Гайя Алексия

Обретенная любовь

© 2017, Gaïa Alexia – Tous droits réservés

© 2017, La Condamine – 34–36, rue La Pérouse 75116 Paris

© Бернштейн О., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Все права защищены. Текст книги не может быть скопирован (в том числе частично) и воспроизведен в любом виде без письменного разрешения автора.

Данная книга основана на художественном вымысле. Имена, характеры, профессии, места, события или происшествия являются продуктом творческой фантазии автора. Все совпадения с реальными персонажами (живыми или мертвыми) случайны.

Пролог

– Мистер Тиган Доу…

Этот голос возвращает меня на несколько месяцев назад, на неудобную скамью в зале суда, когда я едва не оказался в тюрьме. Передо мной все та же судья, и у нее все такой же удивленный вид. Я могу почти слово в слово предположить, что она мне сейчас скажет. «Как жаль вновь видеть вас в подобной ситуации…»

Сколько раз я уже слышал всю эту чепуху? Но все же сегодня все иначе. Ее «молоточек» не отправит меня в исправительный центр и не назначит мне еще один год условного заключения. Наручники на моих руках реальны, как и нависшая надо мной угроза. В прошлую нашу встречу она четко дала мне это понять: на этот раз меня точно посадят.

Когда я смотрю на ее расстроенную физиономию, возникает чувство, будто меня уже приговорили. Моя свобода закончилась три дня назад: я очнулся здесь, коридоры, словно сторожевой пес, круглосуточно патрулирует дежурный коп, а медсестры избегают моих взглядов. Но не судья. Она смотрит прямо мне в глаза с такой же злостью, как и моя львица в нашу первую встречу.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не встречаться с ней взглядом. Очевидно, сквозь эти жалюзи я проскользнуть не смогу. Судья вздыхает. А у меня нет никакого желания выслушивать ее никчемные нравоучения о том, как я упустил данный мне шанс, ведь я – это я, и всегда останусь собой. Я уже много раз проговорил про себя все, что она могла бы мне сказать. Я прекрасно знал о последствиях своих действий и не жалею ни о чем.

– Мистер Доу, ваше молчание ничего не изменит.

Оставь меня в покое! Меня вот-вот накроет буря эмоций, но только не перед ней! Я молча терплю и пытаюсь отдышаться. Единственное, чего я хочу – это чтобы она исчезла, как исчезают остатки моей надежды на освобождение.

– Я не могу найти слов, чтобы описать, насколько я разочарована, что вы оказались в этой ситуации. Я всегда была убеждена, что, несмотря на все ваши злоключения, вы сможете все преодолеть. – Она вздыхает и садится на стул напротив меня.

Судья словно ждет ответа, хотя понимает, что его не последует. Она ведь знает мое досье наизусть. И молчит. Специально, чтобы надавить на меня?

– Несмотря на предоставленные следователем улики, я не могу поверить, что вы способны на такое. Что же произошло, мистер Доу? Почему случайный дилер из Куинса пытается изнасиловать девушку в раздевалке лицея и избивает ее товарищей?

Если ты так хорошо меня знаешь, ответь сама! Ком застревает в горле и мешает мне дышать. Мысли о Елене причиняют дикую боль. Я смотрю на судью в упор. Я надеялся прочитать в ее лице ненависть, но ее там нет, и от этого становится еще тяжелее. Мне не нужна ее жалость. Уж лучше сдохнуть.

– Расследование должно идти своим чередом, и вскоре мы встретимся в зале суда. Но сегодня я приехала сюда к вам для того, чтобы дать совет: не молчите, Тиган, начните говорить! Это ваш единственный шанс.

Серьезно? Говорить? А не пойти ли ей?!

– Или напишите – неважно. Главное, изложите свою версию событий. Докажите мне, что в вас осталась хоть крупица от того человека, которому я дала возможность выпутаться. Теперь только вы сами можете себя спасти.

Она ошибается. Елена мне поможет. Ведь она – все, что у меня есть, моя львица. Она расскажет, как все было.

– Елена Хиллз сейчас не в состоянии давать показания, а все остальные свидетельствуют против вас. Вы остались один, Тиган.

Моя львица не в состоянии разговаривать… Значит все, что я сделал, было напрасно? Они ее все-таки сломали… Надо было их убить.

Не получив ответа, судья встает и замирает на секунду. Я снова отвожу взгляд.

– Я сделала все от меня зависящее, чтобы вы не попали в Райкерс. Теперь ваш ход, мистер Доу.

Она выходит и закрывает за собой дверь, а у меня перехватывает дыхание. Мне срочно нужно покурить. Рядом со мной пищит какой-то агрегат, и мне кажется, этот звук меня сейчас задушит.

Моя раненая львица не может говорить… Райкерс…

Глава 1

Тиг

Тогда

– Тиг…

Елена водит ногтями по моей груди, и это до дрожи приятно. Не знаю, как ей удается, практически ничего не делая, пробуждать во мне столько всего.

Она продолжает. Я улыбаюсь, не хочу открывать глаза, не хочу просыпаться. Так здорово здесь, вдали от всех проблем. Этой ночью нет никаких кошмаров. Меня от них охраняет моя львица, присматривая за мной, словно хищник за своей территорией.

– Тиг… – вновь шепчет она.

Я хихикаю, как девственник, когда ее обжигающая ладонь оказывается под одеялом. Как обычно, пальцы останавливаются у резинки моих трусов. Интересно, если бы я спал голышом, она спустилась бы ниже и обхватила бы меня всей ладонью? Вряд ли. Она предпочитает медленный разогрев: ждет, пока я не начну кипеть от возбуждения. Елена доводит меня до предела и заставляет взять дело в свои руки: ей нравится, когда я у руля. Хотя мне кажется, она просто кайфует от осознания того, что я не могу ей противостоять. Я так сильно ее хочу – это придает ей уверенности в себе. Заслужить ее доверие непросто, но когда она видит, что я обезумел от желания, то понимает, что я не играю с ее чувствами. Ведь после изнасилования в лицее и нападения придурка, которого я в конце концов заставил поплатиться за это, она постоянно сомневается.

Она зовет меня по имени, но я не хочу открывать глаза. Первое, что я желаю увидеть после пробуждения, – Елену, тонущую в удовольствии, а не идеально белый потолок ее чертовой комнаты.

Она прислала мне сообщение посреди ночи и попросила зайти к ней. Обожаю, когда она так делает. Самое сложное – тихонько проскользнуть в ее комнату через смежную ванную так, чтобы ее отец ничего не услышал. Он меня предупреждал: «Не смей даже пальцем притронуться к моей девочке». Он не может знать наверняка, но, конечно же, подозревает, что между нами что-то происходит. Это видно по тому, как он на меня смотрит. Поэтому мне приходится включить режим кролика-ниндзя, чтобы просочиться в постель Елены незамеченным.

О, черт!

Она вновь медленно проводит ногтями вдоль резинки трусов. Это возбуждает настолько, что мышцы невольно напрягаются. Я больше не могу сдерживаться.

Все еще зажмурившись, я резко отбрасываю одеяло и оказываюсь сверху, вклинившись между ее голых ног. После того как мы впервые занялись сексом, я несколько дней бился над тем, чтобы она перестала спать завернутой в три слоя шмотья, и не жалею об этом.

Она смеется. Вот с каких звуков нужно начинать день. Хотя нет, ее стоны – на первом месте.

Я прижимаюсь носом к ее шее и вдыхаю полной грудью. Хочу всегда помнить этот запах и просыпаться с ним каждое утро.

– Открой глаза.

– Не-а…

Елена опять смеется. Знает, почему я отказываюсь. Она знает, что по утрам я хочу видеть только, как она кончает. Ее руки царапают мою спину, а губы впиваются в шею. Я непроизвольно прижимаюсь к ней бедрами, и ей приходится сильнее сжать ноги вокруг моей талии. Она такая горячая, от простыни исходит ее аромат. Кажется, я плотно подсел на этот наркотический запах и вряд ли теперь смогу обходиться без него.

– Мы опоздаем на занятия…

Да и к черту их! Мы не покинем эту кровать, пока я не увижу, как она тонет в удовольствии.

Я прижимаюсь еще сильнее, и она стонет. Черт, она стонет! Обожаю такие моменты. Она кусается, совсем как львица, которая грозится проглотить меня целиком, – моя очередь стонать от удовольствия. Я слегка отстраняюсь и пускаю в ход руки.

Как только мои забитые татуировками пальцы проникают в нее, она притягивает меня к себе: не хочет, чтобы я смотрел, ее смущает собственное возбуждение. Я открою глаза только после того, как она закроет свои от наслаждения. Она закусывает нижнюю губу. Хочу каждое утро видеть ее такой, ощущать ее такой.

Я не спешу, Елена не любит спешку. Моя львица смакует ощущения, и это сводит с ума: возбуждение и разочарование смешиваются в один ноющий ком. Я позволяю ей думать, будто я главный, но это совсем не так: я здесь только ради нее, получаю удовольствие только вместе с ней.

– О, Тиг… Черт, погоди, я сейчас…

Я ускоряюсь, не дав ей договорить. Мои пальцы скользят вперед и назад по горячей и влажной поверхности. Она вонзает ногти мне в спину, веки плотно сомкнуты, брови нахмурены. Она на самом краю пропасти, я знаю, она вот-вот кончит и потом наверняка расстроится, что я довел ее до оргазма, сам оставшись без ничего. Но я так люблю видеть ее… подчиненной моей власти.

– Мм! Тиг!

Елена больше не может сопротивляться. Через пару секунд она застонет, возможно, даже вцепится в меня, лишь бы не закричать и не выдать нас. Представляю себе, сколько шума поднял бы ее отец, если бы нагрянул прямо сейчас. Я молюсь на кодовый замок, охраняющий вход в ее комнату, и задвижку на двери в ванной. Хотя в целом здесь и сейчас мне плевать на Дэниэла, а вот Елене нет.

Я ускоряюсь, мой большой палец нащупывает идеальное место, и я… Проклятье! Она что есть силы сжимает свои ноги, и мой член упирается в руку, не позволяя ей двигаться дальше. Черт, она вся влажная, это ощущается даже сквозь ткань трусов.

– Не двигайся, иначе я опять… – начинает говорить она.

О, моя львица, если ты думаешь, что я тебя послушаюсь, то сильно ошибаешься!

Я снова начинаю двигать рукой, прямо рядом с членом, и от этого получаю свою толику удовольствия. Она вся превращается в стон! Мое имя срывается с ее губ, она с дикой силой сжимает меня своими ногами. Мой член давит прямо на нужную точку, и она кончает. Конечно же, как я и предполагал, она кусает меня за шею и обхватывает руками, прижимая к себе.

Она прячется от моих глаз, но ощущать это напряжение и трепет, слышать, как у нее перехватывает дыхание из-за меня, – это лучшее из всего, что можно вообразить. Мой член зажат так, что мне тоже приятно. Не настолько, чтобы кончить, но достаточно, чтобы насладиться моментом.

Когда ее тело, наконец, расслабляется, я достаю свои пальцы из рая и отстраняюсь, чтобы лучше ее рассмотреть. Елена пытается отдышаться с закрытыми глазами, а потом смотрит на меня так, как всегда смотрит после оргазма.

– Извращенец, – выдыхает она.

Я взрываюсь от смеха. Какая дикость! От моих конвульсий член разворачивается прямо в ее сторону. Приходится взять себя в руки. Черт, я на грани ядерного взрыва. А она еще будет весь день попадаться мне на глаза… Мне уже надоело возбуждаться, куда бы я ни пошел, но ее забавляет, когда я стараюсь чем-то прикрыть свой бесконечный стояк после того, как она меня заведет. Впрочем, в чем-то она права: надо быть извращенцем, чтобы любить такие игры.

– Серьезно? – парирую я.

Она смеется, обнимает меня, а затем морщится.

– Мм, кажется, кому-то не помешает почистить зубы, – говорит она с наглой улыбкой.

Да, моя львица, даже у кроликов воняет изо рта по утрам.

Я сажусь, оставив ее утопать в матрасе. Она бросает взгляд на выпуклость в моих трусах. Член дрожит от разочарования. Если бы мог говорить, он бы точно послал нас далеко и надолго.

Как всегда, Елена смущается и отводит взгляд. Я знаю ее следующие слова: как это ужасно, что мы уже два дня без презервативов, и что она бы очень хотела прикоснуться ко мне, но не может. Чтобы не слышать этого и не видеть слезинки в уголках ее глаз, я ее обнимаю, а затем вылезаю из постели.

– Вставай, моя львица, сегодня забьем на занятия, – бросаю я по пути в ванную.

– Как это? С ума сошел? Мой отец…

– Вышвырнет меня на улицу, если услышит, что я нахожусь в твоей комнате в такую рань. И он меня убьет, если ты залетишь!

Тишина. Я пытаюсь отлить, не кончив. Обычно у меня это получается несколько раз в день, так что пора уже внести меня в книгу рекордов.

– Мы же не будем весь день покупать презервативы… – цедит она сквозь зубы из своей комнаты.

Елена не спешит присоединяться ко мне в ванной. Видимо, и в душ я сегодня пойду один…

– Покупать – нет, зато опустошать коробку – да, детка!

– Эй, дружище!

Я вздрагиваю и открываю глаза. Окружающая обстановка бесцеремонно вырывает меня из грез, возвращая к реальности.

– Помоги, парень! Сделай одолжение корешу, шевелись! – горланит кто-то.

Это мне?

Я с трудом привстаю на кровати, чтобы оглядеться. Несколько полицейских сгрудились вокруг соседней доселе пустовавшей койки. Теперь на ней лежит парень с гнилыми зубами.

– Подонок! – вопит он.

Один из копов пытается его уложить и заткнуть пасть. Это та же самая шавка, что охраняет выход из комнаты. Не знаю, зачем его к нам приставили, но даже если его задача – не дать никому выйти или войти, одно понятно наверняка: этот жирдяй больше времени потратил на заигрывание с медсестрами, чем на слежку за мной. В комнату входит очередная девушка в белом халате с чертовски огромным шприцом и, естественно, тоже попадает в поле его зрения. Проклятый коп, это омерзительно! Она делает вид, что не замечает его взгляда, и производит какие-то манипуляции с заключенным.

Наступает тишина, и полицейские сваливают. Новичок искоса смотрит на меня.

– Всех психов в одну комнату сгрудили, – бросает он.

Я отворачиваю голову. Кто из нас здесь больший псих, извращенец?

Я смотрю на свое запястье, прикованное наручниками к чертовой больничной койке. От воспоминаний о произошедшем снова тяжело дышать, точно так же, как и в любой другой проведенный в этом месте день. Почему сегодня приснилось именно это? Чтобы стало еще больнее от осознания того, что я все еще здесь? Или, возможно, мой разум пытается подменить весь этот ужас образом моей львицы? В любом случае реальность всегда возвращается: повсюду кровь, Елена визжит, а у меня в голове крутятся одни и те же слова: «Вы под арестом. Райкерс. Изнасилование».

Глава 2

Елена

Уже несколько дней я валяюсь на больничной койке, но только сейчас у меня получается хорошенько осмотреться. Когда меня привезли, я так бурно реагировала на любые прикосновения, что медсестрам пришлось ввести мне успокоительное. Я долго балансировала на грани сна и отчаяния. Потом меня кололи еще и еще. Наконец, сегодня больше никаких транквилизаторов. Но, несмотря на длительный сон, я ничего не забыла. С каждым пробуждением воспоминания о случившемся возвращаются с новой силой.

Я внимательно осматриваю комнату: полуприкрытые ставни, впускающие совсем немного солнечных лучей, гнетущая тишина; от запаха антисептиков тошнит.

Натянув одеяло до подбородка, я все равно мерзну. Кажется, меня всю поглотили отвращение и страх и я никогда не смогу от них избавиться. Но пусть я вся разбита и с трудом возвращаюсь к реальности, органы чувств работают на все сто: жесткая простынь трется о кожу – очень неприятное ощущение! Зрачкам физически больно от сумрака, и что уж говорить об этой тишине, возвращающей воспоминания, которые мне совершенно не хочется переживать снова.

Не знаю, какой сегодня день. Но очевидно, что его рядом нет и без него мне не прогнать из головы произошедшее. Я снова и снова прокручиваю эту сцену: тот мерзавец, драка, ярость, затем копы повсюду и Тиг в крови. Меня мучают детали: его дрожащие руки закрывают голову, пока в него тычат оружием и кричат; его взгляд, когда он вошел в раздевалку, увидел этого подонка и все понял…

Я кутаюсь в одеяло и закрываю глаза. Но тьма воскрешает в сознании все эти ужасы из раздевалки.

Вдруг за дверью комнаты раздаются шаги. Я поворачиваюсь спиной ко входу. Не переношу, когда на меня смотрят. Меня съедает стыд, который я даже сама себе не могу объяснить, и потому стараюсь полностью закрыться от посторонних и сбежать от реальности.

Дверь тихонько открывается, и я слышу голос отца.

– Нет, она спит, я стараюсь ее не беспокоить.

