начал вспоминать о том, как ноги ей разминает по вечерам. А потом она лежит на его груди и целует нежно. До сих пор он чувствовал вину перед ней. Не понимал, как баба может продолжать любить чёрствого мужика, всю жизнь не обращавшего на неё внимания. Закрыл глаза, представил, что жена рядышком, и аж задрожал.

А мысли всё лезли и лезли в голову. Нужно было ещё встречу с Анной Левандовски организовать. Даже захотел спросить у Парамонова, сможет ли он её к себе в кабинет пригласить, чтобы безопаснее для Григория было. Да постеснялся, решил, что и так много хлопот доставил.

* * *

Зоя стояла на коленях перед иконой и благодарила Бога, за то, что следователь её не допрашивал.

Помолившись, она подошла к мачехе и сказала:

– Маменька, кажется мне, что отец что-то подозревает. Видели вы, как у него лицо поменялось, когда он фамилию Янека услышал? Боюсь я, маменька, очень-очень. Всего теперь боюсь. Из-за этих допросов я и Янека долго не увижу, что же мне делать, маменька?

Зоя заплакала.

– Что теперь слёзы лить, дождёмся отца, тогда и будем решать. Нужно было тебе не вспыхивать как искра, когда о Янеке разговор зашёл. Следователь всё заметил: и как ты покраснела, и как отец. Работа у него такая, всё замечать. Подождать нужно, доченька, и придёт к тебе заветная записочка.

Хотя так и всю жизнь можно прождать, как я. А ведь отец твой может быть и временно такой. Сейчас поднимусь, и забудется всё. Боюсь я, Зоя. И за себя, и за тебя. Льём слёзы, а какой с этого прок? Доля у нас такая. Хорошо, что нет войны. Ты, доченька, успокойся. Боженька всё видит. Слышит наши молитвы и поможет.

О Макаре Евдокия Степановна умолчала. И так чувствовала себя неловко после признания Григория, что Макар жив. А Зоя могла бы проболтаться, и Евдокия решила, что отец сам всё расскажет дочери, когда можно будет.

Ближе к вечеру пришёл китаец. Мужа дома ещё не было. Евдокия хотела было отправить Джана домой, но он заупрямился. Сказал, что у него есть приказ от Григория. И он ни за что не пойдёт на поводу у пациентки, так как перед доктором стыдиться ни к чему.

Зоя помогла Евдокии раздеться и по её просьбе осталась в комнате. Когда Джан колол иголками под коленкой, ноги стали реагировать и подёргиваться. Зоя радовалась, как ребёнок. Евдокия улыбалась, она могла теперь пошевелить пальцами, но согнуть ноги в коленях пока не получалось.

Джан, окончив процедуры, попросил Евдокию не говорить мужу об улучшении, чтобы не подавать надежду, так как сегодняшний эффект временный, и к вечеру ноги опять перестанут чувствовать. Евдокия кивнула, её так распирало от радости! Ну как она могла скрыть это от мужа? Зоя проводила китайца, подошла к мачехе и помогла одеться, а Евдокия всё шевелила пальцами, словно пыталась наверстать упущенное.

* * *

Когда стемнело, Парамонов сказал Григорию, чтобы тот шёл за ним. Вышли из главного здания и направились туда, где стояли амбары. В одном из амбаров Парамонов отпер дверь, подтолкнул Григория, сказал, что подождёт его в кабинете.

В полной темноте Григорий не видел никого.

– Макар, – тихо позвал он.

Услышал, как кто-то зашуршал, почувствовал рядом с собой тяжёлое дыхание.

В амбаре было холодно. Неизвестно сколько там просидел Макар, но по стуку зубов было понятно, что замёрз. Григорий снял с себя тулуп, набросил на сына.

– Ну, здравствуй, Макар, – произнёс Григорий.

– Здравствуй, отец, – ответил сын.

Григорий обнял Макара. Еле обхватил его. Тот стал выше и шире в плечах.

– Отец, – прошептал сын, – прости меня. Не мог я иначе, всё потом расскажу. Но мне нужно срочно обратно. Отпусти меня сейчас. Если не успею, то уволят меня, понимаешь? А мне нельзя без работы. Тут вон какая охота развернулась на нас. Ты только скажи, как там Зоя, мать?

А Григорий в темноте пытался разглядеть лицо Макара, даже прослезился. Зол был на сына, но всё равно скучал.

– Ты, сынок, подвёл меня очень, много воды утекло. Не могу я уже учить тебя, как жить. Давай, как-нибудь сам, но не здесь, – прошептал Григорий. – Хорошо мать, и Зоя тоже. Ступай, пока не поздно. Ничего не хочу знать о твоих делах. Меньше буду знать, меньше перед следователем буду краснеть. Ты мне только вот что скажи, чем тебе девчонка не угодила? За что ударил её по голове?

– Люблю я её, отец. Измаялся весь. Хотел насильно с собой забрать, а за ней, оказывается, следили. Я еле ноги унёс. А ей жизни тут не будет, все же узнают, что Таисия предательница. Вот и хотел спасти её. Она же мне спасибо потом сказала бы. А сейчас у следователя живёт. Оттуда я точно не могу её вызволить. Вот тянет меня к ней что-то, словно привязала к себе. Я уже и со священником договорился, обвенчать нас должен был, а теперь возвращаться мне одному придётся. Но Таисия всё равно станет моей женой, и ты, отец, должен мне помочь. Не выдавай Зою замуж за Николая. Это что ж получится? Таисия – моя жена, Зоя – жена Николая.

– Что ты надумал? Чёрт тебя побери, – раздражение Григория нарастало. – Какая Таисия, совсем с ума выжил?

– Люблю я её отец, сил больше нет. Вернусь с подмогой, всё сделаю, чтобы моей была. А она Николая любит, понимаешь? Любовь у них давно. Не нужен он Зое. Не будет мне счастья, если любовник моей жены станет мужем сестры. Пойми, отец, нельзя же так.

Григорий Филиппович зарычал, схватился за голову, потом за сердце. Опять его словно стрелой пронзило. Он не совсем понял, что сын пытался ему сказать. Все смешались в голове: Таисия, Николай, Макар, Зоя… Пошатнулся и повалился наземь.

Макар начал трясти отца за плечи.

– Отец, отец, очнись, – кричал он во всё горло. Кто-то забежал в амбар с лампой. Сунул эту лампу в руки Макару, подхватил Григория и медленно потащил его к выходу.

При свете лампы Макар разглядел, что это был начальник отца.

– Беги, – сказал ему Парамонов, – чтобы духу твоего тут не было! У ворот стоит провожатый, иди за ним и не возвращайся, иначе всю семью погубишь.

Макар замотал головой.

– Не пойду никуда, отцу плохо, рядом с ним буду, – произнёс он.

– Беги, дурень! – шикнул Парамонов. – Иначе убью тебя прямо здесь.

Макар спорить больше не стал. Побежал в темноту к воротам.

Начальник дотащил наладчика до кабинета, уложил его на пол. Григорий начал кашлять, захрипел. Держался за сердце.

– Больно, – еле слышно говорил он.

Испарина выступила на лбу. Парамонов выбежал в коридор, было слышно, как он что-то быстро говорит кому-то, потом вернулся:

– Терпи, Гриша, скоро доктор придёт, будешь жить, ты мужик крепкий.

Двое парней буквально под руки притащили в кабинет к Парамонову сонного мужичка. Он возмущался, кричал на них, а когда увидел лежащего на полу Григория, сразу припал к его груди ухом.

– Грудная жаба у него, постельный режим и настойки с калиной. Не волновать, работой не нагружать, – протараторил доктор. – Объяснили бы по-человечески, что человеку плохо, я бы и не сопротивлялся, а то дверь выбили, из постели подняли, притащили сюда по холоду. Как бы моя Марфа теперь с грудной жабой не слегла. Ну никуда же не годится отношение такое. Будто я преступник какой. Я, между прочим, глубокоуважаемый доктор, один из лучших, можно сказать! Спасибо Густаву Левандовски, передал он мне свой опыт, золотой был человек, а вы меня вот так по снегу…

Григорий Филиппович, услышав знакомую фамилию, застонал.

Доктор повернулся к нему, потрогал лоб, ещё раз послушал сердце.

– Не вставать, – сказал строго и вышел из кабинета.

Юноши, которые привели врача, откуда-то притащили носилки, осторожно положили на них Григория и по приказу Парамонова понесли его домой.

Услышав стук в дверь, Зоя заволновалась. А когда стук усилился, затряслась.

– Открывай, – услышала она.

Как только повернула ключ, еле успела отскочить от двери. Два рослых парня ворвались в комнату с носилками. На них лежал бледный отец. Зоя закрыла рот рукой, боялась закричать.

Григория переложили на Зоину кровать.

– Что там за шум? – услышала Зоя голос мачехи из комнаты, подошла к ней.

Увидев, что девушка бледна, спросила тихо:

– Что-то с Гришей?

Один из сопровождающих подошёл к Зое, и, не обращая внимания на Евдокию, сказал:

– Постельный режим по совету доктора, настойка калины, не вставать, на работу не отправлять. Прощайте.

И вышел со своим напарником. Зоя поспешила запереть за ними дверь и вернулась к мачехе.

Взгляд Евдокии Степановны был обезумевшим. Она тихо всхлипывала. Попыталась встать. Ничего не получилось, да и пальцы на ногах опять перестали шевелиться.

– Гришенька, – крикнула она громко, – я люблю тебя!

Зоя, оставив мачеху в комнате, подошла к отцу. Тот смотрел в потолок. В уголках его глаз застыли слёзы.

– Не могу я ответить ей, Зоя, голоса нет, – прошептал Григорий. – Поди скажи ей, что я её тоже люблю.

Зоя передала матушке послание от отца. Так и ходила всю ночь от одного к другой и обратно, не сомкнув глаз. А наутро попросила соседа перенести отца в комнату к Евдокии.

* * *

Янек долго просидел на лавке и начал уже замерзать. Возвращаться домой не хотел. Но не было среди его знакомых тех, кто посреди ночи мог бы приютить его. Тем более в такое неспокойное время, когда за многими следили. Нехотя он побрёл домой. Открыл дверь. Было тихо, подошёл к комнате матери, прислонил ухо к двери, ничего не услышал и отправился к себе.

Замёрз настолько, что не мог долго согреться. Размышлял, как же ему жизнь свою устроить. Решил сначала опять вернуться на работу и поселиться в общежитии, но не мог придумать, как в таком случае встречаться с Зоей. Единственными безопасными сейчас были бы свидания только дома. Но мать в ссоре упомянула, чтобы Зои здесь больше не было. Янек был в отчаянии.

Проснувшись, он первым делом решил посмотреть на состояние матери, чтобы понять, как всё-таки жить дальше. Вышел из комнаты и увидел, что та сидит за столом и пьёт чай. Она улыбнулась и произнесла:

– Доброе утро, сынок, я приготовила твои любимые пляцки, скорее садись, пока не остыли.

Янек оторопел. Только вчера мать брызгалась ядом, а сегодня приготовила для него блюдо, которое последний раз он ел, когда жили в Варшаве.

Юноша сел за стол, стараясь не показывать своё волнение и недоумение, и кивнул:

– Доброе утро, маменька.

Любимые пляцки лежали на тарелке. А Янеку впервые не захотелось их есть. Более того, запах был ему противен. Он посмотрел на мать, налил себе чай, и медленно попивая его, сидел, опустив голову. Анна продолжала улыбаться.

– Сынок, – сказала она. – Я вчера была крайне раздражительна. Пойми правильно. Хочу извиниться перед тобой. Мне очень тяжело в этом городе. Сначала меня держал здесь отец, потом его могила, теперь Герман. И всё осталось во вчерашнем дне. Ради кого я живу теперь? Ради чего?

Была у меня дочь, яркий лучик в моей жизни. И её забрали. Моё сердце уже столько раз останавливалось! Я очень хочу обратно в Польшу, но боюсь. Вдруг Герман вернётся, а меня нет.

Хочу, чтобы сегодня пришла Зоя. Но не для того, чтобы просидеть весь день в твоих объятиях, пусть она начинает обучаться шитью. Может быть, это отвлечёт меня от тяжёлых дум. Я должна была передать свой опыт дочери, но теперь придётся невестку учить. Я отправлю ей записку.

Янек по-прежнему молчал. Его, конечно, обрадовало предложение матери позвать сегодня Зою, но внешне он никак на это не отреагировал. Встал из-за стола и пошёл в свою комнату.

– Ну вот и договорились, – крикнула Анна ему вслед. – Сейчас помощница отнесёт записку. А может быть мне сходить к ней самой? Очень нехорошо получилось в прошлый раз, когда перед обыском мы её даже на порог не пустили.

Янек ничего не ответил. Решил, что как только мать приведёт Зою, то поблагодарит, если нет, так и будет молчать. Ещё свежи были вчерашние воспоминания. Обида захлестнула юношу. Раньше он реагировал на все нападки спокойно, но теперь что-то изменилось в нём.

* * *

Когда Григория положили рядом с Евдокией, она заплакала.

– Ну-ну, – шептал ей муж. – Утонем в слезах твоих. Мы теперь с тобой рядом как никогда раньше. Долго мне теперь бока отлёживать! Каждый день будешь слёзы лить?

Но Евдокия не могла успокоиться. Сначала хотела по привычке положить голову на грудь мужу, да отпрянула назад. Погладила его рукой по груди.

– Что же ты, Гришенька, не уберёг себя? – спросила она.

– Да как тут себя убережёшь, если и ты этому поспособствовала, и Зоя?! Судачат же все о Зойке, а я и знать не знаю. Эх, чует моё сердце, что не породнимся мы с Прохором. Если до него дошло, то отменит он свадьбу. Зачем ему распутная невестка?

Григорий Филиппович говорил тихо, без злости, но Евдокия чувствовала его напряжение. Он просто не мог сейчас говорить иначе. Любое повышение голоса отдавалось болью в сердце.

– Что же ты молчала, Дунечка? – продолжал он. – Я же верил тебе, а ты её попустила. Кому же она нужна теперь такая, испорченная?

– Она не испорченная, – ответила Евдокия. – Клянусь своими ногами, пусть они отсохнут, если я сказала неправду.

– Поберегись Бога, Дунечка, не гневи его такими словами. Если у девки головы нет, то что, ногами твоими расплачиваться? Хватит с нас расплаты. Я вот теперь никчёмный. Найдёт Парамонов другого наладчика и всё, жизнь моя закончилась.

– Не найдёт, – сказала уверенно Евдокия. – Ты один такой на всём белом свете.

– Нет незаменимых, все ждали моего ухода. Их, знаешь, сколько сейчас? Трое с открытыми ртами ходят, всё ждут, когда заветную работу получат. И парни ведь неплохие. Но это же моя мельница, Дуня! Я же мечтал о ней, сколько сил вложил! А тут такое! В мельницу вложил, из семьи выложил. Погубили меня и дети, и ты.

Евдокии было неприятно, что Гриша винит её в своём приступе. Но соглашалась с ним. Сама ведь разрешала Зое бегать на свидания. И наивно думала, что никто ничего не замечает. А вот как получилось!

Узнал, видимо, Гришенька об этом, и сердце прихватило.

Чувство вины сидело в Евдокии где-то глубоко, томило. От этого было даже как-то неприятно в горле. Хотелось это чувство выплюнуть, выпить чистой колодезной воды. И сразу стало бы легче дышаться. Но лежачее положение не давало осуществить задуманное.

– Так к кому Зойка бегает? – спросил Григорий.

Евдокия вздохнула глубоко. Не хотелось ей говорить сейчас об этом, чтобы не усугубить состояние мужа. Ведь он разозлится ещё больше, когда поймёт, что учёба у портнихи – это просто прикрытие для свиданий.

– Не знаю я его, – солгала Евдокия. – Вот у неё и спроси. Мне она не докладывала. Ты, Гришенька, сам затянул со свадьбой. Говорила я, чтобы познакомил её с женихом заранее. Может и приглянулся бы он ей. А теперь вот бегает неизвестно куда и с кем.

– Да я вот раздумываю, как поступить, Дунечка. История с этим Николаем мутная. При всём моём уважении к Прохору я теперь и не знаю, что делать. Накрутили они все, навертели. Вот Макар влюбился в эту бабёнку, что всю кашу с допросами заварила.

– Макар? – удивлённо произнесла Евдокия.

– Макар, Макар. Видел я его ночью, это ж он меня ознакомил со своими делами.

Евдокия лежала, вытаращив глаза на мужа.

– Макар? – шептала она. – Жив, значит, слава Богу, молилась я не зря. Так где же он, Гришенька?

– Живее всех живых твой Макар, – произнёс Григорий Филиппович. – Сгинул он в своё укрытие. Долго ему придётся теперь прятаться. У него в голове только глупости, и он хочет сделать ещё одну. Плохо у них всё в головах, Дунечка. Так вот этот дурень приехал похитить бабёнку-предательницу, да не смог. Она теперь у следователя под крылом.

Григорий замолчал.

Евдокия заметила, что муж побледнел, не стала его упрашивать продолжать разговор.

Лучшим её оружием сейчас было молчание. Даже по тихому голосу Евдокия чувствовала, что Гриша начал задумываться над тем, того ли жениха выбрал для дочки. Теперь главным было и то, чтобы муж прислушался к Зое. Но как это сделать, Евдокия Степановна ещё не знала.

Кирьянов начал тяжело дышать, захрипел. Потом дыхание успокоилось, Григорий водил рукой в районе груди. А Евдокия умывалась слезами. Как только видела, что Гришеньке становится хуже, сразу начинала плакать. Ничего не могла с собой поделать.

* * *

Пани Анна постучалась в квартиру Кирьяновых. Дверь открыла Зоя.

– Здравствуйте, пани Анна!

– Здравствуй, Золо́то, – ответила Анна. – Ведь так тебя называет мой сын?

Зоя покраснела. Как ей хотелось услышать сейчас эти слова от Янека, прижаться к нему, забыть обо всём на свете, только на него смотреть, только им любоваться и целовать, целовать.

– Может быть, ты пригласишь меня? Или я так и буду стоять на пороге? – отвлекла пани Анна девушку от дум. – Полагаю, ты не будешь мне мстить за то, что я не пустила тебя в день обыска?

Зоя и не думала обижаться на Анну. Она, наоборот, была благодарна ей за возможность увидеться с Янеком. Но теперь эти встречи стали невозможными. Оба родителя были лежачими. И неизвестно, сколько времени это продлится. Оставить их без присмотра Зоя никак не могла.

Поняв, что Анна пришла за ней, девушка разволновалась.

– Да-да, конечно, входите, извините, я задумалась, – пригласила Зоя гостью.

Анна вошла.

– Можно мне поговорить с Евдокией Степановной? – спросила она.

– Я спрошу у неё, но, скорее всего, сегодня не получится. Мой отец заболел. Он в комнате с матушкой, – ответила Зоя смущаясь.

– Что с отцом? – спросила Анна взволнованно.

– Грудная жаба. Доктор велел соблюдать постельный режим.

– Это ты теперь привязана к родителям? А как же наши уроки, Зоя?

Девушка удивлённо посмотрела на пани Анну и произнесла возмущённо:

– Я никуда не пойду, мои родители лежачие. Им нужна помощь, особенно отцу. Ему может стать хуже в любой момент.

– Да, ты права, – согласилась пани Анна. – Как хорошо, что мой сын полюбил тебя! Но всё-таки спроси, могу ли я лично пожелать твоим родителям здоровья?

– Хорошо, – кивнула Зоя и отлучилась.

Пани Анна нервничала. Она очень хотела сделать сыну приятное, понимала, что вчера обидела его сильно.

А сегодня специально сказала, что Зою пригласит ради учёбы, чтобы не очень надеялся. И как в воду глядела, не будет встречи.

Зоя подошла к кровати. Родители о чём-то беседовали и, увидев дочку, замолкли.

– Кто пришёл? – тихим голосом поинтересовался отец.

– Пани Анна, она хочет пожелать вам папенька и матушке здоровья. Желает сделать это лично.

У отца глаза на лоб вылезли.

– Пани Анна? – переспросил он. – Анна Левандовски?

– Да, – ответила Зоя. – Портниха, у которой вы разрешили обучаться. Она пришла пригласить меня на урок.

– Пусть заходит, – произнёс Григорий Филиппович и задышал часто, будто бежал куда-то.

Подумал, что сейчас не самое лучшее время передавать послание от Германа, но другого может и не быть.

Пани Анна вошла. Поклонилась. Она не любила больных людей. Ей не нравился их запах и вид.

Вот и сейчас она почувствовала нечто знакомое. Так пахла одежда Густава, когда он возвращался домой со смены. Анна в такие моменты старалась либо уйти из дома, либо закрыться в комнате и не пускать туда мужа, пока тот не приведёт себя в порядок. Невольно Анна поморщилась.

«Зачем я сюда пришла?» – подумала она, еле сдерживаясь. Но взяла себя в руки и произнесла:

– Доброго здоровья! Спасибо, что позволили мне навестить вас. Вам нужна какая-то помощь? Я готова оказать, у меня много знакомых докторов. Может быть, пригласить кого-нибудь?

– Здравствуйте, пани Анна, – поприветствовал Григорий так тихо, что Анна еле расслышала. Подошла ближе. – Благодарю вас за сочувствие, но доктор уже был у нас.

Григорий рассматривал гостью. Она показалась ему очень красивой. Её фигура чем-то напоминала фигуру Евдокии. Красивое платье отлично сидело на ней. «Неудивительно, – подумал Григорий Филиппович, – известная портниха для себя плохого не сошьёт».

Представил мысленно пани Анну рядом с Германом и отметил, что они очень красивая пара.

– А как ваши ножки, Евдокия Степановна? – нарушила затянувшееся молчание пани Анна.

– Спасибо, пока ещё я лежачая, но каждый день приходит китаец, он делает иглоукалывание.

– О, как интересно! Где вы его нашли? Мой покойный муж практиковал такое. Но ему, к сожалению, не хватило жизни для улучшения знаний в этой области. Это, наверное, больно? – Анна вздрогнула. – Я очень боюсь посягательств на моё тело от инородных предметов. Как-то муж решил поставить мне пиявку, я согласилась и очень пожалела. Потеряла сознание, когда она укусила меня. И если сейчас я увижу это маленькое чёрное чудовище, со мной опять случится обморок.

Пани Анна опять вздрогнула.

Григорий продолжал смотреть на Анну пристально, она это заметила и смутилась.

Опять случилась долгая пауза.

– Я, пожалуй, пойду домой. Мне очень жаль, что Зоя не сможет посещать мои уроки до вашего выздоровления, – сказала Анна с сожалением. – Но я хочу предложить вам помощь. Согласны ли вы на сиделку? Я могу оплатить её для вас, а Зоя, допустим, три-четыре часа в день будет обучаться. В этом нет ничего зазорного. Моя помощь будет бескорыстной, только позвольте ненадолго похитить у вас вашу замечательную девочку.

Григорий завертел головой.

– Нет-нет, вынужден отказать. Я, конечно, не против того, чтобы Зоя приходила к вам, но у нас есть нерешённые семейные вопросы. Поэтому сегодня дочка пропустит занятие и завтра тоже. Не хочу никаких сиделок, у меня есть дочь и она обязана за нами ухаживать.

– Но вы же понимаете, – возмутилась пани Анна, – что девушке нужны какие-то знания! Хотите навечно привязать её к дому? Да она даже замуж не сможет выйти!

– Вы мне мораль не читайте! – попытался сказать громко Григорий.

Но у него не получилось, только хрип, никто ничего не понял.

– Вы мне мораль не читайте! – повторил он уже тише, стараясь не волноваться.

Анна поняла, что пора уходить, чтобы не накалять обстановку. Улыбнулась и произнесла:

– Желаю вам поскорее стать здоровыми. Не спешите отказываться от моей помощи. Я подыщу самую лучшую сиделку, и она на некоторое время заменит вашу драгоценную дочь.

Григорий несколько раз порывался сказать о Германе, но не удавалось. Только собирался рот открывать, так пани Анна уже заполняла паузу своими речами. И решил, что подумает, как лучше преподнести, а потом уже и скажет.

К тому же пани Анна так быстро вышла, что ни он, ни Евдокия не успели даже попрощаться с ней.

А Анна спешила из комнаты поскорее, так как не могла уже находиться там. Ей не хватало воздуха. Она думала, что больше никогда не столкнётся с этим запахом, так сильно он раздражал её.

Густав даже после купания не был достаточно свеж. А вот запах Германа не раздражал её. Наоборот, она тянулась к нему, чтобы почувствовать его аромат. Ведь Герман был настоящим ценителем парфюма.

Несколько раз Анна дарила своему мужу Густаву флаконы с ароматами.

Но тот даже не открывал их. Считал, что естественный запах человека рассказывает о многом, а духи говорят о безумии. По запаху можно определить любую хворь, а духи препятствуют этому, искажая знаки природы.

Анна часто с ним спорила и однажды ночью нанесла аромат мужу на запястья. Тот, проснувшись утром и сразу унюхав неладное, ничего не сказал жене, а перед выходом на работу собрал все флаконы с духами и бросил их в мусорный ящик.

Больше Анна не приставала к нему. Но словно назло постоянно пользовалась духами сама.

Этого Густав не мог ей запретить и терпеливо ждал, когда же она образумится и станет ценить свою природную красоту и естественность.

Зоя заметила, что пани Анна какая-то нервная. Стало страшно оттого, что родители поругались с портнихой, и теперь не светят встречи с Янеком.

Но пани Анна подошла к девушке и обняла её:

– Золо́то, всё будет хорошо, береги родителей. Спасибо, что позволила их навестить. Жди весточки, дорогая, я думаю совсем скоро, кто-то из твоих родителей сжалится над тобой, и я увижу тебя в своём доме.

Зоя с благодарностью посмотрела на пани Анну и улыбнулась.

– Спасибо, – прошептала она. – Я буду ждать встречи.

– А не хочешь ли ты написать что-нибудь Янеку? – предложила Анна. – У меня есть немного времени, я подожду. Поскорее пиши.

Зоя взяла с комода лист и начала аккуратно выводить слова: «Любимый мой Янек…»

Глава 11

Николай пришёл в полицию, чтобы заявить о пропаже Таисии. Она уже два дня не появлялась на работе и не приходила к нему. Просто исчезла. А в полиции все сразу догадались, о ком идёт речь, и когда Николай услышал: «Наконец-то сгинула эта чертовка», то набросился на говорящего.

Его скрутили и посадили на стул.

– Нашёл за кого в бой бросаться, – сказал ему один из полицейских. – Или ты один из тех, кто думает, что Таисия самая лучшая и прекрасная?

Задорный смех заполнил всю комнату. Николай непонимающими глазами смотрел на всех по очереди.

– Похоже, очередной любовник потерял свою прекрасную Тайгу!

– Видимо, стоит ожидать в ближайшее время нового обманутого.

Все переговаривались, смеялись, шутили. Произносили в нелестных речах имя его Таисии.

– Пропала девушка, – повторил Николай.

– Ну-ну, – ответили все почти хором.

– Ладно, закончили, – произнёс один из полицейских. – Рассказывай, когда видел последний раз свою Таисию.

– Развяжите меня, – потребовал Николай.

– А ты бросаться больше не будешь? Дам тебе совет, парень, – развязывая ему руки, сказал полицейский, – забудь эту бабу.

– С чего это я должен забыть? Она моя невеста, – выкрикнул Николай и опять услышал дружный смех.

– И моя, – выкрикнул один из смеявшихся.

– И моя тоже, – смеясь, прокричал другой.

– Цыц, – прикрикнул на них тот, кто развязывал руки. – Всем приказываю выйти и заняться своей работой.

Стражи порядка один за другим покинули помещение. Николай остался один на один с Василием Ермолаевичем, так представился полицейский, когда все ушли.

– Ты, видимо, Николай, – сказал он. – Тот самый, которого твоя Таисия выгораживает?

– Ни от чего она меня не выгораживает. Что вы мне голову морочите? – раздражённо ответил юноша.

– Ты теперь под Богом ходишь благодаря своей Таисии. Прости, что не сдержались остальные. Не моё это дело, рассказывать тебе всё. Сам у неё спросишь. А насчёт пропажи не волнуйся, она под охраной. Напали на неё ночью.

Николай вскочил со стула, схватил полицейского за ворот, начал его трясти и заорал:

– Где моя Таисия?

Василий Ермолаевич оттолкнул Николая, тот упал.

– Будешь теперь благодаря своей бабе отвечать за нападение на полицейского, – пригрозил ему Василий Ермолаевич и крикнул громко: – Лука! Прими!

В кабинет вошёл высокого роста мужик с ручищами размером с голову Николая. Поднял юношу с пола и потащил.

Николай вырывался, матерился, кричал, что отец его скоро освободит. Василий Ермолаевич тотчас отправил Лорану Волкову письмо, в котором поведал о случившемся. Также в письме было указано, что Николай Соломин задержан до особого распоряжения господина следователя.

Послание было принято охраной следователя как срочное, но будить Лорана Волкова было не велено. Он второй день лежал с сильным жаром. Около него суетились несколько докторов.

Поэтому все письма складывались в порядке срочности до выздоровления адресата.

Таисия, пользуясь случаем, договорилась с охранником, и тот позволил ей на пару часов выбраться в город. Она вышла из дома, где квартировал следователь, и прошла несколько шагов. Вдруг кто-то набросился на неё сзади, повалил наземь. Она не успела даже оглянуться, только вскрикнула от боли и потеряла сознание.

Николая отправили в острожный замок. Там сокамерники узнали о его связи с Таисией. Кто-то говорил о том, что Тайга давно помогает полиции ловить преступников и находится у них на хорошем счету. Кто-то говорил, что она неуловимая ведьма и несколько лет назад поменяла внешность, и скоро старая кожа сойдёт с неё, и она опять станет другой. Но Николай не верил этим словам, затыкал уши и шептал: «Любимая моя, не верю я им, не верю, ты у меня самая лучшая».

* * *

«Любимый мой Янек, я не могу описать словами то, что хочу тебе сказать. Мне без тебя очень плохо. Заболел отец, и я привязана к дому. Если бы я могла стать птичкой, прилететь к тебе и превратиться обратно, я бы давно так сделала. Буду молиться, чтобы отец поскорее поправился. Он разрешил мне обучаться у пани Анны. И я верю, что скоро мы увидимся. Родной мой, знай, что твоё Золо́то видит тебя во сне, обнимает и целует. Я на письме оставлю поцелуй, приложи его к губам и почувствуешь меня. Люблю…»

Зоя сложила лист пополам, поцеловала его и отдала пани Анне.

Анна вышла на улицу и глубоко вдохнула морозный воздух. Она была счастлива, что несла обиженному сыну письмо от его возлюбленной. И даже быстро позабыла свои неприятные ощущения от посещения Кирьяновых.

Зоя долго стояла у открытой двери. На сердце было тоскливо. Она несколько раз порывалась одеваться, чтобы догнать пани, пойти вместе с ней к Янеку и на минуточку увидеть его. Но раздевалась. А потом заперла дверь. К родителям идти не хотела. Села за стол. Закрыла глаза. Представила себя и Янека прогуливающимися по дворику особняка, который приглянулся ей в городе. Так всё было замечательно за закрытыми глазами! Она зажмурилась посильнее и услышала:

– Зоя!

Голос мачехи был громким, девушка вздрогнула и нехотя пошла к родителям. Евдокия Степановна попросила подать еду. Зоя согрела обед, принесла всё в комнату. Помогла мачехе расположиться полулёжа, присела кормить отца, но Евдокия сказала, что сама справится и отпустила Зою.

Григорий Филиппович всё раздумывал, как же ему наедине поговорить с Анной. Но его нынешнее положение не позволяло сделать это. Мысли о Макаре, работе, слухах о Зое копились в голове, и ему казалось, что в ней просто не осталось места, и она вот-вот лопнет. Только запах еды немного отвлёк от дум. Он даже не заметил, что в комнату заходила Зоя и принесла обед.

– Гришенька, – сказала ему Евдокия, – теперь моя очередь кормить тебя.

– Недолго тебе ждать пришлось, – ответил он. – Мечтала, небось, когда я слягу? Все вы мечтаете об этом.

Евдокия застыла с ложкой. Слёзы подступили к глазам.