– Дэниэл, я до сих пор не понимаю, что произошло…

Мое сердце замирает. Мама плачет. Я сжимаю челюсти.

– Я не знаю, но мы должны ее поддерживать, так ведь? – отвечает отец.

– Конечно.

Они ничем не могут помочь. Мне нужен Тиг. Только с ним я могу пережить невыносимое. Однажды он уже это сделал, пару месяцев назад, когда я пряталась в туалете лицея. И, хотя сейчас все гораздо хуже, он ведь сможет помочь мне еще раз, не так ли?

У меня больше нет сил видеться с родителями. Не выношу, когда они наблюдают за мной. Я вспоминаю те дни, когда Тиг не отрывал взгляда от земли, закрывался и выстраивал между нами такую стену, от которой отскакивали любые слова. Кажется, я начинаю его понимать. Я очень хочу быть такой же сильной, как он, уметь, как и он, абстрагироваться от того, что со мной сделали, и от того, что я видела.

– Думаешь, он… – начинает мама с болью в голосе и замолкает.

Мой отец вздыхает.

– Думаешь, Тиган и вправду мог… – нерешительно продолжает она.

– Я не знаю, Энджи.

Слезы прорываются сквозь прикрытые веки и быстро впитываются в ткань подушки. Как они могут хотя бы на секунду допустить мысль, что Тиган способен… Я даже подумать об этом не в состоянии.

Я должна сказать им, что он всего лишь защищал меня и что, если бы я не закричала, убил бы того, кто устроил мне этот ад, но не получается. Как бы я ни старалась, любые попытки рассказать о случившемся заставляют меня переживать все заново. Мой мозг отказывается это делать. И меня повергает в ужас мысль о том, что Джейсон может заявиться в тот момент, когда Тига не будет рядом.

Но я никак не могу объяснить родителям, что Тиган нужен мне как никогда, что человек, которого они приютили в своем доме, вовсе не извращенец, напавший на их дочь, и что их вины здесь нет. Я не могу говорить ни с кем из тех, кто пытается разобраться в произошедшем.

– Энджи, тебе нужно что-то поесть, иначе ты просто свалишься без сил, – говорит отец.

Я слышу, как родители проходят в комнату и тихонько закрывают дверь. Мама подбегает к кровати и склоняется надо мной.

– Привет, дорогая, – шепчет она.

Обычно она целует меня в лоб, но не сегодня. С тех пор как я здесь, она ни разу меня не поцеловала. Через несколько секунд я узнаю запах папиного парфюма.

– Здравствуй, Елена.

Я не двигаюсь и делаю вид, что сплю.

– Энджи, сядь, ты выглядишь очень измотанной. Я найду тебе что-нибудь перекусить, ты вся бледная. Будешь чай?

– Да, спасибо, дорогой.

Раздаются шаги, затем открывается дверь, и шум голосов заполняет комнату.

– Здравствуйте, мистер Хиллз. Мы из «Нью-Йорк Пост», хотим поговорить с вашей дочерью о нападении. Она рассказала следователю, как все было? Все потрясены жестокостью произошедшего, и наши читатели хотят узнать подробности. Ваша дочь знает, что нападавший лежит здесь же, этажом выше? Она не боится, что он снова может напасть?

– Вы в своем уме? Вон! – кричит отец так громко, что я вздрагиваю.

В следующую секунду он громко хлопает дверью. Я съеживаюсь.

– Не обращай внимания, солнышко, папа их всех вышвырнет отсюда, – шепчет мама, пытаясь меня успокоить.

Я неуверенно качаю головой.

Вновь воцаряется тишина. Я не люблю такую тишину, мне больше по душе тишина Тига.

Через какое-то время отец возвращается с едой. Он ставит одну тарелку передо мной, вторую отдает маме. Она просит меня приподняться, но я не могу. Я принюхиваюсь. От запаха йогурта тошнит, и я к нему не притрагиваюсь. Мама говорит, что рада разделить со мной трапезу.

Но мне не дает покоя только одна мысль: Тиг лежит этажом выше.

* * *

Я задремала, но ненадолго: не могу перестать думать о Тиге, он ведь прямо надо мной. Представляю себе, как я прохожу сквозь потолок, сворачиваюсь клубочком в его объятиях, и мне становится легче.

– Елена, милая.

Это мама. Я собираюсь открыть глаза, но… Пожалуй, нет. В других обстоятельствах я бы сразу улыбнулась в ответ, пусть и несколько натянуто, но после того вечера общение с кем бы то ни было превратилось в пытку.

– Елена, сотрудники полиции здесь, они хотят тебя видеть, – добавляет мама.

Что? Я открываю глаза и выпрямляюсь. Сердце бешено колотится, к горлу подкатывает ком.

– Они только хотят задать тебе пару вопросов, ты позволишь? – ласково спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой и натягиваю одеяло повыше. Эти свиньи не защитят меня. Мама вздыхает и придвигает свой стул к кровати.

– Солнышко, я буду рядом, хорошо? Их двое, и они отлично знают свое дело. Они зададут всего пару простых вопросов. Можешь отвечать как угодно – даже кивком головы, если словами не получится.

Я слушаю ее и чувствую, как накатывают слезы. Но, слава богу, я успеваю вовремя взять себя в руки.

– Обещаю, все пройдет быстро, договорились?

– Договорились.

Я говорю сухо и сдержанно, но ей достаточно и этого. Улыбнувшись, мама идет открывать дверь.

Входят двое. Их взгляды останавливаются на мне, и я снова пытаюсь спрятаться за одеялом.

– Здравствуйте, мисс Хиллз, как ваши дела? – спрашивает один из них.

Второй молча кивает мне, и они подходят к кровати. Мужчины такие высокие, что за ними совсем не видно мамы. Я ищу ее глазами. Неужели она вышла? Но нет, она выглядывает из-за их спин с улыбкой.

– У нас к вам есть несколько вопросов, – говорит мне полицейский. – Как вы оказались на той вечеринке?

Пауза. Они оба пристально смотрят на меня. Молчун достает маленький блокнот и ручку.

– Вам понятен вопрос? – вновь обращается ко мне полицейский.

– Да.

Он хмурит брови.

– Ну, так что?

Мама мельком бросает на него взгляд.

– Эм… я… я пошла на вечеринку…

– В котором часу?

Я сглатываю, пытаясь прогнать из головы воспоминания о том вечере.

– Я уже не помню, наверное, где-то в…

– Через какой вход вы вошли? Охранники вас не видели.

– Я…

Я не помню.

– Отвечайте, пожалуйста.

– Я не знаю.

Мой голос звучит еще холоднее. Они стоят слишком близко к кровати. Что им, в конце концов, нужно от меня?

– Опишите, что произошло в раздевалке, когда на вас напали. Когда появились остальные бейсболисты?

Я начинаю мямлить, пытаясь остановить потоки слез, меня захватывают воспоминания о запахах и криках. Об ужасе. Я вся съеживаюсь, поджимая ноги.

– Отвечайте.

– Отстаньте от меня…

Я бормочу сквозь зубы. Я хочу, чтобы они ушли! Мама, пожалуйста, скажи, чтобы они ушли.

– Елена, ты в порядке? – спрашивает она.

Мама кладет мне руку на плечо, и я непроизвольно ее отталкиваю.

– Не трогай меня!

– Как он смог запереть вас в раздевалке?

– Мистер, мне кажется, вам придется зайти чуть позже, моя дочь уста…

– Это расследование, мэм, мы не можем прийти позже, правосудие не ждет, – говорит ей полицейский. – Мисс Хиллз, ответьте на вопросы, и мы уйдем. Как ему удалось запереть вас в раздевалке? Он вас ударил? Угрожал вам? Накачал наркотиками?

– Отстаньте!

Мужчина продолжает что-то говорить, но я прячусь обратно под одеяло. Моя мать встает, а я больше не разбираю, что они говорят. Мне просто нужно, чтобы они все ушли. Здесь слишком много людей. Мне тяжело дышать, я кричу, или мне это только кажется… Тиган, где ты, черт возьми? Ты мне нужен, они слишком близко! Что мне делать, если они подойдут еще ближе?

Я трясу головой, но слышу только шепот Джейсона, он рассказывает, что собирается со мной сделать.

– Прекратите! Не трогайте меня!

– Елена! Позовите врача!

На помощь! Они заперли дверь в раздевалку, здесь только я и они, больше никого! Все начинается заново! Тиган!

– У нее посттравматический шок, нужны транквилизаторы. Быстро!

Меня хватают. Я отбиваюсь. Нет! Это Джейсон! Тиган, помоги! Где ты?

– Елена, это мама, успокойся, я рядом…

– Мама, он здесь! Я боюсь!

Я слышу собственный плач, но не могу остановиться.

– Я здесь… Тише, милая…

Глава 3

Тиг

Я выпрямляюсь в постели. Больно до ужаса. Меня действительно довольно сильно потрепали в этой драке, но им досталось не меньше.

Сосед все не унимается: он привстает и во все горло зовет медсестер. Я закрываю глаза и слушаю, как он заводит свою песню с начала. Черт, я даже уши заткнуть не могу: одна рука все так же пристегнута к кровати. Я пытаюсь приглушить боль, с которой не справилось бы ни одно успокоительное, – просто дышу. Да, дыши, парень… Только это тебе и остается.

Моя жизнь перевернулась с ног на голову: по ночам я вижу приятные сны, зато явь – настоящий кошмар. Решетки на окнах, наручники и какой-то вонючий тип – я как будто уже в тюрьме, а ведь это пока только больничная койка. Солнце очень старается, но ему так и не удается коснуться моей кровати, его лучи тихонько соскальзывают по противоположной стене на потолок и к четырем часам полностью исчезают. Это довольно глупо, но его недосягаемость бесит меня так же сильно, как невозможность видеться с Еленой.

Я ничего (ну, или почти ничего) не знаю о том, что происходит снаружи. Не считая судьи, которая явилась несколько дней назад со своими советами, я вижу только полицейских и медсестер, и никто не хочет рассказать о том, что меня интересует. Копы огрызаются и обращаются со мной, будто я извращенец, готовый в любую минуту наброситься на их детей. А медсестер интересует лишь мое физическое состояние.

Почему Елена ничего не рассказала? Они все твердят, что я – насильник из раздевалки. Почему она не объяснит им, что это не так? Что там говорила эта судья? Что она «не может прояснить ситуацию»? Что это значит?

– Эй, милочка! Угости сигареткой! – горланит сосед.

Я быстро стираю подступающие слезы и смотрю на него. Сосед уже вскочил на ноги, но кровать-то прикручена к полу, а он пристегнут к кровати, так что далеко не уйдет. Этот тип невыносим.

Наконец, появляется медсестра, но близко к нему не подходит, а вместо этого жмет на кнопку. Вваливаются коп-извращенец с напарником. Вдвоем они укладывают его обратно в постель. Паренька сюда перевели из тюрьмы с ножевым или чем-то вроде того. Он мне недавно поведал, что пребывание здесь для него как каникулы. От этой новости со мной случился приступ молчаливой паники. Если это – каникулы, то что же тогда там?

Я резко вдыхаю, пытаясь прогнать вновь накатившие слезы. Дыши, Тиг!

– Мистер Доу?..

Я открываю глаза и хмурюсь. Медсестра ковыряется в агрегате, от писка которого у меня вот-вот взорвется голова.

– У вас еще немного повышено давление, но остальные показатели в норме. Врач сказал, что скоро выпишет вас.

Эта медсестра постоянно со мной разговаривает. Но я прикован к чертовой кровати, поэтому приходится слушать молча. Солис была бы счастлива со мной побеседовать, пока я обездвижен и не могу сбежать. Я закрываю глаза. Солис – одна из двух женщин, о которых я не должен думать, потому что это слишком больно.

Медсестра прикладывает компресс к моей щеке. Я поворачиваю голову так, чтобы она не касалась кожи.

– Слезами вы себя до обезвоживания доведете, – выдает она.

Иди к черту!

Если бы только мог, я вскочил бы с этой кровати, но я не двигаюсь: если начинаю проявлять излишнюю активность, они вливают успокоительные в капельницу, подсоединенную к моей руке. Я стараюсь не пересекаться с ней взглядом. Я уже давно это практикую: избегаю взглядов и мнений.

– Вот потеха! Он все еще хнычет? – вопит сосед.

– Замолчите уже! – отвечает ему сестра.

Она растягивает между нами занавеску, но через нее все так же слышно, как этот придурок меня поносит. Тварь, тебе повезло, что я не могу встать, иначе засунул бы свой кулак тебе в глотку и смотрел бы, как ты задыхаешься!

– Ну, так чего там? Ты изнасиловал какую-то девчонку? Тебя показывали по телевизору, молчун! – продолжает он.

Я сжимаю зубы. Медсестра старается не смотреть на меня. Она, наверное, тоже думает, что я насильник. Вероятно, они все так думают. Я пытаюсь проглотить ком, подкативший к горлу.

– Вам нужно сходить в душ.

Прежде чем я успеваю опомниться, из ниоткуда появляется коп и не глядя отстегивает меня от кровати. Он присматривается к девушке в белом халате. Я же просто делаю то, что мне говорят, не отвлекаясь на все остальное. Шаг, еще один – это вроде плевое дело, но, когда ребра ноют от боли, оно становится чертовым мучением. Дико кружится голова.

Две сестры, появившиеся непонятно откуда, помогают мне дойти до маленькой ванной. Коп провожает нас взглядом, полным ненависти. Можно подумать, они боятся, что я сбегу. Я в таком состоянии, что это физически невозможно. Если бы мне было хоть немного лучше, я бы уже слинял.

Они заводят меня внутрь и оставляют одного. Это первые десять минут за сегодня, когда я не пристегнут к кровати – непередаваемое ощущение.

На стене над умывальником висит небольшое зеркало. С каждым днем у меня все более побитый вид. Синяки сменили цвет на фиолетовый и покрывают большую часть кожи. Несколько швов виднеются на губах, скуле и брови. Я не узнаю себя. Чуть ниже синяки проступают на левом боку, разделяя пополам татуировку, которая тоже вся покрыта гематомами. Ну и посмотрите, во что я превратился… Я так понял, им пришлось вправить мне одно или два ребра. У меня не было выбора, кроме как остаться здесь: кажется, сломанное ребро порвало мне легкое. Я не очень внимательно слушал врача.

Я пресекаю этот поток рассуждений. Голова совершенно отказывается нормально работать, поэтому я стараюсь гнать прочь грустные мысли.

Мне не вернули шмотки, в которых я сюда попал. Сестра сказала, они все были покрыты кровью. Впрочем, я не уверен, что это была моя кровь. Так что раз в день мне выдают чистую рубаху, очень похожую на смирительную.

После душа я одеваюсь. И это пытка, у которой нет названия. Когда я поднимаю руки, у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь протиснуть вторую руку в рукав, и в этот момент распахивается дверь. Вздрагиваю – и от этого тоже больно.

– Чем ты тут занят, насильник? Тебе дали ровно десять минут, – гаркает легавый.

Ублюдок! Если бы я был в состоянии, плюнул бы тебе в лицо! Он с пренебрежением рассматривает мое отражение в зеркале.

– Закругляйся скорее, тебе еще на рентген идти, а мне некогда тут с тобой прохлаждаться!

Твоя работа, кретин, подобно голодному псу, следовать за мной повсюду. Так что времени прохлаждаться со мной у тебя навалом.

Меня быстро усаживают в инвалидное кресло (я мог бы и сам справиться, но медсестра настояла), пристегивают наручниками к подлокотнику, и мы готовы покинуть комнату. А мой психованный сосед все никак не унимается и продолжает вопить.

Глава 4

Елена

Я отодвигаю тарелку: мой аппетит окончательно испорчен. Чувствую, как мама сверлит взглядом мою спину. Я даже не смотрю на нее, но уже знаю, что в этом взгляде: боль, слезы и беспокойство, с которыми я ничего не могу поделать.

– Ты ничего не съела, – произносит она тихо.

– Я не голодна.

Она вздыхает, но не настаивает. После утреннего срыва мама выглядит опустошенной, и я виню в этом себя. Должно быть, я проспала час или два, ведь день, кажется, уже начал клониться к вечеру. А со мной все так же ничего не происходит.

Мама забирает мою тарелку и отставляет подальше. Через мгновение раздается негромкий стук в дверь, и она встает, чтобы ее открыть.

– Смотрите, кого я привел, – говорит отец.

Чев с широкой улыбкой вбегает в комнату и бросается ко мне.

– Елена! Представляешь, я ел французские сэндвичи у тети! У нее даже хлеб не такой, как у нас, и…

– Чев, потише. Не забывай: твоей сестре нездоровится. Не кричи так громко, – просит мама.

– Ой, прости. И еще, я сам сделал настоящий майонез, из яиц… – продолжает он уже шепотом.

Я улыбаюсь, а он продолжает висеть на моей шее. Мне так тебя не хватало, малыш… От одной этой мысли на глаза наворачиваются слезы.

– А чем ты больна? – спрашивает он.

– Она просто больна, – вмешивается отец, пытаясь пресечь бесконечные вопросы моего младшего брата.