– Что ты, Гриша, разве ж я тебе зла желала когда-то? Любила же тебя с первой встречи, всё время с тобой. Я бы и жизнь за тебя отдала. Молюсь Господу, чтобы он мою жизнь тебе отдал, а я уже как-нибудь справлюсь. Дождалась я от тебя нежности. Не хочу больше прежнего Гришу. Мне твои слова любовные так душу согрели, что я весь белый свет полюбила и детей твоих стала ещё больше любить. А ты, если хочешь, решай, каким будешь теперь.

– Не буду я есть, – буркнул под нос Григорий и отвернулся.

Евдокия Степановна положила ложку в тарелку, тоже не стала есть. Позвала Зою и попросила убрать еду. Девушка удивлённо посмотрела на отца, на мачеху, забрала полные тарелки и вышла. Евдокия смахнула слёзы, сползла по подушке.

– Господи, – шептала она, – прошу тебя, верни мне нежного Гришеньку или забери мою жизнь. Не хочу я больше страдать.

Вечером китаец пришёл вместе с Парамоновым. Григорий Филиппович стыдливо опускал глаза перед начальником. Никакие поддерживающие слова не меняли выражение его лица. Он чувствовал глубокую вину перед Парамоновым. А когда тот пообещал Григорию по выздоровлении возвращение на должность, он впервые улыбнулся. Посмотрел с благодарностью на начальника и подумал про себя: «От одного груза избавился. Осталось с детьми разобраться и с женой. Зря я Дунечке гадостей наговорил. Опять обидел бабу. А она же самая лучшая из всех. Лежит сейчас рядом гордая, жизнь свою хочет за меня отдать», и не заметил, как сказал вслух:

– Не нужна мне жизнь без тебя Дунечка.

Парамонов улыбнулся. Пожелал здоровья и вышел, а Григорий Филиппович залился краской. Только Евдокия сделала вид, что не услышала мужа. Обиделась. После ухода Парамонова вошёл Джан. Он оторопел от слов Григория о грудной жабе. Что-то произнёс быстро по-китайски, да так громко, словно ругался. А потом подошёл ближе к кровати и сказал:

– Любовь тянет вас друг к другу. Теперь оба лежите. Скоро оба будете ходить. Любовь потеряете, опять лежачие станете. Судьба у вас такая. Будете Джана вспоминать. Джан обрадуется, если внука Джан будете называть.

И с того дня китаец начал делать иглоукалывания обоим. К Евдокии время от времени возвращалась чувствительность ног. Но Джан подмигивал пациентке, и она молчала.

Прошло две недели. Евдокия всё лежала, а Григорий начал потихоньку вставать. Чувствовал себя лучше и лучше с каждым днём. Когда совсем окреп, сказал Зое, что она может идти к пани Анне учиться. Он долго думал, как ему вывести Зою на чистую воду, чтобы та призналась, к кому бегала на свидания. Но решил повременить. Всё думал о Николае.

А о Николае все забыли. Лоран Волков, как только начал выздоравливать, опять слёг от новостей и писем, которые прочитал. Больше всего его подкосила пропажа Таисии. И так как дело обещало быть долгим, то из столицы на время болезни ему прислали помощника.

О том, что Николай находится в острожном замке, Григорий Филиппович узнал от Прохора. Никакие связи Соломина старшего и даже помощь Парамонова не помогли вызволить его оттуда. Всё сводилось к тому, что решение принимал следователь Лоран Волков.

Каким-то образом до Николая дошла молва о том, что Таисия пропала из квартиры следователя, и её не могут найти. У юноши случилась истерика. Сначала он просто громко кричал, а когда охрип, стал бросаться на своих сокамерников с кулаками. Из-за потасовки и полученных увечий Николая перевели в тюремную больницу. На его лице была рана, сломан нос и рука.

Соломин старший безуспешно пытался добиться встречи со следователем. Лоран был настолько слаб, что никого не принимал. А возложить на помощника такие полномочия Волков не торопился. Прохору становилось хуже с каждым днём. Григорий Филиппович направлял к нему Джана, но китаец уходил от больного, так как тот не давался. Прохор матерился на Джана и выгонял его метлой. Целитель не стал уговаривать.

После успешного восстановления Григория Джан подался в больницу и с разрешения главного врача на добровольных основах начал применять иглоукалывание на избранных больных. Он продолжал свои процедуры и с Евдокией. Та уже активно пользовалась ногами и даже прохаживалась по комнате, но всё это происходило только на глазах Джана, так как Евдокия попросила не выдавать её. Очень боялась, что Григорий перестанет её любить, и предпочитала лежать и притворяться слабой.

Григорий Филиппович вернулся на работу.

А Зоя с разрешения отца на крыльях любви летала в дом пани Анны. Янек и Зоя встречались почти каждый день. Как только девушка приходила, портниха учила кроить, работать на швейной машинке. Рассказала Зое, что машинка досталась от несостоявшейся свекрови по имени Марцелина.

Два часа в день Зоя обучалась, а потом уходила в комнату Янека и до вечера миловалась с любимым.

Однажды Григорий Филиппович пришёл домой и сказал:

– Дунечка, Прохора больше нет. Не выдержал он разлуки с сыном.

Евдокия Степановна неожиданно вскочила с кровати и подбежала к Григорию, тот произнёс:

– Ну наконец-то, Дунечка, ты встала, а то я думал, что до конца жизни притворяться будешь.

Жена залилась краской стыда, отошла от Григория, присела на кровать и заплакала.

– Что ревёшь, Дунечка? – ласково прошептал муж. – Я давно понял, что ты излечилась, замечал, как пальцы двигались. И ночами ты ноги поджимала. Дурная ты баба, чуть что, слёзы. Люблю я тебя теперь и ходячую, и лежачую.

С того дня Джан больше не приходил к Кирьяновым.

Уход Прохора заставил Григория Филипповича задуматься о дальнейшей судьбе Зои. Прохор, умирая на руках Григория, умолял не отменять свадьбу, просил породнить его сына с Зоей.

Григорий для облегчения мук друга сказал, что сдержит обещание, но потом стал корить себя за это. Ходил на исповедь, молился. Не захотел исполнять волю умершего. Да и подследственный Николай уже в качестве зятя был бы предметом для обсуждений и сплетен.

Между тем в дом Кирьяновых с завидной частотой стал наведываться помощник следователя. Задавал одни и те же вопросы, записывал ответы и уходил.

А потом зачастил и сам Лоран Волков. Однажды, не застав Зою дома, он разозлился и начал угрожать Кирьянову. Говорил, что на допросах должны быть все члены семьи.

Но Григорий заступился за дочь, сказав об уроках шитья. Следователь засмеялся. Сказал, что Зоя проходит обучение поцелуям и другим любовным премудростям.

Григорий покраснел, его затрясло.

– К кому ходит ваша Зоя на обучение? Никак к Анне Левандовски? Она и её сын – хорошие учителя. Мать учит шитью, а сынок любви…

Лоран Волков сходил с ума при виде Зои. Мгновенно менялся в лице, начинал заикаться, забывать слова. Она снилась ему ночами. Хотел и в реальности повторить свои сны, но наяву боялся даже дотронуться до неё, думал, что не выдержит наплыва своих чувств и опозорится.

Лоран настолько затянул расследование, что из столицы получал только выговоры за своё бездействие. Там сожалели, что позволили ему заняться этим делом. И уже не надеясь на благополучный исход, прислали телеграмму о снятии с него полномочий следователя и увольнении по причине служебного несоответствия с нового 1910 года. Лоран принял телеграмму спокойно и даже вздохнул с облегчением.

Влечение к Зое было настолько сильным, что любимая работа перестала его интересовать.

Григорий Филиппович, услышав от следователя о связи Зои и Янека, немедля пошёл к Левандовски. Ему открыла Анна, он оттолкнул её и вбежал в дом. Быстро прошёл через столовую, дёрнул ручку первой попавшейся на пути двери. Зоя сидела в обнимку с Янеком, юноша читал ей что-то. Оба оглянулись мгновенно. Девушка вскочила с кровати, поправила платье. Отец был вне себя от ярости. Схватил дочку за волосы, потянул за собой. Она визжала. Янек бросился на помощь, оттолкнул Григория, освободил Зою, встал между ней и отцом и сказал:

– Я готов жениться прямо сейчас. Я люблю вашу дочь. Прошу у вас благословение. Если откажете, то умру тут же.

Анна стояла в дверях. Обезумевшим взглядом она смотрела на происходящее.

– Ах ты польский щенок! – заорал что есть силы Григорий. – Да как ты смеешь мешать мне воспитывать дочь? Отойди от неё, я заберу её домой. У неё есть жених.

– Жених? Правда? – возмутился Янек. – А вы говорили ей, что этот жених Николай Соломин, ныне заключённый под стражу? Вы их прямо в тюрьме женить будете?

Григорий Филиппович бросился с кулаками на Янека, а пани Анна мгновенно оказалась рядом. И Григорий отступил.

– А, это вы? – произнёс он, взглянув на Анну, словно только что увидел её. – Не стану трогать этого щенка. Ведь благодаря вашим связям и мой сын на воле.

Григорий поклонился низко. Анна от неожиданности отступила назад.

– Герман Боровски просил передать вам… – Григорий не успел договорить, Анна ахнула, схватилась за сердце, села прямо на пол.

– Просил передать, что вернётся к вам, Анна. Он вынужден скрываться по причине того, что спас наших сыновей от заключения.

– Я так и знала, так и знала, что это из-за тебя, – выпалила Анна, смотря на Янека. – Это ты виноват. Влез в эту революцию и погубил меня. Всю мою жизнь погубил.

Анна начала кататься по полу и рвать на себе волосы.

Янек и Зоя стояли как вкопанные. Григорий Филиппович внимательно смотрел на беснующуюся женщину, потом подошёл ближе, присел рядом и приговаривал:

– Он вернётся, вернётся, обещал же. Слово своё сдержит. Любит он вас.

– Как же любит? – застонала Анна. – Так любит, что бросил меня одну в этом злом городе? Не забрал с собой, я бы с ним убежала хоть куда. Мне было бы хорошо только там, где он. А теперь я одна! У вас есть Евдокия, у Зои Янек, а у меня никого.

Григорий обнял портниху. Та уткнулась Кирьянову в плечо, затряслась в рыданиях.

Не стесняясь никого, Янек обнял свою любимую. Наблюдая за отцом и пани Анной, Зое показалась, что она стала какой-то смелой. Перестала бояться гнева родителя, позволила Янеку обнять себя на его глазах. Но Григорий Филиппович не смотрел на детей, он продолжал успокаивать рыдающую Анну.

Когда Зоя услышала, что отец выбрал ей в мужья Николая, то сразу подумала о Тайге. Вспомнила об их отношениях с Николаем и задрожала. «Если отец сдержит своё слово, я жить не стану. Не позволю даже подойти ко мне. Господи, спаси меня от гнева отца и от его решения», – думала Зоя. Прижалась к Янеку сильнее, его руки представлялись защитной стеной, которую никто не разрушит.

Янек был взволнован и решил бороться до конца. И где-то в глубине души даже был рад, что так всё вышло, и у него появилась возможность открыто заявить о любви к Зое.

* * *

Евдокия Степановна вся извелась. Чего только она себе не надумала! Уже стемнело, но ни Григория, ни Зои дома не было. С каждой минутой ей становилось всё беспокойнее. Она знала, что в ярости Григорий способен на многое и молилась, чтобы тот не наделал глупостей. Поначалу и Евдокия хотела отправиться вслед за мужем, но он приказал оставаться дома, мол, не бабское это дело, дочку на чистую воду выводить. И Евдокия осталась. «Что ни день, то новые беды, – думала она. – Как же мне Гришеньке о тайне своей поведать?»

Подозревала Евдокия, что забеременела. А сказать мужу боялась, никак не могла набраться смелости. Страх охватывал её, как только она пыталась открыть рот и промолвить Гришеньке, что ребёночек у них будет. Оберегала своё долгожданное счастье. Гладила живот и благодарила Бога за то, что он услышал её молитвы.

Лоран подробно изучал записи допросов. Ему хотелось найти ту самую ниточку, за которую стоило тянуть, чтобы всё распутать. То, что первое покушение на Таисию совершил именно Макар, он не сомневался. И чутьё подсказывало ему, что Григорий Филиппович знает, где сын, но молчит.

Неубедительными были и показания Парамонова. Не понимал Лоран, зачем такому богатому человеку нужно покрывать работников, портя при этом свою репутацию.

Пропажа Таисии совсем подкосила веру в успешное закрытие этого дела. Вот если бы он приставил охрану к Таисии сразу после рекомендации из столицы и вместо того бестолкового юноши назначил опытного охранника, то всё уже давно решилось бы.

Лежал бы он в постели дома, а не в служебной квартире, писал бы свои стихи. А в этом Ростове даже вдохновения не было. Люди хмурые, недоверчивые, все друг друга прикрывают, скрывают.

Это вызывало бешенство у Лорана. Ему казалось, что даже дома и улицы настроены против него. В этом городе он всё время спотыкался. Однажды даже разбил себе коленку и порвал новую форму. И тут ему в голову пришла идея – отдать форму в ремонт Анне Левандовски.

Портниха была крайне удивлена визиту следователя и сказала, что без уведомления о допросе не впустит его на порог. Но Лоран ответил, что он с частным визитом.

Анна нехотя впустила его. А в это время Янек и Зоя пили в гостиной чай.

Лоран, увидев Зою, невольно попятился назад, но вовремя опомнился и гордо шагнул вперёд, изо всех сил борясь со своими чувствами.

«Правду говорила Таисия об этих влюблённых, – думал он. – Стоило опросить её получше. Эх, что теперь жалеть. Искать её нужно, да поскорее».

Зоя вспомнила этот взгляд следователя, вздрогнула. По Янеку было видно, что визит Лорана Волкова разозлил его. Ведь именно после обыска у матери был истерический приступ, и повторения Янеку не хотелось. Ещё одну долгую разлуку с Зоей не выдержал бы. А ведь Лоран опять мог легко довести мать до истерики.

В комнате воцарилось длительное молчание, и Лоран нарушил его:

– Добрый день, – проговорил он официально. – Прошу прощения, что отвлёк от чаепития, но мне срочно нужна помощь портнихи, коей является ваша матушка, Янек.

– Пройдёмте со мной, господин следователь, – произнесла Анна и жестом показала, куда ему пройти, а потом обратилась к Зое: – Тебе тоже лучше пройти со мной, нужно набираться опыта не только на создании новых вещей, но и на ремонте испорченных.

Зоя послушно пошла за пани Анной.

Пока портниха и её ученица колдовали над штанами Лорана, тот не сводил с Зои глаз. Ему нравилось в этой девушке всё. В своём доме она прикрывала платком свои плечи. А здесь была одета в лёгкую кофточку, обнажавшую плечи и верх груди.

На следователя напала дрожь, которую он не мог унять. Его трясло как от холода. Пани Анна заметила это и предложила согреться чаем, но следователь отказался. Схватил готовые штаны и буквально пулей вылетел на улицу, даже не попрощавшись и не поблагодарив за работу.

«Что же со мной делает эта чертовка?» – думал он. Постоянная потребность видеть Зою заставляла его ходить с допросами к Кирьяновым каждый день. И когда он однажды не заметил там Зою, то взбесился и рассказал Григорию про Зоину связь с Янеком.

В служебной квартире Лоран стал размышлять над тем, как бы ему попросить руки дочери Григория Филипповича. Его навязчивой идеей стала поимка Макара. Он придумал, что будет воздействовать на Григория страхом посадить Макара в тюрьму. И тем самым обменяет свободу сына на дочь. Волков радостно потирал ладони, представляя, как Григорий Филиппович, спасая сына от неминуемого, казалось бы, заточения, выдаст замуж Зою за следователя.

Лоран любил играть чувствами. Допросы родителей подозреваемых подтолкнули его к такому методу. Именно любовь родителей к своим детям играла против них самих злую шутку. И «шутил» Лоран Волков отменно. Все слова, выражения и действия, которые привели к результату, аккуратно записывал, потом перечитывал и подтверждал их эффективность снова и снова.

Такие манипуляции над чувствами давали превосходные результаты. Раскрываемость дел у Лорана была почти стопроцентная. И он гордился этим. Но в Ростове его методы не работали. Нужно было срочно задержать Макара, а уже потом претендовать на Зою.

Однако Лоран учёл и тот факт, что Зою могут выдать замуж в любой момент. И вот именно на такую ситуацию хорошего плана у него не было.

Подумывал даже выкрасть её, обвенчаться насильно, и тогда никто не забрал бы у него уже законную жену. Тем более организовать похищение он мог легко.

Но сердце бешено колотилось от таких мыслей, иногда хотелось сделать всё менее опасным для чувств Зои. Ведь она любила другого. Лоран подумывал убрать с пути Янека и начать активно ухаживать за девушкой. Вот прямо сразу после исчезновения возлюбленного стать для несчастной Зои подушкой, в которую она сможет выплакать всю свою боль и слёзы. А когда успокоится, заметит, что с ней постоянно находился человек, который помог пережить горе. И возможно, полюбит его.

Лоран даже представил, как каждый день будет читать Зое свои стихи и писать для неё поэмы, лишь бы она была рядом и пила с ним в обнимку чай, как делала это с Янеком. А ещё ходила бы перед ним с обнажёнными плечами и грудью как сегодня в доме Левандовски.

От этих мыслей у следователя начинала кружиться голова. Но как только он погружался в сон, Зоя преследовала его и там. И утренние пробуждения не были радостными. Всё, что происходило ночью между Зоей и Лораном, было сном. И следователь ненавидел эти сны.

* * *

Таисия пришла в себя и почувствовала, что её сильно качает. Болела голова, в помещении было темно. По ощущениям она сразу сообразила, что это каюта. Попыталась привстать, но поняла, что её руки и ноги связаны. Она хотела спросить: «Где я?», но вместо слов из её уст вырвалось только мычание. Вдруг кто-то поднёс к её лицу лампу и прошептал:

– Очнулась, зови…

Таисия пыталась разглядеть человека, но свет так ослеплял, что пришлось зажмуриться. А когда открыла глаза, то свет уже погас, и вокруг опять была кромешная тьма.

– Коленька… – шевеля губами, беззвучно позвала она. – Коленька, где же ты, любимый…

Кто-то вошёл в каюту.

Почувствовала рядом чьё-то дыхание и услышала голос:

– Потерпи милая, скоро всё закончится.

Не смогла узнать человека по шёпоту. Почувствовала на своём лице жаркие поцелуи. Ей стало противно, она завертела головой.

– Ничего, ничего, полюбишь, – шептал незнакомец.

«Неужели Макар? – думала Таисия. – Ну точно не Илья, я его и по шёпоту узнала бы и по поцелуям, а этого нет, не ощущала ещё на себе».

– На, выпей, – прошептал голос.

Таисия почувствовала, как ко рту незнакомец поднёс кружку, начала жадно пить и опять отключилась.

Очнулась второй раз и поняла, что пила снотворное. Когда ей опять дали воду, набрала полный рот и в темноте выплюнула всё на пол каюты. Притворилась, будто спит, решила подслушать в надежде разгадать голоса и не ошиблась.

В говорившем она узнала Макара. Гнев охватил её всю.

Хотелось освободиться от пут и броситься на этого чёрта со всей своей злостью. Вот уж не думала Таисия, что Макар на такое способен.

Даже когда он в первый раз пытался похитить её, была не до конца уверена, что это Макар. Таисия решила, что сможет спастись, только подыграв похитителю, и перешла к действию.

* * *

Когда пани Анна перестала всхлипывать, Григорий Филиппович помог ей подняться с пола. Янек вздохнул с облегчением. Мысленно поблагодарил Зоиного отца за то, что он помог спасти мать от истерического припадка.

Пани Анна предложила чай, Григорий неожиданно для всех согласился.

За столом сидели молча, Зоя не смотрела на отца, время от времени она краснела. А Григорий поглядывал то на неё, то на Янека. Он жадно делал глотки, обжигаясь горячим чаем. Думал, что обожжёт сейчас горло и не сможет вымолвить ни слова. Так ему хотелось уйти молча.

Перед ним сидела его взрослая распутная дочь. Григорий пытался понять, есть ли у него к ней любовь, но не нашёл в сердце это чувство. И неприязни не было, только пустота. Словно это и не дочь вовсе, а посторонний человек. И он поймал себя на мысли, что рад такому стечению обстоятельств.

Молчание затянулось. Время уже приближалось к полуночи. Григорий понимал, что нужно действовать. Решил не тащить Зою домой, не позорить своё доброе имя криками и разбирательствами. Ведь дома он точно не сдержался бы и высказал ей всё, что думает, а возможно и поколотил бы.

Вдруг вспомнил, как Евдокия говорила, что не позволит бить дочь. А Григорию Филипповичу ой как не хотелось сейчас расстраивать Дунечку. И клятва перед Прохором уже не терзала его. «Пусть лучше так, чем за заключённого…» – думал он.

А потом встал из-за стола, поклонился Анне, посмотрел на Зою и сказал, сам не ожидая этих слов:

– Не хочу больше видеть тебя. Все болтают, что ты бегаешь по мужикам, смеются надо мной за глаза. Мне от тебя с Макаром вот как досталось, – Григорий поднял руку выше головы и продолжил: – Живи как хочешь. Ты выбрала свой путь сама. Этому же учит ваша революция?

Зоя посмотрела на отца. Их взгляды встретились. Но девушка не увидела в глазах Григория ярости и злости, она узрела в них только пустоту и безразличие.

Янек подошёл к Григорию Филипповичу, встал перед ним на колени и произнёс:

– Я прошу руки вашей дочери! Позвольте мне жениться на ней.

Но Григорий оттолкнул Янека, потом наклонился, схватил его за лицо. Посмотрел в глаза юноши сверкающими глазами.

Повернулся к Анне, поклонился и вышел из дома не оглядываясь.

Зоя сидела как вкопанная. Янек поднялся с пола, подошёл к матери.

– Маменька, благословите нас! – сказал он.

– Утром поговорим, – пробормотала Анна и ушла в свою комнату.

Янек смотрел ей вслед, а потом подошёл к Зое, обнял и прошептал:

– Ну вот и всё, Золо́то моё, не нужно нам никуда бежать. Что же ты плачешь любимая?

– Не хотела я так, Янек, – всхлипывала Зоя. – Все против нас…

Юноша вытирал слёзы с Зоиных щёк, целовал и приговаривал:

– Ну и пусть все против, зато теперь ты моя навсегда. Никому тебя не отдам, любимая!

Григорий Филиппович шёл домой по ночному городу. Снег летел в глаза. Сердце стучало бешено. Тревожился за дочь, оставленную в чужой семье на произвол судьбы. Несколько раз возвращался к дому Левандовски. Стоял долго, раздумывал. А потом уходил опять.

Когда открыл дверь своей квартиры, то Евдокия бросилась к нему.

– Извелась я вся, Гришенька, – пролепетала она. – Где же Зоя?

Григорий небрежно оттолкнул жену:

– Мёрзлый я, дай раздеться, – проворчал он.

– Зоя-то где? – повторила жена.

– Нет у нас больше Зои… – ответил Григорий. – Нет у нас больше никого, Дуся: ни сына, ни дочери. Как я сразу не понял, что Мария забрала с собой души наших детей. Оба как сумасшедшие живут, потому что без души. Предали они меня, и Мария предала.

Григорий сел на стул, руками схватился за голову.

– Ты куда Зою подевал? – Евдокия повысила голос. Подошла к мужу, убрала его руки от лица. Посмотрела ему в глаза.

– Там осталась, у поляка своего. Она там нужнее. Чего стыд домой тащить?

– Да как же так, Гришенька? – запричитала Евдокия. – Вот прямо так и оставил незамужнюю? Судачить начнут…

– А ещё не начали? – заорал Григорий во всё горло.

И сразу затих.

Евдокия задрожала, опустилась на стул. Долго не могла унять дрожь.

Григорий Филиппович продолжил, но уже тише:

– И не вздумай ходить туда и её к нам не пускай. Она добровольно осталась в семье шляхтичей. Забудь про неё, Дунечка.

Голос мужа стал более ласковым.

А Евдокия тихо-тихо ответила ему:

– Да как же я забуду-то её. Она же мне как кровиночка. Я же её с малых лет воспитала. Вот как забыть? Из сердца вырвать? Так ведь живая же, нельзя так, Гришенька.

– Так не ты ли её сама туда отпускать начала раньше меня? Не ты ли попустила и сделала её слишком вольной? Мне даже страшно представить, что ещё вы от меня скрыли. Выбирай сейчас, Евдокия: или ты остаёшься со мной, или вслед за Зоей пойдёшь к Левандовски. У них места всем хватит.

Сердце Евдокии Степановны разрывалось.

– Да как же я от тебя уйду, Гришенька? – и еле слышно прошептала, словно и не хотела, чтобы муж услышал: – Ребёночек у нас будет. Но с Зоей видеться ты мне не запретишь! Вот хоть что делай. Захочу и пойду к ней.

Григорий ошарашенно уставился на жену, потом медленно опустил глаза на живот.

Встал перед женой на колени. Обнял её за талию, приложил голову к животу, прошептал:

– Спасибо, Господи, а я-то думал, что совсем ты забыл обо мне. Думал я, что нет у меня больше детей. А тут вот…

Григорий расстегнул пуговицы халата жены. Прикоснулся губами к животу.

– Спасибо тебе, Дунечка! Спасибо, родная за это счастье. Бедненькая ты моя, сколько крови я тебе попортил. А ведь ты смогла, Дунечка! Смогла принять мою любовь, поверила в неё. Прости меня, родная…

Григорий продолжал покрывать поцелуями живот жены. Слёзы Евдокии капали мужу на голову.

И счастье, и душевная боль одновременно переполняли её. Внутри всё колотилось, клокотало. А на лице светилась улыбка.

Глава 12

Пани Анна сидела в своей комнате. Вспоминала события минувшего вечера. Как же ей было стыдно за то, что позволила отцу Зои успокаивать себя и уткнулась в его плечо. Она до сих пор чувствовала на себе его руки, его объятия.

– А если бы в это время вернулся Герман и увидел меня на полу в объятиях другого мужчины, что подумал бы? – прошептала Анна. – Нужно срочно снять с себя одежду. Выбросить её! Чтобы и духа не осталось от этого мужика.

Анна начала срывать с себя одежду пока полностью не обнажилась. Потом взяла ножницы и стала разрезать свои вещи на мелкие кусочки.

– Герман, любимый, прости, что позволила дотронуться до себя другому. Он только до одежды дотрагивался. Я всё-всё выброшу, любимый. Хочешь, я ещё вещи Густава выброшу? Мне же нужно освободить место для твоей одежды. Ты же вернёшься скоро, Григорий Филиппович так сказал. Ой, и что же я раньше не освободила шкаф?

Анна вытащила из шкафа все вещи Густава и тоже порезала их на кусочки. За этим делом она и не заметила, как наступило утро.

Собрала все порезанные вещи в кучу, сложила их в несколько сумок и решила отнести в порт морякам на ветошь.

Вышла из своей комнаты и увидела сына. Янек свернулся калачиком и крепко спал в кресле.

«Уступил свою комнату Зое, – подумала она. – Спи-спи, сынок. Ты теперь счастлив будешь и за меня, и за себя».

Анна прошла мимо тихо-тихо, чтобы не разбудить сына. Оделась и вышла на улицу. Поёжилась от мороза, ускорила шаг. Подходя к одной из пришвартованных барж, она услышала писклявый голос:

– Тётенька, тётенька, у вас лоскутик упал, можно я себе возьму? У меня куколка замёрзла.

Анна оглянулась и увидела девочку лет семи-восьми, замотанную платком поверх старенького тулупа. Ноги девочки были обуты в валенки явно большего размера. Пани удивилась, что в такую рань ребёнок на улице в сильный мороз.

– Куколка замёрзла, холодно очень, разрешите? – повторила девочка.

– Да ты сама как куколка! Не замёрзла? – спросила пани Анна улыбнувшись.

– Не-е-ет, меня в харчевне приютили, жду, пока там клопов потравят, и обратно зайду. Приезжие мы с братом и матушкой. Они заболели, как только мы сюда приехали. Матушка немного поработала и помёрла, и брат за ней. А я вот с куколкой осталась.

Девочка протянула Анне тряпичную куколку и продолжила:

– Мне её матушка сшила. А одежды не хватает совсем.

Девочка смотрела на Анну умоляюще.

– Один всего лоскутик, вы бы даже не заметили, что он выпал. А мне матушка не позволяет чужое брать. Так ведь и руки могут отбить ворам, и в ссылку отправить. Есть нам было нечего. Отец в амбар хозяйский ночью залез, хотел зерна с ладошку взять на похлёбку, а там барин оказался с моей матушкой.

Она барину сапоги ночами чистила, она мне сама так сказала, а барин ей овсом платил. Так отец кинулся на барина, а тот по папеньке кнутом стеганул, да папенька и упал, и не встал больше. И за это погнал нас барин из дома.

Матушка сказала, что за воровство погнал, которое отец сделать хотел. Вот мы и добрались до Ростова.

Трудно с нами было матушке. Но она, слава Богу, отмучилась. Им с братом теперь там хорошо. А меня вот к себе не зовут. А я хочу к ним. Там в раю, говорят, хорошо. Тепло, светло, еды много.

Анна украдкой смахнула слёзы.

– А как зовут тебя? – спросила она у девочки.

– Софья, так нарекли меня в честь барыни. Она роды у матушки принимала и приказала так назвать.

Анна покачнулась, перед глазами всё поплыло…

– Ой, что-то на вас лица нет, – услышала она голос девочки откуда-то издалека.

Анна очнулась. Пошевелилась, увидела, что лежит на лавке. В нос ударил резкий запах жареной картошки и варёного мяса не лучшего качества. Пани Анна закрыла нос, а потом начала сильно кашлять.

Тут же к ней подбежала полноватая женщина и крикнула громко:

– Сонька, очнулась твоя мадам! Повезло тебе, что не окочурилась, а то я тебя вместе с ней на тот свет отправила бы.

Анна откашлялась, потёрла виски. В этот момент к ней подбежала девочка.

– Ой, тётенька, напугали меня! Вы когда упали, ещё лоскутки потеряли, я их все до одного собрала.

Женщина, которая звала Софью, уставилась на пани Анну.

– Долго лежать будем? Некогда мне тут с вами прохлаждаться. Сейчас баржа прибудет, моряков кормить нужно. Много вас таких. Небось, поспать захотелось, вот и притворилась обмороком. Давайте, вставайте, – прикрикнула она на Анну.

Портниха поднялась с лавки, поправила одежду.

– Ой, простите великодушно, не признала сразу, сама пани Левандовски прибыла в моё укромное местечко, – язвительно произнесла женщина, видимо, хозяйка харчевни. – Чего ты, Сонька, наговорила, что пани Анна в обморок упала?

Софья хлопала глазами, переводя взгляд с Анны на хозяйку.

– Это ваш ребёнок? – спросила пани.

– С чего бы это мой? Я отродясь никого не рожала и не собираюсь. Чего нищету разводить? Вот толку, что мать её родила? Сама сгинула, а её оставила. А мне оно надо?

Это хорошо, что есть в харчевне, чем покормить. Не шикует девчонка, работать учится. Но мне она не нужна. Уж больно часто носится со своей куклой. В общем, толку от неё нет. Ростом мала, до печки не достаёт, картошку чистит всю в отходы.

– Она ребёнок ещё, – возмутилась пани Анна.

– И что? – хозяйка приблизила к Анне своё лицо. Пани поморщилась и закрылась рукой, как бы защищаясь от нападения. – Ребёнок, а жрать просит как взрослая, вот пусть и работает. У меня не дом милосердия, я вот это всё своими ручками содержу.

Хозяйка потрясла руками перед лицом Анны и продолжила:

– Это вы белошвейка, руки только в серебряной воде купаете. А мне работать надо, чтобы не сдохнуть от голода.

Анна больше не могла находиться ни в этом помещении, ни в этом обществе. Она схватила Софью за руку и быстрым шагом пошла на выход. Девочка не успевала за ней, почти бежала.

– Давайте, давайте, забирайте её! – кричала хозяйка вслед. – Мне не нужны нахлебники!

Анна почти выбежала из харчевни.

– Тётенька, а куда же мы? – причитала Софья. – Вы же лоскутки забыли. Давайте вернёмся, а? Куколке-то холодно очень!

– Я твоей кукле сама одежду сошью, – пообещала пани Анна. – Есть хочешь?

– Хочу, – пропищала девочка.

По дороге домой пани Анна сильно замёрзла, пожалела, что не оделась теплее. Открыла дверь и пропустила Софью вперёд.

– Раздевайся, – скомандовала она. – Клопами покусана?