Чеви и этого достаточно. Он спрыгивает с кровати и идет к окну, не прекращая болтать. Родители внимательно за мной наблюдают, пытаясь прочесть что-то новое в моем взгляде. Не знаю, чего они ожидают от меня, но это неприятно, так что я отворачиваюсь.

– Ты… Я подумала, можно немного прогуляться по больничному двору. Погода хорошая, а Чеви столько всего хотел тебе рассказать, – нерешительно предлагает мама.

Дьявол! Я сглатываю. Прогуляться? Нет уж, ни за что! Там наверняка полно народу.

– Что-то мне не хочется, – цежу я сквозь зубы, отводя взгляд.

– Ладно, ничего страшного. Мы выйдем сами, а ты немного отдохни. Мы вернемся позже, – говорит отец.

Спустя две минуты в комнате воцаряется тишина и спокойствие. Я кутаюсь в одеяло, но никак не могу сомкнуть глаз. Я не чувствую усталости. Меня уничтожили морально, а это не излечить обычным сном. Мои мысли блуждают и, наконец, оседают в воспоминаниях.

Это правда: у меня не получается ничего рассказать о случившемся, но как мои родители могут сомневаться в Тигане? Я знаю, что папа серьезно задумался о наших взаимоотношениях после того случая, когда Тиг чуть не сошел с ума от ночного кошмара, и я была уверена – он понял, что нас с ним связывает. Хотя, с другой стороны, отцу всегда было трудно признавать очевидное…

* * *

Тогда

Я вхожу в кухню. У мамы странное выражение лица, хотя обычно она всегда улыбается. Надеюсь, у нее не случилось рецидива после рака. Сейчас у нее ремиссия, и я больше никогда не хочу видеть ее такой слабой, какой она была в самый критический момент. Она, наконец, меня замечает.

– Как дела? – спрашиваю я с волнением.

– Твой отец вне себя, – запросто отвечает она.

Слава богу! Значит, в ближайшем будущем кризисов не предвидится. Отец расстроен? Придумал бы что-нибудь новенькое, в конце концов! Он, конечно же, будет надрываться из-за какой-нибудь ерунды, а я не найду в себе сил сохранять спокойствие.

– У вас с Тигом есть минут пятнадцать. Наказание будет суровым.

У нас с Тигом? На этой неделе мы не пропустили ни одного занятия. Что он там себе еще придумал?

– Наказание? Мы же не Чеви, позволь напомнить! И потом, мы ничего не сделали.

Она пристально смотрит на меня. Я останавливаюсь у холодильника. Я хочу есть. Этим утром все иначе, все изменилось благодаря Тигу. Не могу с уверенностью сказать, что я теперь другая, но такое ощущение, что я сильнее, чем когда-либо. И это случилось только благодаря ему.

– Ничего не сделали? Ты уверена? – спрашивает мама, улыбаясь краешком рта.

Я замираю. Черт, надеюсь, она не имеет в виду…

– Если тебе нужно с кем-то поговорить… или ищешь совета, ты всегда знаешь, где меня найти, дорогая. Вне зависимости от того, что там себе думает твой отец! Ты взрослеешь, невозможно все время ограничивать себя… И, если ты хочешь, ну, я не знаю, выпить какие-нибудь таблетки, отправь мне сообщение, – добавляет она шепотом.

Так, ее поведение, мягко говоря, очень странное. Неужели она что-то знает? Как такое возможно? Мы с Тигом всегда так осторожны. Не может быть.

– Елена! – кричит отец.

Я хмурюсь, когда он врывается в кухню. Он и в самом деле в бешенстве.

– Ты можешь мне объяснить, что это такое? – Он трясет передо мной трусами Тига.

Точно, он был в них, когда заходил в мою комнату вчера ночью. Должно быть, мы забыли их на полу у кровати. О, черт меня побери! И, кстати, трясти ими над столом с завтраком омерзительно!

Я чувствую, как по телу поднимается жар, от стыда даже дышать тяжело. Думаю, мое лицо сейчас все пунцовое, словно его только что достали из печи. Елена, ты труп. Ты должна срочно придумать объяснение, если не хочешь, чтобы Тиган сыграл в ящик.

– Могу ли я узнать, почему на меня кричат из-за каких-то грязных трусов? Поднимись двумя этажами выше и спроси, там должны знать! – Я делаю вид, будто я ни при чем.

– Там – это в смысле в твоей комнате, у кровати? Объясни-ка мне, что он там делал со своими трусами? А не то я этого мелкого ублюдка…

– Дэниэл, следи за языком! – поправляет его мама.

И они еще удивляются, почему я так люблю некультурно выражаться. Яблоко от яблони…

Мама, кажется, совсем не удивлена услышанному. Она улыбается и подмигивает, когда мы встречаемся взглядами.

Я пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы не умереть от стыда. Последние несколько месяцев с отцом стало крайне тяжело общаться. Как в таких условиях объяснить ему, что я влюбилась в сироту, которого он принял в нашу семью?

Идея! Слава богу!

– Как тебе такое объяснение: я разбирала корзину с грязным бельем из ванной комнаты, и они выпали где-то по пути. Но, конечно же, ты сразу навоображал себе черт знает что.

Я могла бы сказать ему правду: что я занимаюсь сексом с Тиганом и что он ничего не сможет с этим поделать. Но что-то мне мешает. Возможно, кто-то из нас к этому не готов. Возможно, даже мы оба не готовы. Я, наверное, вовсе разучилась разговаривать с отцом. Даже не знаю, когда это началось. Он отказывается что-либо понимать, не хочет видеть дальше своего носа, и у меня не выходит объяснить ему, что он делает не так. К счастью, маме обычно удается выступать между нами в роли переводчика.

– Елена, твой отец просто в шоке от того, что он сам себе придумал. Ему нужно немного успокоиться, – уверенно говорит она.

– Нет, я не успокоюсь! Неважно, как они там оказались! – Мои объяснения его явно не убедили. – С сегодняшнего дня Тиган переезжает вниз.

Нет! Не смей отнимать его у меня! Тиган мне нужен. Без него мне плохо.

Я реагирую молниеносно. Я вовсе не горжусь тем, что играю на папиных чувствах, но отказаться от ночей в объятиях Тига выше моих сил.

– Серьезно? – парирую я. – Ты выставишь Тига из его комнаты из-за приступа непонятно откуда взявшейся паранойи? Ты не забыл, что речь идет о сироте, которого всю жизнь мотало из семьи в семью?

Отец расстрелял бы меня своим взглядом, если бы мог. Я уже собираюсь продолжить свою тираду, как вдруг осекаюсь. В проеме кухонной двери появляется Тиган. Он зол. Как всегда по утрам, он опускает глаза и делает вид, будто никого не замечает, но я уверена, что он прекрасно слышал мои слова про сироту.

Он входит на кухню, словно привидение. Мы молчим. Не поднимая глаз, Тиг толкает меня плечом, чтобы добраться до холодильника. Бутылки, стоящие в дверце, звенят. Он достает одно пиво и резко закрывает холодильник.

Пиво? С ума сошел? Нам выходить на занятия через десять минут!

Мы переглядываемся с родителями – они выглядят такими же ошарашенными, как и я. Тиг проходит мимо, я хватаю его за рукав. Он явно не в духе: вырывает руку, даже не остановившись, и не смотрит мне в глаза. Это совсем не хорошо. Ненавижу, когда он такой.

– Что это ты делаешь? – спрашиваю я. – Нам еще на занятия, а ты пиво собрался пить?

Он сжимает челюсть. На нем мои любимые джинсы и толстовка с черным капюшоном. Его татуировки выглядывают из-за воротника. Никогда не видела ничего более сексуального: они будто предлагают снять с него одежду, чтобы увидеть остальное. Тиг оставляет меня без ответа и исчезает. Мы слышим, как открывается и закрывается входная дверь. Тишина.

– Сейчас 8:10 утра, Елена, а твой бедненький «сиротка» собирается напиться, – произносит отец.

– Она-то в этом не виновата, Дэн, – вмешивается мама.

Она права. Но и папа тоже прав, и мне невыносимо это признавать. Я оставляю идею с завтраком и собираюсь догонять Тига.

– Подожди, Елена, возьми на случай, если проголодаетесь… Ну, и к пиву, – говорит мама.

Она протягивает мне бумажный пакет с едой. Я хватаю его по пути и выхожу. Отец провожает меня мрачным взглядом.

Тиг стоит на улице и курит. Не знаю, чем он меня так расстроил. Возможно, я слишком близко к сердцу принимаю его переживания и потому не могу ясно мыслить.

Я вывожу машину, он тушит сигарету и молча садится на пассажирское сиденье, даже не взглянув в мою сторону.

Немного проехав, я решаюсь спросить:

– Ты слышал наш разговор?

Он молчит. Эта давящая тишина практически душит. Тишина. Автор Тиган Доу. Считай, название книги.

Я включаю музыку. Он так и не открыл свое пиво, просто держит его в руках.

– Останови здесь.

Я вздрагиваю. Он вообще обычно мало говорит, а по утрам и того меньше. Тиг указывает на остановку, от которой только что отошел автобус. Я мельком смотрю на него и паркую авто. Он берет бумажный пакет, пиво и выходит из машины. Что он делает? Просто уходит? Он же не может вот так без причин взять и прогулять занятия!

Я наблюдаю в зеркало заднего вида, как Тиган обходит машину и переходит на противоположную сторону улицы. Он идет прямиком к бездомному, который живет тут уже несколько недель. Этот старик до сих пор здесь, сидит все на том же месте. Тиг приседает рядом с ним на корточки, отдает ему пиво, наш завтрак и пачку сигарет. Они обмениваются парой слов, а потом Тиг сразу возвращается в машину.

Наконец он поднимает на меня взгляд: смотрит своими серыми глазами так, словно не замечал меня до этого момента, и прикладывает два пальца к губам. Конечно, у тебя же больше нет сигарет, недотепа, я поняла.

– Нет времени ехать покупать новую пачку – опоздаем, а я не хочу сегодня оставаться после занятий.

Подняв брови, он внимательно смотрит на меня, а затем вскидывает руки.

– Ага, нас оставят после уроков за опоздание даже несмотря на то, что мой отец – директор, – парирую я.

Он закатывает глаза и отрицательно качает головой. Мама как-то спрашивала, как у меня получается так хорошо его понимать. Я и сама не знаю, но с ним мне вообще все кажется простым.

* * *

Я щурюсь, лежа на больничной кровати. Теперь так просто уже никогда не будет. И опять погружаюсь в воспоминания.

Я смотрю на свою тарелку без особого аппетита. Всякий раз, когда я пытаюсь поесть, меня накрывает волна отвращения, а сегодня еще сильнее, чем обычно. Джейсон сидит лицом ко мне через несколько столов. Он все время поглядывает на меня через спину Тига. От этого тошнит. Телефон вибрирует в руке. Опять сообщение от Джейсона? Дьявол, дьявол, дьявол.

«Чего такая бледная?»

Нет, это, наконец, проснулся Тиган. Он все утро кажется рассерженным. Я тут же отвечаю, что просто устала. Он присылает еще одно сообщение:

«Неправда, кого ты там высматриваешь за моей спиной? Елена, я сейчас устрою истерику».

Я сглатываю и заставляю себя отвести взгляд от своего мучителя. Молчу. Тиг ждет несколько секунд, а потом резко поворачивается, как раз в тот момент, когда Джейсон и его подельники встают из-за стола. Тиг обводит их взглядом, а потом вновь смотрит на меня.

– Он там?

– Нет, – вру я.

Я опускаю взгляд обратно в свою тарелку. Тиг вдруг пинает меня под столом. Больно! Я пинаю его в ответ, а он смеется. Ему всегда смешно, когда я злюсь.

– Давай-давай, смейся. Больше никакого совместного душа.

– Ты серьезно? Ну ты чего, детка…

Я ухмыляюсь. Люблю, когда он меня так называет. Еще мне нравится, когда он забывает о своих проблемах и начинает разговаривать со мной так, словно, кроме нас, больше никого не существует.

– Конечно, серьезно.

Он хмурится и глядит на свою промежность. Нет! Только не говори, что ты опять…

– Дрянная девчонка, – вздыхает он.

Я взрываюсь от хохота так громко, что нас замечают девочки за столиком Софи. Они наблюдают за нами с ревностью. Они бы очень хотели, чтобы Тиг не отрывал от них взгляда и разговаривал только с ними, но нет: он предпочитает меня. Как же здорово, наконец, смотреть на них свысока. Колесо вращается. Они годами не обращали на меня внимания, потому что я была слишком толстая и никому не нравилась. А теперь Тиган Доу, мечта всех девчонок лицея, сидит напротив меня и переплетает под столом свои ноги с моими, словно боится, что я вот-вот убегу. Я думаю, он даже не подозревает, насколько популярен, и это мне нравится в нем больше всего. Он видит только меня, а на остальных ему наплевать.

Глава 5

Тиг

Наручник клацает о поручень инвалидного кресла. Копу, кажется, очень нравится то, чем он занимается. Он смотрит на меня сверху вниз, ухмыляется и разворачивается к выходу. Медсестра обходит меня сбоку и берется за ручки, собираясь толкать кресло. Я опускаю голову, и мы покидаем комнату.

Я не вижу большей части того, что происходит вокруг: впереди – спина полицейского. Да и то, что долетает до моего слуха, подтверждает: лучше избегать все эти тупые презрительные взгляды.

Мы проезжаем дальше, и, наконец, коридор пустеет. Я смотрю на кеды легавого. Он разговаривает с девушкой, которая катит мою коляску.

– И как давно вы тут работаете? – спрашивает он.

Скажи ей прямо, чего ты от нее хочешь, это сэкономит тебе уйму времени, придурок!

– В следующем месяце будет двенадцать лет.

– Двенадцать? Вы, наверное, уже привыкли таскать за собой таких вот подонков, – произносит он.

Я не шевелюсь, но это стоит мне таких усилий, что перехватывает дыхание. Кажется, она это замечает и молчит в ответ.

Вновь воцаряется тишина. Я разжимаю кулаки и поднимаю голову. В окно виден огромный парк. Медсестра тормозит. Эта остановка позволяет мне разглядеть людей, прогуливающихся внизу. Несколько семей, разбегающаяся ребятня и старушка с собакой. Они все находятся в миллионе световых лет от моих проблем. Длиннющий коридор передо мной похож на всю мою жизнь: никак не могу рассмотреть, где он заканчивается. Я прикрываю глаза и борюсь с желанием разреветься, как ребенок.

– Вы курите? Может, оставим его в рентгенологии и покурим? – произносит коп позади меня.

Я вновь ловлю нить разговора у себя за спиной. Медсестра хихикает, я слышу, как открываются двери лифта. Кресло трогается с места, унося меня прочь от окна как раз в тот момент, когда я замечаю знакомого малыша, пробегающего между двумя ручьями. Дьявол, подождите! Кажется, это был Чеви. Я пытаюсь разглядеть его еще раз, но коп разворачивает кресло, и мы въезжаем в кабину лифта.

Что он здесь делает? Должно быть, глаза меня обманули. Я обознался, точно. Двери закрываются прямо передо мной. Позади эти двое все еще продолжают флиртовать.

– Может, лучше сейчас сходим? Я вообще-то должна присутствовать при рентгене, там понадобится моя помощь, – поясняет сестра.

– Да, давайте сейчас. Он вряд ли решит удрать, пока мы выкурим одну сигаретку, не так ли? – хорохорится он, обращаясь ко мне.

Коп хлопает меня по плечу. Вот кретин. Ребра пронзает боль, но я не подаю вида.

– Поверьте, он едва ли может ходить без поддержки…

Медсестра выглядит смущенной. Если бы я был на твоем месте и со мной заигрывал такой тип, я послал бы его куда подальше без лишних слов.

Они наконец-то договариваются, и мы выходим из лифта.

Спустя несколько коридоров, пройдя через большие автоматические двери, мы оказываемся на улице, на входе в парк, который я только что разглядывал сверху. Черт, как же здорово увидеть солнце! Пусть оно и не греет, это все равно приятно.

Медсестра с копом отходят на несколько метров и прикуривают. Я встречаюсь с ней взглядом, и она возвращается обратно ко мне.

– Вы курите?

Я молча продолжаю смотреть на нее. Девушка достает еще одну сигарету и протягивает мне. Когда пламя зажигалки касается табака, я воскресаю. Она отворачивается и оставляет меня наедине с этим наслаждением. Я делаю самую долгую и глубокую затяжку в своей жизни. Я не курил уже несколько дней, потому вдыхаю так сильно, что закашливаюсь, но, дьявол, какой же это кайф. Я докурю ее до самого конца, черт возьми.

Кашель быстро отпускает, так что я затягиваюсь снова. Возможно, это последняя сигарета перед очень долгим перерывом.

Я посматриваю на проходящих мимо людей, стараясь не таращиться на тех, кто замечает наручники на моем правом запястье. Интересно, знают ли они, кто я? Сосед говорил, что меня показывали по телевизору. Кто из них меня там видел? Думают ли они, что я тот самый тип, который пытался изнасиловать девушку в самый разгар вечеринки в лицее? Я, конечно, всякого дерьма натворил в жизни, но на такое точно никогда бы не решился.