– Нет-нет, – прошептала девочка. – Чистая я, в баню хожу с бабами.

– Одежду всё равно выброшу. Будет у тебя новая. Мне клопы не нужны.

– А как же я без тулупа-то? На улицу не выйду же, – запротестовала Софья.

– Ничего, дома посидишь, пока новую одежду не куплю, – Анна была раздражена.

Девочка сняла тулупчик, валенки. Медленным шагом вошла в гостиную.

– Ой-ой, ну прямо как у барина стол. Вот такой же был у него, когда мамка там работала.

Софья осматривалась. Потом остановилась перед столом.

– А дальше барин не пускал, – прошептала она и взглянула на свою спасительницу.

Анна улыбнулась и ответила:

– А я пускаю. Ты теперь будешь здесь жить.

– Я полы мыть умею, и картошку чищу хорошо очень, это Евдошка зря так сказала, чтобы побыстрее выгнать меня, – запричитала Софья.

– Ну у меня ещё будет время, чтобы проверить, как ты полы моешь. А теперь нужно мыть руки и будем завтракать.

Анна заметила, что верхняя одежда Янека и Зои отсутствовала на вешалке.

Разволновалась. Но быстро переключилась на девочку.

– Софья, Софьюшка, – шептала она тихо. – Никак доченька ко мне вернуться решила… Спасибо тебе, Господи!

Янек и Зоя отправились с утра в церковь.

Батюшка рассказал, как подготовиться к венчанию. И взял с Янека расписку с согласием, что тот обязуется окрестить рождённых детей в православной церкви.

* * *

– Спи-спи, Таечка, прости, что всё так получилось, – шептал Макар, сидя рядом с Таисией. – Не смог я без тебя в Саратове. Глаза твои видел в каждом, тянула меня, звала к себе. Правда же? Звала? Скучала, родная моя. И вот ты со мной.

Не бойся, я знаю, что и ты меня любишь, а признаться боишься. Понимаю, что из-за твоего признания Николай бы меня со свету сжил. А теперь никто нам не страшен. Я тебе столицу покажу. И сам посмотрю.

Зоя мне сказала, что платье матушки Марии свадебное тебе отдала. Так я его нашёл у тебя в вещах. В нём и повенчаемся. Ты не думай, я твои одежды все забрал. Обо всём позаботился ради тебя. Вот ты проснёшься скоро, и всё у нас будет хорошо.

Но Тайга не спала. Она лежала с закрытыми глазами. Слова Макара приводили её в бешенство. Но он говорил так много, что Таисия даже перестала слушать и думала, как бы ей побыстрее вернуться в Ростов.

Ей совсем не хотелось лежать в тёмной каюте, никого не видеть и не знать, куда направляется судно, на котором они плывут.

От прикосновений Макара ей было не по себе. Как только она слышала его голос, то сразу ком к горлу подкатывал. Давно она не ощущала ничего подобного. Последний раз – когда муж насильно заставлял подчиняться ему. Таисии хотелось ударить мужа, чтобы никогда больше не дотрагивался до неё. Но страх оказаться в тюрьме за убийство был сильнее ненависти, и она терпела. Мысль о побеге родилась случайно.

В их селении уже бывали случаи, когда жёны сбегали от мужей. Но если их находили, то после года, проведённого в тюрьме, они возвращались к мужьям. Но некоторых так и не нашли. Таисия надеялась, что после всего пережитого, ей повезёт. Поэтому выбрала для побега время, когда Игнат уехал надолго.

Она боялась, но бежала.

И по счастливой случайности никого не встретила на своём пути. Иначе её, беременную, вернули бы к Игнату незамедлительно, ибо негоже было бабе без мужа по полям шляться.

И Господь услышал её молитвы. Мужичок с женским голосом, который довёз до Москвы, словно в воду глядел, что попутчица беглая.

И сказал ей: «Дочка у меня померла недавно, никто не знает об этом. Похоронил я её тайно. Она в Ростове полицейским помогала преступников ловить. Приехала ко мне и захворала. Не любили её многие, не хочу, чтобы радовались. Если желаешь, можешь представляться ею: Таисия Маслова. Вот тебе адрес и разрешение на работу, если что, пусть ищут, я подтверждение дам, что ты моя дочь».

Он сунул ей в рукав листок с адресом и отбыл по своим делам. Так Алёна превратилась в Таисию.

– Проснётся скоро, – сказал негромко кто-то вошедший в каюту. – Вот, еда. Корми уже, а то не довезём бабёнку твою, помрёт с голоду. Ты как? Насладился уже любовью?

Матрос сказал это язвительно и продолжил:

– Дурень ты, Макар! Она тебя со света белого сживёт. Скольким она уже жизнь испортила.

Макар промолчал. Забрал миску с кашей и произнёс:

– Не твоё дело, она меня любит. Я руку её держал, всё желание ко мне чувствовал.

Матрос, открывая дверь каюты, покрутил у виска.

– Смотри, как бы рыб собой ни пришлось кормить от такой любви, – ответил он Макару и вышел из каюты.

Таисия решила больше не притворяться спящей. Пошевелилась, застонала.

Макар тут же подскочил к ней, начал целовать. Коснулся губ, и Таисия ответила на поцелуй.

Она собрала в себе все силы и терпела, а когда Макар отлип от неё, произнесла:

– Мака-а-а-ар, как же долго я тебя ждала. Всё думала, когда же ты догадаешься выкрасть меня. Развяжи меня, любимый, я теперь вся твоя. Обнять хочу тебя поскорее.

Макар воссиял, заулыбался, зажёг лампу. Начал быстро развязывать руки и ноги своей пленнице.

Когда Таисия была освобождена, Макар произнёс:

– Любимая, знал я, что не ошибся в тебе. Прости, что вот так пришлось. В Ростове нам с тобой не дали бы быть вместе.

Таисия погладила руки там, где были верёвки, и сказала обиженно:

– Мог бы и не связывать, я же не преступница. Иди скорей ко мне, пока никого нет.

Макар, не веря своим ушам, приблизился к Тайге. Она схватила его за ворот, ощутила близкое дыхание, и слегка поморщившись, поцеловала. А потом начала раздеваться.

– Таечка, любимая, – шептал ей Макар. – Давай венчания дождёмся и тогда уже…

– Не будем ждать, Макарушка, мы люди свободные, да и Николай уже испортил меня давно, так что позор мой никаким венчанием не покрыть.

Свет лампы полностью освещал нагое тело Таисии.

У Макара кружилась голова, он даже не мог себе представить, что всё так будет. Дрожащими руками обнял свою любимую. Гладил её по груди, спине, волосам. Ему казалось, что это сон. Слышал своё частое дыхание и стоны, и не верил этому счастью…

А Таисии было не привыкать. Она затолкала поглубже свои чувства и отдалась Макару.

Думала про себя: «Всё ради свободы, всё ради спасения, терпи, Таисия. Дай этому олуху наиграться собой. Войди в доверие, чтобы даже сомневаться не мог. И тогда долгожданная свобода будет самым лучшим подарком за перенесённые страдания».

И Макар попался на удочку.

Он и правда поверил Тайге. Матросы смотрели на странную парочку с удивлением. Среди них оказался и один из тех, который давным-давно разделял ложе с Таисией. Она узнала его. Но совершенно не стыдилась. Наоборот, вела себя с Макаром так же, как и с Николаем. И это безумно нравилось Макару. Раньше завидовал такой свободе выражения чувств, а сейчас и сам испытал. Он уединялся с Таисией в каюте снова и снова.

А когда доплыли до Саратова и остановились на ночлег в гостевой комнате при харчевне, то без опаски отпустил её прогуляться по городу. Даже не боялся, что любимая сбежит.

И она не сбежала. Таисия понимала, что нужно сначала устранить Макара, а потом возвращаться в Ростов, иначе он её найдёт и такого шанса уже не будет.

* * *

Григорий Филиппович после того, как оставил дочь в доме Левандовски, ни разу о ней не вспомнил. На работе думал о том, что Дунечка подарит ему ребёночка. А дома Дунечку окружил такой заботой и любовью, что даже сам удивлялся.

Вечером Лоран Волков пришёл с допросом.

Рассказал Григорию о пойманном воришке, который видел Макара в порту пару недель назад. Мальчишка поклялся жизнью своих родителей, ради которых воровал на хлеб.

Григорий на всех допросах сохранял спокойствие и на известие о сыне ответил:

– Так приведите сына, господин следователь! Мы вроде как похоронили его. Пропал ведь. Если показать его мне не можете, чего зря трепать? Мне, отцу, потерявшему свою кровиночку, что прикажете делать? Слушать безумную бабу, которой показалось, что Макар её тюкнул? Или вора, который может молоть всё что угодно, лишь бы его отпустили?

– Приведём, приведём, Григорий Филиппович. Найдём и приведём. От нас ещё никто не уходил.

Лоран лукавил, конечно. От него ушли все: и Герман Боровски, и Макар, и Илья, и Таисия.

Со стыдом Лоран признавал, что очень ждёт наступления Нового года, когда вместо него пришлют другого следователя, полностью отвечающего ожиданиям столичных начальников.

«Ещё два месяца потерпи, – успокаивал он себя. – И можно жениться спокойно».

Сегодня про отсутствие Зои следователь не спрашивал, прекрасно знал, что она у Янека и специально тянул время, чтобы дождаться её прихода домой. Но уже стемнело, а девушки всё не было. И тогда Лоран спросил у Григория:

– Где же ваша дочь?

Григорий Филиппович поменялся в лице, насупился и ответил:

– Моя дочь больше не моя, замужняя она теперь. Не слежу за ней и в доме моём прошу имя её не упоминать.

У Лорана Волкова от неожиданности вырвался крик, похожий на рычание медведя.

Он схватил свой тулуп, и, не надевая его, выбежал из квартиры Кирьяновых.

Евдокия Степановна и Григорий переглянулись.

* * *

Пани и Софья обедали. Анна удивлялась аккуратности девочки и тому, как та умело пользовалась приборами, как держала осанку.

Софья ела с аппетитом, когда увидела, что пани Анна рассматривает её, немного смутилась и сказала:

– Жена барина давала уроки своим детям, я смотрела. Она не прогоняла меня, но велела молчать и ничего не спрашивать. Я даже читать умею и писать. Смотрела, как барские дети учатся, приходила домой и угольком писала на стене в сарае. Матушка побелила стены для меня. Отец ругался, но не запрещал.

Он часто матушке говорил, что я не его дочь, что на барина больно похожа. И всю жизнь мою матушку бранил и меня недолюбливал. А вот брата любил очень. Зато барин мне монетки иногда давал, я прятала их, а когда мы с матушкой сюда переехали, все ей отдала. Она плакала, когда смотрела на эти деньги. Мне барыня говорила, что если научиться письму и чтению, то можно имя себе хорошее заработать. А я пока не знаю, как это сделать. Когда матушка померла, я все деньги, которые у неё остались, себе взяла. Закопала под деревом на берегу Дона. Я вам их отдам, как снег сойдёт.

– Не нужно мне ничего отдавать. Если хочешь, называй меня мамой, – ласково произнесла пани Анна.

– Хочу… – произнесла Софья и заплакала.

Анна встала из-за стола, подошла к девочке. Обняла её и прошептала:

– Не плачь, доченька, всё плохое позади. Скоро твой брат Янек вернётся. Я тебя с ним познакомлю. Тебе очень хорошо будет у нас.

Девочка всхлипывая сказала:

– Разве так бывает, что маму с братом Боженька забрал и вернул опять?

– Бывает, бывает, – ответила Анна.

Она прижимала к себе Софью и благодарила Бога за то, что он вернул ей дочь.

– А скоро у тебя и отец появится. Его зовут Герман. Как только он вернётся, у нас будет настоящая семья.

Софья перестала плакать, удивлённо посмотрела на Анну и сказала тихо:

– Вы меня оставите у себя? Честно-честно? Я вот иногда кричу по ночам громко. Если разбужу всех, то мне не в чем и на улицу выбежать, коли прогоните. Вы же тулупчик мой выбросили.

– Я тоже кричу, – засмеялась пани Анна. – Вместе покричим. А насчёт тулупа не беспокойся. Завтра я куплю тебе новый. А сейчас пойдём, сошьём твоей кукле что-нибудь.

В это время Янек и Зоя вернулись домой весёлыми. Сердце Анны замерло от волнения.

– Вернулись, – прошептала она и обратилась к Софье. – Доченька, вот и брат твой пришёл. Скоро у них с Зоей свадьба. Я буду шить платье и тебе сошью, будешь и ты у меня как невеста.

Янек переводил взгляд с матери на девочку, ничего не понимая.

– Сынок, – произнесла Анна. – Знакомься, теперь у тебя есть сестрёнка. Её зовут Софья. Она будет жить с нами.

Янеку очень хотелось спросить, откуда взялась эта девочка. Он разволновался. Насторожился. Но счастливое лицо матери на миг затмило все его сомнения.

– Ну что ж, – ответил Янек, – будем знакомы, сестрёнка. А это моя будущая жена.

Он взял Зою за руку и подошёл ближе к пани Анне и девочке.

– Маменька, благословите нас, – произнёс он. – Больше ничего у вас не прошу. Без вашего благословения я не могу жениться на Зое.

– Я давно вас благословила, сынок, – ответила Анна. – Завтра я поговорю с Зоиными родителями. Всё будет хорошо. Сынок, Софья-то вернулась к нам. Посмотри, какая красивая доченька у меня.

Анна прослезилась. А Янек встревожился ещё больше.

Радость за полученное благословение, померкла перед непонятным состоянием матери.

Зоя решила разрядить обстановку и предложила Софье пройтись с ней в комнату Янека.

Девочка кивнула, Зоя взяла её за руку, и мать с сыном остались наедине.

– Мама, чья это девочка? Ребёнка нужно вернуть родителям и не играть так чувствами. Вы же можете намечтать себе то, чего не существует. И тогда будет ещё больнее.

Анна удивлённо взглянула на сына:

– Янек, её родители умерли. Теперь она будет жить с нами. Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения, так как скоро у тебя будет своя семья и тебе придётся покинуть этот дом. После свадьбы твою комнату займёт Софья. Мы с ней будем жить вдвоём до возвращения Германа. Прошу уважительно относиться к своей сестре. То, что в ней не течёт наша кровь, ничего не значит. Это Господь послал мне дочь за мои страдания. Я не хочу слышать от тебя никакие упрёки. Из-за тебя я потеряла Германа. Ты виноват в этом, но я дождусь, он обещал вернуться.

– Я удивлён! Вы никогда не любили чужих детей. И если она сирота, то может быть её показать для начала доктору?

– Ты с ума сошёл, Янек, – прикрикнула на него мать. – Как я поведу бедную девочку к доктору? Она же подумает, что я не доверяю ей. Доктора не нужны моей девочке. Я полюбила её такой, какая она есть и тебе советую. Лучше подумай о своей свадьбе. Завтра я навещу родителей Зои. Так нехорошо, что они разрешили ей жить с тобой. Ни нам, ни им не нужны сплетни.

– Они приняли решение. Ни к чему ходить туда, – запротестовал Янек.

– Григорий Филиппович занимает высокую должность. Но то, что вчера он совершил глупость, не делает ему чести. Я хочу, чтобы и Зоя получила благословение родителей. И если у вас не получилось сбежать, как вы планировали, то давай делать всё по закону Божьему.

Слова Анны убедили Янека, но он не верил в то, что Зоин отец может изменить своё решение.

Весь оставшийся день в доме Левандовски знакомились с Софьей. Янеку девочка тоже пришлась по душе. Пани Анна быстро сшила наряды для куколки. Софья вся светилась от счастья. Она перестала смущаться и вела себя так, словно давно живёт в этом доме.

– Я хочу, чтобы ты родила мне такую дочку, Зоя, – сказал Янек, когда уединился с любимой в своей комнате. – Мне кажется, что до венчания я сойду с ума. Как же мне хочется, чтобы нас больше не разделяли одежды и разные комнаты.

Зоя покраснела, ей вспомнился тот вечер, когда она разоделась по совету Таисии. А Янек будто прочитал её мысли и произнёс:

– Мы купим ещё одно такое платье, и ты будешь надевать его только наедине со мной. Я хочу любоваться тобой. Прости, что я тогда не сдержался.

– Это ты меня прости, – прошептала Зоя. – Я не должна была так поступать. Мне до сих пор страшно, ведь ты мог посчитать меня распутной и больше никогда не прийти ко мне.

Янек улыбнулся, прижал к себе Зою, почувствовал, как бешено бьётся её сердце, и сказал:

– Очень скоро ты станешь навеки моя. Никому тебя не отдам, Золо́то…

* * *

– Я заметил, что следователь какой-то дурковатый, – задумчиво произнёс Григорий Филиппович, закрывая дверь за убежавшим Лораном Волковым. – И чего ходит каждый день, словно воду в сите носит? Думает, что я ему сына выдам? Да не на того напал. Я своих детей в обиду не дам!

– Ты бы словами не разбрасывался, Гришенька, про обиду-то, – сказала мужу Евдокия Степановна.

Подошла к нему, заглянула в глаза и продолжила:

– Гришенька, не бери грех на душу. Пойди, забери Зою домой. Пусть всё будет по-людски. Не видишь что ли, следователь влюбился в девочку нашу. Я давно заметила, что он глаз с неё не сводит. Не довести бы до беды.

– Как же я раньше не догадался! – Григорий до боли сжал своё лицо руками. – Это он ради Зои приходил сюда.

– Конечно! Умоляю тебя, Гришенька, ради нашего малыша верни дочку домой. Выдадим замуж, и отвадится этот следователь, – упрашивала мужа Евдокия.

– Не-е-ет, – покачал головой Григорий Филиппович, – я могу её вернуть только для того, чтобы за следователя засватать. А что плохого в этом? Свой человек в полиции. Можно законы нарушать, и как с гуся вода. И как я раньше не догадался.

– Что ты, Гришенька, – взволнованно сказала Евдокия, – не нужен нам такой зять. Дай дочке счастье с другим испытать. Неужто ты хочешь, чтобы она как я, годы считала до любви?

– Цыц, – Григорий крикнул так, что Евдокия попятилась от него назад, – это тебе не нужен, а мне нужен. Вам бабам вечно не угодишь. Мне родство со следователем больше нравится, чем со шляхтичем.

– Семья этого шляхтича Макара спасла от тюрьмы, – дрожащим голосом произнесла Евдокия.

– А и не надо было спасать, пусть бы посидел, подумал, как против царя идти.

Григорий Филиппович произнёс это с такой ненавистью в голосе, что Евдокии стало страшно.

– А что же ты тогда Макара спасал? Нужно было оставить его на произвол судьбы, – Евдокия Степановна громким голосом ошарашила Григория, он вздрогнул. – И правда, отсидел бы за свои деяния. Ты, Гришенька с ума-то не сходи. Спас сына, спасай и дочь. Дай уже девчонке жизнью насладиться. Сам-то с Марией своей в счастье купался. Потом из лап следователя Зою уже не освободишь, поздно будет. Господь спас её от Николая, а ты гнёшь свою линию. Стар следователь для неё, Гриша, да и повёрнутый какой-то. И не подходи ко мне больше, коли не хочешь прислушаться.

– Больно надо мне к тебе подходить, – Григорий ушёл в Зоину комнату, громко хлопнул дверью.

У Евдокии всё сжалось внутри. Она легла на кровать, положила руки на живот.

– Ну вот и всё, – сказала она тихо, – закончилась у Гришеньки любовь.

«Но ты же не бросишь меня?» – обратилась она мысленно к будущему ребёнку.

Что-то кольнуло в животе, Евдокия свернулась в калачик, лежала так долго, пока боль не прошла, а потом уснула.

Григорий прилёг на Зоину кровать. Задумался. Начал жалеть о том, что кричал на Евдокию. Но извиняться не пошёл. Хотя сердце твердило упрямо: «Береги Дунечку, береги».

– Ещё чего, – размышлял Григорий, – если вот так каждая баба будет мной командовать, в кого я превращусь? Не дай Бог опять баба родится. Совсем страх потеряли. И Зойка неуправляемая стала. Наслушалась она сладких речей о свободе. Выпороть бы её как следует, да засватать за следователя.

Григорий Филиппович подошёл к комоду и открыл ящик. Увидел сверху несколько свёрнутых записок. Почти на всех было написано: «Золо́то моё, жду тебя сегодня на нашем месте. Твой Я…»

Григорий вспомнил вдруг, как оставлял записки Валентине. Та их не особо жаловала. Обсмеивала даже. Но Григорию нравилось. А Валентина говорила каждый раз:

– Удумал ты, Грошенька, записочки писать, нужны они больно. Я же знаю, что ты и так придёшь. Куда же от меня денешься, если твои бабы тебя обласкать как следует не могут?

А потом Григорий Филиппович узнал, что Валентина читать не умела, училась украдкой от него, чтобы прочесть письма.

И ему вдруг захотелось написать что-нибудь Евдокии. Он взял из комода чистый лист и начал выводить буквы:

«Дорогая моя Дунечка, на старость моих лет ты стала солнышком, светящим в хмурые дни нашей судьбы. Прости меня, родная. Одна только ты знаешь, что я глуп. Одна только ты можешь сказать так, чтобы я задумался. Живёт во мне зверь какой-то, командует мной, будто хочет забрать тебя у меня. Увидеть бы его, да задушить, чтобы не мешал мне любить тебя, Дунечка. Ты у меня самая лучшая, тростиночка моя ненаглядная. Терпишь меня бесноватого. Недостоин я любви твоей чистой, но молю, не бросай меня. Съест меня этот зверь, выгрызет всё изнутри. А как же я на ребёночка нашего смотреть буду? Не отдавай меня зверю этому, держи крепко любовью своей, кричи на меня, бей, но не отдавай…»

Григорий перечитал написанное несколько раз.

Решил положить это письмо на стол и уйти пораньше на работу.

«А Дунечка проснётся утром, – подумал он, – прочтёт и простит меня дурака».

С этими мыслями Григорий прилёг на Зоину кровать и уснул.

* * *

Лоран выбежал из квартиры Кирьяновых, на ходу надел тулуп. Почувствовал, как что-то сжимается в груди. Было тяжело дышать, мысли путались: «Макар не пойман, на кого Зою менять теперь? Дело не раскрыто. Надежд не оправдал…»

Влетел в свою служебную квартиру, заперся. Долго сидел, пока не отдышался.

А потом представил себе Зою. Вспомнил, какая она была желанная в доме Левандовски. Светилась вся от любви.

– Не тебя она любит, Лоран, не тебя, – подсказывало сердце.

– Стерпится – слюбится, – диктовало желание.

Следователь схватился за голову. А потом мысли его стали какими-то чистыми. Вспомнилось детство, отец, мать. И вдруг что-то щёлкнуло у него внутри: «Мать бегала к отцу от нелюбимого мужа. А если Зоя начнёт так бегать к кому-нибудь?» – от этих мыслей Лорана обдало холодом.

– Я всегда в разъездах, а она изменять мне будет со своим Янеком. Мне убить его что ли? Всех мужиков не перебьёшь, – говорил Лоран вслух. – А как же быть? Как можно делить её с кем-то, если она моей должна быть навечно? Что же вы бабы делаете-то с нами?

Зоя, Зоечка моя ненаглядная. Как же я раньше тебя не встретил? А ведь отправляли меня в Ростов, да отказывался, столичные дела позапутаннее были. Сам Господь меня к тебе приближал. Может и встретила бы ты меня раньше, чем Янека. Как же я теперь без тебя?

А если выкрасть, спрятать от всех, чтобы никто кроме меня не любовался плечами твоими нежными, грудью твоей упругой. Чтобы даже солнце не могло любоваться тобой и трогать не смело своими лучами… А только я один мог бы быть с тобой, милая моя недоступная красавица. Только я мог бы касаться тела желанного.

– Не твоя она, Лоран, не твоя, – стучало сердце.

Следователь много думал в тот вечер. Он знал, что в его силах стать мужем Зои, но возможная неверность пугала. Даже представлял себе, как Зоя будет отдаваться другому мужчине, но не ему, не Лорану. Не заставит он её полюбить.

Понял, что не хочет любовь насильную. Не будет она ему улыбаться, и померкнет свет в её глазах рядом с ним. А если Господом Богом Зоя предназначена для него, то всё получится. Решил ждать всю жизнь, но не мешать её счастью. Больше всего он не хотел видеть боль в глазах Зои.

В дверь постучались. На пороге стоял взволнованный помощник.

– Поймали Гончарова Илью, – сказал он следователю.

* * *

Зоя никак не могла принять слова отца. Они проговаривались у неё в голове без остановки: «Не хочу больше видеть тебя, не хочу больше видеть тебя…»

Даже постоянное присутствие Янека не помогало избавиться от тяжести в сердце. Ночью он спал в гостиной, приходил утром, успокаивал, говорил, что отец одумается и всё будет хорошо. Уверял, что если всё так и останется, то они справятся вместе с любыми невзгодами.

Но Зоя стала грустной. Она почему-то подумала, что и мачеху отец настроил против неё. А ведь последнее время Евдокия так хорошо относилась к ней. От грустных мыслей её отвлекла Софья.

Девочка постучалась в дверь и звонко прощебетала:

– Матушка зовёт тебя на примерку платья, – и быстро упорхнула.

– Ты только не заходи к нам, – шепнула Зоя Янеку, – нельзя невесту в платье раньше времени видеть.

Пани Анна сияла. От её счастливых глаз Зое стало легко. Софья сидела рядом на стульчике, и Анна показывала ей, как шить на машинке. Девочка с интересом наблюдала, как на белоснежную ткань ложатся маленькие стежки золотой нити.

– Боже мой, – воскликнула пани Анна, – раньше у меня не было ни одной ученицы, а теперь сразу две. Она прижала к себе Софью и поцеловала в макушку.

А Зоя вспомнила, как родная мать целовала её и заплетала косы. Так радостно стало за эту маленькую девочку, на пути которой встретилась пани Анна.

Глава 13

Лоран быстро оделся, решил повидаться с задержанным незамедлительно. Но этот допрос не дал ему ничего. Следователь смотрел то на фотографию Ильи из личного дела, то на задержанного и не мог разобраться.

Пойманный паренёк ничего общего не имел с Ильёй Гончаровым, хотя утверждал, что им является.

А после того как Лоран пошёл на хитрость и сказал, что Илье Гончарову грозит смертная казнь, сразу признался. Парень оказался беглым преступником. Он рассказал, что документы нашёл в трюме баржи, на которую проник после побега. Это было в Саратове. Обрадовался и решил начать новую жизнь.

С найденными документами прибыл в Ростов. А в порту его задержали.

Беглец умолял следователя изъять у него документы, назвал свою настоящую фамилию.

Но Лоран сказал, что раз документы на имя Гончарова, то казни не миновать. У парня началась истерика. Он кричал, что ему осталось сидеть 2 года и готов с повинной прийти. Его в истерике и вывели из кабинета следователя.

Лоран начал перебирать документы. Наткнулся на дело Николая Соломина и вдруг вспомнил, что обещал Таисии не задерживать его. Распорядился привести Николая к нему в кабинет.

Николай выглядел ужасно: неопрятный, худой, со шрамом на лице. Он смотрел на Лорана пустыми глазами.

– Что же вы, Николай Прохорович, на полицейского напали? Неужели вам неведомо, что это подсудное дело? – спросил следователь.

Николай молчал, а Лоран подливал масла в огонь:

– Неужто за свою благоверную заступались? Так пропала она. Вышла самовольно из охраняемого помещения и исчезла.

Николай побагровел. Руки его затряслись. Сердце бешено застучало. Не мог он поверить во всё то, что говорили о Таисии. Как специально в изоляторе каждый твердил о том, что она предательница и распутница. Николаю казалось, что он сходит с ума. Когда ему принесли весть о смерти отца, он даже не сразу понял это. И сейчас с трудом соображал.

Смотрел на следователя сквозь пелену, а сам думал, где ему искать Таисию. Не боялся правды. Знал, чувствовал, что она любит его и готов был простить всё её прошлое. Ведь с ним она была другая. Он ни разу не замечал с её стороны неверности. «Значит, врут все, – думал Николай. – Завидуют мне и врут нагло. Это же надо столько историй сочинить о ней? Как в моей любимой могло уместиться столько зла? Не такая она, не такая».

Николай не заметил, как из дум перешёл на шёпот, а потом и на громкий голос.

– Не такая она…

Следователь с удивлением смотрел на Николая. И представил себя на его месте. Ведь и сам Лоран был таким же безумно влюблённым.

Он, сам от себя не ожидая, подошёл к Николаю, похлопал его по плечу и произнёс:

– Найдётся Таисия, такая баба не пропадёт. Если будут новости, я сообщу. Идите домой, Николай Прохорович, приведите себя в порядок и впредь не кидайтесь на полицейских, второй раз не отпущу.

Николай встал и молча вышел из кабинета.

А Лоран велел пустить слух о том, что Илья Гончаров пойман. За всеми ранее причастными к этому делу он приказал установить слежку, кроме Янека Левандовски. Теперь следователя ещё больше интересовало, куда подевался настоящий Гончаров.

* * *

Евдокия Степановна, проснувшись утром, увидела на столе записку. Прочла её несколько раз, заплакала и запричитала:

– Гришенька, да куда же я от тебя денусь. Мы с ребёночком никому кроме тебя не нужны. Вот удумал чего, письма писать. Сам не позволяешь мне зверину из тебя вытащить. И любви моей, видимо, недостаточно для этого. Ты, Гришенька, сам для себя зверь. Любовь не впускаешь в сердце, вот и черствеешь.

Евдокия никогда не получала писем. Для неё это было в диковинку. Она прижала к груди листок с посланием, потом свернула и положила в карман.

Сегодня она собиралась к пани Анне, чтобы забрать Зою домой. Боялась очень, что Григорий разозлится, но оставлять дочку там она считала неправильным.

«Если ты, Гришенька, не хочешь заботиться о репутации, то мне придётся делать это самой. Признался же, что помощь моя тебе нужна, так вот терпи. Я письмо сохраню на случай твоих возмущений», – размышляла Евдокия Степановна, шагая к дому Левандовски.

* * *

В дверь постучали, Янек открыл и увидел на пороге мальчишку лет десяти, тот громко проговорил:

– Дяденька, подайте на хлеб, – взял Янека за руку и, оглядываясь по сторонам, засунул ему в рукав записку.

Янек даже ничего не успел ответить, а мальчик уже исчез. Закрыл дверь, развернул записку: «Илью Гончарова поймали, надо бежать».

Перечитал несколько раз. Разволновался. Распахнул дверь мастерской, забыв постучаться, и замер. Зоя стояла обнажённая. Она вздрогнула от неожиданности, пани Анна быстро прикрыла её шалью.

Янек произнёс тихо:

– Илью поймали, – и захлопнул дверь.

Вслед за ним выбежала из мастерской мать и прикрикнула на сына:

– Янек, мне стыдно за тебя. Ты мешаешь моей работе. На месте Зои могла оказаться другая женщина. С каких это пор ты решил, что не нужно стучаться, заходя ко мне? Это возмутительно!

Но сын не слушал мать, он думал сейчас только о Зое. Ему хотелось остаться с ней наедине. Отбросить все правила и благословения. Просто быть с ней рядом, прижать к себе и не отпускать никогда.

Пани Анна бросила ещё много ругательств в адрес Янека и скрылась в мастерской.

Из тяжёлых дум юношу вернул стук в дверь.

На пороге стоял Николай. Янек с трудом узнал его.

– Пустишь? – спросил Николай.

– Проходи, – ответил Янек.

Николай прошёл в гостиную, а в это время из мастерской выглянула Зоя. Она, увидев как Янек впился в неё взглядом, покраснела. Так и смотрели друг на друга, пока Николай кашлем не напомнил о себе.

– Здравствуй, Коля, – произнесла Зоя. – Ты один к нам пожаловал?

Девушка заметила шрам на лице гостя. Николай засмущался, поднял воротник рубахи повыше.

Поцеловал Зоину руку, а Янек от этого чуть с ума не сошёл. Зоя ведь должна была стать женой Николая. А тот, видимо, этого не знал.

– Один, – задумчиво ответил Николай.

По его глазам Зоя поняла, что у него что-то произошло.

– Пропала моя Таисия, – продолжил гость. – Ищут её, а всё напрасно.

Янек предложил гостю чай. За столом Соломин рассказал о тюрьме, и о том, что знает теперь о Тайге. А Зоя вспомнила, что Таисия просила в случае чего, поведать Николаю историю её жизни.