Я затягиваюсь посильнее, и дым проникает глубже в мои легкие. Что бы там себе ни думал весь этот город, я-то знаю, что сделал и почему. И это был верный выбор: со всей этой шумихой Елене больше ничего не грозит. Я только надеюсь, что она сделает все необходимое, чтобы меня не упекли за это за решетку. Ведь я избил насильника, а не был им.

Сестра с полицейским возвращаются. Черт, я ведь еще не докурил! Я стараюсь добить сигарету. Ни за что не затушу, пока не выкурю ее всю, и это даже не обсуждается.

– Давай заканчивай, нам пора, – бросает мне коп.

Разбежался, скотина.

– Оставьте его, время еще есть… – Медсестра старается вставить свои пять копеек.

Но копу плевать. Он пытается выхватить из моих рук это мимолетное счастье. Я уворачиваюсь, ребра тут же напоминают о себе, но я через боль делаю еще одну затяжку.

– Эй, хватит тут играть со мной!

А я и не играю, идиот. Я пристегнут к инвалидному креслу, а ты даже окурок у меня отнять не можешь! Иди к черту!

– Осторожнее, пожалуйста, ты чуть не упал!

Я впадаю в ступор. Мне слишком хорошо знаком этот голос. Коп выхватывает сигарету, от которой осталась еще добрая половина, и, бросив на землю, с гордостью растирает ее ботинком, но мне не до этого. Мой взгляд прикован к мальцу, который бегает туда-сюда прямо перед моим носом. За ним следом бежит его мать – Энджи.

Мы встречаемся взглядами. Она бледнеет. Черт, она бледнеет, вместо того чтобы, как обычно, улыбнуться мне – меня почему-то прошибает пот.

Малец, наконец, останавливается и тоже замечает меня. Он расплывается в улыбке и уже собирается побежать в мою сторону, но мать хватает его за плечо.

– Нет, Чеви… Идем обратно.

Она его подталкивает, и они проходят мимо нас, пока медсестра разворачивает коляску. Мне хочется вопить во все горло, хочется спросить приемную мать, почему она не подходит. Ответ пронзает мой мозг: «Она думает, что ты хотел изнасиловать ее дочь». Она ведь явно испугалась, когда меня увидела.

Они входят в здание прямо перед нами. Этот полицейский настолько тупой, что ни во что не врубается – так и пытается приударить за медсестрой.

Энджи с мальцом направляются к лифту. Моя львица здесь, иначе что бы они тут делали?

– Прошу прощения, – слышу я позади себя.

Я узнаю и этот голос. Директор пробирается мимо копа и догоняет жену с ребенком. Он меня не заметил, и это, несомненно, к лучшему. Боюсь, он без раздумий разорвет меня на части, как только увидит.

Мое кресло останавливается. Мальчишка неловко машет мне ручкой, и я ловлю на себе пристальный взгляд приемного отца как раз перед тем, как закрываются двери лифта, уносящего их вверх.

На меня наваливается такая тяжесть, по сравнению с которой вся предыдущая не считается. Успокойся, черт возьми! Слава богу, лифт закрылся вовремя. Только это и спасло меня от еще большего краха. Потому что, судя по выражению его лица, директор жаждет моей смерти, я в этом уверен.

Глава 6

Елена

Вот уже больше часа ничего не происходит. Я включила телевизор в надежде, что, может, ему удастся заглушить мою боль. Тиг этажом выше. Если бы мне только удалось выйти отсюда и подняться к нему. Он ведь, наверное, даже не знает, что я тоже здесь…

В дверь стучат. Черт, я тут одна, без поддержки! Кто это может быть? Меня захлестывает неконтролируемая волна паники. А вдруг Джейсон знает, что я здесь? Пока мой мозг судорожно строит теории, дверь открывается и впускает неизвестную мне женщину. Судя по халату, это врач.

– Здравствуйте, мисс Хиллз, – произносит она, закрывая за собой дверь.

Очевидно, что бояться нечего, но я все равно очень взволнована. Видимо, страх вновь повстречать Джейсона гораздо сильнее, чем я думала. Я судорожно хватаюсь за одеяло. Неужели он настолько глубоко меня ранил? И оставшиеся от него рубцы не на коже – вылечить такие шрамы будет в разы труднее, чем физические раны. Я сломлена. Я-то надеялась, что со временем все забудется…

Я с трудом выпрямляю спину.

– Как вы себя чувствуете сегодня?

– Хорошо…

Зачем я вру? Не понимаю. Может, из гордости?

Она садится на стул, где ранее сидела мама, и улыбается. Я несмело улыбаюсь в ответ, только из вежливости.

– Меня зовут доктор Нейл. Я дежурила, когда вас привезли сюда.

Я не помню. Когда Тига увели от меня в раздевалке, я закрыла глаза, а открыла уже здесь, в присутствии до смерти перепуганных родителей.

– Еще ощущаете ломоту? Я планирую снизить дозу болеутоляющих. Как считаете, вы к этому готовы?

Я молчу. Я вообще ни к чему не готова. Мне нужно быть такой же сильной, как он, чтобы начать двигаться дальше…

– Я сейчас вас послушаю, чтобы убедиться, что вы идете на поправку. Договорились?

Нет! Я испытываю совершенно необъяснимый и неконтролируемый страх. Я молча разглядываю свои руки. После недолгой паузы она вновь обращается ко мне:

– Можете не снимать одежду. Я только послушаю легкие, измерю давление и осмотрю глаза. Вы в любой момент можете меня остановить.

Я с трудом поднимаю на нее глаза, она мило улыбается. Ну же, Елена… Я немного сдвигаю одеяло, чтобы встать.

– Можете не вставать. Как вам удобнее, – говорит она.

В любом случае сил держаться на ногах у меня сейчас почти нет… Я слишком мало ела в последние дни.

Осмотр начинается, очень спокойно и неторопливо. Она слушает сердце стетоскопом, просит подышать. Это очень тяжело. Я дышу прерывисто и никак не могу сдержать слезы, льющиеся ручьем по щекам. Она стоит так близко – это уже слишком. Меня знобит, руки дрожат.

– Уже почти все, – тихо произносит доктор Нейл.

Я сглатываю. Врач измеряет давление, оно оказывается сильно повышенным. Так и есть. Мне кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Самый тяжелый момент – когда она трогает мое лицо, чтобы осмотреть синяки. Я не выдерживаю и резко отодвигаюсь.

– Вы слишком близко, – сухо произношу я.

Если бы моя мать была здесь, она попросила бы меня прикусить язык. Но вместо этого – давящая тишина. Доктор хмурится и отступает, но затем вежливо улыбается.

– Не страшно, основное я осмотрела. Не переживайте: такая реакция нормальна в вашей ситуации. Не спешите, вам нужно время, чтобы прийти в себя.

Вытерев слезы, я тихонько киваю. Очень хочется попросить прощения, но не выходит, поэтому я просто отвожу взгляд.

– Я зайду завтра. Если давление нормализуется, сможете поехать домой. Там вы будете чувствовать себя спокойнее.

Поехать домой… Я хочу только одного: свернуться клубочком на кровати Тига и все забыть.

– Если вам что-нибудь понадобится, в любое время, даже ночью, в комнате отдыха в конце коридора постоянно дежурит медсестра, не стесняйтесь, зовите ее. И сегодня очень хорошая погода, сходите прогуляться.

Доктор Нейл встает и выходит. Не успеваю я лечь обратно в кровать, как возвращаются родители и Чеви. Одного взгляда на них достаточно, чтобы понять: что-то не так. В такой давящей атмосфере даже дышать тяжело.

– Это врач к тебе заходила? Мы встретили ее в коридоре, – говорит отец.

Тон у него совсем не дружелюбный, поэтому я молчу в ответ. Мама просит Чеви повесить плащ, и все они рассаживаются напротив. Чеви не может усидеть на месте. Он всегда так себя ведет, когда я делюсь с ним каким-нибудь секретом, а он пытается не проговориться. Он аж подпрыгивает на своем стуле.

– Так что тебе сказал доктор? – спрашивает мама.

Я отворачиваюсь от Чеви и стараюсь не смотреть на отца: от этого его взгляда кровь стынет в жилах. Не понимаю, что я такого натворила, чтобы заслужить подобное.

– У меня давление зашкаливает, но, если завтра станет лучше, меня отпустят домой. – И это все, что у меня получается сказать.

– Тебе стоит поспать, у тебя усталый вид, – произносит папа.

Я киваю, а потом опускаю взгляд на Чеви.

– У тебя все хорошо? Ты чего скачешь?

Он мельком смотрит на родителей, а затем корчит рожу.

– Ладно, мы поехали. Утром вернемся и…

– Я видел Тига!

Дьявол. Мое сердце пускается вскачь, и я начинаю задыхаться.

– Чеви! – бросает ему мама.

Родители готовы прибить Чеви, а я – их: они его видели и не собирались мне об этом рассказывать.

– Он весь в синяках, и на нем наручники, Елена! Ты знаешь почему? Я вот…

– Чеви, достаточно! – прерывает его отец.

Я с силой стискиваю зубы, но этого все равно недостаточно, чтобы сдержаться: руки дрожат, а на глаза наворачиваются слезы. Мама быстро подходит ко мне, чтобы обнять, но я ее отталкиваю. Не хочу, чтобы она меня касалась. Мне это не поможет.

Папа хватает Чеви за руку и ведет к выходу.

– Папа, почему она плачет?

– Сложно объяснить, Чев. Пойдем, подождем маму снаружи.

Дверь захлопывается. Я протискиваюсь мимо мамы и, собрав все свои силы, закрываюсь в ванной. Мне стыдно за собственную слабость, но еще более стыдно за то, что его заковали в наручники, хотя он ничего не сделал.

– Елена! – зовет мама, поняв, что дверь заперта.

– Оставь меня!

Она молчит. Я прислоняюсь спиной к стене и сползаю на пол. Больше нет сил стоять. Из-за двери доносится испуганный голос матери.

– Елена, пожалуйста, давай поговорим!

– Убирайся!

Теперь еще больнее, чем раньше. Обжигающие слезы катятся по щекам.

Глава 7

Тиг

Никогда не забуду этот взгляд, которым смотрел на меня приемный отец, перед тем как исчезнуть за дверями лифта. Черт, как они могут думать, что я пытался сделать что-то подобное с моей львицей?

Мои нервы напряжены до предела. А вдруг Солис тоже так думает? Чувство беспомощности перед лицом этой ситуации изматывает, и я ничего не могу с этим поделать. Они же знают меня, они знают, что я на такое не способен. Отсюда вопрос: действительно ли они меня понимают? Видели ли они во мне что-то большее, чем просто сироту, покрытого татуировками и готового в любой момент оказаться за решеткой? А я вообще давал им возможность заглянуть глубже?

Однажды Солис сказала мне, что люди понимают, какой им дали шанс, только когда упускают его. И она права. Я тогда посмеялся над ней, но сейчас, прикованный к этой кровати, осознаю, что мне довелось прикоснуться к счастью, пока жизнь не отняла его у меня. У меня была семья Хиллз и моя львица… Я скучаю даже по субботним вечерам, когда мы с приемным отцом садились покурить и он донимал меня своими заумными монологами. Все безвозвратно ушло, все изменилось, и это ужасно.

Солнечный луч медленно ползет по стене напротив. Когда меня привезли с рентгена, соседская кровать оказалась пустой. Надеюсь, этот придурок не вернется, от него так воняет.

Не знаю, сколько времени уходит, пока я размышляю обо всем. Боль подступает со всех сторон. Больно, даже когда я не двигаюсь. Я, как обезумевший, снова и снова давлю на кнопку вызова персонала. Куда подевались все медсестры? Обычно они сразу прибегают, чтобы побесить меня. Я делаю передышку, и, наконец, появляется девушка в халате. Она меняет пластиковый пакет, подсоединенный катетером к моему предплечью, и исчезает.

Я пробовал курить всякие вещества, изменяющие сознание, но морфин, который они вливают прямо в мою вену, уносит меня гораздо быстрее. Я забываюсь, да, я совершенно точно погружаюсь в сон, и мне больше не больно.

* * *

Тогда

Я закручиваю косяк. Бенито оставил столько травки, что с учетом нашей скорости нам хватит на несколько месяцев. И он отсыплет еще, как только я попрошу, а может, даже без моего напоминания. Сначала затянусь я, потом – директор. Он такой забавный, когда накуривается.

Дэниэл со смехом отвлекается от своего мобильного. Кажется, будто он только что прочитал самое смешное сообщение на свете.

– Чеви разбил тарелки, пока бегал накрывать на стол. Теща сойдет с ума, когда узнает, что ее французский сервиз отправился в мусорное ведро.

Я смеюсь. Думаю, он любит свою тещу. Я прикуриваю, и он осекается. Упс.

– А ты не забыл про правила этого дома, мм? – спрашивает он.

Я ухмыляюсь. Черт, точно. «Сначала открываем пиво, потом прикуриваем косяк». И никак иначе. Этих правил просто уйма: некоторые приятные, некоторые не особо. В прошлую субботу он выдумал очередное дурацкое правило: «Нельзя возбуждаться на глазах у его дочери». «И за ее спиной тоже» – отличное дополнение. К черту! Это единственное правило, которое я не уважаю.

Я встаю, не вынимая косяк изо рта, чтобы взять протянутое им пиво, и благодарю его кивком головы.

– Как насчет остальных правил?

Да-да, я понял, старик! Я отдаю ему косяк. Правило номер два: «Первым затягивается старший».

Директор делает глубокую затяжку. Невероятно. Никогда бы не подумал, что однажды буду совмещать эти вещи: рубашка в пингвинах, марихуана, книга по философии и свежее пиво. В целом звучит круто.

Он поднимает пиво для тоста:

– За Чеви. За то, что он наконец-то освободил меня от этого ежегодного «Вы ведь поставите на стол мой французский сервиз?» – произносит Дэниэл, пародируя голос тещи.

Я смеюсь в ответ и тоже поднимаю бутылку перед тем, как отпить.

Приемный отец возвращает мне косяк и выуживает очередную книгу. Черт, опять начнет сейчас пороть свою горячку. Надо как можно скорее докурить и сматываться.

– Позволь-ка я почитаю тебе кое-что из этого шедевра, – весело говорит он, открывая случайную страницу.

На обложке красуется название: «Мир Софии». Дьявол, неужели существует книга про эту стерву? Надеюсь, это не какая-нибудь нудятина.

– Погоди, я найду фразу получше, – цедит он сквозь зубы. – А, вот, послушай: «Человек обречен быть свободным».

Я жду продолжения, но он поднимает на меня взгляд, светясь от гордости. И все? Мы смотрим друг на друга. Этот черт, похоже, ждет моей реакции. Я удивленно поднимаю брови. Чувак, я ничего не понял!

– Ну и? – подбадривает он.

Этого мало? Он улыбается, ожидая, что я что-то отвечу. Надо затянуться. Человек обречен быть свободным? Я вдыхаю дым.

– Это глупо. – Все, что у меня получается выдавить.

У него отвисает челюсть. То ли оттого, что я вообще заговорил, то ли оттого, что я так пренебрежительно высказался об этой идее.

– Глупо? Реалити-шоу – вот что глупо, а это очень глубокая мысль, малец, – отвечает он. – Тебе стоит хорошенько пораскинуть мозгами, чтобы понять смысл, сокрытый в этой фразе. «Человек обречен быть свободным» – у тебя это хоть с чем-то ассоциируется?

«С тюрьмой», – думаю я, но вслух ничего не говорю и отвожу взгляд.

– Я вот, например, сразу представляю себе Елену, – сообщает он.

Что? Что общего у моей львицы с этой фразой? Я качаю головой.

– Даже странно переводить все на себя, когда мы обсуждаем такое, – шепчет он себе под нос. – Грубо говоря, моя дочь – явное олицетворение того, о чем это высказывание. Елена свободна. И она должна оставаться свободной. Она обречена на свободу.

Я зависаю. О чем он вообще говорит?

– Я абсолютно ничего не понимаю, – отвечаю я.

Возвращаю ему косяк, может, от него у приемного отца прояснится в голове.

– Ты слишком много куришь, поэтому тебе и не понять, – говорит он, указывая на косяк. – Смотри: я обрекаю Елену оставаться свободной. Короче говоря, она не замужем и должна таковой остаться.

Я издаю смешок и делаю очередной глоток. Отчим не любит, когда я реагирую смехом на его слова, он даже для этого специальное правило придумал: «Кто посмеивается, тот не курит дурь».

– Так-так, ты пропускаешь, – он поднимает косяк к потолку.

Вот прохвост. Я показываю ему средний палец.

– В этом жесте есть какой-то скрытый смысл? – спрашивает он в ответ.

Я переворачиваю кисть пальцем вниз, и он довольно быстро парирует:

– Надеюсь, все эти жесты не имеют отношения к моей дочери, потому что у меня для тебя, Тиган Доу, есть новое правило, и суть его в том, что мой кулак обязательно встретит твою смазливую мордашку, – ворчит директор.