Зоя собралась с мыслями, но не решилась. Она видела, что Николай верит Таисии. Представила себе, как он отреагирует на рассказ, побоялась, что такие новости доставят ему ещё больше мучений.

А Николай и правда выглядел глубоко несчастным. И Янеку тоже было жаль, что всё так вышло. Хотя недолюбливал Таисию всегда. С самого начала знакомства она пыталась произвести на него впечатление.

Приходила к нему в общежитие. Янеку казалось, что он видит Тайгу изнутри. И ему не хотелось стать частью всего того, что там творилось. Понимал, почему она так нравится другим. Поведение Таисии отличалось вседозволенностью. И молодые парни, ещё неженатые, да и не только, липли к ней как мухи. На смирение они могли и дома любоваться, а тут такой прекрасный шанс разнообразить свою жизнь.

Но Янек был воспитан по-другому. И был очень счастлив оттого, что Зоя смогла выдержать натиск Таисии и не пошла у неё на поводу. От одной только мысли, что Тайга могла переломить Зою, Янеку становилось плохо. Он благодарил Бога за то, что происходит сейчас. Радовался скорой женитьбе и тому, что Николай не смог раньше него завладеть Зоей.

Стук в дверь взбодрил задумавшихся за столом Янека, Зою и Николая.

Янек разволновался. «Неужели, – думал он, – записка была настоящим предупреждением и сейчас пришли их задерживать?»

Но дороги назад уже не было. Куда-либо спрятаться было невозможно. С тяжёлым сердцем он пошёл открывать дверь. На пороге стояла Евдокия Степановна. Зоя, увидев мачеху, подбежала к ней, бросилась в объятия.

– Дай же мне раздеться, – проговорила Евдокия, а сама и не думала отталкивать девушку.

Николай, увидев гостью, засобирался домой. На шум из мастерской вышла Анна, а за ней вприпрыжку и Софья.

Пани подумала, что квартира превратилась в проходной двор. Ей это очень не нравилось. Она с трудом мирилась с тем, что теперь с ними живёт Зоя. Но присутствие Софьи не раздражало её. Анне казалось, что эта девочка жила с ними всегда. Но она быстро отвлеклась от своих мыслей насчёт проходного двора и переключилась на Евдокию Степановну.

– Здравствуйте, – поприветствовала её Анна.

– Доброе утро, пани Анна, – Евдокия не торопилась снимать верхнюю одежду, – я пришла за Зоей.

Девушка отошла от мачехи, взглянула на неё с недоумением.

– Нечего незамужней девчонке ночевать в чужом доме, – произнесла Евдокия.

– Я никуда не пойду, – запротестовала Зоя. – Отец запретил мне.

– Золо́то, Евдокия Степановна права, до свадьбы тебе лучше пожить с родителями, – вмешалась Анна.

Девушка посмотрела на Янека, он подошёл к ней, обнял и сказал:

– Я никуда не отпущу больше Зою, она будет жить здесь.

– Вот станет твой женой, – Евдокия Степановна резко повысила голос, – и тогда будешь распоряжаться ею. А сейчас отпусти её. Мы теперь и так позора не оберёмся.

Но по взгляду Зои Евдокия поняла, что пришла зря.

Очередной стук в дверь взбудоражил уже всех присутствующих.

«Ну теперь точно», – подумал Янек и ещё сильнее прижал к себе Зою, боясь, что сейчас их разлучат. Хотелось стать невидимым, скрыться от всех этих нежданных гостей.

Пани Анна открыла дверь. Григорий Филиппович вошёл без приглашения. Он даже ворвался в гостиную, чуть не сбив с ног Анну и Евдокию.

Софья испугалась ворвавшегося Григория, подумала, что он пришёл за ней, и убежала в мастерскую.

– Что вы себе позволяете? – крикнула пани Анна. – Вы пугаете моего ребёнка!

Анна метнулась в мастерскую.

Григорий осмотрелся.

– Дунечка, – сказал он, – ты чего здесь делаешь?

– За дочкой пришла, – ответила Евдокия.

Григорий широко улыбнулся, шагнул к Зое. Янек прижал к себе девушку ещё крепче.

– Да смотри не раздави её!

Зоя с недоумением взглянула на отца.

– Чего уставились на меня, как на прокажённого? – произнёс Григорий. – Мне бы поговорить с тобой, Янек. Отпусти бабу, мужской разговор ушам её не нужен.

Янек Зою не отпустил.

– Я её не отдам вам, – ответил он Григорию Филипповичу.

– Отпусти, кому говорю, – отец повысил голос, – не трону я её. Мне с тобой поговорить требуется.

Юноша расслабил руки. Зоя отступила назад.

– Иди в комнату, – скомандовал Янек.

– И ты ступай с ней, – обратился Григорий к жене. Евдокия разделась и последовала за Зоей.

Из мастерской было слышно, как громко плачет девочка. Анна пыталась её успокоить, но всё тщетно. Софья тряслась от страха. С трудом пани удалось разобраться в причине. Когда она сказала, что гость не сделает ей ничего плохого, Софья стала успокаиваться.

Девочка поведала Анне, что хозяйка харчевни пыталась однажды продать её капитану отправляющейся баржи. Капитан захаживал в харчевню почти каждый день. Рассказывал Софье свои морские истории. А потом резко изменился. Начал распускать руки. Прижимал к себе девочку так, что у неё косточки хрустели.

Евдошка, так звали хозяйку харчевни, постоянно спорила с капитаном. Договаривалась о цене, торговалась. А в день отплытия баржи она велела Софье отнести капитану мешок с сухарями. Когда девочка выполнила просьбу, капитан схватил её и потащил в трюм. Софья кричала и от страха укусила капитана за живот. Тот взвыл от боли, уронил Софью, а она быстро убежала.

Когда вернулась в харчевню, Евдошка удивилась, но промолчала. А потом горничная сказала Софье, что хозяйка продала девочку за большие деньги, а теперь боится возвращения капитана.

– Он так сильно был похож на Зоиного отца, – всхлипывая, прошептала Софья. – Я подумала, что это капитан вернулся за мной.

Анна прижала к себе девочку.

– Никто тебя теперь не обидит, доченька, никто не тронет. Я буду с тобой всегда, моя девочка. Если ты боишься Григория Филипповича, то побудь пока здесь, я хочу поговорить с родителями Зои.

Софья кивнула, Анна вышла было из комнаты, но увидела, что Янек и Кирьянов старший сидят за столом, и решила не вмешиваться в их разговор.

Григорий Филиппович рассматривал Янека.

«А Зоя не дурочка, – думал он, – выбрала себе сокола ясного, жаль, что шляхтича. Красивые дети у них получатся, славные».

Он мысленно сравнивал Янека, Лорана Волкова, Николая. Как ни крути, Зое подходил только Янек.

Григорий с самого утра не находил себе места. Пошёл к Парамонову за советом. Поговорили они знатно. Всё рассказал Григорий начальнику, всю свою жизнь выложил от самого рождения. И так легко ему стало. Парамонов слушал молча, а потом произнёс:

– Странный ты, Григорий, вроде и сам в любовь поверил, к Дунечке своей воспылал, а дочери иного желаешь. Что до Николая, то совершил ты ошибку большую, наобещал Прохору на смертном одре. Исповедоваться тебе нужно, Григорий.

Парня отпустили. Ходит по городу как прокажённый. Я его к себе вызывал, хотел работу предложить, да он не приходит. Странно мне слышать, что породниться со следователем тебе хочется. Не нужна тебе дочь, Григорий. Грешен ты по самые уши. Что Зою ждёт со следователем? Слёзы её аукнутся тебе. Как же твоё сердце отцовское бесчувственным таким оказалось? Другого я мнения был о тебе, думал, что тонкий ты человек, за своих стеной стоишь. Я же поэтому и помогал тебе сына спасти. А ты разочаровал меня очень. Я тебе всё сказал. А как поступить, думай сам.

Григорий Филиппович занервничал, стал жалеть, что пришёл советоваться. Пока начальник говорил, Кирьянов сидел, опустив голову. А потом взглянул украдкой на Парамонова, увидел его серьёзное лицо, и всё внутри похолодело.

Начали бороться в Григории два отца. Один твердил, что стерпится – слюбится и бабы – существа подневольные, не зря же им даже паспорт не выдают. Думать они не могут и созданы, чтобы детей рожать да мужу не перечить. Но тут же вспомнил, что покойная жена Мария работала наравне с ним и умом блистала лучше всякого мужика.

Второй отец твердил, что время сейчас иное, дети другие, любовь у них чистая, настоящая. Это ему, Григорию, повезло с первой женой, она сразу по нраву ему пришлась, а другие-то мучились, поди, всю жизнь, да налево бегали. Хотя такой грех и за Григорием прослеживался.

Сидел отец Зои, смотрел на Янека и думал, думал. Понял, что ничего и сам не понимает в этой жизни. Всё время пытался заработать побольше, занять должность повыше, а дети повзрослели и стали чужими. Не знал Григорий, что происходит у них в головах, пока Макар не начудил со своим комитетом. Решил, что поздно уже воспитанием заниматься. Взялся за спасение. Да и тут проиграл. Не оценил Макар всех усилий отцовских, погнался за юбкой, отца чуть на тот свет не отправил.

– Я слушаю вас, Григорий Филиппович, – Янек нарушил молчание. Ему надоело сидеть в качестве объекта осмотра. Юноше казалось, что Григорий рассматривает его даже изнутри. Такой пронзительный был взгляд у Зоиного отца.

– Любишь, значит, Зою? – произнёс Григорий. – Что ж, благословлю я вас. Но знаешь, что терзает меня? Следователь так просто от вас не отстанет. Он как пиявка впился в это дело. Как поженитесь, уезжайте отсюда. Тревожно мне, сынок. Не дай Бог, поймают тебя, так Зойка с ума сойдёт.

Янек никак не ожидал таких слов. От слова «сынок» даже вздрогнул. Юноша подошёл к Григорию, встал перед ним на колени:

– Благодарю вас, Григорий Филиппович, клянусь, Зою в обиду не дам!

– Встань, – скомандовал Григорий, иди зови баб. Плавать умеешь?

Янек удивлённо посмотрел на отца Зои и ответил:

– Умею.

– Ну вот и хорошо. Бабу свою спасти сможешь. Сейчас слёз будет столько, что выплыть бы и не утонуть, – произнёс Григорий Филиппович улыбаясь.

* * *

– Зоя, – обратилась к дочке Евдокия, когда вошла в комнату Янека. – Что бы сейчас ни решил отец, тебе нужно домой. Месяц почти ждать. От людей ничего не скроешь. Неправильно это. Или ты уже согрешила?

Мачеха сверлила Зою взглядом, та смущённо ответила:

– Не согрешила, но мне тяжело. Я так сильно люблю его, что не могу больше так жить. А он бережёт меня. Стыдно мне за свои мысли, маменька.

У Зои потекли слёзы.

– Вот поэтому и нужно тебе домой, чтобы не стать позорницей перед женихом. Мужики злопамятные. Вспомнит тебе Янек потом всё. Да и мы с отцом понесём перед Богом наказание, за то, что ума не дали тебе, не уберегли. А мне нельзя сейчас Боженьку гневить, Зоя. Ребёночек у нас с Гришей будет.

Девушка быстро вытерла слёзы. Посмотрела на живот Евдокии и произнесла разочарованно:

– Так вот почему отец выгнал меня, не нужна я ему теперь. А ещё домой меня забирать собрались, нет уж. У вас скоро будет, кем командовать.

Евдокия не ожидала такой реакции от падчерицы и оцепенела.

А Зоя, словно пришла в себя от какого-то помешательства, бросилась к мачехе, хотела обнять, но та оттолкнула её, закрыла лицо руками и зарыдала.

Зоя опять приблизилась к Евдокии, обняла её:

– Простите меня, маменька, за слова мои. Я же всю жизнь этого ждала. Хотела сестрёнку или братика, думала, что вы добрее станете, если ребёночек появится. Рада я очень, любить буду малыша. И Макар обрадовался бы, он видит всё с небес.

Евдокия Степановна взглянула на девушку заплаканными глазами:

– Жив Макар, – произнесла она.

Зоя улыбнулась.

– Где же он? Я очень хочу его увидеть.

А Евдокия Степановна отметила, что Зоя Макару обрадовалась, а беременности нет. Закралась у неё в сердце обида. Начала жалеть, что пошла на поводу у падчерицы и уговорила Григория разрешить свадьбу с Янеком. Уставилась на девушку, кольнуло внутри, напомнило ей, как завидовала Зоиной фигуре. Захотелось сказать что-то грубое, обидное, но в это время в комнату вошёл Янек.

– Макар жив, – пропела Зоя, радостно сообщая об этом Янеку.

Юноша от неожиданности смутился, опустил голову. Девушка подошла к нему.

– Ты не рад, Янек? – спросила она удивлённо, пытаясь заглянуть ему в глаза.

– Я знаю об этом, – ответил он.

Зоя вспыхнула после слов Янека.

– И вы все молчали? Знали, что Макар жив и молчали?

Она обиженно посмотрела на жениха.

– Зоя, – произнёс Янек. – Так нужно. Чем меньше людей знают об этом, тем безопаснее Макару.

– А что я могла ему сделать, если бы знала? – возмутилась Зоя.

Девушка впервые обиделась на своего возлюбленного. Янек попытался обнять её, она не далась. Отошла от него. Смотрела разочарованно.

А юноша, наоборот, глядел на любимую сияющими глазами и улыбался. Хотел поскорее поделиться решением отца.

– Григорий Филиппович попросил вас позвать. Зоя, ты ждала благословения? Пойдём скорее, – произнёс он.

Евдокия Степановна, спрятав свою обиду, взяла дочь за руку:

– Ну хватит дуться, все живы, радуйся, – произнесла она.

Но в её голосе радости не ощущалось.

Зоя послушно пошла за мачехой. Янек следом за ними.

В гостиной их ждали пани Анна и отец Зои.

Григорий Филиппович подошёл к дочке. Взял её за руки. Зоя на отца не смотрела. Стояла с опущенной головой.

– Ну здравствуй, моя взрослая дочь. Когда ты успела вырасти? Горько мне, что время пролетело, и я стал чужим для тебя. Прости, если что не так. Готовься к свадьбе, Зоя, – произнёс отец и обратился к Янеку. – Забирай её, пусть Господь поможет тебе.

Янек поклонился Григорию Филипповичу. Евдокия Степановна прослезилась.

Но Зоя словно не услышала отца. Думала о Макаре.

– Золо́то моё, – прошептал Янек, – Никто теперь нам не мешает, любимая моя девочка.

Он подошёл к Зое, прижал к себе. А она вдруг зарыдала в его объятиях.

– Ну вот, – произнесла пани Анна улыбаясь. – Чего плакать-то? Радоваться нужно.

И обратилась к Григорию Филипповичу:

– Благодарю вас за благоразумие. Предлагаю обсудить это прямо сейчас.

Пока Янек успокаивал Зою, родители беседовали за столом.

– Золо́то моё, – шептал он, – Прости, что не сказал о Макаре. Не мог я. Ты же понимаешь, какое тяжёлое сейчас время.

– Я понимаю, – всхлипывала Зоя, – я не хочу уходить от тебя. А отец заберёт меня. А потом передумает.

– Не передумает, любимая, всё будет хорошо, – успокаивал её Янек.

Зоя нехотя собралась домой. Всю дорогу она молчала. Никто из родителей и не обращал на неё внимания. Евдокия и Григорий мило беседовали о чём-то своём. Григорий держал жену за руку. Благодарил за то, что она смогла растопить его каменное сердце.

Отец позволил Зое ходить к жениху, не спрашивая для этого разрешения, да и Янек теперь мог навещать свою будущую жену.

* * *

Макар чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Таисия была рядом. Она согласилась переселиться ближе к его работе и даже изъявила желание тоже чем-то заняться. Говорила Макару, что ищет работу, а сама гуляла по городу и готовила план побега. Изучила расписание поездов. Поначалу хотела отправить Николаю письмо, но побоялась, что оно попадёт в чужие руки.

То, что Макар верил в её искреннюю любовь к нему, Таисию забавляло. Он мечтал о венчании и знакомстве с родителями, о детях. А Тайга притворялась, ей было не впервой строить из себя любящую женщину. Стала замечать, что Макар не так уж и противен ей. Но любовь к Николаю всё равно была сильнее. Именно с ним она мечтала встретить старость. Ради него хотела вернуться в Ростов, обнять его и больше никогда не расставаться. Но её планам быстро сбыться было не суждено. Тайга поняла, что беременна. Теперь избавиться от ребёнка стало её единственной целью.

А Лоран Волков тем временем не терял надежды на успешное завершение дела. Он связался с саратовскими полицейскими. Кирьянова и Гончарова теперь искали и там.

Макар не возвращался домой уже три дня. Таисия забеспокоилась. Идти к нему на работу она не рискнула. Ещё неделю пожила в снятой Макаром квартире, пока не пришла хозяйка и не сказала, что преступникам жильё сдавать не намерена, и выгнала Таисию.

Тогда девушка поняла, что Макара задержали. Поначалу ликовала оттого, что одной проблемой стало меньше, и не пришлось брать грех на душу, чтобы избавиться от Макара. Но нерешённым оставался вопрос о беременности. Сначала Тайга хотела обмануть Николая, сказав, что беременна от него. Но Николай мог не поверить. Разлука была слишком долгой, а Таисии больше ничего не приходило в голову.

«Сказать ему правду – разрушить всё, что между нами было», – думала она. Но пока не было видно живота, решила вернуться в Ростов.

Евдокия Степановна была крайне раздражительна. Она не позволяла Зое заходить в комнату отца, когда сама отдыхала там. Говорила, что устала и желает быстрее выдать Зою замуж, чтобы наконец-то насладиться спокойной жизнью с Григорием.

Чувствовала Евдокия себя неважно. Её мутило от любой еды. И без того худая, она стала ещё суше. Постоянно ловила себя на мысли, что зависть к Зоиной фигуре не проходит. Представляла, как будет выглядеть Зоя во время беременности, и злилась на то, что в один прекрасный момент Григорию надоест обнимать косточки жены, и он разлюбит её.

А между тем слухи о том, что Зоя жила в доме жениха до свадьбы, ходили между соседями. Некоторые даже грозились рассказать об этом священнику, который должен был регистрировать брак Янека и Зои.

Всё это беспокоило Зою. А мачеха каждый день высказывала ей, что теперь спокойно не может выйти из дому, по причине осуждения соседями.

У Григория на работе нашлись и те, кто посчитал, что главный наладчик недостоин своей должности, так как распутство в его семье стало плохим примером для молодых.

И Григорий Филиппович уже жалел, что вообще ввязался во всё это.

«Пошёл на поводу у бабы, дурень, теперь вот и уважение потерял», – думал он, но стойко переносил все нападки на него. С Парамоновым отношения как-то разладились. Начальник был сух во время разговоров, уже не передавал привет семье и не справлялся о здоровье беременной Дунечки.

И только Дунечка могла успокоить Григория своим присутствием. Как только приходил домой, тотчас обнимал свою любимую тростиночку и забывал обо всём пережитом за день.

Но его беспокоило, что Дунечка ничего не ест. Он пробовал кормить её из ложечки, как тогда, во время болезни, но ничего не выходило. Решили вызвать Джана. После того как он поставил на ноги и Григория, и Евдокию, другие врачи были в семье Кирьяновых не в почёте.

А у Джана между тем работы привалило настолько, что он уволился с мельницы и помимо приёма в больнице, практиковал своё врачевательство среди всех желающих. С особым рвением к нему повалили бесплодные женщины. Наслушавшись истории о чудесном исцелении Евдокии, и у них появилась надежда.

Джан стал выглядеть каким-то важным, чувствовал своё превосходство. К нему на приём начали записываться на месяцы вперёд. Но когда Григорий обратился к нему, Джан всё же нашёл время, чтобы осмотреть Евдокию. Семья Кирьяновых была у китайца в особом почёте, так как благодаря им, он стал таким известным.

Джан успокоил волновавшегося Григория. Сказал, что тошнота пройдёт месяца через два. Для облегчения назначил настой шиповника и древесный уголь.

– Два сердца помимо её самого пытаются ужиться в Евдокии. Вот поэтому и беспокойная она, – сказал китаец после осмотра.

Евдокия даже не знала, радоваться или плакать от такой новости. А Григорий взял её на руки и начал кружить по комнате, чем вызвал новый приступ тошноты. Джан улыбнулся и сказал:

– Не забудьте про внука, хочу, чтобы Джаном назвали его, всё в ваших руках.

Подготовка к свадьбе из-за недомогания Евдокии полностью легла на плечи пани Анны. Она понимала, как той тяжело. А сама где-то в глубине души мечтала в будущем подарить Герману ребёнка.

* * *

– Что же ты, Макар, раньше мне не сказал, что Таисию любишь? Не стал бы я тебе помогать.

Илья сжал кулаки, набросился на Макара.

Парни повалились на земляной пол. Гончаров изо всех сил бил Макара по лицу. Остановился, когда почувствовал что-то липкое на своих руках. Вытер об себя.

Макар хрипел. Потом начал кашлять. Илья стал трясти его за плечи.

– Ты же у меня счастье моё забрал! Получил теперь по заслугам, – зло произнёс Илья.

Макар молчал.

«Ну кто меня за язык тянул рассказывать Илье о Таисии? Поделиться хотел счастьем своим, а этот чуть не убил меня, друг называется», – думал Макар, облизывая распухшие губы.

– Макар, Макар, знал бы ты, как мне хочется сейчас закопать тебя в этом сарае. Но не пойдёт она за меня. Только зря грех на душу возьму. Да и ты нескоро её увидишь. Хватит рассиживаться, нужно идти дальше, искать будут тебя теперь. Рыскать везде. Вставай, волосы тебе обрежу, чтобы хоть как-то отвести подозрения.

Илья вытащил из сумки нож, подсел к Макару. Тот оттолкнул его и раздражённо выпалил:

– Иди к чёрту, никуда я с тобой не пойду. Пусть сажают меня, я счастье с ней испытал, а дальше, видимо, не судьба.

– Да тебя же казнят?! За охранника казнят! Никто не будет уже разбираться с твоей революционной деятельностью, – возмутился Илья.

– Ну и пусть, – ответил Макар, – всё равно мне жизнь без неё не нужна.

– Встать! – громко заорал Илья. – Не позволю тебе в руки палачей бросаться! Мака-а-а-ар…

Илья опять начал трясти друга за плечи.

– Мы и не пожили-то толком! Вставай, бежать надо. Документы я достал, свои как будто потерял. Никто нас не поймает, уедем далеко, найдём себе девиц ладных. Чёрт с ней, с этой Таисией! Молодые мы ещё. Есть бабы и краше неё. Жмёт в сердце, знаю. Но я уже столько без неё, что отвыкать начинаю. А подальше уедем, разлюбишь быстрее.

Но Макар качал головой и шептал:

– Не нужны мне другие, она любит меня одного.

Илья разозлился, со всей силы ударил Макара опять, взвалил его на плечо, взял сумку и вышел из сарая.

Темнело. Конец декабря выдался не сильно морозным. Пушистый снег ложился на поля, покрывал дома заброшенной деревни.

– Ничего, Макар, – шептал Илья, – доберёмся, ещё спасибо мне скажешь.

* * *

Лоран был в бешенстве. Он бросал в кабинете стулья. Один стул попал в окно, и стекло с треском посыпалось на пол. Лорана мгновенно обдало холодом. Он стал напяливать на себя тулуп. На шум прибежали полицейские. Уборщица быстро смела стёкла.

Лоран сел за стол. Прочитал ещё раз: «Макар Кирьянов, ранее задержанный по делу о создании революционной ячейки, бежал в момент перевозки из Саратова в Ростов-на-Дону. В результате был ранен охранник Титов Василий. Ему была оказана первая помощь, но спасти пострадавшего не удалось. Семью оповестили. Розыскные мероприятия ведутся с особым усилием. О результатах уведомим».

– Что же это за семья такая? – скулил Лоран. – Нет мне от них покоя нигде. Скользкие как пиявки.

Нервно взял лист бумаги и быстрым размашистым почерком начал писать прошение об отставке.

* * *

Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Платье было уже почти готово. Анна любовалась невесткой. Параллельно она шила наряд и для Софии. Он был точной копией Зоиного.

Венчание было назначено на 21 января 1910 года.

Николай сошёл с ума. Он не спал ночами. Ничего не ел. Ходил по улицам города. Иногда ему казалось, что перед ним идёт Таисия. Догонял девушку, хватал её за плечо. Но раз за разом ошибался. А случайные прохожие по-разному на него реагировали. Одни женщины визжали и звали полицию, другие просто уходили, третьи прижимали к себе сумки, боясь, что их заберут, четвёртые норовили ударить.

Юноша стал пугливым. До Парамонова доходили слухи о том, что сын Прохора шатается по городу. Но все приглашения на работу Николай оставлял без ответа. Тогда Парамонов велел привести юношу силой. Но и это оказалось непросто. Николая перестали встречать. Он несколько дней не появлялся дома.

Янек опять устроился на работу в порт. Пани Анна настаивала, чтобы молодые после венчания не задерживались у родителей.

– У вас будет своя семья, Янек. Я не хочу, чтобы ваши семейные отношения были на виду у меня или у Зоиных родителей. Прошу тебя понять меня. Софье нужна своя комната, а я не могу сейчас переехать в квартиру побольше. Мы не сможем жить вместе. Более того, когда вернётся Герман, нам станет ещё теснее. У Зоиных родителей вам тоже не место. Там скоро появятся дети, а постоянно слышать плач чужих детей очень нелегко, поверь мне, Янек. Поэтому решай и думай сейчас, куда ты приведёшь свою жену после свадьбы.

Всё чаще у Янека возникало желание пойти по стопам отца. Но в Ростове не было медицинского университета. Поэтому юноша всерьёз стал задумываться над возвращением в Варшаву ближе к осени, чтобы успеть к началу учебного года.

Таисия вернулась в Ростов сразу после нового 1910 года. Она без промедления пошла по адресу Николая, но не застала его там. Одна из соседок поведала Таисии о том, что Николай, как только вышел из тюрьмы, стал сумасшедшим, а потом и вовсе исчез.

Разъярённая Тайга отправилась к следователю. Лоран Волков, которого по итогам проверки не сняли с должности ввиду отсутствия специалиста, ошарашенно смотрел на Таисию. Он даже перекрестился. Тайга вошла в кабинет следователя как к себе домой и сразу набросилась на него со словами:

– Где мой Николай?

Лоран пожал плечами.

– Николай Соломин – свободный человек, и отчёт о его передвижениях я не веду.

Но Таисия бушевала.

Кое-как Лорану удалось успокоить её. А потом она присела на стул и, как ни в чём не бывало, сказала:

– Господин следователь, у меня против вас есть сильное оружие. Я видела вас нездоровым. Мягко говоря, это неприятное зрелище. Вы несли бред, раздевались догола.

Лоран покраснел.

– Неужели ничего не помните? – продолжала Таисия. – Ваши руки так обнимали меня! От вашего жара я чуть было не расплавилась. У вас есть дети?

Лоран почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Схватил со стола стакан, полил из него себе на голову. Таисья расхохоталась.

– Так если у вас нет детей, то они обязательно будут. Поскольку я не смогла устоять перед вашими огненными объятиями, – Таисия встала со стула, задрала рубаху, погладила себя по животу.

– Хватит, – заорал Лоран. – Охрана, выведите девушку.

В кабинет вбежали двое крепких мужчин, схватили Таисию. Она, упираясь, произнесла:

– Ну что же вы, господин следователь от потомства своего отказываетесь?

Лоран побагровел. Подошёл к Таисии. Велел охране отпустить её и выйти.

Когда охранники покинули кабинет, Лоран сел на своё место и закрыл лицо руками. Сердце бешено стучало. Хотелось скрыться сейчас от всех, смыть с себя этот позор. У него никогда не было женщины.

«И как так получилось, что я не помню ничего? Ни одной зацепочки не осталось в памяти, – думал про себя Лоран. – Да ещё с кем? С этой дамочкой…»

Следователя трясло. Таисия радовалась, что ей удалось зацепить следователя.

Когда она истерично допытывалась у него о Николае, что-то щёлкнуло у неё в голове, заставив успокоиться и задуматься над дальнейшей своей судьбой.

То, что Николай пропал, ей было сейчас даже на руку. За недолгую жизнь с Макаром Тайга как-то отвыкла от Николая. По её мнению брат Зои оказался куда лучшим любовником, чем её ещё не бывший, но почти, возлюбленный. Она, конечно, любила Николая, но решила, что с ним ей ничего не светит в этой жизни. А следователем, страдающим по мнению Тайги слабоумием, можно было манипулировать. Чем она с успехом и занялась. Даже мысленно благодарила Макара за то, что он обрюхатил её, и Господа, что не позволил избавиться от ребёнка.

– Что же вы предпримете теперь, господин следователь? Неужто ваш наследник будет незаконнорождённым? Я совсем не хочу, чтобы надо мной смеялись. Ведь вы практически взяли меня силой. Я не смогла спрятаться от вас.

Таисия затряслась в рыданиях. Лоран так и сидел за столом, не убирая рук от лица. Слёзы Тайги его не трогали. Он ощущал свою беспомощность. Ему было стыдно. Не мог поднять голову. Мысли хаотично возникали и исчезали.

Таисия перестала плакать, поняв, что женские слёзы – не оружие против следователя.

Подошла к Лорану сзади. Взяла его за плечи.

– Ну что же вы, господин следователь, молчите? Совсем скоро мой живот начнёт расти, а вместе с ним и осуждение.

Лоран медленно убрал руки с лица, дёрнул плечами, пытаясь отмахнуться от Таисии.

Но она вцепилась в него крепко. Он почувствовал, как пальцы девушки словно проникают ему под кожу и завыл.

Таисия отпрянула назад.

Лоран ударил кулаком по столу так сильно, что папки, лежащие на краю, упали. Листы с допросами и прошениями разлетелись по комнате. Но следователь не бросился их собирать. А ударил ещё и ещё.

Внутри Таисии всё ликовало. Она радовалась тому, что следователь у неё на крючке. И пока Лоран был в недоумении, она уже размышляла о том, какое платье будет заказывать портнихе. Радовалась, что станет уважаемой дамой. Ведь жена следователя – это довольно высокое звание. Учла в своих мечтаниях и тот момент, что враги следователя могут ей навредить. И решила, что сразу после свадьбы обсудит со своим мужем возможность приставить к ней постоянную охрану.

Наверное, в этот момент ни один человек на свете не радовался жизни так, как Таисия. Она погладила живот, опять мысленно поблагодарила Макара за ту возможность, которую он ей подарил.

Волков присел на корточки, начал медленно собирать бумаги, Таисия присоединилась. И вдруг Лоран резко схватил её за волосы, намотал их на свою руку и зашипел на ухо:

– Говори, от кого беременна?

Таисия вскрикнула, но не растерялась. «Терпи, терпи, – подбадривала она себя, – не позволяй страху овладеть тобой. Он ничего тебе не сделает. Слабоумие не позволит навредить матери его ребёнка. Терпи…»

Таисия стиснула зубы. Ей казалось, что кожа начала отставать от черепа, но сидела молча. Только слёзы лились из её глаз.

Лоран ослабил хватку, отпустил Таисию. На его руке осталось несколько волос, он небрежно стряхнул их на пол.

– От вас понесла, господин следователь. И убежала, потому что не любы вы мне были. Не хотела любви насильной. Я ведь Коленьку ищу, – прошептала Таисия обиженно. – А теперь как я в глаза ему смотреть буду? Как я брюхатая к нему приду?

– Любви насильной не хотела… – произнёс Лоран задумчиво. – А как же все остальные, что тобой пользовались? Не насильно любили тебя?

– Верна я была Коленьке, – всхлипывая, ответила Таисия. – Клянусь жизнью ребёночка нашего. Клевета это всё. Да, вам каждый скажет, что я распутница, но это всё зависть. Я от позора убежала. Если бы не забеременела, не вернулась бы к вам, господин следователь. А что мне делать-то теперь? Вы, значит, из-за болезни своей умом тронулись, а мне всю жизнь расхлёбывать одной? Не пойдёт так. Я женщина слабая, мне муж нужен.

Лорану стало казаться, что это какой-то сон. Он схватился за голову. Надавил ладонями на виски так сильно, что всё поплыло перед глазами, и он потерял сознание.

Таисия позвала на помощь. С диагнозом переутомление Лорана проводили в его служебную квартиру. Таисия увязалась за ним. Всю дорогу она причитала:

– Мне некуда идти, господин следователь. Я теперь и работать не могу. Кто меня брюхатую терпеть будет?

Лоран молча кивал. Он до сих пор не мог поверить во всё, что произошло с ним. Поглядывал иногда на Таисию, сравнивал её мысленно с Зоей. Хотел найти какие-то общие черты, чтобы зацепиться за что-то. Но Таисия не была похожа на Зою.

Лоран изо всех сил боролся со своими чувствами. Он перестал допрашивать Кирьяновых. Даже не сообщил Григорию Филипповичу о том, что Макар в розыске за убийство.

Григорий узнал об этом из письма своего друга, с которым работал в Саратове. Евдокии и Зое сообщать эту новость не торопился. Жену пожалел из-за беременности, дочку не стал волновать перед свадьбой. А сам пошёл в харчевню и напился. В ту ночь на мельнице случилась авария, а Григория не оказалось дома. По приказу Парамонова во всех харчевнях города искали главного наладчика, нашли и притащили к начальнику.

Парамонов смотрел на Григория с сожалением. И когда тот протрезвел, сообщил, что его должность будет отдана другому человеку. Но уверил Григория в том, что готов предоставить иное рабочее место ровно до того времени, пока вновь не заподозрит в нетрезвости.

Григорий был ошарашен. Он ползал в ногах у Парамонова, просил простить его, дать ещё один шанс. Но всё было безуспешно. Вмиг всё рухнуло: и хороший доход, и уважение, и командировка (сразу после Зоиной свадьбы) в Германию. Парамонов указал на дверь. Григорий вышел из кабинета с опущенной головой. Когда шёл по территории, мысленно прощался с этим местом. Решил, что не будет пользоваться поблажками и сюда больше не вернётся.

Домой идти не хотелось. Увидев на пути харчевню, зашёл в неё.

Евдокия Степановна давно привыкла к тому, что муж мог не приходить домой ночевать. И даже то, что за ним пришли поздней ночью, она не восприняла серьёзно. Решила, что Григорий занят своей работой и его просто не увидели вовремя.

Из-за постоянной тошноты Евдокия почти не выходила на улицу. Григорий велел ей собирать вещи в Германию. И Евдокия изо дня в день перебирала всё необходимое, добавляла новое, откладывала ненужное.

Зоя почти всё время пропадала у Левандовски. До возвращения с работы Янека она шила под руководством пани Анны, играла с Софьей. Янек провожал её домой уже поздно вечером.

Григорий вернулся через три дня. Жена, увидев его, чуть было не потеряла сознание.

Грязный, помятый, опухший он шоркал на пороге, пытаясь разуться. Евдокия заметила, что муж очень постарел.

– Уезжаем, – сказал Григорий, – собирайся.

– Гришенька, куда? Свадьба через три дня.

– Выселяют нас, Дунечка. Собирайся.

Григорий с трудом разулся, снял с себя тулуп, бросил его на пороге.

Жена недоумённо смотрела на мужа. Поняла в чём дело, а потом стащила скатерть со стола, свернула её и хлестанула Григория со словами:

– Ах ты пьянь!

Евдокия била мужа по лицу, спине, бегала вокруг него, хлестала со всей силы. Мужчина стоял неподвижно словно и не чувствовал ничего. Женщина выдохлась, бросила скатерть на стол и зарыдала. Григорий продолжал стоять в оцепенении.

Евдокия Степановна не разговаривала с мужем. Он тоже молчал. На следующий день к Кирьяновым пожаловал Парамонов. Беседовал с Григорием на повышенных тонах.

– Ты же умный мужик, Григорий. Дочку замуж выдашь, и возвращайся на работу. Тяжело тебе будет, знаю. Но другого выхода нет. Только делами своими ты добьёшься уважения. А без работы тебе нельзя, Григорий. Выселять вас не буду, переселять тоже. Живите как привыкли. Только не погуби себя, Григорий. Тебе ещё детей воспитывать.

Евдокия сердечно благодарила Парамонова за возможность остаться в этой квартире. А когда он ушёл, Григорий оделся, вышел из дома и отправился в ближайшую харчевню, вернулся на следующий день. Сказал Зое, что на свадьбу не пойдёт.

– Хватит с тебя и благословения. Надоели вы мне все. Сил моих больше нет видеть вас, – Григорий Филиппович еле шевелил языком.

Зоя смотрела на отца с жалостью, Евдокия с презрением.

– Ты даже дочь не можешь выдать замуж по-человечески, – сказала жена Григорию.

Но он лишь махнул на неё рукой и улёгся спать. Евдокия проплакала всю ночь. Зоя сидела рядом с ней, только наутро мачеха успокоилась. Возможно, она плакала бы и ещё, но в квартиру постучалась сваха, которую за неимением родственников выбрали из соседей. Сваха должна была принять свадебную шкатулку от жениха и помочь Зое нарядиться.

Григорий Филиппович поднялся с трудом. Вылил на себя несколько ковшиков ледяной воды.

О своих вчерашних словах он, видимо, не помнил. Подошёл к Евдокии и произнёс:

– Прости меня, Дунечка, и вы простите меня, солнышки, – Григорий опустился на колени и прислонил голову к животу жены.

Евдокия Степановна как всегда растаяла от нежности.

Григорий винился перед ней долго, пока бойкая сваха не скомандовала собираться в церковь.

Зоя не верила своему счастью. Даже бессонная ночь не смогла стереть улыбку с лица девушки.

Григорий залюбовался дочкой. Вспомнил свою женитьбу с Марией, отметил невероятное сходство Зои с матерью. Посокрушался о том, что пролетели годы, а он так и не успел побыть счастливым.

Когда вышли из квартиры, соседи налево и направо поздравляли Кирьяновых. Уже на улице к Зое подошёл Лоран Волков. Девушка отпрянула от него. Следователь направился к Григорию, сказал, чтобы тот явился на допрос сразу после венчания.

Кирьянов старший запротестовал, но Лоран напомнил о розыске Макара. Радость мгновенно сошла с лица Григория, он затрясся, схватился за сердце.

Евдокия поспешила успокаивать мужа. Началась суматоха. Сваха схватила Лорана под руку, закружила его. Тот еле вырвался.

Внутри следователя всё горело. Зоя нервничала. Пока все успокаивали Григория, Лоран подошёл к невесте и сказал сначала тихо, чтобы никто не слышал:

– Зоя, я люблю вас! С самой первой нашей встречи я не нахожу себе места. У меня есть всё: деньги, власть, дом, прислуга. А здесь я ничего не могу предложить, но если вы согласитесь стать моей женой, я подарю вам лучшую жизнь. Мы уедем в столицу, там перед такой красавицей как вы все будут преклоняться. Зоя, не молчите!

Зою трясло, она оглядывалась, искала глазами Янека, но его не было и не должно было быть. Он ждал её в церкви.

Не дождавшись от Зои ответа, Лоран бросился перед ней на колени и закричал громко:

– Зоя, я люблю вас! Я люблю вас, Зоя! Люблю! Зачем вам нужен это преступник! Я его посажу, слышите? Посажу! Пусть все знают, что вы выходите замуж за преступника!

Лоран встал с колен, отряхнулся. Зоя продолжала дрожать. Безумец приблизился к ней. Схватил за руки и прильнул своими губами к её губам. Зоя дёрнула головой, попыталась освободиться, но Лоран схватил её крепко.

Вокруг стали собираться люди. Вдруг между Лораном и Зоей возникла сваха. Она оттолкнула Лорана от невесты. Встала между ними. Девушке на миг показалось, что стоит она за широкой спиной Катерины. Сваха набросилась на Лорана:

– Ты чего, чёрт, творишь! Сгинь, нечистая! Говорили мне, что причаститься нужно, послушалась я. А сатанины всякие всё равно лезут!

– Зоя, – произнёс следователь, выглядывая из-за свахи, – я запомнил наш поцелуй и приду ещё за одним!

Отвернулся и пошёл прочь.

Григорию полегчало только после того, как подошёл Джан. Он тоже был приглашён на свадьбу, задержался в больнице и решил поехать сразу в церковь, но какая-то сила потянула его к дому Кирьяновых. Джан быстро поставил Григория на ноги.

Сваха весёлым голосом начала подбадривать всех. Схватила Григория и Евдокию за руки, запела.

Многие подхватили пение. Толпа гудела. Соседи обсуждали произошедшее, и как только семья и гости Кирьяновых расселись наконец-то в свадебном поезде, начали расходиться. Всю дорогу Зоя плакала. Отец успокаивал её.

Мачеха разволновалась так, что не могла даже ни слова произнести. Евдокия испугалась за мужа. Так сильно, что даже не замечала нарастающую боль внизу живота. А когда Григорий очухался, она начала нервничать по поводу того, что теперь от сплетен не отмыться.

Не на каждой свадьбе к невесте прибегает влюблённый и бросается в ноги. Не на каждой свадьбе этот влюблённый  – следователь.

Права была Евдокия, ох права, когда говорила Григорию, что следователь влюблён в Зою. Чувствовала, что он ещё покажет себя. А саму Зою не жалела. На миг даже позавидовала её красивому наряду и молодости.

А Янек ждал. Когда к назначенному времени невеста не явилась, занервничал. Не по себе стало и пани Анне. Сын и мать взволнованно ходили туда-сюда. Маленькая Софья успокаивала Анну.

– Маменька, всё будет хорошо, маменька.

Но Анна отмахнулась от неё. Грубо ответила:

– Уймись ты наконец-то.

Девочка смутилась, замолчала и отошла в сторону.

– Едут, едут, – громко крикнул кто-то.

Зоя вошла в церковь заплаканная. Боялась смотреть Янеку в глаза. А он стоял как заворожённый. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

Зоя хотела было подойти к священнику, рассказать о случившемся, покаяться за то, что позволила чужому мужчине поцеловать себя. Но испугалась. Дрожь то ли от страха, то ли от холода охватила её. Она всю дорогу до церкви вытирала своё лицо, надеялась избавиться от неприятного чувства, возникшего после прикосновения Лорана. Губы от этого раскраснелись, распухли.

А Янека манили Зоины губы. Ему казалось, что вот-вот земля уйдёт у него из-под ног. Захотелось взять любимую на руки, отнести туда, где никого нет, и никто не будет смотреть на неё так восхищённо, как все глазели сейчас.

Евдокия Степановна терпела боль изо всех сил, а потом с мольбой посмотрела на Джана. Тот быстро оказался рядом, взял её за руку, почувствовал неладное. Шепнул что-то Григорию и вывел Евдокию из церкви.

Лоран пришёл домой в ужасном настроении. Порадовался только тому, что Таисии нет дома.

Лёг на кровать. Все утренние события мелькали перед глазами. Следователь ругал себя за несдержанность. Представил, как теперь сплетнями разлетится по Ростову его поступок.

Вскочил резко с кровати и начал собирать вещи. Решил немедленно уехать из этого города, а дальше будь что будет. Когда собрал всё необходимое, вернулась Тайга. Она набросилась на Лорана с кулаками.

– Как же вы, господин следователь, могли так поступить? Весь город гудит о том, что вы чуть было не расстроили свадьбу. А как же я? Как вы можете признаваться в любви другой женщине, если я ношу в себе вашего ребёнка. Кто меня защитит в этом мире? За вашу несдержанность я теперь должна побираться с малышом на руках.

Лоран смотрел на Таисию молча. Потом схватил чемодан и выбежал из квартиры. Таисия отправилась за ним. Лоран ускорял шаг. Он нёсся по улице не в сторону порта или железнодорожного вокзала, а в противоположную.

Тайга еле успевала, а потом споткнулась, громко вскрикнула и упала.

Лоран, услышав крик, оглянулся, но побежал дальше. Случайные прохожие начали помогать девушке. Кто-то из подошедших сказал, что у неё сломана нога.

Таисия выла от боли, смотря вслед убегающему Лорану.

* * *

Джан проводил Евдокию домой и строго-настрого запретил ей волноваться. Сказал, что если она будет много ходить, то потеряет детей.

Но женщина рвалась на свадьбу. С трудом китайцу удалось её успокоить. Оставлять Евдокию одну он не стал и решил дождаться окончания свадьбы и возвращения Григория домой.

А между тем венчание шло полным ходом.

Перед глазами Зои всё было словно в тумане. Она с трудом различала людей. Священник вообще виделся ей безликим. Просто светлое пятно вместо головы.

А Янек ликовал. Он благодарил Бога за то, что смог выдержать все испытания и теперь его любимая Зоя, его Золо́то навеки принадлежит ему.

После венчания гости шумно вывалились из церкви и отправились в праздничный зал. Григорий не находил себе места из-за Дунечки. Уйти сейчас с торжества он не мог. По его просьбе домой к Кирьяновым отправился один из гостей для разведывания обстановки. В ответ на визит гостя Джан передал Григорию записку.

Янек и Зоя не разговаривали, даже словом не обмолвились. Они вели себя так, будто видели друг друга впервые. Зое казалось, что Янек даже сторонится её. А юноша просто боялся, что не сможет держать себя в руках. Его раздражали гости и шум. Ждал того момента, когда наконец-то останется с Зоей наедине.

Пани Анна смотрела на сына и невестку с восхищением. Всплакнула, обняла Софью.

– Маменька, а вы сошьёте платье на мою свадьбу? – спросила девочка.

Анна улыбнулась и кивнула. И вдруг перед ней возникла хозяйка харчевни. Она уставилась на Анну и сказала, что та должна выплатить ей деньги за проживание и питание девочки.

– Я вижу, вам неплохо живётся вместе, поэтому платите, мадам, – настойчиво потребовала Евдошка.

Анна возмутительно посмотрела на вымогательницу, вытащила из сумочки все деньги и бросила их под ноги хозяйки харчевни. Та, ползая на коленях, принялась собирать разлетевшиеся купюры.

– Маменька, – всплакнула Софья, – не нужно было всё отдавать. Она хорошо получила за то, что пыталась меня продать.

Анна крепче прижала к себе девочку и шепнула ей:

– Пусть забирает, мне никаких денег не жалко, лишь бы ты всегда была со мной.

* * *

Таисию в служебную квартиру следователя отнёс один из прохожих, который выделялся огромным ростом. Великан нёс Таисию как пушинку, а она обвила руками его шею. Со стороны казалось, что эти двое очень близкие люди, так как Таисия как бы невзначай касалась губами щеки незнакомца.

Помощнику Лорана, обеспокоенного исчезновением своего начальника, Таисия велела вызвать врача. Тот быстро распорядился насчёт доктора, боясь, что если откажется, то гнев Лорана будет неизбежен. Хотя эта девица помощнику совершенно не нравилась. Он словно видел её насквозь и советовал Лорану собрать больше информации об этой дамочке.

Втайне от Таисии Лоран велел отправить письмо её отцу, чтобы тот благословил дочь на замужество. И пока ответа не было, Лоран раздумывал, как же быть ему теперь.

Утверждать, что Таисия носит не его ребёнка, не мог, поскольку совершенно не помнил себя, пока был в бреду. Как назло все опрошенные охранники и врачи тоже ничего не видели и не смогли подтвердить невиновность Лорана.

А он между тем, измученный всеми этими событиями, продолжал бежать. Уже запыхался, стало жарко. Остановился. Расстегнул тулуп, потом быстро застегнул обратно, боясь простудиться на морозе. Осмотрелся и медленно пошёл по улице не взяв чемодан. Кто-то крикнул ему, мол, чемодан забыл, но следователь только махнул рукой и побрёл дальше. Ходил долго, пытался сориентироваться, чтобы дойти до служебной квартиры. Дорогу у прохожих не спрашивал, не хотел ни с кем разговаривать и видеть никого не хотел.

Перед домом его встретил испуганный помощник. Протараторил, что чемодан найден. Вор, увидев в нём документы следователя, сам принёс его в полицейский участок.

Лоран только усмехнулся, кивнул и вошёл в квартиру.

Выругался громко, увидев Таисию, лежащую на кровати.

Она мельком взглянула на Лорана и сразу принялась наглаживать свой живот и причитать:

– Отец твой вернулся, малыш. Всё у нас будет хорошо, – а потом обратилась к Лорану. – Господин следователь, может быть, уже будем на равных разговаривать? Чай не арабы, чтобы я вас господином называла.

Она усмехнулась и продолжила:

– Имя у вас, конечно, странное. Я вот Николая своего Коленькой называла, а вас как понежнее звать? Лорчик? Лоруша?

Таисия рассмеялась.

Подошедший помощник сказал, что девушка сломала ногу и ей дали обезболивающее. А врач предупредил, что она может бредить.

Лоран медленно по стенке спустился на пол. Взялся за голову и так просидел до утра.

* * *

Вопреки опасениям Григория, Парамонов всё-таки пришёл на свадьбу. Поздравил молодых. Предложил Янеку устроиться на мельницу, пообещал даже выделить жильё.

– Хочешь с зятем жить по соседству? – улыбаясь, обратился Парамонов к Григорию. Но тот лишь виновато опустил голову.

Несколько раз Григорий Филиппович пытался подойти к бывшему начальнику, поклясться, что больше не будет пьянствовать, но не решился.

Уже ближе к вечеру Янек впервые прикоснулся к Зое. Рука жены была очень холодной. Янек поднёс её к губам, подышал в ладошку.

Зоя посмотрела на мужа, улыбнулась, а он прижал её к себе. Девушке было больно, но она терпела. Не хотела, чтобы Янек отпускал её. Собиралась рассказать о том, что произошло утром, но стало страшно.

– А давай убежим? – предложил Янек, ослабив объятия.

Зоя кивнула. Они вышли из зала, надели верхнюю одежду и поспешили на улицу. У порога их ждала тройка. Янек помог жене забраться в карету.

– Я хочу остаться наедине с тобой, Золо́то моё, – шепнул Янек.

А девушку неожиданно охватил страх. Зоя не могла понять, что происходит. Она так долго ждала этого момента, но теперь дрожала.

– Тебе холодно? – спросил Янек.

– Нет, – покачала головой Зоя, и слёзы потекли из её глаз.

Юноша прижал девушку к себе, она расплакалась ещё больше.

– Золо́то моё, кто обидел тебя? – спросил он ласково.

– Утром перед церковью приходил следователь, он грозил, что посадит тебя, а потом…

Зоя перестала плакать, собиралась с силами, чтобы рассказать про неожиданный поцелуй Лорана.

Янек терпеливо молчал.

– А потом, – продолжила Зоя, – он набросился на меня и поцеловал.

Глаза Янека потускнели.

– Прости меня, Янек, я хочу к себе домой, – тихо сказала девушка. – Мне очень стыдно.

– Ну что, куда едем? – спросил неожиданно появившийся извозчик.

– Никуда не едем, – ответил Янек.

– Так лошади мнутся, давай хотя бы по городу покатаю.

Юноша ничего не ответил, а кучер принял это молчание за согласие, карета качнулась.

– Цок-цок-цок, – застучали копыта лошадей.

Янек смотрел на Зою, пытаясь связать всё сказанное ею в единое целое: следователь, поцелуй, к себе домой. В сердце кольнуло.

– Ты хочешь вернуться домой из-за его поцелуя? – Янек прервал долгую паузу. – Его поцелуй слаще моего, да?

Как тяжело Янеку было произносить эти слова. Ощущение счастья покинуло его. Казалось, что оно выпорхнуло из кареты вслед за кучером.

– Нет, – ответила Зоя, – я виновата перед тобой. Не смогла защитить себя. Теперь все будут это обсуждать. Лоран же очень злой. Я боюсь за тебя, Янек. Не хочу, чтобы он посадил тебя в тюрьму.

– А больше всего похоже, что ты боишься меня! – крикнул Янек громко и испугался своего голоса, а потом тише продолжил: – Но ты теперь моя жена!

Зою трясло, она пыталась оправиться от неожиданного крика Янека. Ей показалось, что рядом с ней сидит совсем незнакомый юноша.

– Ты теперь моя жена, – повторил Янек ещё тише, взял Зоину руку, поднёс к своим губам и начал медленно покрывать поцелуями сначала влажную ладошку, потом каждый пальчик, потом запястье.

Зоя сидела неподвижно, боялась пошевелиться. Жар начал разливаться по её телу. Второй рукой она коснулась головы Янека. Он перестал целовать руку, посмотрел на Зою и прошептал:

– Я люблю тебя, Золо́то моё. Никакой следователь не заберёт тебя у меня. Даже если он милее тебе теперь, я не отдам тебя ему. Ты моя, понимаешь, ты моя навсегда. Он никогда не посадит меня в тюрьму. Даже если ты разлюбила меня, я всё равно благодарен Богу за то, что буду находиться рядом с тобой. Защищать от всех и даже от себя. Сейчас скажу кучеру, он отвезёт нас туда, куда мы должны были отправиться после свадьбы. Я на несколько дней снял квартиру. А дальше посмотрим, где жить и как быть.

Не дожидаясь ответа Зои, Янек постучал кучеру, сказал ему адрес.

– Янек, – обратилась к нему Зоя, – как же ты мог усомниться в моей любви к тебе?

– Моя бабушка часто говорила: «Kiedy miłość szepce, rozum milczeć musi!» (Когда любовь шепчет, разум должен молчать), – ответил Янек. – Не хочу больше вспоминать обо всём, что было. Я хочу сейчас шептать тебе слова, которые ты уже слышала от меня. Но я буду говорить их всегда, даже если тебе надоест.

– Мне не надоест, – сказала Зоя и коснулась губами лба Янека.

Муж обнял её и страстно поцеловал.

Глава 14

Макар открыл глаза в полной темноте. Пошевелился. Руками ощупал своё лицо, тело, испугался, что лежал голым. Тело было липким. От стойкого запаха пота Макара замутило. В помещении было жарко, лоб покрылся испариной. Юноша попытался встать, но не смог. Стал прислушиваться и уловил чьё-то лёгкое дыхание рядом с собой.

– Илья, – шепнул Макар, – Илья, ты здесь?

– Илья, – громче произнёс Макар.

Кто-то зашевелился неподалёку. От света зажжённой лампы Макару резануло глаза. Он зажмурил их. От резкой боли глаза наполнились слезами. Юноша начал тереть их пальцами. Кое-как привык к свету.

Сверху на него смотрела девушка: вся в чёрном, глаза огромные. Она спросила по-немецки:

– Кто ты?

Макар на немецком и ответил:

– Я Макар, а где Илья?

Вдруг девушка отвернулась и сказала кому-то уже на русском:

– Не беспамятный, друга помнит.

– Ничего пока не говори ему о друге, – послышалось откуда-то из темноты.

Макар не мог разобрать, кому принадлежал голос: мужчине или женщине.

– Где Илья? – спросил Макар встревоженно на русском.

Девушка повернулась и удивлённо посмотрела на него.

– Ты знаешь русский?

– Конечно знаю, – попытался крикнуть Макар, но громко не получилось.

– Ты бредил. Говорил на немецком, я подумала, что ты иностранец.

Макар схватился за голову. Почувствовал, как сжимаются виски. Всё поплыло перед глазами. В это время девушка положила руки ему на грудь и слегка надавила. Макар закашлял. Перед глазами появилась ясность. Девушка ощупала его тело.

Юноша вспомнил о своей наготе, начал шарить руками, ища, чем прикрыться.

– Ноги не чувствует, – опять произнесла девушка.

– Значит, будешь носить его на руках, – заливисто засмеялся кто-то.

– Да ну тебя, – ответила девушка и продолжила ощупывать Макара.

Он лежал неподвижно. От прикосновений начал дрожать. Почувствовал, как его накрыли чем-то шершавым. Девушка скрылась в темноте.

– Где Илья? – спросил опять Макар. Голос его стал громче. Никто ему не ответил.

Брат Зои попытался встать, но у него ничего не получилось.

Опять появилась девушка. Положила чуть выше его шеи свою руку, приподняла голову.

Юноша почувствовал, как что-то сладкое заполняет его рот. Он быстро проглотил неведомую жидкость.

– Ну вот и хорошо, поспи ещё, – глаза девушки как-то сверкнули, словно в каждую глазницу было вставлено по огромной лампе. Девушка стала превращаться в большое дерево, потом Макару почудилось, что дерево это очень быстро растёт и вершиной упирается в солнце, и свет погас. Макар пытался разглядеть в темноте что-нибудь, но ясность ума терялась. Он запаниковал, замахал руками. Потом почувствовал нежные прикосновения к лицу, шее.

– Таечка, – прошептал он. – Как ты меня нашла, любимая?

Макар схватил девушку за запястье, сжал больно. Та вскрикнула, выдернула руку.

– Куда же ты, Таечка… – прошептал Макар и отключился.

К девушке подошла женщина, близко поднесла лампу к лицу Макара.

– А парень хорош, – сказала она, обращаясь к девушке. – На человека стал похож. Прямо чудеса! Вылепила ты себе из куска льда мо́лодца. Как в сказке! Ей Богу, как в сказке. Кому расскажешь, не поверят.

Девушка вспыхнула.

– Да ладно, ладно, – произнесла женщина. – Пусть поспит ещё. Иди второго проведай. Хотя он вряд ли выживет.

– Выживет, – возмутилась девушка. – Ты и в этого не верила. Может взглянешь на него?

– Нет, – ответила женщина. – Взялась сама, сама и продолжай.

– Он мне нравится очень… – мечтательно произнесла девушка. – Когда глажу его по голове, телу, то по мне такое чувство приятное разливается. Я его до каждой капельки изучила, до каждой волосинки. Посмотри на него, ма…

* * *

Макар проснулся в комнате, залитой солнечным светом. Рядом с ним стояла на коленях его мать Мария. Она что-то шептала ему, кланялась, показывала на ноги. Потом начала сыпать на ноги землю, да так много, что Макару стало больно. Мать вдруг превратилась в Таисию. Она улыбнулась и продолжила сыпать землю. Макар начал кричать во всё горло. И вдруг почувствовал, что кто-то закрыл ему рот рукой. А крику хотелось вырваться, и Макар укусил эту руку.

Кто-то ойкнул рядом с ним, а юноша продолжил орать.

Опять почувствовал на своём лице руку, а потом что-то неприятное во рту.

До него с трудом дошло, что в рот засунули какую-то тряпку. Он замычал, пытаясь выплюнуть её, но ничего не вышло. Открыл глаза. Рядом с ним стояла женщина лет сорока.

– Что ты орёшь-то, полоумный, – сказала она грозно. – Приснилось что-то?

Макар кивнул.

Женщина вытащила тряпку.

– Как зовут-то тебя? – спросила она.

– Макар.

– Ну вот, теперь у вас хоть имена появились. А то молилась я наугад, – произнесла женщина. – Что снилось тебе, Макар?

Юноша покачал головой, выразив нежелание рассказывать.

– Да ладно, я и без тебя всё знаю. Мать тебе снилась. Всё пытается она излечить тебя, да не выйдет ничего. Отморозил ты свои ноги. Я-то делаю всё, что могу. Но и я не всесильная. Даст Бог, будешь ходить, не даст, так тому и быть.

От слов незнакомки Макара бросило в пот. Он попытался пошевелить ногами, но ничего не вышло. Слёзы подступили к его глазам. Сжал руки в кулаки и начал ими тереть глаза, давить на них, чтобы остановить слёзы.

– И не пытайся, – сказала женщина. – Это слёзы того, кто пострадал от тебя. Жена его до сих пор места себе не найдёт. Вот уж не думала я никогда, что преступника буду обхаживать. Но и бросить тебя не могу. Сердце у тебя доброе, светлое. Любовь в нём светлая живёт. Тебе жить надобно. Тюрьма не поможет от любви избавиться. Не ту ты в сердце пустил, ох не ту.

В комнату вошла девушка.

– Очнулся, – сказала ей женщина, – Неси воду, пить ему нужно. А потом можно и покормить.

Она смахнула с Макара одеяло и продолжила:

– Вон, одни кости остались.

Макар вспомнил, что он нагой, стало стыдно. Залился краской. Женщина и девушка разглядывали его тело.

– Ладно тебе краснеть, чай, не девица, – сказала женщина Макару и вернула одеяло на место. – Я, Матильда, а это (женщина указала на девушку) моя дочь Лея. Это она нашла вас в буран. Друг твой до сих пор в себя не пришёл. А зубы-то у тебя как у волка.

Матильда потрясла над Макаром забинтованной рукой.

– Где я? – спросил Макар.

– Где-где, дома у меня в деревне. Встанешь на ноги, работы будет много. Пахать – не перепахать, косить – не перекосить.

– А Саратов далеко? – поинтересовался Макар.

– Недалеко. Что, вернуться хочешь? – спросила Матильда. – Ну-ну, если хочешь, ползи. Но тебя никто там не ждёт. Хотя нет, тюрьма тебя там ждёт.

– У меня есть семья, отец, сестра, мачеха. Невеста есть у меня, – произнёс Макар.

– Семья – это хорошо, но я искать их не буду. Пока здесь спокойно, лучше тебе в неизвестности побыть, – ответила Матильда. – Есть хочешь?

Макар кивнул.

Лея вернулась с водой и тарелкой каши, помогла Макару попить, присела рядом и начала кормить. Когда белоснежные руки девушки касались его лица, дрожь пробегала по телу.

Макар не стесняясь смотрел в голубые глаза Леи, и ему стало казаться, что он тонет в них. Глубоко вздохнул, его закрутило и понесло куда-то.

– Ну вот опять, – произнесла Лея, – хорошо, что поел немного.

* * *

Когда свадьба закончилась и гости разошлись, Григорий Филиппович заспешил домой. Там его встретил Джан. Китаец наказал Григорию внимательно смотреть за состоянием Евдокии и при любых изменениях немедленно сообщать. Велел беременной больше лежать, меньше ходить, не поднимать тяжести, не нервничать.

Джан как-то осмелел последнее время, его скромность исчезла, и он провёл с Кирьяновым беседу о пьянстве. Григорий слушал опустив голову. Ему было невероятно стыдно оттого, что молодой китаец отчитывает его как мальчишку. Григорий Филиппович всё понимал и уже пожалел, что лишился своей работы. Но даже после разговора с Джаном хотелось выпить.

Только возмущающаяся Евдокия никак не давала ему выйти из дому и прогуляться до ближайшей харчевни.

Жена спрашивала о том, как прошла свадьба, что дарили гости, как вели себя Зоя, Янек, пани Анна.

Григорий отвечал на все вопросы отстранённо. Но Евдокии этого было мало. Тогда он напряг всю свою волю и начал рассказывать более подробно.

Жена улыбалась, а потом заплакала. Причитала, что очень хотелось побывать на свадьбе Зои. Муж успокаивал её, просил взять себя в руки и подумать о малышах, которым может навредить волнение матери. А когда Евдокия спросила о Макаре, то Григорий ответил, что больше не хочет слышать о сыне никогда. Жена замолчала.

* * *

Янек помог Зое выбраться из кареты. Расплатился с кучером и повёл жену в снятую квартиру. На пороге девушка остановилась, страх вновь охватил её. Янек посмотрел Зое в глаза и произнёс:

– Золо́то моё, я люблю тебя.

Зоя оглянулась, услышав, как отъезжает карета. Стало ещё страшнее. Янек крепко сжал её руку и повёл в квартиру.

Страх не отпускал Зою, а когда она увидела посреди комнаты большую кровать, совсем запаниковала.

На кровати было постелено золотого цвета покрывало. На нём были аккуратно разложены крупные розы из блестящей ткани.

– Я делал их сам, – смущённо произнёс Янек. – Ещё в Варшаве я помогал матери собирать такие розы в букеты.

– Очень красиво, – прошептала Зоя. А потом заметила, что вся комната украшена такими розами.

Янек подошёл к жене и сказал:

– Зоя, я хочу, чтобы ты переоделась. Я купил тебе платье! Точно такое же платье, которое было на тебе в тот день.

Девушка удивлённо посмотрела на мужа.

– Пожалуйста, переоденься, я отвернусь.

Руки не слушались Зою, она с трудом освободила себя от свадебного наряда, надела то, что просил Янек.

– Я готова, – произнесла она очень тихо.

Янек повернулся, его глаза горели.

Когда подошёл к Зое близко, она задрожала. Сначала муж рассматривал её и приговаривал:

– Господи, спасибо тебе за такую красоту! За то, что у меня такая прекрасная жена. Спасибо тебе, любимая, что ты встретилась на моём пути. Я не верю своему счастью.

Янек коснулся Зоиной груди, потянул за верхнюю ленточку лифа. Зоя дрожала. Муж развязывал ленточку за ленточкой, пока грудь полностью не оголилась.