Я заливаюсь смехом, затем киваю и примирительно пожимаю плечами. Он вскипает, но быстро берет себя в руки – вот что мне нравится в этом типе. Я почти завидую его самообладанию.

– Ну что ж, ты-то, наверное, при этой фразе подумал о тюрьме.

– Ага, – вырывается у меня само собой. Мне бы очень хотелось в этот раз обломать приемного папашу, но это вышло против моей воли. Какая ирония!

– Ничего, эти два слова: «осужденный» и «свободный» – много для тебя значат… Но ведь время идет, скоро эти слова будут ассоциироваться у тебя с любовью. Но не к моей дочери, конечно, уж поверь мне.

Он протягивает мне косяк, но меня так пробирает смех, что сдержаться не выходит. Черт возьми! Он улыбается: я опять в пролете.

– Да ты совсем не дружишь с правилами!

От его издевательского тона я не выдерживаю:

– Точно, особенно с последним. У меня постоянный стояк от твоей дочери, мужик.

Он судорожно сглатывает и собирается возразить, как вдруг звучит голос из коридора.

– Тиг! Ты чем тут занят?

Я вскакиваю от этого грозного тона. Мне лучше пошевеливаться. Мы же собирались готовиться к занятиям, я совсем забыл. Не то чтобы забыл… Просто думал, что у меня еще есть время.

Я встаю и, перед тем как поставить пиво на стол, делаю последний торопливый глоток. Приемный отец хохочет.

– Знаешь, как называют таких, как ты? – спрашивает он, когда я уже подхожу к двери.

Еще бы! Я приставляю руки к затылку, изображая кролика, и Дэниэл взрывается от смеха.

– Именно, сынок!

Я открываю дверь. Моя львица похожа на разъяренную фурию.

– И не забудь, что я запрещаю тебе вести такую же бурную половую жизнь, какую ведут эти звери! – добавляет он. – По крайней мере, не с моей дочерью!

Елена останавливается как вкопанная. Вот зараза! Он меня с ума сведет.

– Ну и вонь! Чертовы наркоманы… – вздыхает она. – Ох, и влетит вам от мамы.

Наш с отцом смех разом стихает. Я закрываю за собой дверь и целую свою львицу. Я ведь и в самом деле кролик-самоубийца. Если бы директор только знал, что все его подозрения давно претворились в жизнь под самым его носом, и это происходит вот уже несколько недель – он бы меня прибил.

* * *

Я открываю глаза. Очередная медсестра снова что-то делает у изголовья моей койки. Так это был сон. Никакого косяка на самом деле не существовало.

– Я сниму швы с вашего лица, – говорит она.

Через мгновение девушка достает маленькую стерильную ванночку, направляет свет мне на лоб и принимается за работу. Я лежу с закрытыми глазами, жду, пока она закончит и пойдет к выходу, где ее перехватит все тот же коп-извращенец.

Глава 8

Елена

Не знаю, сколько времени я провела на холодном полу в ванной, но унять слезы так и не получилось. Мама все так же сидит за дверью и повторяет, как сильно меня любит и что всегда готова прийти мне на помощь. От этого становится только хуже.

Наконец, я встаю, едва не свалившись от головокружения. Умывальник оказывается хорошей опорой, но отражение в зеркале заставляет меня вздрогнуть: я выгляжу ужасно. Я могла бы сняться в эпизоде «Ходячих мертвецов» [1] без грима. Глаза покраснели от слез, лицо осунулось. Я сильно исхудала. Тиг меня не узнает.

Оторвавшись от зеркала, я открываю дверь. Мне с трудом удается убедить маму, что все в порядке, и она, наконец, соглашается уйти.

И вот я стою под струями горячей воды. Такой горячей, какую только могу выдержать. Кожа раскраснелась, но я не спешу выходить – грязь все никак не смывается. Такое чувство, что я никогда не смогу стереть ощущение прикосновений Джейсона. Неужели это никогда не пройдет? Я могла бы забыть обо всем и восстановить душевное равновесие только с Тиганом.

Неохотно выключив воду, я одеваюсь и зарываюсь в кровать. Ночь будет долгой.

Я изо всех сил стараюсь не паниковать, но все равно дергаюсь. Свет погашен. Невозможно сомкнуть глаз: в голове сразу начинают проноситься жуткие вспоминания того вечера, одно за другим. Пот катится градом по лбу, но согреться не выходит. Я обшариваю привезенный мамой чемодан с вещами, нахожу и надеваю толстовку и, не снимая капюшона, возвращаюсь в кровать.

Минут через десять я перебираюсь в кресло. Затем выглядываю в коридор. Он здесь. Они его видели. Если бы я пошла прогуляться с родителями, я бы тоже с ним встретилась, обняла бы его, попросила прощения и, возможно, увидела бы в его глазах прощение. Я очень надеюсь, что он не винит меня, но кто знает. Логично было бы считать меня виноватой: ему вменяют изнасилование, а я замалчиваю правду. Почему? Почему всякий раз, как меня об этом спрашивают, я впадаю в ступор? Врач сказала, что таков защитный механизм сознания, так оно пытается справиться с шоком, но именно из-за этого я не могу помочь Тигу. Так что, можно сказать, я его предала.

Кошмар!

Стук сердца отдается в голове. Я бросаю последний взгляд на кровать, в которой я пряталась целую неделю. Шевелись, Елена!

Собрав волю в кулак, я обуваюсь и выхожу из комнаты. Свет в коридоре реагирует на движение. Он включается и ослепляет так неожиданно, что мне требуется несколько секунд, чтобы рассмотреть лифты в конце коридора. Женские голоса доносятся из-за приоткрытой двери одной из комнат. Я останавливаюсь рядом и слышу обрывки какого-то бессмысленного разговора. Дежурные медсестры обсуждают свою жизнь.

Я пробегаю мимо как можно скорее. Кажется, никто меня не заметил. Тем лучше.

Вот лифт, нужно нажать кнопку вызова. Секунды ожидания тянутся бесконечно. Я несколько раз оборачиваюсь в сторону комнаты с болтающими медсестрами, и двери лифта наконец открываются. Я запрыгиваю в кабину как раз в тот момент, когда сестры выходят на последний обход перед ночным дежурством. После этого на весь этаж останется только одна сестра – будет посапывать в комнате отдыха в другой стороне коридора. Они обе удивленно смотрят на меня. Я уже собираюсь нажать кнопку, как одна из них обращается ко мне:

– Мисс Хиллз, куда вы?

Я не могу им рассказать, что собралась сделать. Они подбегают и блокируют двери лифта. Вот дьявол!

– Ну, я… я собиралась…

– Подышать воздухом? Но уже почти одиннадцать вечера, – отрезает одна из медсестер.

Думай, Елена, думай!

– Я… не решалась днем, там было так много народу…

Пожалуйста, не надо больше вопросов, я не смогу больше ничего придумать. Они на секунду хмурятся, а потом одна из них вдруг расплывается в улыбке.

– Твои родители не в курсе, что ты куришь, так ведь?

Что за черт, я не курю! Но было бы глупо не ухватиться за соломинку, которую она сама мне протягивает.

– Ага. И в комнате курить не хочется…

– Ничего, можешь подняться на шестой, там есть специальная терраса для курящих. Тебе тогда не придется идти через всю больницу, – советует она.

Я скромно улыбаюсь в ответ. Медсестра сама нажимает для меня кнопку нужного этажа и, пока двери закрываются, произносит:

– Я рада, что ты наконец-то вышла из комнаты.

Да, я тоже рада.

Двери разъезжаются на шестом этаже. Здесь пустынно и темно. Озираясь, я выхожу из кабины. Я ведь не имею ни малейшего представления о том, в какой палате лежит Тиган! Я иду по коридору, заворачиваю и резко останавливаюсь: у одной из дверей сидит коп. Я прячусь в тени, чтобы он не заметил. Точно, Тиг должен быть именно в этой комнате.

Я прислушиваюсь – ни звука. Полицейский иногда разминает ноги, но от двери не отходит. Я стою, все так же прижавшись к стене, как вдруг внезапно дверь открывается, и откуда ни возьмись появляется медсестра, погруженная в чтение чьей-то истории болезни. Я отодвигаюсь к стене, но она меня и так не замечает, и исчезает в коридоре с полицейским.

– Ну что, красотка, закончила? – обращается он, очевидно, к ней.

– Да, наконец-то. Долгая смена. Ну, а вы еще на дежурстве?

– Сменщик будет с минуты на минуту. Так, может, я не знаю… пропустим по стаканчику?..

Голоса постепенно стихают, и наступает тишина. Я выглядываю на мгновение и вижу, как они исчезают в другом конце коридора. Это мой шанс. Я передвигаюсь так тихо, как только могу, и заскакиваю в комнату, которую только что охранял коп. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы я не ошиблась! Дверь бесшумно закрывается, и я оглядываюсь. Здесь стоит пустая кровать. Черт. Его что, увезли?

Я уже готова расплакаться, как вдруг в глубине комнаты происходит какое-то движение. Я делаю несколько шагов, и меня внезапно охватывает страх. Почему я вышла из своей комнаты, не зная точно, куда идти? А вдруг я по своей воле попала в лапы к волку? А вдруг Джейсон тоже лежит в этой больнице? Что, если это его комната?..

Я опять слышу шорох. В комнате так темно, что я различаю только огромный силуэт, повернутый спиной ко мне и лицом к противоположной кровати. Но что я точно смогу узнать в любой ситуации, так это руку в татуировках, протянутую к какой-то штуке в изголовье кровати.

– Тиг?

От звука моего голоса он оборачивается и вскакивает.

Глава 9

Тиг

Едва я успеваю обернуться, как Елена запрыгивает на меня, со всей силы сжимая в объятиях. Сердце готово выскочить из груди, ведь мы так долго были в разлуке.

Я в шоке отстраняюсь. Черт, откуда она взялась?

Капюшон, скрывающий ее лицо, спадает, и я зарываюсь носом в ее волосы. Да, это точно она. Надеюсь, я не сплю. Если вдруг все это окажется ложью, я не переживу.

– Тиг… – Она плачет у меня на груди.

Влажной щекой она жмется к моему телу, и пусть мне тяжело стоять, но я ее не отпускаю. Я прижимаю ее к себе единственной свободной рукой. Она обнимает меня в ответ. Это самые лучшие мгновения во всей моей жалкой жизни.

Елена отстраняется и обхватывает руками мое лицо. Я смотрю на нее: она так исхудала, на лице – печать произошедшего. Теперь я точно никогда не пожалею, что избил их всех.

– Прости меня… Мне так жаль. Это все моя вина, – лепечет моя львица.

Я целую ее, чтобы прервать этот поток. Черт, Елена, мне тебя так не хватало. Так сильно не хватало! И не говори ерунды, ты ни в чем не виновата!

Мое тело требует передышки, дышать становится тяжело. Мне нужно лечь, ребра изнывают от боли. Елена пугается и отрывается от меня.

– Черт, Тиг, ты как? – шепчет она.

Сейчас в ее взгляде нет никакой дерзости, одна лишь паника. Она выглядит такой слабой. Я глажу ее по щеке свободной рукой. Я бы очень хотел ей сказать, что все хорошо и что не о чем беспокоиться, но слова не идут. Так что я отвожу взгляд и опираюсь о кровать. Елена дрожит. Я тяну к ней руку.

– Иди ко мне, детка.

Тон не слишком уверенный, но, по крайней мере, я сказал хоть что-то. Она подходит ближе и касается моего лица.

– Болит?

Я отрицательно качаю головой, но ее не провести. Елена хмурится. А потом наклоняется и покрывает поцелуями мои синяки. И каждая гематома получает от нее свою долю волшебного исцеления. Затем Елена спускается ниже, к груди, и даже повязке на левом боку достается немного ласки. Мне так больно, что я непроизвольно морщусь.

– Прости-прости, – нежно говорит львица.

Вдруг как гром среди ясного неба открывается дверь. Дьявол, я совсем забыл про того копа, что дежурит в коридоре. И как она вообще смогла пройти мимо него?

Я толкаю ее в сторону ванной, но Елена огибает кровать и исчезает под ней как раз в тот момент, когда входит полицейский. Если он ее увидит, я ничего не смогу сделать – я ведь все еще прикован к этой чертовой кровати.

– Чего вскочил? Ты должен оставаться в койке, ясно? А не то я и ноги тебе пристегну, – угрожает он.

Ох, слава богу, легавый ее не заметил!

Мы смотрим друг на друга, и он назло мне резко включает свет. Я жмурюсь и опускаюсь на кровать. Пусть подавится!

– Ложись, – командует он.

Он меня бесит, но я подчиняюсь. Приходится поступиться гордостью, лишь бы он поскорее свалил. Я ложусь, кряхтя от боли – ничего удивительного в моем состоянии. Как только я оказываюсь в кровати, коп пронзает меня презрительным взглядом и идет осмотреть ванную.

– Ты где-то достал мобильный? Я слышал голоса.

Напряжение нарастает. Он возвращается, так и не заметив Елену. Я практически готов благодарить Бога, когда полицейский, наконец, собирается уходить. Свет гаснет, хлопает дверь. Тишина. Кажется, я не дышал все это время. Елена выжидает еще несколько секунд и, поскольку больше ничего не происходит, поднимается на ноги, тоже щурясь.

Я смотрю на нее с вопросом. Елена отвечает одними губами: «Устала». Я всматриваюсь в дверь, а затем подаю знак, чтобы она ложилась на кровать вместе со мной. Если это наша последняя встреча, хочу быть рядом как можно дольше.

Елена забирается в мою постель и пристраивается рядом. Рука, прикованная к койке, ложится рядом с ее бедрами. Свободной рукой я глажу все, до чего могу дотянуться. Первой оказывается щека, влажная от слез. Моя львица дрожит. Я с трудом натягиваю одеяло. Она мне помогает, но каждое мое движение отзывается болью – это ужасно.

– Мне так тебя не хватает, – шепчет она.

Я молча целую ее волосы. Она все понимает без слов и прижимается сильнее, но от боли у меня вырывается стон. Елена сразу же замирает.

– Прости, Тиг…

– Ничего-ничего, все в порядке, крошка, не бойся. Это всего лишь ребра, – шепчу я как можно тише.

Я через боль наклоняю голову, чтобы взглянуть на нее. Елена плачет. Я смахиваю слезы с ее лица, она приподнимается и целует меня. Целует так, словно я – ее воздух, словно мы вместе в последний раз. И я так боюсь, что это окажется правдой.

– Я думала, ты винишь меня. Что оттолкнешь меня, и…

– Никогда, – отрезаю я. – Ты же знаешь, что я…

…я слишком сильно тебя люблю! Черт, я не могу сказать это вслух. Слова роятся внутри и режут сердце. Я сжимаю зубы.

Моя львица застыла в ожидании продолжения. Если я не скажу ей это прямо сейчас, возможно, случая больше не представится. Но у меня ничего не выходит. Так что я закрываю глаза, сдерживая вспыхнувшую злость на самого себя. Больше не буду себя заставлять. Я даже Солис ни разу не признавался! Так почему я решил, будто теперь с моей львицей все будет проще?

Не дождавшись окончания, Елена прижимается носом к моей шее и глубоко вдыхает.

– Я тоже люблю тебя, Тиг…

Дьявол! Это еще более жестоко, чем я себе представлял. Я притягиваю ее к себе и целую снова и снова. Я делал бы это всю ночь напролет, если бы только это помогло мне остановить время.

Глава 10

Елена

Тогда

Тиг в костюме? Кажется, я никогда не забуду этот момент и этот День благодарения. Мы впервые отмечаем его вместе. В жизни не видела никого более симпатичного. И безумнее всего то, что именно на меня он сейчас смотрит с таким вожделением. Я знаю, он ненавидит брюки со стрелками и рубашку с галстуком. Но желание сделать мне приятное сильнее.

Мы сбегаем вниз по лестнице, впрочем, наверное, слишком быстро. Ну же, Елена, это всего лишь платье! Его выбрал Тиг, и я по-прежнему считаю, что оно слишком узкое, однако он не сдается: по его мнению, оно идеально. И, несмотря на его пылкие взгляды, я топчусь в прихожей и не хочу входить. Внутри слышны голоса. Это противная Софи и ее отец.

– Ну что, не пойдем? – вдруг шепчет Тиг мне на ухо.

Только он способен заставить меня смеяться в такой момент. Моя нервозность тает, точно снег на солнце. Но я все еще боюсь того, что меня ждет: придется показать всем вокруг, как изменилось мое тело. Не пойти на День благодарения? Почему бы и нет? Можно прогуляться, а потом пойти наесться до отвала в каком-нибудь фастфуде под стать нашим нарядам с иголочки. И завалиться в бар, как в прошлый раз с Бенито. Тиг был бы в восторге! Но моя мать не выдержит такого удара.

– Нет. Мама сойдет с ума, – шепчу я в ответ.

Я вижу по глазам, как его надежда на побег неумолимо тает.

Дыши! Это всего лишь облегающее платье! Я разглаживаю ткань ладонями, будто от этого оно вдруг должно чудесным образом измениться.

– Эй, ты красотка, точно говорю.