Он глубоко вздохнул и прижал жену к себе, ощущал жар от Зоиного тела. Целовал её шею, грудь, живот. Зое казалось, что она вот-вот упадёт в обморок.

Янек почувствовал, как жена обмякает в его объятиях, взял её на руки и положил на кровать.

– Золо́то моё, я люблю тебя, – шептал он, продолжая покрывать любимую поцелуями.

Глава 15

Лоран, чтобы не видеться с Таисией, переехал на работу. Он всё думал, как ему поступить. Но выхода кроме женитьбы не видел. На сердце было неспокойно. Всё время перед его глазами была Зоя: красивая, желанная, любимая, но не его. У него на память остался только вкус её губ. И он поймал себя на мысли, что совершенно перестал стыдиться своего поступка. За спиной шептались все кому не лень: и о свадебной выходке, и о том, что Таисия живёт с ним.

Лоран нанял сиделку для Тайги и сам ни разу за полтора месяца не появился в служебной квартире.

Поначалу никто не знал, что сожительница следователя беременна. Но Тайга, выздоровев, быстро избавила всех от этого «недоразумения», придя к Лорану на работу и громко сказав ему, что малыш в животе соскучился по папеньке. Лоран промолчал. Он ждал этого момента и готовился.

Таисии его хладнокровность не понравилась, повысила голос и произнесла то же самое. Но Лоран промолчал опять. Он ликовал, что смог сдержать себя. А Тайга устроила истерику. Кричала, что без помощи мужа было тяжело, а сиделка морила её голодом и сама съедала всё. А ей, беременной, доставались только крохи.

И опять Лоран молчал. Он знал правду. Но все вокруг, конечно, верили Таисии.

Живот Тайги начал округляться, и Лорана беспокоило, что в церкви на венчании это будет заметно. Письмо от отца Таисии не приходило, и Лоран отправил за ним помощника. Приказал, чтобы тот силой привёз в Ростов отца. Ему очень хотелось посмотреть на человека, который вырастил такую ведьму.

Таисия прихрамывала. Она перестала себе нравиться, хромота больше не делала её привлекательной. Стала замечать, что мужчины совершенно перестали обращать на неё внимание. Это злило её очень. Да и беременность внесла свои особенности в образ. Лицо располнело, каждый день живот становился всё больше и больше.

Таисия расспрашивала знакомых о судьбе Николая, но никто ничего о нём не знал.

Середина марта 1910 года выдалась тёплой. Снег таял, образовывая потоки. Грязная вода неслась по улицам, прохожие перепрыгивали через лужи. Таисия медленно шла по городу в служебную квартиру Лорана. Ей было беспокойно. Что-то тревожило её последнее время. Со дня на день помощник Лорана должен был привезти «отца». Тайге было страшно. Она видела его всего один раз и очень боялась встречи. Предполагала, что Лоран опытным взглядом раскроет обман и тогда ей светит не свадьба, а тюрьма.

Таисия задумчиво обходила лужи и вдруг услышала:

– Тая…

Тайга оглянулась, не увидела никого.

– Тая, – послышалось опять. Взгляд её упал на группу мужчин, сидящих прямо на земле.

Их было пятеро. Один пристально смотрел на Тайгу.

– Тая, – чуть громче повторил он.

Девушка присмотрелась и ей почудилось, что это Николай. Подошла ближе. Поначалу ей стало казаться, что обозналась. Увидела шрам на лице, опухшие глаза. Он тянул к ней свои руки, но не вставал.

– Таечка, любимая…

Его соседи уставились на Таисию, потом на Николая и громко засмеялись. Один из них произнёс:

– Да ну его, ему эта Тая всё время чудится. Каждую бабу так зовёт, будто имён других не существует.

Николай смотрел на Таисию, она на него. Её сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она подошла ещё ближе. Сомнений не осталось. Это был он. Николай заметил живот, его глаза потускнели.

– Таечка, где же ты была, любимая? – прошептал он.

Но Таисия ничего не ответила, лишь замотала головой, отвернулась и похромала домой.

Слёзы душили её.

– Коля, Коленька, прости меня, – шептала она.

– Тая… – слышалось вслед.

Но не оглянулась, ускорила шаг. Вытерла слёзы. Ругала себя за слабость, говорила себе:

– Что тебя с ним ждёт? Жизнь под забором? Бедность и пьянство? Не-е-ет, не для такой жизни я родилась на этот свет.

Тайга подошла к дому. По пути перед глазами пронеслись все прожитые годы. Пыталась найти в них самые яркие моменты, но не смогла. Даже любовная связь с Николаем уже не казалась ей счастливой. Всё пошло наперекосяк после смерти отца.

– Не тот я путь выбрала, ох, не тот, – думала Тайга. – Насобирала вокруг себя мужиков, а толку от них? Один лучше другого. А теперь вот хожу брюхатая… И не нужна никому. Всем только тело подавай да страсть, а хоть бы один пожалел, излечил бы всю. Ни одного не было такого, кому можно правду рассказать о судьбе своей горькой.

Вдруг она повернулась и пошла в обратную сторону. Уже не шла, а почти бежала туда, где недавно видела Николая. Решила, что расскажет ему всё, и если он любит, то простит, поймёт. И всё у них будет хорошо.

Но на том месте никого уже не было. Она спрашивала у прохожих, не видели ли они парня со шрамом на лице, металась с одной стороны улицы на другую. Потом бродила вдоль домов, заходила в харчевни, вглядывалась в каждого нетрезвого. У одного даже спросила, не знает ли он Николая. Но мужчина схватил её за руку, потянул к себе.

– Ах ты, рыбка моя ненаглядная.

Таисия попыталась освободиться.

– На кого же ты стала похожа, рыбонька? – продолжил мужчина.

В заплывших глазах Тайга узнала одного из работников порта, с которым у неё была любовная связь.

– Только не говори, что моё чадо носишь! У вас это нынче модно, рожаете неизвестно от кого, а потом вешаете на невинных. У меня и своих ртов хватает. Жена вон семерых принесла. А я и домой не хочу идти. Работаю и днём, и ночью. А она всё плодит их и плодит.

– Руку отпусти, – произнесла Таисия.

– Ой, ой, как Ваше Высочество заговорило. И как это следователь позволяет благородной даме по кабакам шляться и к примерным семьянинам приставать? Надо бы намекнуть ему, чтобы приструнил свою зазнобушку. Он-то, небось, не знает, кого воспитывать будет.

Тайга наконец-то освободила свою руку и пошла прочь. Слова, которые бросил мужик, болью отозвались в груди.

– Иди, иди, – крикнул он ей вслед, – знал бы я, что ты такой станешь, не стал бы свои силы на тебя тратить. Забрала у меня всю любовь, ведьма. Из-за тебя я теперь жену терплю и из-за тебя пью изо дня в день. Да нас, таких как я, половина кабака! Сжечь ведьму.

Мужик бросился к Таисии, схватил её за плечо. Она закричала. Кто-то оттолкнул от неё безумца, и Тайга выбежала на улицу. Сердце бешено колотилось. В кабаке началась потасовка, потом услышала хлопок как будто от выстрела и, собравшись с силами, побежала.

Уже вечерело, она от бега перешла на быстрый шаг. Озиралась по сторонам. Раньше не боялась в тёмное время ходить по городу, а сейчас вдруг стало страшно. Боялась, что из-за угла на неё может напасть какой-нибудь обиженный любовник.

Тайга начала ругать себя за слабость и за то, что пошла искать Николая.

В квартире Лорана было многолюдно. Таисия даже подумала, что попала не туда. Следователь, увидев, что девушка вернулась, попросил всех выйти, перенеся совещание на завтра.

Он улыбался. Впервые Таисия видела у Лорана такую искреннюю улыбку. Подумала, что он так встречает мать своего будущего ребёнка, и тоже невольно улыбнулась в ответ.

– Завтра утром будь дома, – произнёс Лоран. – Будешь меня с отцом знакомить.

После слов следователя Тайга прикусила губу, легла на кровать, подпёрла живот коленками. Плакала беззвучно, утыкаясь в подушку.

Лоран почему-то светился от счастья. Он сам не понимал, что произошло. Да особо и не пытался разобраться в случившемся. На сердце было так легко, что даже пару раз хотел обнять Таисию, коснуться живота. Он представлял себе маленького человечка, что живёт сейчас в нелюбимой женщине, и тепло разливалось по его телу.

Поначалу Лоран злился. А попытки вспомнить то, что произошло на самом деле между ним и Таисией, вызывали у него ненависть к себе. Но постоянная мысль о том, что вскоре станет отцом, отодвинула все думы на второй план. Он даже успел полюбить этого ещё неродившегося малыша.

С тревогой ожидал отца Таисии. До него давно дошли слухи о том, что Таисия Маслова на самом деле другая девушка. Лоран предполагал, что это вполне могла быть однофамилица, но все вокруг твердили о самозванке. А некоторые говорили, что Тайга просто избавилась от настоящей Таисии и завладела её документами. В личном деле Масловой не было фотографии, поэтому без доказательств все слухи были лишь домыслами.

И Лоран ждал.

* * *

Вот уже полтора месяца Зоя и Янек были мужем и женой.

Первую неделю после свадьбы они почти не выходили из квартиры. Оказалось, что Янек купил ещё несколько откровенных платьев и просил Зою надевать их.

Муж любовался Зоей, и до сих пор всё происходящее было для него как будто сном. Да и для Зои это всё было сном. Они разговаривали только на языке любви. Ничего не планировали, не обсуждали.

Зоя всё ещё стеснялась мужа, но быстро забывалась от его поцелуев. А потом ей стало нравиться менять наряды. Она тонула в глазах Янека. Иногда боялась, что это всё может закончиться, и тогда прижималась к мужу, а он успокаивал её своей любовью.

Зое нравилось, как Янек относился к ней. Его прикосновения были очень нежными. Девушке казалось, что она очень хрупкая, и Янек боится сломать, навредить, обидеть, сделать больно.

Однажды Янек попросил, чтобы она раздела его так, как делает это он: медленно, с восхищением.

И Зоя увидела совершенно другого Янека. Они словно поменялись местами. Теперь он стал хрупким, беззащитным. Девушка и не думала, что такие простые действия, как снятие с мужа рубахи могут изменить человека до неузнаваемости.

– Мне кажется, что я умер, – шептал Янек. – Золо́то моё, рядом с тобой даже смерть не страшна.

Зоя улыбалась, ей стало казаться, что нашла ключик к своему мужу и радовалась, что об этом знает только она, и никакая другая женщина не сможет забрать у неё Янека.

После свадьбы Зое стали чаще приходить в голову воспоминания о неверности отца. Она смотрела на мужа и ревновала его к самой себе.

Мысль о том, что пройдут эти совместные дни и Янек выйдет на работу, пугала её. Не видеть его целый день, не знать о том, чем он занимается, бояться, что Таисия или какая-то другая женщина будут обольщать её Янека, стало для Зои настоящей пыткой. Она боялась, что как только всё закончится, ей будет ещё хуже. Ведь если сейчас муж рядом с ней, и такие мысли уже доводят до головной боли, то что будет потом?

Янек решил уволиться из порта и по предложению Парамонова устроиться на мельницу. На новом месте работы молодой семье выделили жильё.

Впервые за несколько дней Янек вспомнил о Лоране. Попросил жену подробно рассказать, как всё было. Зое было неприятно вспоминать об этом. Она, еле шевеля губами, всё рассказала. Было страшно, что Янек возненавидит её, но он прижал Зою к себе и прошептал:

– Не бойся, ничего не бойся, моя родная. Я теперь твой защитник, больше следователь не подойдёт к тебе, обещаю. Мы могли бы уехать в Варшаву, но меня беспокоит мать. Не хочу оставлять её одну. У неё кроме меня здесь никого нет. Если бы Герман вернулся, было бы намного лучше. Но прошло столько времени, и я уже сомневаюсь, что он жив.

– Я боюсь Лорана, – сказала Зоя мужу, – он очень злой человек и хочет забрать тебя у меня.

– Не заберёт, верь мне, любимая, я разберусь с ним, – ответил Янек.

Первый визит в гости к пани Анне в качестве мужа и жены Зоя и Янек совершили через 8 дней после свадьбы. Арендованную квартиру пора было освободить. Янек решил попросить у матери разрешения на то, чтобы пожить у неё пару дней, пока в выделенной квартире наводили порядок.

Пани Анна встретила сына и невестку радостно. Но пожить у неё не разрешила, сказав, что Софья уже заняла комнату Янека, и выселять из неё девочку она не станет.

– Софьюшка натерпелась в своей жизни, пусть понежится в красоте, привыкнет к нормальным человеческим отношениям, поймёт, что никто не продаст и не выгонит её, – сказала Анна сыну. – Я теперь её оберегаю и верю, что она моя родная дочь. Она очень похожа на твою сестру, Янек. Сравнила её с фотографиями, они как две капли воды. Понимаешь, сынок, она вернулась, чтобы я ожила. Это огромное счастье для нас с Германом.

Янеку казалось, что мать всё-таки сошла с ума. Боялся за девочку, ведь в гневе пани Анна могла быть любой. За отказ матери обиделся, но потом подумал, что всё к лучшему.

Понял, что он теперь в ответе за свою и Зоину жизнь, и решил больше не просить у матери помощи.

Григорий так и не вышел на работу. Он вообще редко выходил из дома. Когда Зоя и Янек пришли навестить его и Евдокию, то Григорий даже не вышел встретить молодых.

Зато Евдокия Степановна обрадовалась. Зоя заметила, что живот мачехи округлился, она стала ходить как-то вразвалочку. Девушке стало страшно за мачеху, казалось, что та вот-вот сломается под тяжестью живота.

Поначалу Евдокия была весела, а потом расплакалась и начала жаловаться на Григория. Попросила детей пожить с ними, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

– У Гришеньки за вас душа болит, за Макара. Он сказал, что ничего о сыне слышать не хочет. Макар дел наворотил. Приходил вчера следователь, рассказал, как тот сбежал от конвоя и напал на охранника.

Услышав о следователе, Зоя вздрогнула. Янек прижал её к себе, шепнул на ухо: «Не бойся родная, я с тобой, ты только моя! Никому никогда не отдам тебя, запомни это навсегда».

Но Зое всё равно было неспокойно, а мачеха продолжала:

– И тот сразу Богу душу отдал. Бабу с семью детьми вдовой оставил. Гришенька помогать им собрался. Все деньги у меня выудил. Собирается поехать к бабе той, помочь.

А как же я здесь одна? Мне только лежать велено. Я уже ни на что не гожусь. Даже молюсь всё время в постели. Молю Боженьку, чтобы он деток моих сберёг, сиротами не оставил. Джан приходит, слушает сердечки их. А они оба неугомонные, спать мне не дают. Я как корыто, ей-богу.

Пока Евдокия причитала, Янек шепнул Зое, что не против временно пожить с её родителями.

А Зоя засияла, ей очень хотелось помочь мачехе. На том и договорились. Перенесли в квартиру Кирьяновых свои немногочисленные вещи. И стали жить вместе. Жильё, которое Парамонов выделил молодым, пока пустовало. Лишь изредка Зоя и Янек приходили туда, чтобы остаться наедине. Зоя очень стеснялась любовных утех в квартире родителей. Казалось, что её жизнь на виду у всех. Утром она боялась смотреть в глаза мачехи и отца.

Григорий как-то неожиданно повеселел. Приветливо встречал Янека с работы, а однажды даже пошёл утром с ним, решил-таки принять предложение Парамонова.

Вошёл в комнату начальника с опущенной головой.

Тот встретил бывшего наладчика приветливо и произнёс:

– Григорий, ты же не виниться пришёл, ей-богу. И в ноги мне бросаться не нужно. Вижу, устал ты от безделья. Подумаю, куда тебя можно пристроить. А зять-то у тебя молодец. Далеко пойдёт. А ты ещё не хотел дочку за него отдавать. Да ты должен благодарить Бога, за то, что такие родственники у тебя теперь.

– Что взять с этих родственников, шляхтичи, одним словом, – проворчал Григорий.

– Ну не лукавь, не лукавь. Зря указываешь на национальность. В любой породе есть шакалы. Уж поверь мне, я таких много повстречал на своём веку и встречу ещё немало.

Когда я споткнусь, их станет ещё больше. Шляхтич Янек или не шляхтич, он человек, прежде всего. Умный человек, трудолюбивый, любознательный. Вот и радуйся, что такой встретился на пути Зои. Прохора-то сын совсем пропал. Видели его в непотребном состоянии, пытался я ему помочь, да никак. Протрезвел и сбежал. Вот руки у меня и опустились, буду нужен, сам явится. А не явится, то я не обязан пьянь каждую из-под забора обхаживать. Я даю очень много всем, кто этого не заслуживает.

Григорий принял это на свой счёт и затеребил край рубахи.

– Да не про тебя это, Григорий, не бери близко к сердцу, у меня хватает душегубов.

Парамонов помолчал, потом продолжил:

– Могу тебя помощником к зятю поставить, научишь его уму-разуму, расскажешь, что да как.

Григорий удивлённо взглянул на начальника и произнёс разочарованно:

– Что же это я, работать с мальцом неопытным буду?

Парамонов поменялся в лице, повысил голос:

– А как ты хотел, Гриша? Когда пил, о последствиях не думал? Молчишь… Учись теперь сноровке у зятя своего. Ещё спасибо мне скажешь. Не могу я тебя вернуть на прежнее место, принципы у меня такие. Нет добра в пойле, что ты в себя влил. Руки-то трясутся! Так что выбирай: или к зятю, или на все четыре стороны. Но тогда больше не приходи. Последний раз предлагаю!

Григорий слушал молча, он понимал, что Парамонов говорит правильные слова, но стыд охватил его.

– Как же я, человек с высоким образованием, знающий язык иностранный, умеющий делать то, что не умеют другие, буду на побегушках у зятя? – произнёс он. – Да надо мной смеяться все будут. Позор, да и только.

– А когда заливал себе в рот, стыдно не было? Вокруг тоже были люди, они все тебя знали! Любая работа уважаема от уборщицы до начальника, – Парамонов говорил громко, уже начинал раздражаться.

– Хорошо, – сказал Григорий, – мне семью всё равно кормить надо.

– Ну вот и славно, – ответил Парамонов уже тише, – жду тебя завтра. Получишь одежду, распишешься за безопасность, Янек всё тебе расскажет. Завидую я тебе Гриша, какой зять, какой зять…

Григорий кивнул и вышел из кабинета.

За вечерним ужином Кирьянову старшему показалось, что Янек стал каким-то важным. Обида захлестнула его. Встал из-за стола, оделся, вышел на улицу. Бежал к харчевне, спотыкался, залетел туда, попросил наливку. Как только кружка с желанной жидкостью оказалась в его дрожащих руках, он выронил её. Выругался громко и, не заплатив, выбежал на улицу. Хозяин догнал его, потребовал оплатить. Григорий бросил в него свёрнутые в трубочку бумажные деньги и побрёл домой.

Пока шёл, дал себе слово, что больше не станет пить.

Дома все были встревожены. Евдокия стояла у двери с полотенцем, приготовилась отхлестать мужа. Замахнулась, Григорий поймал её за руку, она выронила своё «оружие». А он обнял её и поцеловал.

– Трезвый я, Дунечка, самый трезвый человек на свете, – произнёс он. – Я воздухом подышать хотел, душно у нас, Дунечка, а там весна наступает. Завтра пойдём с тобой на прогулку, как с работы вернусь.

Потом обратился к Янеку:

– Спасибо тебе, сынок, за то, что полюбил Зою. Сработаемся вместе, а там глядишь, и внуков подтянем, будет династия мельников.

Евдокия светилась от счастья.

* * *

Гаврила Маслов сидел в полицейском участке один и ждал, сам не зная кого. Он не догадался, что его притащили сюда насильно из-за Таисии. Человек, который вытянул его из дома как кота за шкирку, проговорился, что если бы Гаврила ответил на письмо, то всего этого не было бы, и теперь ему придётся отвечать по закону. Гаврила возмущался, что никакого письма не получал. Но это ему не помогло. Из самой Тулы его приволокли в незнакомый город.

А сейчас он озирался по сторонам в кабинете, на стене которого висел огромный портрет царя.

Гаврила поклонился, перекрестился. Мысли путались: «Что говорить? Как себя оправдывать? За что?»

Дверь открылась, в кабинет вошёл мужчина лет двадцати пяти-тридцати.

Гаврила поднялся со стула, поклонился.

– Я Лоран Модестович Волков, – представился следователь. – Вы догадываетесь, по какому поводу вас вызвали сюда?

Гаврила молча помотал головой. Он смотрел на следователя, следователь на него.

Лоран разглядывал отца Таисии. Обычный мужик с большими глазами, в которых читался сильнейший испуг. Лоран не углядел сходства с Тайгой и подумал, что она вполне могла быть похожей на мать.

Заметив, как Гаврила затрясся, Лоран поспешил успокоить его и произнёс:

– Не стоит бояться, я вызвал вас по довольно приятному событию. Дело в том, что ваша дочь и я собираемся обвенчаться, но без благословения это невозможно. Я отправлял вам письмо, но ответа не получил, поэтому вынужден был насильно привезти вас сюда.

Гаврила вытаращил глаза и поначалу хотел сказать, что дочка-то его умерла, но промолчал.

– Что-то не вижу я радости в ваших глазах, – продолжил Лоран. – Понимаю, вы соскучились по дочери, и вам хотелось бы убедиться в том, что её никто не принуждает к свадьбе.

Гаврила закивал. Лоран тотчас подошёл к двери и велел позвать Таисию.

Тайга была сама не своя. Её бросало то в дрожь, то в жар. Страх оказаться рассекреченной не покидал её. Сердце бешено колотилось, ребёнок внутри не находил себе места.

«Чёртов Макар, – думала Таисия, – наградил меня «счастьем», жила и горя не знала, а теперь попалась в сети».

Когда Тайгу позвали к Лорану, ноги отказались слушаться, и она пошла не сразу. Потом медленно поднялась и направилась к кабинету.

Гаврила сидел спиной к двери. Не стал оглядываться, когда вошла Таисия. А девушка по спине узнала извозчика, который когда-то довёз её до Москвы и спас, разрешив пользоваться именем его дочери. Лоран сразу понял, что в этом деле есть тайна. Не мог, по его мнению, отец, который долго не видел дочь, вот так продолжать сидеть спиной к ней.

Таисия подошла к Гавриле, тот измерил её взглядом, заметил живот.

Девушка решила, что будет до последнего пытаться выбраться из этой ситуации победительницей, почувствовала, как силой наполняется её тело. Выпрямилась, стала казаться выше. Лоран уже подзабыл, как выглядела Таисия раньше. Последнее время она ходила согнувшись, да и хромота портила её.

– Здравствуйте, папенька, – произнесла Таисия поклонившись и улыбнулась, – неужто не рады вы мне?

– Да отчего же не рад? Рад, – задумчиво ответил Гаврила.

Таисия бросилась ему на шею, поцеловала в щеку, но Гаврила оттолкнул её.

Посмотрел на Лорана, на Таисию и вдруг сказал:

– Не дочь она мне, всё расскажу, только не надо меня в тюрьму, я уже давно за всё расплатился.

Таисия вскрикнула, прикрыла рот рукой, побелела вся. Лоран заволновался, усадил её на стул, побрызгал на лицо водой. Ещё никогда он не видел Тайгу такой испуганной.

– Не дочь она мне, – повторил Гаврила.

А потом его голос как-то резко изменился, и он пискляво, по-бабьи запричитал:

– Не буду я благословлять, не дочь она мне. Я когда домой вернулся, мать моя на руках умерла, а потом жена на сороковины. Таечка, доченька моя несчастная снилась, говорила, что покоя ей нет, и чужое зло на земле имя её доброе портит. А я не сразу понял в чём дело, только потом люди знающие подсказали.

А сделать я ничего не мог. Сам же разрешил, сам отцом назвался. Вот и пошло всё наперекосяк. Руки ослабли, ноги долгое время ходить отказывались. Так я их насильно заставил. Кругами ходил по городу, чтобы не разучиться. Как только прилягу, так встать не мог.

А потом прошло всё, но ненадолго. Руки так и остались слабыми, каждую ночь дочка мне снится, не говорит уже ничего, смотрит пустыми глазами на меня. И молчит.

И от этого молчания я схожу с ума. Пытался руки на себя наложить, да не могу, шепчет мне кто-то, что рано мне ещё. Знаю, нет мне прощения. Я всё сказал, а вы уж сами ищите, кто эта барышня на самом деле.

Гаврила указал на Таисию.

Лоран записал всё, что рассказал Гаврила, встал из-за стола и подошёл к Таисии.

Она смотрела в пол. Следователь не был шокирован рассказом. Слухи о том, что Таисия Маслова – совершенно другая девушка, подтвердились официально.

Лоран присел на корточки рядом с Тайгой. Положил руки ей на живот. Почувствовал вдруг шевеление ребёнка, улыбнулся невольно, потом сделал серьёзное лицо и сказал:

– Так кто же ты на самом деле, девица?

Лоран не убирал руки с живота. Таисия подняла голову, их взгляды встретились.

– Я всё расскажу, – сказала она тихо. – Но жить после этого не буду, так и знайте, господин следователь.

Она вдруг расхохоталась, встала со стула, подошла к Гавриле. Смеясь сказала ему:

– Да и вам, папенька, после ваших слов жизни не будет.

Гаврила ничего не ответил. Взгляд Таисии был такой пронзительный, что «отец» поёжился, мурашки побежали по его телу.

А Таисия задрожала, схватила Гаврилу за плечи и начала трясти его сильно. Кричала так громко, что кабинет стал заполняться любопытными.

– Что ты наделал, старый дурак? – кричала Тайга. – Чтоб тебя черти забрали, ты жизнь мою разрушил.

Лоран оттащил Тайгу от Гаврилы, приказал вывести его из кабинета и посадить под охрану.

Всем остальным велел выйти и не заходить без его приказа.

Таисия тряслась в объятиях следователя.

Лоран чувствовал всю боль и страх девушки так явно, будто это он жил под чужим именем. Будто это он что-то скрыл от всех. Успокоить Тайгу было нелегко. Сначала он просто прижимал её к себе, потом начал гладить по голове. А когда коснулся губами её щеки, Таисия замерла.

Удивлённо посмотрела на следователя, освободилась от его объятий, села на стул.

– Пишите, господин следователь, – произнесла она. – Смотрите только, как бы ваша рука ни отсохла столько писать.

Лоран испуганно посмотрел на свои руки. Потянул за каждый палец. Сел за стол.

– Я вижу, что вы, господин следователь, уже успели полюбить его?

Таисия со всей силы ткнула пальцем в свой живот. От этого действия даже у Лорана закололо в боку.

– Так вот, – продолжила Таисия, – начнём с того, что это не ваш ребёнок. Ваша чистота осталась при вас.

Таисия опять расхохоталась.

– Эх, зря я не встретила вас раньше! Вряд ли вы устояли бы перед желанием быть со мной.

У Лорана всё похолодело внутри.

Он почувствовал, как немеют пальцы его рук, ног. Как теряется ясность ума. Таисия смотрела на него пронзительно. Из этого непонятного состояния его вывел громкий крик влетевшего в кабинет полицейского.

– Сбежал Маслов! Уложил двоих один махом и сбежал!

Лоран очнулся. Не сразу сообразив, что произошло, выскочил из кабинета. Все вокруг суетились. Лоран кричал:

– Что же это за стражи порядка такие, что у вас из-под носа преступники сбегают?! Найти! Связать!

Вернулся в кабинет, запер дверь, Таисия сидела на том же месте и улыбалась.

– Вот уж папенька, вот молодец! Не ожидала я от него такой смелости, – произнесла она. – Мне у него ещё учиться и учиться!

– Чей ребёнок? – Лоран был не в себе.

– Страшно? – ответила ему Таисия. – А я вот так всю жизнь в страхе живу. Отец бил меня! Я поэтому и сбежала от него. Он ещё в детстве говорил мне, что никогда не даст благословение.

Моя мать изменяла ему и когда родила, папенька не поверил, что я его дочь. Всё время говорил, что такие, как моя мать не должны рожать детей. Я от него натерпелась. Знаете ли, господин следователь, маленькой девочке жить под куполом позора страшно. Мать потом призналась, что отец был прав. Она не могла родить от него и пошла к другому.

А у отца моя мать была третьей женой. На меня даже в церкви косо смотрели! Первые две жены тоже не родили детей, обе слабые были, недолго прожили. А моя мать сильная была, смелая. Отец любил её, но за неверность ненавидел. Да и похожа я была на настоящего отца своего.

Вот и сейчас, господин следователь, вы пытаетесь увильнуть от меня, сбежать от ответственности. Я специально сказала, что это не ваш ребёнок. Чтобы вы почувствовали, каково ему будет, когда он родится и начнёт понимать мир вокруг. Чтобы вы поняли, что ему будет так же плохо, как и мне!

Лоран слушал Тайгу, и перед ним проплывали картины из его детства.

Всё сжималось в груди от мысли о матери. Стало не по себе от того, как он уже довольно взрослым узнал, что его родила женщина, а не отец, как думал долгое время.

Лоран представил себе малыша, растущего в животе Таисии. Почувствовал, каково ему там сейчас внутри от беспокойства матери, оттого что она ткнула в живот сильно. И ему захотелось оказаться рядом с этим крошечным созданием, обнять его, закрыть от всех, защитить.

– Если хотите такой судьбы для своего ребёнка, то не стану вас отговаривать, господин следователь. Я слабая, беззащитная женщина. И пусть дальнейшая моя судьба будет на вашей совести.

Таисия наблюдала за Лораном, по лицу поняла, что задела его за живое.

«Ну ещё немного, и всё встанет на свои места, – думала про себя Тайга. – Лишь бы Гаврилу не догнали».

В это время в кабинет постучались.

Лоран не ответил, он задумчиво рисовал на бумаге круги. Стук усилился, следователь не реагировал, Таисия встала, отперла дверь.

Лоран вздрогнул и с недоумением посмотрел на Тайгу.

– Маслов бросился под бричку, – сказал вошедший и опустил голову. – Где хоронить его будем?

Таисия почувствовала, как расправляются её плечи, как легко стало дышать.

Лоран же, наоборот, согнулся, почти носом уткнулся в свою писанину, схватился за голову руками.

Молчание затянулось. Полицейский переминался с ноги на ногу, потом вышел и закрыл за собой дверь. Лоран так и сидел, схватившись за голову.

Тайга подошла к нему, коснулась его макушки. Запустила пальцы в его волосы.

– Зоя, милая, – вдруг прошептал Лоран.

Таисия схватила Лорана за волосы, потянула за них. Следователь вскрикнул от боли.

– Ведьма, – прошептал он.

Тайга расхохоталась.

– Вы берега попутали, господин следователь. Зоя ваша нежится сейчас в объятиях Янека. Хотите к ним присоединиться? – сказала она язвительно. – Так вот знайте, я не потерплю такого отношения ко мне. Раз обрюхатили, несите ответственность за свою несдержанность. Я о ребёнке и не мечтала. Мне себя нужно кормить, а он что, голодать будет и безродный?

Лоран вскочил со стула, схватил Тайгу за плечи.

– Вы точно так же на невесту чужую набросились? – спросила Тайга.

Лоран отпустил её. Внутри всё горело. Всё перемешалось: жалость к малышу, ненависть к Таисии, любовь к Зое. И от всей этой бури внутри, Лоран даже не знал, что ему сказать. Собрав все силы в кулак, он произнёс:

– Иди домой.

– Нет уж, – ответила Таисия. – Вы в таком состоянии можете пойти куда угодно, даже к Зоечке своей. А я не пущу туда! Не пущу к этой пышногрудой бабёнке, которую бог в макушку поцеловал! Она нежится теперь в любви, а я в кого превратилась?

Таисия зарыдала, Лоран взял её за руки.

– Мне работать нужно, – сказал он спокойно.

– Работать? Так забирай мой живот и работай себе сколько влезет. Достало меня всё! Я сейчас следом за Гаврилой под бричку брошусь…

Таисия обхватила живот руками, словно хотела отсоединить его и передать Лорану.

– Не смей! – крикнул Лоран. – Будешь у меня в наручниках и на привязи сидеть! Под бричку ей захотелось. Мало тебе судеб разрушенных? Тебе Господь жизнь подарил, а ты под бричку собралась!

Таисия продолжала всхлипывать, Лоран обнял её.

– Хватит, хватит, – шептал он ей на ухо. – Иди домой, мне работать нужно. Я приду вечером.

– Никуда я не уйду, – ответила Тайга. – Мне страшно.

Лоран глубоко вздохнул.

– Тогда оставайся здесь, – сказал он. – Я буду работать за стеной.

Голос его был спокоен. Лоран отпустил Тайгу и вышел из кабинета.

Таисия вытерла слёзы. Улыбнулась, погладила живот.

– Ну вот, – сказала она тихо, – теперь мы с тобой в безопасности. Но знай, как только ты покинешь моё тело, я покину тебя. Любящий отец сделает всё для тебя. А мне незачем вить семейное гнездо с этим олухом. Он тупой, глухой, ещё и обниматься лезет. Эх, Лоран, Лоран, ну почему именно ты? Почему я должна терпеть твою придурь столько времени? Господи, за что мне всё это? Чем я заслужила спасителя в лице следователя?

Лоран закрылся в соседнем кабинете. Долго сидел, смотря в одну точку. Потом наказал охране, чтобы Таисию никуда не отпускали. А сам вышел на улицу и побрёл в сторону церкви.

Глава 16

– Да ты уже за троих ешь, – весело сказала Лея, смотря на то, как Макар уплетает кашу из тарелки.

Макар пожал плечами и отставил тарелку.

– Если бы эта еда вернула возможность ходить… А я лишь обузой стал для вас. Стыдно мне, здоровому мужику, нежиться в кровати.

Макар взял Лею за руку, сердце забилось сильно. Он поднёс её ладонь к своим губам. Девушка покраснела, убрала руку за спину.

– Зачем я вам нужен? – спросил Макар, а сам подумал про себя: «Что же ты, дурень, мелешь. Вот отправит она тебя сейчас куда-нибудь в город, и не увидишь ты больше этих глаз бездонных».

Лея ответила:

– Да вот я думаю всё время, вроде и не нужен ты нам, а вроде и нужен. Господь послал же зачем-то тебя и Илью.

Когда Лея произнесла имя Ильи, её щёки запылали. Макар заметил, что она даже задрожала. В его сердце защемило что-то.

«Неужели, – подумал он, – мне с Ильёй опять придётся делиться?»

– Лея, Лея, иди скорее сюда! – крикнула Матильда громко. – Кажись, очнулся!

Девушка вскочила с кровати, смахнула нечаянно тарелку и побежала.

Илья открывал глаза и щурился от яркого солнечного света. Ему казалось, что он лежит прямо под солнечными лучами, и они ласкают его не теплом, а норовят прожечь в нём отверстия.

– Опять жар начался, – услышал он откуда-то издалека.

– Mama, setzen Sie sich hier. Ich muss mich in Ordnung bringen. Wie kann ich so zerzaust vor ihm erscheinen? (Мама, посидите тут. Мне нужно привести себя в порядок. Как же я такая растрёпанная перед ним предстану?) – произнесла Лея на немецком и выбежала из комнаты.

Илья не узнавал эти голоса, этот язык. Не мог понять, где находится. Приподнял голову, осмотрелся. Над ним стояла женщина, но лица не было видно. Пелена перед глазами не позволяла разглядеть незнакомку.

Пелена пропадала на секунду, А Илья всё равно не успевал разглядеть, словно перед глазами проносились сотни фотографий, и нужно было угадать, кто на них изображён. Но в своей жизни Илья и не видел столько фотографий.

Когда глаза чуть дольше смогли задержаться на предмете, Илья всё-таки рассмотрел женщину. И понял, что это не солнечные лучи, а её взгляд прожигал его насквозь. Тело плавилось, горело. Стало холодно.

Женщина дотронулась до лба Ильи, и ему показалось, что огненный шар коснулся его.

– Горячо, – произнёс Илья, – руки у вас горячие.

– Были бы они холодные, и тебя бы здесь уже не было, – ответила женщина ласково. – Скоро всё пройдёт.

– Где я? – Илья только произнёс эти слова, как на месте женщины уже стояла девушка.

Она смотрела на него не так пронзительно, но в её глазах было что-то мянящее, успокаивающее.

Девушка коснулась лба Ильи, провела по щеке и губам, а потом наклонилась и поцеловала.

Илья недоумённо глядел на девушку.

– Ну вот ты и ожил, – произнесла она и резко скинула с него одеяло, – сейчас я оботру тебя холодной водой, так жар пройдёт быстрее.

Как только что-то влажное коснулось его тела, он понял, что полностью нагой. Девушка водила мокрой тряпочкой по его руками, ногам, животу.

Её движения были очень нежными. Илье показалось, что она любуется его телом.

И почему-то решил, что попал к людоедам. Вспомнил сказку, которую рассказывала ему в детстве мать, и закричал что есть мочи. Девушка от неожиданности отскочила к двери, а когда Илья замолчал, она подошла вновь, но он крикнул:

– Не подходи! Лучше убей меня для начала!

Девушка пожала плечами.

– Не для того я тебя лечила, чтобы убивать, – произнесла она. Подошла к кровати, но уже не так близко и вытянутой рукой протирала грудь Ильи.

Юноша вдруг почувствовал, что на него падает снег. Он резко повернулся набок, прошептал:

– Макар, Макар, живи, я тебя укрою, – и потянул одеяло туда, где представлял себе Макара.

– Да жив твой Макар, – сказала Лея.

Но Илья не слышал её, он почувствовал, как холод проникает в него, сжимает всё тело, сковывает так цепко, что даже не хватает сил натянуть на Макара свой тулуп.

Где-то глубоко в сознании Илья чувствовал, как незнакомая девушка гладит его по лицу и целует его заиндевевшие губы. Вдруг и она стала с ним единым целым. Начала примерзать к нему с такой силой, что уже и дышать было нечем. Илья попытался хоть как-то освободить себя от неё, оттолкнуть, но руки не слушались. Онемели, замёрзли и превратились в гигантские статуи. А потом эти статуи пошатнулись и начали падать на него. Илья хотел увернуться, отползти, но почувствовал резкую боль в голове, и тогда всё пропало перед глазами. Осталась только белая пелена и ощущение холода.

Лея укрыла Илью и поспешила к Макару.

– Друг твой очнулся, – сказала она весело.

Но Макар отвернулся от неё. Обиженно поджал губы.

– Ты не рад? – спросила Лея.

– Рад, конечно, рад, – задумчиво произнёс Макар.

– Скажи, у него есть жена?

Макар помолчал, а потом соврал:

– Есть.

Он не знал, как Лея воспримет его слова, и повернулся к ней из любопытства.

Девушка опустила голову. Улыбка сошла с её лица.

– Но зато у меня нет жены, – сказал Макар.

Лея словно не услышала это. Глубоко вздохнула.

– Как её найти? – спросила она. – Я хочу, чтобы он увидел её, так быстрее пойдёт на поправку.

Макар понял, что ляпнул лишнее, но оправдываться не стал, а лишь подлил масла в огонь:

– У него и ребёнок есть.

Лея стала ещё грустнее. Выбежала из комнаты.

Плакала горько в комнате матери. Когда Матильда увидела её в таком состоянии, то поспешила успокоить.

– Чего ты рыдаешь раньше времени? Не видишь, что влюбился в тебя Макар? Тайна какая-то между ними. Не рад Макар Илье, ох, не рад. Живёт в нём зависть нехорошая. Поэтому и ноги отказали у него. Не смогу я его вылечить, пока сам не изменится. Ты не ходи к нему больше. Он беситься будет. А когда дьявол его покинет, тогда и посмотрим. Никуда не убежит, не беспокойся. Нет у Ильи никакой жены. Хватит уже рыдать.

Лея обняла мать.

– Иди занимайся делами, – скомандовала Матильда. – И запомни, к Макару ни ногой.

Лея кивнула.

Вечером Макару еду принесла Матильда, утром тоже. Он спросил про Лею, а Матильда сказала, что отправила дочку в город на несколько дней.

* * *

Григорий Филиппович и Янек сработались вместе. Григорий передавал зятю свой опыт и радовался рвению, с которым тот обучается. Однажды Григорий сказал Янеку:

– Сынок, у нас с Дунечкой уже всё хорошо, а вам пора и честь знать. Выделил вам Парамонов квартиру, вот и переезжайте. А то отдаст другим. Ты не подумай, не выгоняю вас, так для всех лучше будет. Милуйтесь на здоровье, пока молодые. Думаешь, я не вижу, как ты на Зойку смотришь вечерами. Лишние мы с Дунечкой рядом с вами.

Янек и не думал обижаться, он только обрадовался такому разговору, и тем же вечером они с Зоей переехали.

Каждый рабочий день был для Янека испытанием. Он считал часы до ухода домой. А дома его ждала любимая. Рядом с ней Янек не чувствовал ни голода, ни холода. Ему казалось, что он торопится любить, что кто-то может забрать у него Зою, и он не успеет её зацеловать.

Немного успокоился только тогда, когда Зоя сказала, что беременна.

Однажды в рабочее время к Григорию пришёл Лоран Волков. Янек увидел его, дал знак Григорию, чтобы тот оставил их наедине.

Лоран смотрел на Янека смело, показывая своё превосходство, а потом произнёс:

– Как ваши маменька и жена?

На слове «жена» его голос дрогнул.

Янек почувствовал это, подошёл к нему близко, хотел схватить следователя, ударить его.

Лоран запаниковал, сделал шаг назад, потом резко изменился в лице и сказал:

– Семья – это прекрасно. Я вот-вот тоже женюсь. Ребёночек у нас скоро будет.

Янек удивлённо посмотрел на Лорана.

Следователь покраснел.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Позвольте мне, Янек, попросить прощения за мою несдержанность. Бес попутал, – Лоран неожиданно нарушил молчание. – Но если хотите ударить меня, то милости прошу. Бейте. Я заслужил.

Следователь подошёл очень близко, Янек даже ощутил его дыхание, но не шелохнулся, а Лоран постоял ещё немного и ушёл. Он даже забыл, зачем пришёл к Григорию.

– Зоя, Зоечка, – шептал Лоран по пути домой, – я стану твоим ангелом хранителем и буду молиться о твоём счастье. Хочу, чтобы ты была в этом городе. Только ты держишь меня здесь.

А у Янека на душе стало как-то спокойнее, он обрадовался, что следователь больше не приблизится к Зое.

Лоран всё-таки дождался того дня, когда из столицы пришло письмо о снятии с него полномочий. Таисия бушевала. Как только она узнала, что её будущий муж больше не следователь, устроила истерику. Лоран молча собирал вещи. Но Таисия наотрез отказалась переезжать из служебной квартиры на съёмную. Лоран её и не уговаривал. Он просто оставил на столе адрес и ушёл со своими вещами. Не боялся, что Таисия исчезнет, сделав это ему назло. Просто знал, что он, Лоран, единственный человек, который нужен ей. Считаные дни оставались до венчания.

Радости предстоящее событие не приносило. Лоран просто не хотел, чтобы ребёнок как-то пострадал от нерадивой матери. Никакой близости между ним и Таисией не предполагалось. Она пыталась несколько раз соблазнить его, угрожала, что сделает так, что Лоран не увидит ребёнка никогда. Но всё это были пустые слова. Тайга быстро успокаивалась.

Она перестала нравиться себе совсем. Живот с каждым днём становился всё больше и больше. Было тяжело ходить, быстро уставала. Раздражала хромота. Таисия всё чаще вспоминала свою первую беременность.

«За что же мне такое счастье – второй раз носить ребёнка от нелюбимого мужчины?» – думала она.

Ей часто снилась дочь, как две капли воды похожая на Игната. Девочка пыталась обнять мать, но Тайга отталкивала её, убегала, пряталась, а девочка вновь и вновь находила её. И чем больше становился срок беременности, тем чаще этот сон преследовал её.

Таисия теперь и на улице сторонилась детей. Ей казалось, что кто-то из них сейчас отпустит руку матери и бросится на Тайгу. И тогда она старалась переходить на другую сторону улицы.

Лоран передумал уезжать из Ростова. Долго размышлял об этом, решил всё-таки остаться и найти работу.

Зоя устроилась работать на пекарню. Янек поначалу противился этому. А когда жена сказала о беременности, то вообще запретил. Но Зоя долго разговаривала с ним о том, что ей не хочется бесполезно тратить дни. Поначалу она вернулась к обучению шитью, но пани Анна всё время была увлечена только Софьей. Только её и обучала, а на Зою не обращала никакого внимания. А потом и вовсе сказала, что даже у маленькой девочки получается лучше, чем у Зои.

Невестка обиделась, долго плакала в объятиях мужа и больше не пошла на занятия. А на пекарне её встретили добродушно. Там все знали и уважали Евдокию Степановну, поэтому и к Зое было хорошее отношение. Работа помогала отвлечься от постоянных мыслей о Янеке. Но все вечера и ночи принадлежали только им. Зоя по-прежнему надевала наряды, которые покупал Янек. Платья с каждым разом становились всё откровеннее и откровеннее. Некоторые ей было стыдно надевать даже для мужа, но стоило только посмотреть на Янека, как руки сами тянулись к наряду. Однажды муж попросил, чтобы она станцевала перед ним. Сам напевал какую-то мелодию, и Зоя танцевала.

В один из дней после работы Янек пошёл навестить мать. Возвращаясь домой, увидел, что нищий, сидящий около дороги, кого-то напоминает ему.

Подошёл ближе, рассмотрел. Их взгляды встретились.

– Николай? – удивился Янек.

Юноша опустил глаза, отвернулся.

Янек схватил его за плечи.

– Коля, что с тобой?

У Николая даже не было сил, чтобы освободиться от Янека, а тот тряс его. Голова Николая болталась в разные стороны.

Янек схватил его на руки и понёс домой.

Соломин даже не сопротивлялся. Глаза Зои были полны ужаса, когда она увидела, что муж держит на руках грязного пьяницу.

– Зоя, – скомандовал Янек, – постели что-нибудь на кровать и согрей воду.

Зоя быстро постелила простынь, Янек положил свою ношу и начал раздевать.

Только когда муж отмыл лицо незнакомца, Зоя поняла, что это Николай.

Она недоумённо смотрела на всё происходящее.

Янек тряс Николая за плечи, бил его ладонями по щекам, но парень не реагировал. Просто смотрел на потолок.

– Может его покормить? – предложила Зоя.

Муж кивнул, Зоя тотчас принесла тарелку с супом. Янек подложил подушку под голову Николая и начал кормить его. Тот жадно глотал суп. Янек заметил, как в уголках глаз Николая начали скапливаться слёзы.

– Спа-си-бо, – тихо произнёс Николай.

– Что же ты с собой сделал, Коля?

– Да вот жду, когда бог заберёт мою душу. Устал я, Янек. Отец снится каждый день, я к нему, он от меня. Я его зову, прошу забрать с собой, а он отталкивает и убегает. Жалею о том, что не слушал его. Сейчас был бы уже женат. Ну и пусть на той, что не любима была бы мне.

Зоя и Янек переглянулись.

– Оставь нас, Золо́то, – попросил Янек. – Подготовь пока что-то из моей одежды, его нужно переодеть.

– Тая бросила меня… – продолжил Николай. – У меня вот тут (показал на сердце) ничего не осталось. Я думал, что забуду её. Пил, помнил и опять пил. И вот до чего себя довёл.

Я видел её ранней весной. Она узнала меня, прошла мимо. Кричал вслед, но не мог побежать за ней. Она стала другая, хромает. Беременна от кого-то… Жаль, что не от меня. И глаза у неё другие, тоже несчастные. Ты не знаешь случайно? Может её принуждает кто-то? Может её кто-то насильно держит?

Янек покачал головой.

– Забудь её, Коля! Замуж она выходит.

Николай затрясся в рыданиях.

– Как же так? – причитал он. – Неужели моя Таечка станет чужой женой? Зачем ты притащил меня сюда?

Николай злобно зыркнул на Янека и продолжил:

– Хотел показать, что у тебя всё хорошо? Да вы все мне завидовали! Таисия всех ваших баб затмевала. Она моя, понимаешь? Твоей Зое никогда не стать такой, как она!

Янек покраснел, со всей силы ударил кулаком Николая по лицу.

– Не смей даже имя моей жены произносить!

Янек ударил ещё раз.

Николай замолчал, потёр дрожащей рукой место удара.

– Дурак ты, Коля, – сказал Янек. – Хорошим был парнем, да свернул не туда. Не завидовал я тебе никогда. Мне кроме Зои никто не нужен.

– А мне кроме Таи никто не нужен, и если она не моя, то мне и жить ни к чему. Что-то много благодетелей развелось. Парамонов по пятам за мной ходил, всё присылал своих помощников, работу предлагал, а я не хочу работать. Мне это ни к чему! Мне вот так нравится на улице замерзать. Зиму пережил, лето впереди. Там все с болью своей, а здесь мне нечего среди вас счастливых делать. Там моё место. Так что зря ты это всё затеял. От Парамонова убежал, и ты меня не удержишь. Тая знает, где меня искать, и если Бог хочет, чтобы я жил, он пришлёт её ко мне. Я и чужого ребёнка воспитаю. А если не хочет, то у меня одна дорога…

– Никуда ты не пойдёшь, буду привязывать тебя к кровати, пока голову свою не подлечишь, – возразил Янек. – А дальше посмотрим, как быть. Ещё благодарить меня будешь. Я тебя не гоню никуда. Всем места хватит. Мой отец всегда помогал хорошим людям, когда видел, что им можно помочь.

– Ну-ну, – сказал Николай, – неужто держать меня станешь? Попробуй, посмотрим, кто из нас хитрее.

– Мне с тобой хитростью мериться ни к чему, облик человеческий вернёшь, вот тогда и поговорим, – ответил Янек.

Он вытащил из шкафа верёвки и связал Николаю руки и ноги.

* * *

Лея больше не ухаживала за Макаром и не заходила в комнату, где он лежал.

А Илья как-то быстро пошёл на поправку. От Леи узнал о том, как она нашла их, возвращаясь домой из города. Была сильная метель, лошадь остановилась, зафыркала. Лея спустилась с повозки и увидела на обочине людей. Начала тормошить их, а потом поняла, что они замёрзли. Кое-как перетащила их в повозку и привезла домой.

Так Макар и Илья попали в немецкую деревню. При юношах были документы, Матильда поначалу хотела отдать их в полицию, но потом придержала при себе. А когда Макар очнулся и назвал своё имя, то поняла, что сделала правильно. Документы оказались на другие имена. Когда в деревне искали беглых преступников, Матильда спрятала парней у себя в подполье. А как только всё закончилось, разместила их в разных комнатах. Сердце подсказывало ей, что нужно помочь этим парням. И она помогала.

Матильда была потомственной знахаркой. Все недуги, которые нападали на жителей деревни, могла вылечить без проблем. Но с этими двумя измучилась. Несмотря на то, что дочка помогала ей, силы словно покидали Матильду. Поняв, что на Илью её совсем не хватит, пустила всё на самотёк. Лея уговаривала помочь и ему, потому что влюбилась. Но Матильда решила, что сила любви сама всё сделает.

С Макаром ей было проще. Он быстрее пришёл в себя. Матильда видела его насквозь: в нём всё время ненависть боролась с добротой. И ей хотелось излечить душу этого парня. Наставить его на правильный путь. И как только она почувствовала ненависть Макара к Илье, тут же запретила дочке подходить к Макару.

А Лея цвела рядом с Ильёй. Когда он начал делать первые после болезни шаги, держась за свою спасительницу, она светилась от счастья.

Илья всё удивлялся тому, как маленькая хрупкая девушка могла здоровенных мужиков затащить на повозку да ещё и вы́ходить их. Всё чаще замечал смущённые взгляды девушки, всё чаще ловил себя на мысли, что готов вечно смотреть в эти глаза цвета неба и понял, что влюбился. Вспомнил как-то о Таисии. Что-то резко кольнуло в груди, а потом прошло и больше не возвращалось. Всеми силами пытался воссоздать перед собой образ Тайги, но словно забыл, как она выглядит. Таисия иногда снилась ему, но лицо было расплывчатым и всё время отдалялось от него, а потом и вовсе исчезло. Теперь его мысли и сны занимала Лея.

Как-то раз он спорил с Леей о том, что Дон красивее Волги. Девушка утверждала обратное и спорила громко, пытаясь доказать свою правоту. И вдруг Илья засмеялся, Лея обиженно поджала губы. Она сидела так близко, что Илья не смог удержаться и поцеловал её.

Ему показалось, что вкус её губ очень знаком ему, но откуда, не знал. Не помнил, что Лея целовала его, когда он впервые очнулся. В это время в комнату вошла Матильда.

Строго посмотрела на Илью и сказала:

– Если не женишься на ней, то в полиции мне дадут награду за поимку преступника, – и вышла, хлопнув дверью.

Лея теребила в руках краешек простыни.

– Конечно, женюсь, – шепнул ей на ухо Илья и опять поцеловал.

Илья всё время спрашивал о Макаре, но его не пускали к нему до тех пор, пока он не будет твёрдо стоять на ногах без помощи Леи. И этот день настал.

Когда Илья зашёл в комнату к Макару, тот лежал, отвернувшись к стене.

Кирьянов, услышав шум, повернулся и оцепенел.

Перед ним стоял и улыбался Илья. Макар измерил его взглядом с головы до ног.

– Ну здравствуй, друг, – промолвил Илья.

Макар кивнул и отвернулся. Слёзы душили его, он всеми силами пытался успокоиться, унять дрожь, но его всхлипывания становились всё громче и громче. Макар нырнул под подушку, подумав, что так никто не услышит, как он плачет.

Илья коснулся плеча Макара. Тот вытащил голову из-под подушки и посмотрел опухшими глазами.

– Пришёл посмеяться? – сказал он Илье. – Давай, хвастайся своими успехами.

– Какими успехами? – поинтересовался Илья.

– Ну так живой остался, ходить можешь… И зачем ты вообще меня притащил сюда? Не нужно было меня спасать. Я и сам бы справился без тебя! Так что теперь радуйся, беги к Таисии быстрее, я уже не догоню тебя никогда. Привет ей передай от меня. Авось и вспомнит, хотя вряд ли. У неё таких как я, много было.

Юноши разговаривали громко, Матильда подслушивала.

– Так я же тебе ещё тогда сказал, что переболел я Таисией, прошла моя к ней любовь. Так что место тебе уступаю, – Илья улыбнулся и слегка ударил друга по плечу. – Давай вставай, обнимемся.

Макар вытаращил на Илью глаза.

– Да пошёл ты, – пробормотал он и опять отвернулся.

– Да ты чего закипятился-то? – спросил Илья. – Я как только смог, сразу к тебе пришёл.

– Мог бы и не приходить, видеть тебя не могу, – простонал Макар. – Уходи.

– Никуда я не уйду, пока не объяснишь, отчего ты так зол на меня.

Илья схватил Макара за плечо и повернул к себе.

Макар оттолкнул его рукой:

– Уходи!

– Эх ты, Макар, не зря же нам Бог дал второй шанс. Хватит дуться. Ну не буду я больше претендовать на Таисию. Влюбился я в другую девушку, и ты влюбишься, – произнёс Илья.

Макар невольно сжал кулаки, потом расслабил их, потёр ладони друг об друга и закрыл лицо руками. Горячие ладони обжигали глаза, щёки, казалось, что всё его тело пылает.

– Спасибо тебе, Макар, – продолжал Илья. – Если бы не ты, то не встретил бы я Лею. Я ведь когда Таю потерял, чуть с ума не сошёл. Столько дел наворотил. Шантажом её к себе привязал, думал, что вернётся она. Но не сложилось. Решил тогда отомстить ей, всем рассказал о предательстве, хотел, чтобы и ей было плохо. А она вышла сухой из воды. Всё этой ведьме с рук сходит.

Макар убрал руки от лица и зло посмотрел на Илью.

– Ой, прости, – произнёс он виновато. – Не ведьма она, это я так, в сердцах сказал. Ты, дружище, поправляйся, нам с тобой теперь ничего не страшно.

– А я и не боялся, – ответил Макар. – Мне уже бояться нечего. Лучше отвези меня в степь. Там хоть лакомством для волков стану, жизнь звериную спасу, раз свою не смог.

– Ну в степь, значит в степь… – задумчиво произнёс Илья. – А зачем мне тебя туда везти? Можешь сам пойти. Непробиваемый ты, Макар. Вторую жизнь свою погубить хочешь.

– Да ты на меня всё не сваливай, – крикнул Макар. – Я теперь как растение тут. Всё из-за твоей морали. Бог со мной жестоко поступил: сначала хотел посадить, а потом положил навсегда. Вот и вся жизнь моя…

У Макара в уголках глаз опять стали скапливаться слёзы. Он уже не стеснялся друга.

– Ну так ты не лежи, вставай, – скомандовал Илья.

– Всё, – сказал Макар, – хватит издеваться надо мной. Хорошо, что лежачих не бьют, а то мы с тобой поборолись бы.

До Ильи стало доходить, что у Макара отказали ноги.

Он скинул с него одеяло, встал перед кроватью на колени, стал щипать ноги Макара, потом легонько постукивать по ним. Тот не реагировал.

– Как же так, как же так… – причитал Илья.

Матильда уже не слышала разговоров, она постучала и вошла в комнату. Увидела стоящего на коленях Илью, велела ему подняться и выйти. Юноша послушно вышел.

– Ну что? – обратилась Матильда Макару. – Вот и встретился ты с другом. Давай, давай, поплачь. Легче станет.

Присела на кровать, наклонилась, обняла Макара. Он уткнулся ей в плечо и зарыдал.

Матильда гладила его по голове, шептала:

– Weinen, w einen, sohn… (Плачь, плачь, сынок…)

Чувствовала, как тревожно бьётся сердце парня, ей хотелось вынуть это сердце, вымыть из него всю боль, страдания, неразделённую любовь и вернуть на место. Какое-то странное чувство посетило её. Вдруг захотелось поцеловать больного.

Она резко вскочила с кровати, Макар испуганно посмотрел на неё.

– Будет ещё много слёз, – пробормотала Матильда. – Не стыдись их, я никому не скажу. А на друга ты зря в обиде. Без него не было бы и тебя. И твоё счастье тебя найдёт. А про Лею забудь. Не любит она тебя и никогда не полюбит.

Макар ничего не ответил.

Несколько дней он отказывался от пищи. Матильда приходила, ставила тарелку. А потом забирала нетронутую еду.

Матильда мучилась от своих чувств. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Будучи четырнадцатилетней, она стала женой по настоянию родителей. Через год родила дочь, а ещё через полгода её муж умер от холеры. Матильда даже не плакала на похоронах. Всё, что происходило с ней в те годы, было как в тумане.

Иногда она пыталась вспомнить черты мужа, рассматривала свою дочь, но Лея была полной копией матери. Вслед за мужем этот мир покинули и её родители, и свёкры. Матильда осталась одна с маленькой дочкой на руках. Поначалу было тяжело, а потом ей во сне стала являться бабка по отцу, она диктовала ей рецепты травяных сборов, настоек.

Матильда начала всё это записывать. Первое, чем она занялась, было лечение домашних животных, а когда те вообще перестали болеть, Матильда перешла на людей. Люди соседних деревень шептались, что она ведьма и наслала на них хворь. Но жители родной деревни не давали чужим чесать языки, а берегли и всячески помогали своей Матильде. За ней закрепилось прозвище Святая, а некоторые даже и имени настоящего не знали, так и называли её Святой.

Принимала Матильда только своих деревенских жителей, чужаков видела сразу, обмануть её было невозможно. Когда Лея привезла домой незнакомых парней, Матильда поначалу запротестовала. А потом взглянув, велела дочке помочь занести их в дом и строго-настрого наказала никому о них не говорить.

Макар приглянулся ей ещё тогда, и только сейчас Матильда поняла, что влюбилась. Она не находила себе места. Начинала читать о нём молитвы и силы покидали её. Бабка являлась во сне, говорила, что силы свои внучка заболевшим отдаёт, но Матильда не слушала её. А когда ей стало совсем плохо, решила, что лучше спасёт одного и спасётся сама, чем поможет двоим, а сама сгинет. И так как Илья был ей не люб, она оставила его на попечение дочери. Лея ночами лила над ним слёзы, но мать не жалела дочь. Только твердила ей, что она и сама справится.

Матильда ругала себя за то, что ослабла. Но сердце просило любви, оно ныло при виде Макара. Руки сами тянулись к его лицу, губы влажнели и вытягивались навстречу поцелую.

– Нет, нет, нет, – твердил разум.

– Да, да, да, – стучало сердце.

Глава 17

Венчание Лорана и Таисии прошло волнительно для обоих. Накануне Тайга примерила наряд, купленный заранее, но он не налез на неё. Отчаявшись, нашла в своих вещах свадебный наряд матери Зои и Макара и примерила его. Крой платья был такой, что оно оказалось идеально сидящим по фигуре. Пышность аккуратно скрывала живот, и если не присматриваться, то можно было не заметить, что Таисия в положении.

– Ну вот, – говорила Тайга своему животу, – в платье твоей бабки замуж выхожу, надеюсь, что как она, не сгину с этого света раньше времени.

В церкви Таисия была взволнована. Несколько раз порывалась остановить священника, хотела сказать правду, но раз за разом передумывала, всё твердила себе:

– Молчи, молчи. Чего ты добьёшься своей правдой? Кому она сейчас нужна? Вернут тебя к Игнату, если жив тот чёрт. И что потом?

Лоран всё венчание думал о Зое, представлял её рядом с собой, ему казалось, что святой отец произносил имя Зоя, вместо Таисии. В один момент закружилась голова, стало муторно, следователь побледнел. Ему показалось, что кто-то поднял его за волосы, а потом отпустил. Лоран вздрогнул, пришёл в себя, оглянулся. Он стоял всё в той же церкви рядом с той же женщиной, и перед ним был всё тот же священник.

Лоран сильно прикусил нижнюю губу, сделал шаг назад, хотел было развернуться и убежать, но Таисия схватила его за руку.

Девушка ликовала. Когда вышли из церкви, она взяла Лорана под руку, вытянулась как струна и зашагала с ним домой. Новоиспечённый муж молчал. Он почти всегда молчал в обществе Таисии. Жена пыталась его разговорить, интересовалась замыслами на будущее. Но Лоран не отвечал. Думал о том, какой несчастной оказалась его жизнь. Когда-то отец сказал ему, что за грехи матери придётся расплачиваться. А Лоран всё думал о том, почему именно за грехи матери? Отец-то тоже грешил с чужой женой.

«Вот тебе и расплата, – думал Лоран. – Такая расплата, что врагу не пожелаешь. Что ж, крепись, бывший следователь. Теперь тебе нужно стать примерным семьянином».

Он взглянул на Таисию, ему опять почудилась Зоя. Остановился. Коснулся ладонями лица жены и поцеловал её. А потом отпрянул резко и быстро зашагал дальше. Таисия похромала за ним. Лоран замедлил шаг. Дождался, пока жена догонит его.

– Неважно вы целуетесь, господин следователь, – произнесла она запыхавшись. – Но это очень даже поправимо.

Лоран поморщился. Мысленно ругал себя за несдержанность, Тайга продолжала:

– Нам с вами придётся как-то жить как муж и жена.

– Не придётся, – сказал Лоран. – Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделала с моей жизнью.

– Я?! Хорош муженёк, можно подумать, я сама себя обрюхатила, – воскликнула Тайга.

– У меня нет доказательств, – ответил Лоран. – Но и брать грех на душу я не хочу. Ребёнок тут ни при чём.

– Он очень даже при чём, – возмутилась Таисия. – Из-за него я вынуждена терпеть вас всю жизнь. Из-за вашего болезненного бреда я теперь хожу с необъятным животом, будь он неладен.

Дальше шли молча. Спать легли на разных кроватях, а ночью Таисии стало плохо. Она подозвала Лорана и сказала ему, что сильно болит низ живота. Вызванный доктор прописал постельный режим, запретил любовные утехи.

До утра Лоран просидел рядом с Таисией, держа руку на её животе. Чувствовал, как шевелится малыш, мысленно разговаривал с ним, умолял, чтобы он успокоился и не тревожил мать.

А утром доктор пришёл опять. Осмотрел Таисию и сказал, что нет никаких гарантий, что она выносит этого малыша. Сердце Лорана сжималось от боли. Прилёг рядом с Таисией, гладил её лицо, волосы.

– Всё будет хорошо, – шептал он, – всё будет хорошо.