Его голос обладает какой-то особой властью надо мной. Он обволакивает жестко и мягко одновременно, и я могла бы слушать его вечно. Тиг словно ласкает меня словами всякий раз, как начинает говорить.

Я оборачиваюсь к нему. Взгляд полон чувства, которое мне сложно описать словами. Тиг – мастер разговаривать глазами, и сейчас они обещают мне столько приятного.

– Ага, ты тоже красотка, – отвечаю я.

Он на секунду хмурится, а после взрывается от смеха, покачивая головой.

– Тиг, Елена, это вы? – кричит мама откуда-то из глубины гостиной.

Черт, нас поймали! Обратного пути нет.

Мы оба рефлекторно осматриваем друг друга. У Тига такой вид, словно он готов прямо сейчас сорвать свой галстук, а потом и мое платье (правда, платье – уже с другой целью). Я поворачиваюсь к нему спиной и вхожу в клетку со львами.

Вежливо послать ко всем чертям отца Софи – отличное начало вечера. У Софи чертовски короткая юбка и очень глубокое декольте, что выглядит крайне вульгарно. Она постоянно сверлит Тига взглядом – кажется, сегодняшний вечер закончится убийством. Слава богу, Тиг… Черт, где он?

Не отрываясь от диалога, в который меня только что втянул отец, я оборачиваюсь и замечаю, как мой сирота пытается улизнуть на улицу. Сигарета зовет.

Мы пересекаемся взглядами с Софи, и я понимаю, что она его тоже заметила и собирается последовать за ним. Вот шлюха! На этот раз точно прибью ее. Будет даже жаль испортить этот вечер.

Я делаю три шага и останавливаюсь из-за звонка в дверь.

– Елена, можешь открыть? Я тут очень занята на кухне, – кричит мама.

Отец жестом просит меня поторопиться. Черт, да они издеваются! Тига сейчас, возможно, окучивает эта чокнутая нимфоманка.

Я вздыхаю и отправляюсь к двери, чтобы нажать на кнопку домофона. Я уже на полпути, как вдруг появляется мама и хватает меня за руку.

– Милая, ты выглядишь великолепно! Ты сама выбирала платье? – спрашивает она.

– Нет, Тиг. Шантажировал меня, знаешь ли. Зараза.

– Следи за языком, дорогая. Ну что ж, у него отличный вкус. Вы оба выглядите восхитительно. И хорошо смотритесь вместе…

Я прячу взгляд, а она, тихонько хихикая, отправляется обратно на кухню.

– Твой отец будет в бешенстве, когда узнает о ваших проделках, – бросает она напоследок.

– Нет у нас никаких проделок, мам…

Раздается звонок в дверь. Чеви пробегает вперед меня. Кто же там может быть? Не думала, что мы еще кого-то ждем.

– Мам, а кого…

Я не успеваю договорить, как вслед за младшим братом в дверном проеме появляется массивный силуэт. В одну секунду у меня перехватывает дыхание. Шоколадные глаза смотрят прямо на меня. Черт, нет! Кто угодно, но только не он!

Парень подходит ближе, а я стою как вкопанная и не могу сдвинуться с места. Он заложил язык за щеку так, что снаружи торчит бугорок. Не нужно быть гением, чтобы понять его намек. Это вызывает во мне такое сильное отвращение, что я едва могу дышать.

Маме он дарит свою самую широкую и самую фальшивую улыбку. Сукин сын.

– О, Джейсон! Я так рада тебя видеть! А ты все хорошеешь и хорошеешь – пора бы уже остановиться, – весело говорит она.

Этот урод смеется и обнимает ее. Я незаметно проскальзываю в сторону кухни. Тиг, где же ты?

Я как можно скорее пересекаю прихожую в надежде, что Тиг вернулся.

– Куда это ты собралась? – бросает Джейсон мне в спину.

Со мной он говорит совсем иначе – высокомерно и повелительно, как в раздевалке. Я резко меняю траекторию и иду к гостиной с комом в горле. Он идет за мной. Прямо за моей спиной. Тошнотный запах его парфюма обволакивает меня. Папа и отец Софи с улыбкой протягивают ему руку для приветствия. Надо этим воспользоваться, чтобы найти Тига. Он наверняка все еще на улице. Скорее!

– Ох, Елена, ты в этом платье просто куколка!

Я даже пикнуть не успеваю, как Джейсон приподнимает меня и прижимает к себе. Точнее, к своей отвердевшей промежности. Эта секунда длится целую вечность. Вдруг откуда ни возьмись появляется Софи, а сразу за ней – Тиг. Черт возьми, нет!

Наконец Джейсон опускает меня на пол. Тиг одаривает нас взглядом настоящего серийного убийцы. Я отвожу глаза в сторону и сбегаю как можно скорее. Игнорирую всех, кто пытается ко мне обратиться, боясь разреветься или начать вопить от отвращения.

– Братец, ты смог к нам выбраться! – восклицает Софи.

Он здоровается с ней, а затем направляется к Тигу, ожидая, что отец их познакомит. Но, когда он протягивает Тигу руку, тот не отвечает. Дьявол, если он догадался, что Джейсон – тот самый парень из раздевалки, все это может плохо кончиться.

– Елена, помоги мне, пожалуйста, – вклинивается мама. Я украдкой встречаюсь взглядом с Тигом. Его глаза полны непонимания, ярости и боли. Он выглядит совершенно растерянным, а мне ничего иного не остается, кроме как сбежать.

Ужин в самом разгаре, а Тиг так и не притронулся к своей тарелке. Так же, как и я. Невозможно есть, когда Джейсон сидит рядом.

– Так значит, Тиган – так произносится? Что это за имя такое?

Я вздрагиваю. Если Джейсон будет слишком сильно напирать, Тиг попросту взорвется. Судя по его взгляду, он уже готов сунуть Джейсону нож между ребер.

– Оно ирландское! И обозначает «поэт»! – вскрикивает Чеви.

Разговор переходит в какое-то другое русло, а Джейсон наклоняется ко мне.

– Улыбнись, красавица… И поубедительней. А не то я устрою твоему парню счастливую тюремную жизнь. Глянь на него: он уже явно готов меня прикончить, так что это будет не слишком сложно. Или, может, ты хочешь, чтобы он увидел, как я тебя целую?

Я сдерживаю рвотный позыв и улыбаюсь. Джейсон устраивает ладонь между моих ног, а я в этот момент стараюсь не смотреть на Тига. Джейсон проводит рукой и нащупывает трусики сквозь платье. Я вздрагиваю, но, кажется, только один Тиг это замечает. Мое лицо становится пунцовым. Пальцы Джейсона гладят ткань вверх и вниз, но делает он это так осторожно, что никто не улавливает движение. Мне хочется кричать во все горло, но, если я открою рот, Тиг его убьет, а я не хочу, чтобы он отправился в тюрьму. Поэтому я молчу и не двигаюсь.

Проходит несколько долгих секунд, и Тиг вскакивает настолько резко, что Джейсон отдергивает руку. Стул и тарелка разлетаются в разные стороны, и Тиган уносится прочь, словно торнадо.

Наконец на лестнице раздаются шаги. Я уже несколько часов пытаюсь дозвониться до Тига – безуспешно. Наверное, у папы получилось его разыскать.

Я жду в его кровати – мне нужно знать, о чем он думает. Он проходит мимо и замирает на секунду. Черт, кажется, все то, чего я боялась, может вот-вот случиться! Он, наверное, думает, что мы с Джейсоном… Но я не могу ничего ему рассказать, я даже представить себе не могу, что Тиган с ним сделает.

– Тиг… Ты…

Он отворачивается. Как же это тяжело. Он сбегает от меня в ванную, а я неслышно следую за ним. Тиг раздевается и со злостью бросает одежду на пол.

– Ты в порядке?

Не знаю, что еще сказать. Надо бы извиниться или попытаться что-то объяснить, но нужные слова не приходят на ум. Он не обращает на меня внимания. А я уже готова разреветься. Тиг вновь надевает толстовку и направляется обратно в свою комнату. Я стою у него на пути, мешая пройти, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Он отталкивает меня. Это невыносимо. Уж лучше бы кричал, но только пусть не молчит.

– Тиган…

Никогда бы не подумала, что однажды придется умолять парня, чтобы он взглянул на меня.

Будь сильной, Елена, не сдавайся! Несколько секунд раздумий, и Тиг хватает меня за плечи и проталкивает назад в ванную. Я оборачиваюсь, а он уже захлопнул дверь своей комнаты. Я пытаюсь открыть, но он подпирает ее со своей стороны.

– Тиг!

Я колочу в дверь. Буквально только что мы были счастливы вместе, и вдруг – в ссоре. Я снова зову его, но он не отвечает.

Может, завтра все образуется. Надеюсь, он не собирается меня бросать. Я пытаюсь себя в этом убедить, но сердце разрывают дикие сомнения. Это невыносимо и настолько жестоко, что у меня не остается сил, чтобы вернуться к себе. Похоже, эту ночь я проведу в ванной.

* * *

Я резко просыпаюсь. Тиг прижимает меня к себе слишком сильно. Я открываю глаза, и первое, что вижу, – испуганный взгляд Тига.

– Елена, тебе пора уходить. Они…

Я сажусь и слышу шум из коридора. Тиг пытается подняться, придерживая себя за ребра свободной рукой. Он сталкивает меня с кровати – и вот мы оба уже на ногах. Он указывает на дверь.

– Скорее же, черт возьми, – бормочет он сквозь зубы.

Нет, не сейчас! Я ведь только уснула! Это слишком скоро!

Паника уступает место слезам. Я отрицательно качаю головой. Я не могу оставить его сейчас.

Глава 11

Тиг

Елена упирается, не хочет уходить, но, если ее здесь найдут, у нее будут очень большие неприятности. О том, что тогда станет со мной, я даже думать не хочу. Копы будут счастливы припереть меня к стенке и вдобавок обвинить меня в домогательствах или еще Бог знает в чем. Что может быть хуже, чем изнасилование? Неважно. Я не хочу, чтобы еще и это свалилось на долю Елены.

– Тиг, я не могу…

Дыши, парень.

Я хватаю ее, и она прижимается ко мне. Как же тяжело с ней расставаться! Я не знаю, когда мы увидимся вновь. Возможно, никогда. От этой мысли меня прошибает холодный пот. Я обнимаю ее еще раз. Мы целуемся, и это наш самый ужасный и одновременно самый лучший поцелуй. При мысли, что наши губы больше никогда не встретятся, мне становится больно дышать. Черт! Я ведь без колебаний готов ради нее на все.

В конце коридора клацает дверь. Коп болтает с очередной медсестрой. Елена должна уйти прямо сейчас, если мы не хотим, чтобы нас застали врасплох.

Моя львица льнет ко мне. Это настоящая пытка для моего сердца и ребер.

– Я… Мне тебя так не хватает. Я вернусь вечером.

Мне тебя тоже не хватает, хоть у меня и не выходит сказать об этом вслух.

Я обнимаю ее в последний раз, а затем отталкиваю. Елена отступает на шаг. Она вся в слезах, но все же согласно кивает. Бросив на меня еще несколько отчаянных взглядов, она, наконец, выходит. Я слышу, как дверь мягко открывается и закрывается. Ее здесь больше нет, а меня уже гложет чувство, будто мне все это приснилось.

* * *

Мне не сомкнуть глаз.

Я наблюдаю за солнечным лучом, медленно ползущим по стене. Он едва ли поднялся на пару сантиметров, а мне уже кажется, что Елена была здесь несколько дней или месяцев назад. А ведь прошло не больше часа.

Хлопает дверь. Я даже не успеваю ничего сообразить, как рядом с кроватью появляются двое полицейских. По привычке я пытаюсь привстать, но не могу из-за наручника на запястье.

– Встать.

Что? Я ничего не понимаю. Меня тут же хватают и силой заставляют подняться с кровати. Черт, они что, поймали Елену на выходе? Мне подсовывают кроссовки, а на вытянутые вперед руки надевают другие наручники. Рация шипит, затем из нее доносятся слова:

– Второй патруль готов, транспорт для перевозки подъехал. Прием.

Дьявол, меня увозят! Увозят прочь от Елены! Я не хочу. Прежде чем я успеваю что-либо понять, на лодыжках тоже появляется пара наручников, связанная толстенной цепью с запястьями. Да что они творят? Коп толкает меня в спину, но я упираюсь. Я не желаю уезжать, она же вернется вечером.

– Двигай!

Нет! Удар по ногам, затем один из этих ублюдков ловит меня, пока я не свалился на пол. Если бы мне было хоть немного получше, они бы даже пальцем не смогли меня тронуть.

* * *

Пройти через всю больницу в наручниках в сопровождении двух копов в униформе – лучший способ обратить на себя внимание. Все кругом смотрят с презрением. Я даже ощущаю облегчение, когда, наконец, залезаю в тачку с мигалками, хотя это физически непросто. На выходе из комнаты я пытался вырваться и сбежать, но не смог. Это привлекло еще больше внимания. Они, черт возьми, увозят меня от моей львицы. Далеко. И все это происходит без единого комментария с их стороны.

Мы, должно быть, едем уже минут двадцать, и я даже не знаю куда. По всей видимости, в Райкерс. Наверное, после рентгена врач сказал им, что я уже достаточно окреп, чтобы меня перевозить. Я закрываю глаза и пытаюсь перевести дух. От одних только мыслей о тюрьме становится тяжело дышать. Я смотрю в окно. Тачка притормаживает на красный. Вокруг люди: кто-то ведет машину, кто-то прогуливается по улице, у некоторых совершенно отрешенный взгляд. Они живут своей спокойной жизнью. А я? Мои лодыжки и запястья пристегнуты к этому вонючему сиденью. Я пытаюсь проглотить ком в горле, но паника все равно постепенно берет верх. Еще эта тоска по Елене.

Меня вытаскивают из патрульной машины. Я упираюсь, потому что мне по-прежнему больно быстро двигаться. Это плохая идея. Коп тянет цепь от наручников еще сильнее, от боли у меня вырывается стон. Где я, черт побери?

Мы в каком-то подземном гараже. Повсюду патрульные машины и копы. На посту охраны верзила из конвоя толкает меня в спину так сильно, что я спотыкаюсь. Это его очень смешит. Гад!

Мы проходим лифт и два коридора, в которых пахнет едой и бумагой. Видимо, мы приехали в центральный комиссариат. Самый большой во всем Нью-Йорке. Меня проводят через очередную дверь – и на меня обрушивается волна телефонных звонков, допросов, угроз и самых разных запахов.

Я вхожу в офис открытого типа, все кругом гудит от электричества. Мы не проходим и двух метров, как весь шум стихает. Только цепи звенят в такт моим шагам. Все смотрят на меня, словно уже знают, кто я и что меня ждет. Толстуха в чертовой униформе пересекается со мной взглядом и корчит гримасу отвращения. Стерва! Я их всех ненавижу, они все мне противны.

Пусть идти недалеко, ощущение такое, будто меня пилили этими осуждающими взглядами дня три. Мы скрываемся в очередном коридоре, сразу за моей спиной шум возобновляется с новой силой. Меня заводят в комнату, где офицер снимает с моих лодыжек наручники, после чего уходит и запирает дверь на ключ.

* * *

Кажется, я провел здесь уже целую вечность. Неужто они собираются заставить меня гнить прямо здесь?

В комнате стоят металлический стол и два стула, на одном из которых сижу я, на стене большое зеркало и часы – все. Ни одна стрелка часов не сдвинулась с места, но времени прошло достаточно – об этом говорит боль во всем теле от неудобной позы.

Я выпрямляюсь и пытаюсь потянуться – ребра сразу напоминают о себе. Не спеша, корчась от боли, я откидываюсь на спинку стула. Боль стихает.

Вдруг дверь распахивается, и я вздрагиваю. Больно, черт возьми! Входит какой-то тип в штатском. Короткие волосы, довольно мускулистый, лицом точно похож на копа. Я отвожу взгляд, а он молча устраивается на стуле напротив и кладет зеленую папку с досье на стол посередине между нами. Мой взгляд прикован к ногам, неистово отплясывающим под столом. Напряжение возрастает стократ. Это явно будет допрос с пристрастием, он ведь собирается заставить меня заговорить.

– Здравствуйте. Я – детектив Райан. Начинаю запись допроса Тигана Доу, семнадцати лет. Дело номер 6578Б. Одиннадцать двадцать четыре…

На этом месте я отвлекаюсь. Когда вновь повисает тишина, я обнаруживаю, что мои руки вцепились в стул – так проще унимать дрожь. Краем глаза я замечаю, как детектив открывает досье и достает первый лист.

– Тиган Доу. Вас привезли на допрос. Вы имеете право позвонить вашему адвокату. Если вы не можете себе его позволить, вам назначат государственного защитника.

Тишина. Я чувствую, как он на меня смотрит, но не реагирую. Мне не нужен чертов адвокат. Я ничего не сделал. А его фраза о том, что я могу «позвонить», вообще встает мне поперек горла.

– Отлично, значит, обойдемся без адвоката. Я напомню вам факты: вас задержали потому, что вы сознательно создали угрозу жизни других людей, нанесли побои с целью лишения жизни Джейсона Дэша, Джеймса Терна, Оливера Ванхагена и избили Тима Ригса и Софи Вуд. А также пытались изнасиловать и избить Елену Хиллз. Вы признаете свою вину, мистер Доу?

Я молчу. Это невыносимо. Его слова запускают в моей голове неуправляемое торнадо боли и непонимания. Детектив дает мне несколько секунд на раздумья, а затем снова опускает взгляд в свои бумажки.

– У Тима Ригса смещены шейные позвонки, сломана челюсть и рассечена кожа на лице, – говорит он. – И куча синяков.

Мужчина поднимает взгляд и вновь ждет моей реакции. Что ему надо? Я даже не знаю, кого из них звали Тим Ригс. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но дыхание становится тяжелым и прерывистым. Он продолжает:

– Оливер Ванхаген. Три сломанных ребра, сломанный нос и порезы на лице.

Еще один взгляд. Этот кретин начинает действовать мне на нервы. Он вообще в курсе, что я не очень разговорчивый?

– Джеймс Терн. Черепно-мозговая травма, один день в коме, перелом руки, множественные раны и ушибы, швы по всему телу…

Детектив опять делает паузу, проверяя мою реакцию. Мне все равно, что стало с этими подонками. Что бы там ни было, они заслужили.

– Софи Вуд. Перелом носа и вывих запястья из-за падения, когда вы ее толкнули…

Я едва сдерживаю улыбку: вывих и новый нос? Эта стерва легко отделалась. Вновь пауза. А затем удар прямо в сердце:

– Джейсон Дэш…

Я выпрямляюсь. Коп смотрит на меня с усмешкой. Черт, мне это не нравится. Так он жив или как? Не скажу, что меня расстроила бы его смерть, но между избиением ублюдка и его убийством есть черта, которую я не могу позволить себе пересечь.

– Джейсон Дэш…

Мертв?

– …все еще на грани жизни и смерти. На текущий момент он уже неделю находится в коме. Из-за кровоизлияния в мозг ему потребовалось проведение трех операций. Медики не уверены ни в том, что он когда-либо восстановится, ни в том, что он вообще очнется. В его черепе дыра в восемь сантиметров, Тиган. Восемь! Это примерная ширина вашего кулака.

Он пристально смотрит на меня. Джейсон получил по заслугам. Ни больше, ни меньше. Я нисколько не жалею. Единственное, о чем стоит жалеть – так это о том, что я не смогу прийти на его похороны (если они, конечно, состоятся), потому что из-за него проведу остаток дней в тюрьме, а я к этому не готов. Да и кто на моем месте был бы готов к такому?

– Кажется, его судьба вас не особо трогает, – вздыхает коп. – Что ж, перейдем к последней жертве.

Последняя жертва? Я замираю. Даже нога перестает двигаться. Детектив вновь делает паузу, а затем тихо произносит:

– Елена Хиллз…

Мой взгляд перескакивает на руки. Почему я чувствую себя виноватым, черт возьми? Успокойся, парень, она же буквально всю сегодняшнюю ночь провела с тобой! Я стараюсь контролировать дыхание, но ничего не выходит. Все летит к чертям, едва он произносит ее имя.

– Посмотрите на меня, Тиган.

Иди куда подальше. И можешь считать себя счастливчиком, что я все еще сижу пристегнутый к этому стулу! Если бы я только мог, то заставил бы твое лицо поцеловаться с этим столом, чертов коп!

– Елену Хиллз сегодня выписали из психиатрического отделения, где она лежала с момента трагедии. Она по-прежнему не в состоянии отвечать на вопросы следователей, но мы уже знаем, что она нам скажет: вы, Тиган Доу, заперлись с ней в раздевалке, избили ее и заставили сделать то, что вам было нужно. Она все это время плакала и кричала, да?

Черт, но ведь это неправда! Да, я все видел и никак не мог это предотвратить! Вот в чем я виноват! А не в том, что он перечислил.

Я сжимаю зубы, пытаясь прикусить язык. Не сдавайся, парень! Пытаюсь проглотить ком, передавивший горло. Мне настолько тяжело душевно, что ноющие ребра кажутся детскими шалостями.

Я закрываю глаза и опускаю голову, лишь бы не видеть больше этого дурацкого копа, который надеется сломать меня.

– Объясните мне, пожалуйста, почему судьба Елены Хиллз вас так сильно волнует? Вы же напали на нее на вечеринке в лицее?

Я открываю глаза. Слеза срывается с ресниц и падает прямо на покрытую татуировками руку, лежащую между ног. Дьявол, я ничего не сделал! Я замираю, не в силах пошевелиться.

Следует долгая пауза. Больше ни одна предательская слеза не вытечет из моих глаз. Однако спокойствием здесь и не пахнет.

– Ну что ж. Следствию придется придерживаться улик и свидетельских показаний, собранных на месте преступления в ночь нападения, – вновь говорит детектив. – В итоге мы имеем следующее: вы, Тиган Доу, вошли в лицей, в котором учитесь с начала этого года, и попали на вечеринку в честь Дня благодарения. Согласно записям, изъятым из найденного при вас в тот вечер телефона, который, как оказалось, принадлежит миссис Натали Солис, Елена Хиллз попросила вас встретиться с ней. И вы приехали на встречу на машине миссис Солис. Затем какое-то время вы занимались неизвестно чем, а после случилось следующее: море крови в раздевалке, три ученика в критическом состоянии – один из них, Джейсон Дэш, на грани смерти – и четвертый ученик с трудом держится на ногах. И, наконец, жертва изнасилования, которую медикам пришлось усыпить, поскольку никто не мог к ней даже приблизиться. Когда появились полицейские, Елена Хиллз пыталась прикрыться обрывками своей одежды. Объясните мне, что там делали вы? Что произошло до того, как эти четверо бейсболистов вас схватили?

Я не знаю, откуда берутся силы, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Возможно, за пределами страдания человек способен найти нечто новое, например, дерзость.

Глава 12

Елена

Двери лифта открываются на моем этаже, и я слышу этот голос.

– Да, темноволосая, худенькая. Это моя дочь. Мы приехали, а ее нет в палате. Мы уже час ее повсюду ищем!

– Но она не на осмотре, никто ее не видел. Я не знаю, что случилось.

Черт, это мой отец! Я поднимаю голову.

– Как такое возможно? – продолжает распаляться папа, продвигаясь по коридору.

Еще немного, и он заметит меня здесь, в этом лифте. Я смогла улизнуть от бдительного ока дежурного полицейского, но, когда услышала голос отца, мне захотелось бежать отсюда со всех ног.

– Я не знаю, возможно, она пошла прогуля…

Медсестра осекается: они с отцом одновременно поворачивают головы и видят меня.

– Где ты была, Елена? – спрашивает он сухо, подходя ближе.

Раздраженная медсестра закатывает глаза – видимо, ее с самого утра донимали без причины, – но больше ничего не говорит. Я молча обхожу их и направляюсь к своей палате. Когда папа в таком настроении, он слышит только то, что хочет слышать. Я понимаю, что он, должно быть, перепугался, но сейчас у меня нет сил вступать с ним в перепалку.

Отец хватает меня за руку и тянет, заставляя идти еще быстрее.

– Оставь меня!

Я вырываю руку и влетаю в комнату, где меня уже ждет мама. Она бросается ко мне со слезами на глазах.

– Боже, Елена, где ты пропадала? Мы искали тебя повсюду!

– Я бы тоже не отказался узнать, где ты шляешься, пока мы тут сходим с ума от беспокойства, – добавляет папа.

– Дэниэл, не думаю, что стоит так сильно волноваться. Сейчас мы все успокоимся, и Елена расскажет нам, что случилось. Я уверена, у нее были свои причины.

Я высвобождаюсь из объятий матери и отворачиваюсь к окну. Смотрю вдаль, по щекам катятся слезы.

Я чувствую, как родители сверлят взглядами мою спину. Отец в ярости, но пытается держать себя в руках. Мама ничего не понимает, однако старается сохранять спокойствие. По всей видимости, отмолчаться не получится.

– Он…

Я очень стараюсь, но слова не идут. Такое чувство, что Тиган заразил меня своим молчанием.

– Тиг…

Я с трудом выдавливаю одно слово. Папа до этого момента старался сдерживаться, но теперь вдруг заходится криком.

– Ты виделась с Тигом? Елена, что он от тебя хотел? Он тебе угрожал? Я его сейчас…

В отчаянии я поворачиваюсь к маме и бормочу:

– Нет, я… Это я.

Интуитивно о чем-то догадавшись, мама перехватывает отца как раз в тот момент, когда он уже выходит из комнаты, чтобы прикончить Тига.

– Елена, дорогая, ты хочешь нам сказать, что ты сама ходила к Тигу?

Я тяну свитер вниз, словно это может защитить от того, что меня ждет, будто одежда – это моя единственная защита, и киваю.

– Зачем? Зачем ты это сделала? – кричит отец.

Я не отвечаю. Не могу говорить: горло свело от боли. Передо мной стена, которую я никак не могу преодолеть.

– Елена! Отвечай немедленно! Ты выжила из ума? Не могу поверить, что ты сотворила нечто настолько безответственное! Он ведь мог снова взяться за свое, и никто бы его не оста…

– Замолчи!

Я вытираю слезы тыльной стороной рукава. Как можно быть таким бараном! Он прекрасно видит, что со мной все в порядке, зачем он продолжает? Тиг никогда бы меня не обидел.

– Ты еще поговори со мной таким тоном! То, что случилось, не оправдывает такое поведение! – восклицает отец.

Да, оправдывает! Я набираю воздуха, чтобы закричать, но нас прерывает мама.

– Дэниэл.

Она говорит спокойно, но властно. Папа тут же осекается. Я опускаю глаза, и мама подходит ко мне в мертвой тишине.

– Ты провела с Тиганом ночь, – начинает она, – потому что он не нападал на тебя. Ведь в тот вечер он спустился в раздевалку, чтобы защитить тебя.

Ее голос дрожит. Если мама сейчас заплачет, я не смогу больше держаться на ногах. Я вытираю мокрые от слез щеки. Она приподнимает мою голову за подбородок. Но я ее отталкиваю: невозможно в такую секунду смотреть кому-либо в глаза. Я изучаю пол, каждую его деталь, чтобы хоть немного отвлечься от своих переживаний.

– Елена, если он ничего не сделал, ты должна рассказать им об этом. Его посадят, ведь все думают, что он хотел тебе навредить, – говорит мама.

Я знаю, но ничего не могу сделать. Я ведь пыталась. Ничего не выходит. И мне стоит всем объяснить, что виноват Джейсон, но ведь он много раз мне угрожал! И он не остановится на одном лишь Тиге. Он уничтожит всю мою семью! У его отца для этого есть связи…

– Черт возьми, Елена… Что там действительно произошло? – внезапно встревает отец.

Я молчу. Так хочется исчезнуть или повернуть время вспять, чтобы не переживать всего этого.

– Разберемся позже. Самое главное – то, что Елена в порядке и что теперь мы все знаем. Тиган – часть нашей семьи, Дэниэл!

Отец молча разворачивается и выходит. Я не выдерживаю и заливаюсь слезами, а мама заключает меня в объятия.

* * *

Я бросаю последний взгляд на палату, в которой лежала. Врачи посчитали, что раз уж я в состоянии слоняться по коридорам, значит, чувствую себя лучше и можно отправлять меня домой, назначив длиннющий список лекарств: антидепрессанты, снотворное и что-то там еще. Богом клянусь, ничего из этого я в рот не возьму. Лучше буду реветь долгими бессонными ночами, чем пить эти пилюли.

– Ничего не забыла? – спрашивает отец.

– Я не знаю.

Он улыбается. Думаю, теперь, узнав, что Тиг невиновен, он почувствовал себя гораздо свободнее, ведь с его плеч свалилась такая тяжесть. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, хотя это сложнее, чем мне казалось. Я не хочу уезжать, Тиг же здесь. А вдруг я его встречу, когда мы будем выходить?

Я пускаю одинокую слезу, проходя через больничные двери. Только по слезам и можно угадать, какой хаос сейчас творится у меня внутри. Покидать Тига – настоящая пытка, но как объяснить это моим родителям? Папа все время искоса посматривает на меня, но молчит. К счастью.

Мама ждет нас у машины. Она мне что-то говорит, однако я не могу разобрать, мои мысли витают где-то далеко. Тиг будет ждать меня сегодня вечером. Что он подумает, когда я не приду?

Я забираюсь в машину, папа закрывает двери. Я вытираю мокрые щеки, и мы навсегда покидаем больницу.

Тиг, видимо, оставил немного своего молчания здесь, в колымаге моего отца. Давящего, душного молчания. Я вглядываюсь вдаль, но это не помогает отвлечься. Кажется, ничто не может развеять эту тяжелую атмосферу.

Мы уже проехали добрых полпути, как вдруг мама прокашливается, а потом говорит:

– Мы должны помочь Тигу.

Даже папа вздрагивает. Мама никогда особо не общалась с Тигом, он ее постоянно избегал. Она даже несколько раз спрашивала меня, не знаю ли я почему. Но я совершенно не имею представления о том, что происходит у него в голове. Это знает только он один.

– Я даже не знаю, с чего начать, – произносит отец.

– Зато я знаю, – отрезает мама.

Она достает телефон, набирает номер и прикладывает к уху.

– Натали? Это Энджи… Да, у нее все хорошо. Она рассказала нам, что Тиг ни при чем. Конечно. Да, нужно срочно найти ему адвоката. Его надо оттуда вытащить.

Пока мама слушает ответ Натали, папа смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я отвожу взгляд.

– Я знаю хорошего адвоката, – тихо говорит отец.

– Дэн мне только что сказал, что у него есть на примете хороший адвокат, так что мы с ним свяжемся. Вас уже выписали из больницы? Отлично. Да, это прекрасная новость. Мы с нетерпением ждем встречи с твоей малышкой. Отправляйтесь скорее домой. Отлично, спасибо, Натали. Нет, все в порядке, ничего страшного. Удачи.

Мама кладет трубку и делает глубокий вдох.

– Бедняжка вся в слезах, только родила, – выдыхает она.

Глава 13

Тиг

Коп выдерживает мой взгляд. Он словно пытается прочесть на моем лице ответы на свои вопросы. Наконец, нахмурившись, полицейский опускает глаза в свои бумаги и продолжает:

– Тим Ригс оказался единственным, кто смог выбраться из раздевалки и вызвать полицию. Он утверждает, что он и трое его друзей пытались защитить Елену в то время, как вы склоняли ее к сексу. По его словам, вы в одиночку их растолкали, чтобы все-таки закончить начатое. Значит, вам удалось нокаутировать четверых парней, которые уже пять лет активно занимаются бейсболом. Допустим, это так… Все возможно, если повезет, правда ведь? Но есть нечто, чего я никак не могу понять: Елена ведь сама вас позвала… Зачем ей это делать, если она считала вас угрозой? В раздевалке что-то произошло. Тогда вы вышли из себя и решили на нее напасть? И почему вы не были одеты к вечеринке? Все в лицее говорят, что вы были неразлучны и разговаривали только с ней. Так почему же все закончилось именно так? Почему Елена выкрикивала ваше имя, когда спасатели пытались позаботиться о ней? Почему она кричала: «Тиган»? Что случилось?

Он бросает вопрос за вопросом, хотя прекрасно знает, что я не могу говорить – от этого только тяжелее. Если я продолжу сжимать руки, стул может попросту сломаться. Детектив кладет передо мной чистый лист и карандаш. Я стискиваю зубы. Невозможно пошевелиться. Я верю Елене, она заговорит. Я не насильник, но мое слово ничего не стоит против ее молчания. Весь мир считает меня негодяем…

– Тиган, я попытался объективно оценить ваше досье с самого рождения, и что-то не сходится. Вас много раз ловили на краже, взломе, распространении наркотиков и так далее. Мелкая уличная торговля… Но никогда не было нападений или насилия. Я не верю, что вы на такое способны. Так что же произошло в тот вечер?

Я опять никак не реагирую. Мои мысли скачут слишком быстро, я их даже различить не успеваю. Это настоящий кошмар. Ощущение, будто я падаю в бесконечную дыру.

– Вы знаете, что будет, если Дэш умрет? Пожизненное. Вам семнадцать. Вы готовы провести всю оставшуюся жизнь в четырех стенах? За что вы разбили ему голову? Почему именно ему? Его состояние свидетельствует о вашей беспощадности. Если вы хотите избежать худшего, Тиган, вы должны начать говорить.

Я не могу, черт возьми! Крик застревает в моем горле, мешает дышать. Коп не обращает внимания и выкладывает фото на стол передо мной. Кровь, разбитые стулья, незнакомое лицо. Он кладет следующее фото. Затем еще и еще. Четыре игрока в бейсбол. Все выглядят так себе. Неужели это я такое с ними сотворил? Потом появляется фото Елены. Видимо, фото из класса, она на нем такая красивая, не плачет, застенчивая улыбка оживляет карие глаза.