* * *

За две недели проживания с Янеком и Зоей Николай принял человеческий облик. Он по-прежнему злился на Янека, но не уходил, да и сбежать уже не пытался. Зоя возвращалась домой раньше мужа, готовила ужин. Николай помогал ей чистить овощи, приносил воду.

С Зоей разговаривал редко, в основном делал всё молча.

Спросил у неё как-то, что она слышала о Таисии. Зоя ответила, что Тайга вышла замуж за следователя.

Николай в это время чистил картошку, ткнул в ладонь ножом. Картошка в его руках мгновенно окрасилась в красный цвет. Зоя вытащила из шкафа салфетку, поспешила замотать Николаю руку, а он вдруг схватил её, прижал к себе. Зоя закричала. Пыталась вырваться.

– Пожалуешься, пожалеешь, – припугнул Николай, оттолкнул Зою и выбежал из квартиры.

Когда Янек вернулся домой, то застал жену в слезах. Она сидела на кровати и то и дело вытирала фартуком глаза.

– Золо́то моё, что случилось, – спросил он взволнованно. – Где Николай?

– Ушёл, – сказала Зоя и заплакала ещё громче, – он прижал меня к себе и угрожал, что если расскажу тебе, то пожалею об этом.

Янек побагровел. Сжал кулаки, Зоя отскочила от него. Закрыла лицо руками.

– Я убью этого чёрта, – крикнул он так громко, что у Зои заложило уши.

Янек, увидев, что напугал жену, подошёл к ней, встал на колени:

– Прости меня, Золо́то моё, – Янек положил голову на колени Зои. – Я хотел спасти человека, а сделал плохо тебе. Знаю, мне нет прощения, золотая моя девочка. Что же они все лезут к тебе? То следователь этот безумный, то Николай. Моя ты, навсегда моя!

Янек поднял голову, убрал руки от Зоиного лица. Жена смотрела на него заплаканными глазами.

– Он за каждую твою слезинку ответит, – прошептал Янек и поцеловал жену.

Жаркий июнь совсем измучил Евдокию. Ей казалось, что живот вот-вот лопнет. Неповоротливая Евдокия Степановна уже не вставала с кровати. Если даже ей удавалось всё-таки набраться смелости и встать, то только пары шагов хватало для того, чтобы спина начинала невыносимо ныть. Ноги сковывало судорогой. Она почти ничего не ела. Лицо Евдокии и до беременности худое, стало ещё худее. Запястья истончились. Она вспоминала беременных барышень, их пухлые щёчки, округлившиеся формы.

Да что вспоминать-то других? Зоя была именно такой. Беременность ещё больше красила её. Несмотря на то, что живота почти не было видно, Зоя, весёлая и румяная, вызывала у мачехи зависть.

Евдокия со слезами на глазах смотрела на свои исхудавшие руки, на трясущиеся всё время пальцы. Григорий успокаивал её. Говорил, что она самая красивая. Что нет на свете стройнее и прекраснее женщин. Но жена не верила, она знала правду, смотрела на свой разрастающийся живот и молила Бога, чтобы всё поскорее закончилось. Джан приходил каждый день. Он делал Евдокии массаж, слушал, как бьются сердечки малышей. А потом Григорий уговорил Джана временно переехать к ним. Китаец поселился в комнате Зои.

К концу июня Евдокия совсем перестала вставать. Лежала то на одном, то на другом боку. Иногда ночами живот сжимало так, что она кричала во всё горло. Джан был обеспокоен. Всё считал, высчитывал, измерял живот, делал запись у себя в книге.

С каждым днём китаец становился всё задумчивее. Он отменил все свои дела, взял небольшой отпуск и уже ни на секунду не отходил от Евдокии. Роды у неё начались неожиданно в первых числах июля. Григорий был на работе.

Джан пробежался по соседям и, найдя того, кто передаст Григорию записку, вернулся к Евдокии. Она была бледна. Белое худое лицо совершенно не подавало признаков жизни. Время от времени Евдокия морщилась от боли, кричала, а потом опять становилась белой и неподвижной как статуя.

За время работы в больнице Джану уже доводилось принимать роды, но вот двойня с его помощью ещё никогда не появлялась на свет. Джан нервничал. То, что роды начнутся раньше срока, он давно понял. «Устало тело Евдокии носить в себе своё продолжение и решило освободиться от всех мучений», – думал он.

Григорий вернулся домой, когда первый ребёнок уже появился на свет, и Джан заботливо положил его на грудь Евдокии. Детский крик заполнил комнату. Кирьянов старший, разуваясь, услышал крик, упал на колени и от самой двери прошагал на коленях до кровати, на которой лежала его измученная Дунечка. У Григория слёзы лились градом.

– Мальчик, Григорий Филиппович, – сказал ему Джан.

Григорий встал с колен, начал целовать мокрые от слёз щёки жены. И вдруг она стала белеть прямо на глазах. Джан тормошил её, слушал пульс.

– Молись, Гриша, – крикнул он во всё горло и припал к Евдокии. – Давай, давай, очнись…

Евдокия начала кашлять. Джан давил ей на живот, проверял пульс, давил опять.

– Молись, Гриша, – говорил он уже шёпотом.

Крик второго ребёнка словно вернул Евдокию из забытья. Обессиленный Джан лёг рядом с кроватью на пол. Свернулся калачиком, дышал тяжело.

Григорий положил второго сына на грудь Евдокии. Она улыбалась. Оба ребёнка кричали, Джан наконец-то встал. Завернул детей в подготовленные пелёнки и приложил их к материнской груди. А сам начал прибираться. Малыши быстро засопели.

Евдокия, глядя на свою пустую грудь, обеспокоенно прошептала:

– Чем же я вас кормить буду?

Джан улыбнулся и произнёс:

– Не беспокойся, Евдокия, хватит им твоего молока. Им теперь забота твоя нужна и тепло. Раненько они родились, маленькие совсем, – и обратился к Григорию. – Молись, Гриша…

* * *

Николай выбежал на улицу. Его сердце бешено колотилось. Новость о свадьбе Таисии совершенно помутила его рассудок. Он пошёл на кладбище, сел около могилы отца. Уже начало темнеть, а он всё не уходил. Лёг прямо на землю и уснул. Утром проснулся оттого, что кто-то тыкал его в бок. Николай резко подскочил и увидел старика.

Тот продолжал тыкать его своей клюкой, но уже не в бок, а в ногу чуть выше колена.

– Спать негде? – спросил задумчиво старик.

Николай оглянулся, с трудом вспомнил, как оказался на кладбище.

– Негде, – ответил он.

– Ну пойдём ко мне, – предложил старик.

Николай покачал головой, мол, не пойдёт.

– Пойдём, пойдём, – настаивал старик и протянул Николаю руку.

Тот как заворожённый пошёл вслед за стариком.

Вдруг ему показалось, что он маленький мальчик. Мать держит его за руку, они идут через поле на кладбище, где похоронена бабушка.

Мать говорит:

– Приходи к ней не только, когда тебе плохо, но и когда хорошо. Ведь она видит нас, помогает чем может. Она ждёт.

Николаю 7 лет, он не понимает, что значит плохо, он просто держит за руку мать и думает, что плохо ему никогда не будет.

Николаю 11 лет. Отец тащит его на руках через поле. Рядом идёт мать, крестится, теребит платок. У Николая жар несколько дней. Ничего не помогает, он бледный, не ест и не пьёт.

Мать ругает отца за то, что тот не хотел идти раньше. Николай как тряпочка лежит на руках Прохора. Мать припадает к холмику, заливается горькими слезами. На следующий день жар спадает.

Николаю 14 лет. Мать сильно болеет. Она ходит на кладбище одна. Ходит из последних своих сил, а потом резко идёт на выздоровление.

Николаю 19, мать упрашивает отца сходить с ней на кладбище. Боится, что сама не дойдёт, ослабла совсем. Прохор отмахивается. У Николая свои дела: революционный комитет, любовь с Таисией, он почти не ночует дома. Мать просит его сходить с ней, но он отказывается, опровергает перед матерью существование Бога.

И вот он уже идёт хоронить с отцом свою матушку. Она перед смертью попросила, чтобы её не хоронили рядом с мужем, и не навещали на кладбище. Так и получилось. Прохор умер, когда Николай был в следственном изоляторе и его похоронили отдельно от жены.

Николай продолжает идти за стариком. Уже не видно границ кладбища, а они всё идут и идут. Впереди какая-то роща, Николай уже не понимает, где он находится. В роще вокруг костра сидят люди.

– Вот, принимайте, – говорит им старик и отпускает руку Николая.

Несколько человек подскакивают к нему и начинают его раздевать. Николай пытается вырваться. Ему удаётся ударить кулаком одного из нападавших. Но те валят его на землю, стаскивают с него штаны, рубаху. Николай тянет на себя одежду, пытается отобрать её. Озирается, ищет глазами старика. Рукой прикрывается от любопытно глядящих на него женщин. Он стоит перед толпой совершенно голый. Откуда-то сверху слышит незнакомый голос:

– Если совесть чиста, то и без одежды ты человек.

Вдруг все начинают уходить, по одному скрываются в роще. Николай в панике. Он оглядывается и не знает, куда ему бежать.

Что-то холодное и мокрое тычется в его лицо. Николай открывает глаза и с ужасом замечает, что над ним стоит собака. Он вскакивает, пятится назад. Собака виляет хвостом. Неподалёку за ним наблюдает молодая женщина с ребёнком.

Мальчик лет пяти заливается смехом. Николай понимает, что он совершенно голый. Женщина тоже улыбается. Стаскивает с себя верхнюю юбку и говорит:

– Прикройтесь, кто же вас так?

Николай хватает юбку, натягивает её на себя. Руки трясутся от страха.

– Пойдёмте со мной, – говорит женщина, – у меня дома есть одежда покойного мужа, я с радостью поделюсь с вами.

Николай с ужасом понимает, что уже слышал эти слова сегодня. Оглядывается по сторонам, ищет старика. Смотрит на могилку, рядом с которой лежал, и видит на ней совершенно другую надпись.

Собака приветливо потявкивает. Мальчик не унимается. Женщина протягивает Николаю руку и говорит:

– Ну идёмте же, скоро рассветёт совсем, а вы в юбке да по городу, на смех поднимут, ей-богу.

Николай нехотя бредёт за женщиной, ребёнком и собакой.

Когда вышли за территорию кладбища Николай вдруг увидел ту же самую группу людей, которая его раздевала. Все они были нищенского вида, грязные. Кто-то из них крикнул:

– Ты глянь, очухался.

Послышались злые насмешки. На одном из нищих Николай заметил свою одежду. Собака залаяла. В неё полетели камни.

Женщина и мальчик ускорили шаг, Николай поспешил за ними. Собака взвизгнула, видимо, камень достал до неё, и, поджав хвост, побежала за хозяйкой. Всю дорогу Николай пытался вспомнить, что с ним произошло, но ни одной зацепки не нашёл в своей памяти. Евгения, так представилась женщина, жила в небольшом домике на окраине Ростова. Она пригласила Николая в маленькую комнатку, вывалила перед ним из мешка всю одежду мужа и сказала:

– Выбирайте, можете и всё забрать. Мне это уже ни к чему.

Николай поблагодарил и начал подбирать себе одежду. Когда оделся, вышел из комнаты.

В нос ударил запах тыквенной каши. Мальчик сидел за столом и уплетал кашу большой деревянной ложкой.

– Ой, как же хорошо, что всё подошло, – сказала Евгения. – Садитесь. Вы, наверное, голодны?

Николай кивнул.

– Спасибо, – прошептал он.

Дрожащими руками взялся за ложку. Жутко болела голова: то ли от голода, то ли оттого, что пытался вспомнить о ночном происшествии. Он даже не заметил, как тарелка с кашей опустела.

Евгения забрала её, быстро помыла и поставила на полку.

– Спасибо, – ещё раз произнёс Николай. – Я пойду.

– Опять на кладбище? – спросила Евгения улыбаясь.

– Нет.

– Ну тогда прощайте и не спите больше на кладбище, плохо это очень, – сказала женщина и проводила Николая.

Он медленно брёл по улицам города. Добрался до порта. Все там его узнавали, кивали, спрашивали, куда он запропастился. И Николаю вдруг стало как-то хорошо на душе, спокойно. Он уже приветливо улыбался знакомым. Решил пойти домой, выспаться, а завтра вернуться в порт и устроиться на работу.

* * *

Евдокия Степановна была слаба. Несмотря на беспокойство Джана, малыши очень быстро набирали вес. Евдокия не вставала с кровати. Пока Григорий работал, Джан кормил её с ложечки. Прикладывал малышей к груди матери, купал их, переодевал.

Ему временно пришлось забросить свою врачебную практику, и квартиру Кирьяновых стали атаковывать пациенты, которым нужна была помощь Джана. Но китаец выбивался из сил и вынужден был всем отказывать.

Люди возмущались, несколько раз выламывали дверь. Григорий обратился в полицию. Как только несколько особо буйных родственников пациентов удалось утихомирить в изоляторе, приходить стали меньше. Но Джана уже не хвалили, а обвиняли в том, что из-за него погибли люди.

Джан к слухам, приносимым Григорием, относился спокойно. Он как-то сказал Григорию:

– Сейчас в моей жизни есть только три важных для меня пациента: Евдокия, Матвей и Тимофей. Я не могу спасти жизни всех, но жизни этих троих мне дороже всего на свете.

Григорий Филиппович посмотрел на Джана с подозрением, сердце его бешено застучало.

Он схватил китайца за плечи, их взгляды встретились.

Джан опустил голову.

– Невыгодно тебе, Гриша, выгонять меня. Не выживут они без моей помощи. Любит она тебя, не меня.

Григорий отпустил Джана. Сел на стул, схватился за голову.

– Зачем же ты тогда пить мне запрещал? Сгинул бы я, место бы освободилось, – сказал Григорий.

– Глупый ты, Гриша. Ради неё запрещал тебе пить, ради неё лечил твоё сердце, не выжила бы она без тебя.

– Она знает? – спросил Григорий Филиппович, пристально глядя на Джана.

Их взгляды опять встретились.

– Чувствует, – ответил Джан.

– Как же ты мог так долго водить меня за нос? – крикнул Григорий. – Бабу мою лапал, роды принимал и любил при этом.

– А ты, Гриша, забудь про мою любовь. Я врач.

Григорий лишь махнул рукой, а потом они оба, услышав детский плач, побежали в комнату.

* * *

После того как Николай узнал о свадьбе Тайги и ушёл, Зоя стала бояться выходить на улицу. Утром она шла на работу вместе с мужем, возвращалась одна. Ей всё время казалось, что сейчас вернётся Николай и нападёт на неё.

Страх сидел у неё внутри. Тревожность стала сильнее ещё и оттого, что на пекарне теперь работал и Лоран.

Он занимался там канцелярскими вопросами, но иногда Зоя замечала его, не сводящего с неё глаз.

Лоран просто молчал, даже не здоровался. Зоя же ради приличия поначалу кивала приветственно, а потом и вовсе перестала. Когда замечала бывшего следователя, старалась скрыться от его глаз подальше. Такое постоянное напряжение на работе и на улице сделало Зою раздражительной.

Из-за беременности её рабочие будни не приносили удовлетворения. Чем бы она ни начинала заниматься, сразу подлетали более опытные женщины и брали работу на себя.

– Не место тебе тут, – говорили они.

– Живот чай не колобок, держись от печи подальше.

И Зое быстро надоела такая работа. Янек советовал сидеть дома, говорил, что сам обеспечит семью, но Зое было скучно. И она пошла к Парамонову с просьбой о переводе на другое место.

Он протестировал её на знание немецкого, письма, чтения и предложил работу переводчиком технических инструкций. Для уточнения деталей разрешил во время рабочего дня обращаться к Григорию. Зоя обрадовалась и в тот же день приступила к своим обязанностям.

Теперь она видела Янека и в рабочее время. Часто трудилась в кабинете Янека и Григория. В свободное время Григорий забирал у неё инструкции и тоже переводил их.

– Чтобы язык не забыть, – говорил он.

Единственным сложным препятствием на новом месте для Зои было то, что теперь кабинет, в котором она трудилась с другими переводчицами, находился по соседству с кабинетом Лорана.

И Зоины коллеги быстро догадались о том, что Лорану Зоя не безразлична. А может и не догадались, а слухи дошли до них.

Несмотря на то, что прошло более полугода со дня свадьбы, сплетни о бывшем следователе разрастались и полнились новыми подробностями.

Не угасать им, конечно, помогала Таисия. Иногда она приходила на работу к Лорану, и каждый её приход вызывал бурю обсуждений.

Зоя, впервые увидев Таисию, удивилась очень.

Тайга подошла к ней.

– Здравствуй, Зоя, – сказала она. – Ну что, удалось тебе твоего кроткого мужа чарами своими излечить? А, вижу, удалось.

Тайга уставилась на Зоин живот и продолжила:

– А я вот тоже решила уже остепениться. Все вокруг семейными стали, а чем я хуже? Мой муж – уважаемый человек.

В этот момент Таисия зло посмотрела на Зою и произнесла:

– Это ты специально поближе к нему работаешь? Слухи ходят нелестные.

Тайга приблизилась к Зое и прошептала:

– Если узнаю, что Лорана моего соблазняешь, отомщу. Ты меня знаешь, – отвернулась и похромала в кабинет мужа.

Зоя даже и слова не успела сказать.

А потом стали долетать до неё слухи о том, что она, Зоя, якобы ходит в кабинет Лорана и беременна от него, а не от мужа. Все вокруг шептались, как только Зоя заходила в кабинет.

И она приняла решение уволиться. Парамонов долго уговаривал остаться, поработать ещё, но она была непреклонна.

Зато её решению очень обрадовался Янек. Но раздражительность не покидала Зою, она стала замечать за собой, что ласки мужа уже не приносят больше эмоций.

Его такие желанные раньше прикосновения и поцелуи стали противными. Зоя принимала эти ласки, но терпела. Боялась, что её откровенность разозлит Янека.

Днём, когда он был на работе, Зоя скучала по нему и всё думала: «Вот сегодня он придёт, я обниму его, и будет всё как раньше», но вечером неприязнь возвращалась.

Янек стал замечать холодность жены. Спросил у неё как-то:

– Золо́то моё, я чем-то тебя обидел?

Зоя посмотрела на мужа глазами, полными слёз.

Сердце Янека ушло в пятки. Он вытер слезинки с лица жены, прижал её к себе.

– Я всё понимаю, любимая, сейчас он тебе важнее, – Янек показал на живот. – Ну ты же не молчи. Я схожу с ума, когда не слышу твоего голоса. Всё чувствую. Нет больше любви в твоих поцелуях.

Янек опустил голову, положил руки на живот.

– Неужели вся любовь теперь только для него? – спросил он.

– Я не знаю, Янек, – виновато ответила Зоя.

– Дай мне знать, когда я стану тебе нужен.

И с того дня муж больше не подходил к Зое. Поначалу он разговаривал с ней, обсуждал какие-то новости, но не обнимал, не целовал. Спал на полу.

Зоя обрадовалась.

Ей больше не приходилось неискренне отвечать на поцелуи, шептать через силу слова любви.

Она даже повеселела. Но с каждым днём Янек становился всё дальше и дальше от неё.

А однажды вообще не пришёл домой на ночь.

Утром Зоя отправилась к нему на работу, но там его не оказалось. Зоя встретила отца, тот спросил у неё:

– Так что же там случилось у пани Анны?

Дочь уставилась на отца.

– Ну и ладно, дела семейные, мне своих проблем хватает. Ты бы хоть пришла, мать навестила, братьев. А то она с этим китайцем скоро по-китайски говорить будет, русский совсем забудет, – произнёс Григорий.

– Я приду как-нибудь, – ответила Зоя.

Григорий Филиппович как-то занервничал. Зоя заметила это, а он подошёл и шепнул ей на ухо.

– Ходи туда почаще, не доверяю я больше Джану. Он Дунечку мою полюбил. А я ведь и выгнать его не могу. Он всё грозится, что не сможем мы без него.

Слова отца настолько удивили Зою, что она на некоторое время оцепенела.

Тревога в её сердце продолжала расти. От незнания того, что случилось у пани, и от новости о любви Джана к мачехе, стало не по себе.

Зоя вышла из кабинета, воздуха не хватало, поспешила на улицу. Всё как-то поплыло перед глазами, и она потеряла сознание.

* * *

Пани Анна сидела на кровати рядом с Софьей. Из её груди невольно вырывались стоны.

Янек пытался успокоить мать.

– Что же ты не вызвала врача раньше? – спросил он строго.

– Один врач – твой отец, однажды уже погубил мою девочку, ты хочешь, чтобы и сейчас у меня забрали ребёнка?

– Мама, из-за ваших опасений, ей стало хуже. Дай Бог, лечение доктора поможет, – произнёс Янек.

– Если не поможет, то и доктору этому не жить! – крикнула пани Анна.

– Теперь и вы, и я можем заразиться от неё. Я побуду пока тут, когда минует опасность, вернусь домой. Мне Зою нужно беречь.

– Ты думай о сестре, а не о Зое, – Анна бросилась на Янека, схватила его за плечи, а потом прижалась к нему и зарыдала.

Янек обнял мать. Мысль о том, что Зоя будет ночевать одна в квартире, беспокоила его сейчас больше всего на свете.

И Янек думал, как безопаснее всего передать Зое, что он некоторое время не будет приходить домой.

Зоя очнулась в каком-то прохладном помещении.

Перед глазами мелькали люди. Она закрыла глаза, открыла их вновь и поняла, что находится в госпитале.

Пыталась пошевелиться, но это далось ей с больши́м трудом.

– Янек, – прошептала она.

* * *

Матильда не разрешала Илье навещать Макара. Говорила, что не хочет, чтобы тот копил в себе злость и зависть. В объятиях Леи Илья больше и не вспоминал о Таисии.

Матильда настояла на женитьбе. Но заключение брака по чужим документам пугало её. Другое имя, возраст.

Где-то в глубине души она не доверяла Илье и боялась, что тот исчезнет, как и появился, и тогда её Лея может остаться несчастной на всю жизнь.

Но молодых всё же повенчали.

Матильда запретила Лее называть мужа настоящим именем, чтобы не возникло случайных недоразумений. Так Илья превратился в Тихона. Откликаться на чужое имя за 22 года жизни под родным именем, Илье было очень сложно. Наедине Лея всё равно называла его по-настоящему.

– Ильюша, – говорила она. – Я никогда не устану благодарить Бога за то, что он послал мне тебя в тот буран, и своего коня за то, что заметил вас раньше, чем я.

«Ильюша» Лея произносила шёпотом и с такой нежностью в голосе, что у Ильи по телу пробегали мурашки.

Юноша не понимал, как он мог любить Таисию, когда она ушла к Николаю. Как можно было желать женщину, которая стала принадлежать другому мужчине? Да ещё как желать! До умопомрачения, до сумасшествия.

Сейчас Илья был готов мириться даже с новым именем, потому что Лея только его обнимала, только его целовала и любила.

Иногда он не мог поверить своему счастью, просыпался ночью в страхе, что всё это сон и быстро успокаивался. Рядом, прижавшись к нему, спала его любимая Лея. Хрупкая маленькая девочка, которая изменила всю его жизнь.

А Макар продолжал страдать. Он уже давно отказался от голодовки, но при этом всё равно не чувствовал сил в своём теле.

– Зачем мне такая жизнь? – спрашивал он у Матильды. – Дай мне что-нибудь выпить, чтобы я уже не просыпался никогда.

Сердце Матильды в такие моменты уходило в пятки. Ей хотелось кричать во всё горло: «Ты нужен мне, любой, даже без ног я люблю тебя», но продолжала держать чувства в себе.

Макар иногда спрашивал о Лее, а когда узнал, что Илья уже женился на ней, то совсем поник.

Как-то он разоткровенничался о своей жизни. Рассказал, как приехал в Ростов из Саратова и всю семью туда переманил, как был председателем революционного комитета и почему пришлось уехать из города, как вернулся потом за Таисией и выкрал её, наконец-то добившись от неё любви. Макар даже не знал, жив ли отец.

А в сердце Матильды поселилась ревность к Тайге. Она чувствовала, что несмотря на увлечение Леей, сердце Макара ещё не до конца освободилось от любви к Таисии.

Матильда злилась на эту женщину, даже ненавидела её.

А Макару, после того как он рассказал всё о своей жизни, как-то полегчало.

Увидел в глазах Матильды сопереживание и уже не чувствовал себя таким одиноким.

Однажды ночью проснулся оттого, что почувствовал, как кто-то сел на его кровать. В темноте не видел кто это. Дотянулся рукой, понял, что это Матильда.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Ноги твои пытаюсь вылечить, – ответила Матильда. – Спи, я посижу ещё.

Макар взял её за руку, прислонил к своим губам. Матильду охватила дрожь.

– Не уходи, – прошептал Макар, – останься со мной.

Матильда вырвала руку и выбежала из комнаты.

* * *

Зоя звала Янека, но никто не обращал на неё внимания. А потом она поняла, что просто шевелит губами, поэтому никто её не слышит.

– Где я? – произнесла она.

Получилась как-то пискляво, но её услышали. Доктор подошёл к ней и положил свою широкую ладонь на её лоб.

– Вам, барышня, – сказал он, – очень повезло. Жить будете.

Зоя попыталась встать.

– Нет-нет, куда же вы, – запротестовал доктор. – Набирайтесь сил. Ещё несколько дней я понаблюдаю за вами. Не берите в голову всё произошедшее. Так бывает иногда. Но раз вы живы, значит, всё ещё получится.

– Что получится? – Зоя спросила это тихим голосом.

– Беременность ещё получится. Беречь себя надо, милая.

Сердце Зои бешено заколотилось.

– Спокойствие поможет вам быстрее прийти в себя. Мне нужен адрес ваших родных, сообщу им, что вы здесь. Представьтесь, пожалуйста.

Но Зоя не слышала, что говорил ей доктор. У неё в голове всё гудело. То был слышен детский плач, то раскаты грома, то чей-то громкий крик, больше похожий на рёв зверя.

Она смотрела в потолок обезумевшими глазами.

– Как вас зовут, – услышала Зоя откуда-то издалека.

– Зоя, – прошептала она. – Зоя Кирьянова. Левандовски.

– Левандовски? – произнёс доктор удивлённо. – Вы родственница Густава Левандовски?

Девушка с усилием вспомнила, кто такой Густав и кивнула:

– Я жена Янека, его сына.

– Да милочка моя! – воскликнул доктор. – Я ему жизнью обязан, царство небесное, хорошим был человеком. Глаша!

Тотчас к нему подошла девушка в смешном белом чепчике.

– Перевезите пациентку в мой кабинет. Кормите из моей кухни, – и обратился к Зое. – Я сообщу родственникам.

Когда доктор ушёл, Зоя положила руку на свой живот. Погладила его, потекли слёзы.

– Янек, любимый мой, прости, – шептала она.

– Ну что же вы слезами заливаетесь? – запричитала Глаша. – Если Иван Фёдорович надежду дал, то всё так и будет. Ещё никого он не переселял в свой кабинет, вы первая такая особенная.

Зоя не слушала Глашу, она ругала себя за то, что отвергала Янека. Её сердце сжималось от боли.

Хотелось встать с больничной койки, убежать отсюда, найти Янека, обнять, молить о прощении. И никогда, больше никогда не отталкивать его от себя. Зое было страшно думать, как Янек отнесётся к тому, что не будет у них малыша.

Когда Глаша перевезла Зою в кабинет доктора и вышла, девушка приподнялась, спустилась с койки. Ноги дрожали, всё плыло перед глазами, она сделала шаг к двери. В это время в кабинет вошёл доктор.

– Что же вы делаете? – воскликнул он. – Марш на место, нужно сил набраться, отлежаться.

Зоя шагнула назад, почти рухнула на кровать. Почувствовала в теле сильнейшую усталость.

– Муж ваш, милочка, на карантине. Сюда его не пущу и вам не советую видеться с ним как минимум две декады. Но не беспокойтесь, я о вас позабочусь.

Записку вашему отцу я тоже передал. Так что если он изъявит желание, то навестит вас в особом порядке. Родственникам я разрешаю навещать вас круглосуточно. Кто бы мог подумать, что я буду спасать невестку самого Густава Левандовски? Это такая дань его памяти! – причитал доктор.

После того как доктор выговорился, Зоя спросила:

– Янек заболел?

– Нет-нет, он пока здоров, его матушка и её подопечная больны корью. Состояние обеих тяжёлое. Ваш муж ухаживает за ними. Я взял эту семью под контроль. Вы поймите, это большая честь для меня. Для семьи Густава я сделаю всё, что в моих силах. Вы можете написать мужу письмо с объяснениями. Поверьте, мне не хочется сообщать такие новости самому. Обязательно напишите мужу, вы нескоро увидитесь и неправильно держать его в неведении.

– Когда мне можно уйти отсюда? – спросила Зоя.

– Не меньше пяти дней вам придётся побыть здесь, и далее я не буду советовать вам сразу бежать к мужу, ваше ослабленное здоровье может подвести вас в любую минуту. А корь – коварная штука. Лучше потерпите, и тогда всё будет хорошо. Знаете, Зоя, любая разлука всегда на пользу. Вам это в первую очередь будет на пользу, – ответил доктор. – А пока я вынужден оставить вас. Обед принесут по расписанию. Надеюсь, в моём кабинете вы отдохнёте лучше, чем в общей палате. Вам будут приносить еду из моей столовой. Это пока всё, что я могу сделать для вас.

Когда доктор ушёл, Зое стало казаться, что это просто страшный сон, он вот-вот закончится, и всё вернётся на свои места.

Но сон не проходил. Зоя пролежала, не сомкнув глаз до вечера и всю ночь. Отвлекалась только на обед и ужин. А утром в кабинет врача влетел Григорий Филиппович.

* * *

Матильда выбежала из комнаты, в которой лежал Макар. Её сердце выпрыгивало из груди.

– Как же так? Что же я делаю? Он попросил меня остаться, а я не могу…

Хотела было выйти на улицу, но не получилось даже сдвинуться с места. Ей казалось, что всё вокруг шепчет: «Не уходи, останься со мной…»

Ватными ногами Матильда направилась к двери, открыла её и медленно подошла к Макару.

Только-только начинало светать. Макар не спал. Не сводил с Матильды глаз.

– Если бы я был здоров, – прошептал он, – я не просил бы тебя оставаться. Всё очень просто: без слов схватил бы тебя, прижал к себе и не отпускал никогда.

– Если бы ты был здоров, – прошептала Матильда, – тебя не было бы здесь давно.

– Так может быть всё дело в твоих чарах? Ты хочешь, чтобы я лежал тут вечно? – произнёс Макар.

Матильда обиженно поджала губы.

– В твоём сердце живёт любовь к другой женщине. Я не знаю, кто крепко связал твои ноги: Лея или Таисия. Но в моём сердце теплится надежда только на хорошее. Тебя погубила зависть и желание. Твоё любовное помешательство должно было привести тебя к смерти. И теперь я знаю, почему ты оказался у меня. Бог выбрал меня для твоего спасения.

– Ну так спаси меня, я же не железный! Моя беспомощность только на руку тебе. Ты думаешь, я не чувствую любовь в твоих прикосновениях? Да твои руки обжигают меня, смотри, я весь в ожогах.

Макар скинул с себя одеяло.

Матильда не раз видела его обнажённым. Но сейчас ей показалось, что она видит его таким впервые.

Макар не сводил с неё глаз. Их взгляды встретились.

– Ну же, – прошептал он и протянул руку.

Матильда сделала шаг назад, но Макару удалось коснуться её руки. Всё тело пронзило чем-то острым. Она сделала ещё один шаг назад.

Макар тяжело вздохнул.

– Не думал я, что окажусь в таком положении. Матильда, нам с тобой обоим этого не хватает. Не уходи.

Макар продолжал тянуть руку. Женщина, как заворожённая, всё-таки подошла ближе. Юноше удалось взять её руку в свою.

Он потянул её ближе к себе. Матильда села рядом с ним. Провела пальцами по губам Макара. Он нежно поцеловал их.

– Не бросай меня одного, – прошептал Макар. – Я хочу поцеловать тебя.

Матильда наклонилась и коснулась своими губами губ Макара.

Она даже не заметила, как оказалась лежащей рядом с ним. Поцелуи, слёзы, горячее дыхание – всё смешалось в её сознании.

Тело стало чем-то единым целым с телом Макара. И всё остальное было уже неважно. Матильда впервые в жизни любила по-настоящему.

Конец первого тома.

Content

Зоя
Том первый
Анна Юрьевна Приходько

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17