– Тиган, что там произошло? У меня имеется одна жертва в коме, еще трое с разными показаниями и молчаливый, как могила, насильник…

Я смотрю на фото. Рядом с Еленой он кладет последний снимок – мой. Из прошлогоднего дела об опеке. Я отрываю руку от стула и отталкиваю фотку. Не люблю смотреть на себя. Наручники клацают о стол, пока я возвращаю руку на подлокотник.

– Нет, мне кажется, место этой фотографии прямо рядом с Еленой, – говорит детектив, передвигая снимок обратно. – Как все обстоит, Тиган? Я повидал достаточно насильников. Они никогда не смотрят на своих жертв так, как вы смотрите на нее. – Он касается фото Елены.

Дьявол, мне ее так не хватает! Она мне нужна. Я не знаю, как заставить себя говорить. Только она способна мне с этим помочь.

– Тиган, что произошло? – настаивает коп.

Я сглатываю. Из-за кома в горле дышать становится все тяжелее. Неспособность разговаривать – вот моя настоящая тюрьма. Я томлюсь в ней многие годы. Без Елены я не в состоянии вылезти из своей собственной головы.

– У нас недостаточно доказательств, Тиган. Я уверен, ваши показания могут все изменить. Напишите, если сказать вслух у вас не получается.

У меня начинается одышка. Почва уходит из-под ног. Полицейский слишком сильно напирает и подходит очень близко. Я отодвигаюсь от него на стуле, но так, чтобы все еще видеть фотографию моей львицы.

– Если Елена Хиллз не заговорит… Если вы не заговорите, то отправитесь в тюрьму до конца своих дней, Тиган. Не думаю, что именно об этом вы мечтали. Вы же хотите снова с ней увидеться? Все в лицее говорят, что вы вместе… Тиган, что случилось в раздевалке?

Я пытаюсь разжать зубы, чтобы сказать хоть что-то, но мое тело упирается. Эмоции захлестывают меня с головой, глаза так сильно горят, что приходится их закрыть. Говори, черт возьми! Почему не выходит? Расскажи ему все, наконец!

– Елена не будет давать показания, – добавляет коп.

Нет же, она расскажет, как все было! Я уверен, она мне поможет! Она же моя львица!

Я одним махом скидываю все снимки со стола. Детектив вскакивает и отступает от меня. Дьявол, дыши, парень, дыши! Кулаки сжаты до боли, я не свожу взгляда с копа, пытаясь дать ему понять, что происходит, но все бесполезно. Буря бушует внутри, не находя выхода наружу.

– Тиган, если Дэш не очнется, вы угодите за решетку за преступление, которого вы, возможно, даже не совершали. Расскажите мне, что произошло! Почему вы чуть не убили парней, с которыми раньше не общались? Зачем вы пытались изнасиловать вашу девушку? Почему напали на ее подругу, Софи Вуд? Я уверен, что всему этому есть объяснение и что вы оказались там не просто так. Учитывая ваше досье, что-то не клеится. Вы же не насильник. Где связь, Тиган? Мы ничего не сможем сделать, если вы не озвучите свою версию событий. Скажу вам честно: мне кажется, что остальные бейсболисты врут и Софи Вуд тоже. Но без доказательств, без показаний я ничего не смогу доказать.

Детектив начинает вышагивать по комнате для допросов. Еще несколько секунд проходят в молчании. В конце концов, он, кажется, смиряется.

– Прокурор настаивает, чтобы вы предстали перед судом как можно скорее. Отец Дэша – губернатор, и прокурор – его близкая подруга. Вы, вероятно, не знаете, но в прессе о вас трубят повсюду. Они хотят поскорее вынести приговор, и им нужен козел отпущения. А вы идеально подходите для этой цели. Единственный ваш вариант – начать говорить. Рассказать вашу версию событий и защищать ее. Обычно только виновные продолжают упорно молчать. Свидетели будут выступать публично, но Елена не придет. Судя по ее состоянию, она просто не успеет оправиться. Вы должны начать говорить!

Нет, черт возьми! Она придет! Она не бросит меня…

Я закрываю лицо ладонями. Холод металлических наручников снова напоминает мне, в каком дерьме я оказался.

– Вы не плохой человек. Просто не умеете правильно справляться с ситуациями.

Я теряю нить его рассуждений, гори они в аду, и замираю на секунду. Если бы под ногами не валялись разбросанные мной фотографии, я бы рухнул прямо на пол, может, там мне удалось бы прогнать всю эту боль, от которой трудно дышать. Чтобы не встречаться с копом взглядом, я разглядываю снимки. Поверх изображения Елены лежит фото Дэша. Это отвратительно. Тело против моей собственной воли подается вперед, я поднимаю фотографию и нежно кладу на стол. Моя львица заговорит. Она им все расскажет. Она гораздо сильнее меня. Елена объяснит им, почему мне пришлось их избить.

– Наверняка у вас были веские причины для подобного поведения. И, если это действительно так, хороший адвокат сможет вызволить вас.

Я не могу ему ответить и больше не буду пытаться. Коп выжидает, а я просто смотрю на фото Елены: я рассчитываю на нее, она должна сказать все за меня.

– Что ж. Завершаю допрос Тигана Доу, дело номер…

Дальше я не вслушиваюсь. Он собирает снимки вместе с фотографией Елены и складывает в зеленую папку.

– Вы можете дать показания в любой момент, но не затягивайте. Если не поспешите – сядете, Тиган.

Сяду…

Я сглатываю и прикрываю глаза, а детектив покидает комнату. В ярости я вскакиваю и пинаю стул, снова и снова, пока он не разлетается в щепки. Слабак! Ненавижу себя.

Разбив стул, я ищу, на чем еще выместить злость, но тут вбегают другие копы и силой припирают меня к стене. Боль в ребрах парализует. Вместо слов, которые были так нужны несколько мгновений назад, изо рта вырывается только крик боли.

Меня выводят. Следующий пункт – тюрьма. Мне туда не хочется, черт возьми. В коридоре я совершаю попытку побега. От ярости я на какое-то время перестаю чувствовать боль. Меня колотят. Снова. Зеваки глазеют, но никто мне не помогает. Я не хочу в тюрьму! Если бы мог, я бы взмолился о пощаде. Но я не могу! И поэтому молча продолжаю бороться с собственной судьбой.

* * *

Тогда

Вчера мне исполнилось тринадцать. Мама предложила отпраздновать пирогом вместе с Бенито, но я не захотел. Я не люблю свой день рождения и не хочу его больше праздновать – незачем. Но все же мы пошли на ужин в ресторан, а потом на баскетбольный матч. Я увидел всех наших с Бенито любимых игроков, и мне очень понравилось, но я так и не смог признаться в этом маме.

Сегодня я пропускаю учебу. Мы идем к судье, которая занимается усыновлением и такими сиротами, как я. Мы в зале ожидания, и в этот раз мне хочется, чтобы время текло медленнее. Я не хочу, чтобы дверь открывалась, не хочу видеть даму, которая пригласит нас внутрь. Мне страшно. Если Мама меня усыновит, она станет вести себя так же, как все мамы до этого? Она тоже сможет меня бить? Я не хочу, чтоб она становилась такой, не хочу, чтобы она менялась. Мама все время шутит и совсем не злится, даже когда я вытворяю глупости. Она может долго рассуждать, но никогда не кричит.

– Тиг?

Я поднимаю голову – меня зовет Мама. Нет! Эта дама уже здесь! Почему вдруг стало так тяжело дышать? Я сглатываю и вхожу в офис следом за Натали. Все происходит в точности, как в прошлый раз. Мне было одиннадцать, я все прекрасно помню: в том углу можно было порисовать. Но сейчас оттуда почему-то убрали детские игрушки.

– Здравствуй, Тиган. Как твои дела?

Я смотрю на женщину. Она мне улыбается. Я ей – нет. Я не хочу здесь быть.

– Ничего себе, как ты вырос за два года! – добавляет она.

– Тиг, поздоровайся, пожалуйста.

Но я не хочу! Только ради нее я открываю рот. Знаю, что должен сказать, но ничего не происходит, словно я забыл, как вообще нужно разговаривать, и меня это раздражает. Дама смотрит на меня, но больше не улыбается, она ждет. В конце концов, она отворачивается и садится на свой стул.

– Все еще не говорит? – спрашивает дама.

– Говорит! За два года у него огромный прогресс. Он говорит, и даже очень много, – отвечает мама.

– Боюсь, этого недостаточно. Нужно, чтобы он говорил не только с вами, но и с остальными. Сможет ли он этому научиться?

– Он очень смышленый малыш, я за него не переживаю. Он и без слов прекрасно изъясняется. Тиган отлично знает, чего хочет.

Мама слегка подталкивает меня локтем и подмигивает. Это так забавно.

– В любом случае сложно поспорить с тем, что между вами образовалась прочная связь, и мне приятно видеть, что в конечном счете вы стали той самой семьей, которая была ему так нужна, – говорит женщина.

Они продолжают обсуждать какие-то нудные вещи – я уже не вслушиваюсь. Мне не интересно, о чем они там говорят, я мечтаю только об одном: чтобы мы ушли отсюда и ничего не менялось.

– Ну что, Тиг, давай подпишем документы? Ты готов? Теперь все изменится! – дама выкладывает передо мной лист бумаги.

Я смотрю на него. Я не хочу, чтобы что-то менялось! Они молча наблюдают. Почему у меня дрожат руки? Я вглядываюсь в листок, лежащий прямо передо мной. На самом верху надпись: «Заявление об усыновлении».

– Тиг, все хорошо? – спрашивает Мама шепотом.

Я смотрю на нее. Нет, не хорошо, но я не смогу тебе об этом сказать. Ты ведь думаешь, что я обо всем тебе рассказываю, но есть в моей голове вещи, которых я вообще никому не говорю. Я щурюсь. Нет, это слезы у меня на глазах. Я резко отворачиваюсь, ненавижу плакать, как ребенок. Мне стыдно.

– Тиган, ты будешь подписывать? – спрашивает дама.

Нет!

Я отодвигаю от себя бумагу.

Нет! Зачем я это сделал? Мама разозлится и…

– Тиг, давай поговорим в зале ожидания, – говорит она мягко.

Наши взгляды встречаются, и мы выходим из офиса. Мне жарко, и щеки мокрые от слез. Она садится, чтобы быть со мной на одном уровне и берет меня за плечи.

– Тиг, ты в порядке? Почему ты плачешь?

Я открываю рот, но сказать ничего не получается. Это так бесит. Я ее слегка отталкиваю, хочу, чтобы она меня отпустила.

– Хорошо, не буду тебя касаться. Я не злюсь, мой милый Тиг, и, если ты не хочешь подписывать документы, если сегодня не получается, это не страшно, ладно? Мы можем вернуться, когда захочешь.

Нет. Я никогда не хочу подписывать это, потому что я не хочу, чтобы ты изменилась! Мама смотрит на меня, но я молчу. Она тихонько вздыхает.

– Тиган, я не буду ругаться, если ты захочешь уйти прямо сейчас. Ты все равно всегда будешь моим Тигом.

Я не отвечаю и отворачиваюсь, лишь бы не смотреть на нее.

– Миссис Солис, можно вас на минутку? – говорит дама, выглянув из офиса.

Мама улыбается мне и показывает на стул. Я сажусь, буду ждать ее здесь. А если дама хочет, чтобы я подписал это сегодня? А вдруг у меня больше нет времени, чтобы понять, чего я хочу? Что я тогда буду делать?

Их голоса слышны, но слов не разобрать. Я смотрю на выход. Не хочу ничего подписывать.

Я встаю. Мама, наверное, разозлится, но на этот раз мне все равно. Не могу здесь больше сидеть. Я выхожу, не издав ни звука, и на улице поворачиваю сразу направо. Я плохо ориентируюсь на Манхэттене, но это и неважно. Я просто хочу уйти подальше от этого офиса.

Еще один лестничный пролет – и я дома. Сейчас тихо открою дверь в мамину квартиру. Обычно я всегда сразу отправляюсь в свою комнату, но она наверняка захочет со мной поговорить.

Я вхожу в прихожую и слышу ее голос:

– Нет, я не знаю! Я вышла из офиса, а его уже не было. Я обежала все вокруг суда по семейным делам, но не смогла его найти…

Она разговаривает с каким-то незнакомым мне мужчиной.

– Я ничего не понимаю. Наверное, он просто боится усыновления. Я правда думала, что он готов, но, когда он увидел все эти бумаги… Думаю, он не хочет их подписывать, но я не знаю почему!

– Эй, иди ко мне. Не плачь, Нат. Ты же знаешь этих детишек. В любом случае подпишет на следующей неделе.

– Судья дала мне три дня. Но он не подпишет! И тогда я даже не знаю, что администрация с ним сделает.

Я подаюсь вперед и вижу, наконец, высокого мужчину в форме пожарного. Он обнимает Натали.

– Ты звонила в полицию? Надо подать заявление о пропаже. Я предупредил своих, если они его где-то встретят, то сразу приведут сюда, – успокаивает он ее. – И потом, ты сказала, что он разговаривает только с тобой, так что я уверен, он все подпишет.

Нет!

– Спасибо, Лукас… Полиция сказала, что они смогут принять заявление только по истечении двух суток, так что это бесполезно.

Лукас вдруг замечает меня и почти подпрыгивает от удивления.

– Ой, но ты же…

– Тиг!

Мама бросается ко мне, осматривает мои щеки, волосы и все остальное, а затем наконец-то обнимает.

– Черт, Тиг, ты так меня напугал! Где ты был? Ох, да и неважно, ладно? Ты весь промерз. Быстро в душ! Ты голоден?

Слишком много вопросов сразу. Я выскальзываю из ее объятий и отправляюсь в свою комнату.

«Тиг… Надеюсь, ты в порядке, мой мальчик. Я волнуюсь, ты уже два дня не появляешься в своем новом доме. Кажется, у тебя получилось установить новый рекорд: девять семей за год. Шесть побегов… Ты знаешь, где я живу, моя дверь всегда открыта».

Вот такое сообщение.

– И кто это? – интересуется Бенито.

Я молчу. Как всегда.

– Опять Солис?

Я киваю и кладу телефон на бордюр. За последние два дня это далеко не первое сообщение от нее. Сегодня мне исполняется четырнадцать. Так что сегодня явно не лучший день, чтобы приставать ко мне с нотациями. Она не в курсе, но я не мог больше оставаться у этих людей. Мне там было плохо. Они все помешаны на собственной власти.

Мне повезло, что Бенито всегда может незаметно впустить меня в приют переночевать. Иначе пришлось бы проводить ночь на улице. Я уже так делал, но тогда была не зима. А теперь за окном горы снега, и это пугает. Я не хочу идти к Солис, я от нее устал. Она часто спрашивает меня, не хочу ли я пойти с ней к судье по семейным делам, но мне не нужна семья. Зачем вообще нужны семьи, в которых отцы жестоки, матери тупы, а дети еще хуже своих родителей. Я свободен: нет родителей – нет проблем. Я очень люблю Солис, но… я даже не знаю. Не хочу больше этой кабалы. И теперь у нее есть Лукас, а он мне не нравится.

– Это… соседские ребята мне тут кой-чего предложили… Хочешь поучаствовать? – спрашивает Бенито.

Я смотрю на него. И что это?

– Один парень готов набить татухи бесплатно, если на него немного поработать. Крутая тема?

Это точно!

Глава 14

Елена

Меня укачивает, но, странное дело, я начинаю чувствовать себя лучше, запертая в этой машине с моими родителями. После звонка Натали мы все молчим. Она сейчас должна радоваться рождению малютки, а вместо этого переживает настоящий кошмар! И все из-за меня.

Отец мягко тормозит на красный.

– Ты в порядке, Елена? – спрашивает мама.

Она оборачивается ко мне, я киваю – это происходит неосознанно и неконтролируемо с моей стороны.

– Тебе пришла повестка, – сообщает она.

– Какая?

– О даче показаний в участке.

Я сглатываю и начинаю дышать в такт сердцебиению.

– Мы пойдем все вместе, не переживай, договорились?

– Хорошо.

Нет.

Я смотрю вдаль, на стене красуется большая реклама: «Голосуйте за Дэша! Он гарантирует вашу безопасность!» Я хмурюсь. Слышно, как отец бормочет себе под нос, что недолюбливает его. Пап, если бы ты только знал всю правду… ты бы возненавидел и самого Дэша, и его сына.

Мы останавливаемся. Это происходит так внезапно, что я даже не успеваю подготовиться. Наверное, я просто не хочу тут находиться. Родители выходят, мама открывает мою дверь.

– Ну же, Елена. Всего несколько слов, и Тига освободят!

Не думаю, что все будет так просто. А если Джейсон узнает, что я заговорила? Что он тогда со мной сделает? Он грозился, что моего отца снимут с поста директора, что он уничтожит всю мою семью. Он даже говорил, мол, может сделать так, чтобы Тиг исчез. Не знаю, хватит ли у меня сил не обращать на все это внимания. По правде говоря, я не знаю, на что способен Джейсон на самом деле. Он ведь может выкинуть и что-то похуже.

– Елена, пожалуйста, выходи из машины, – холодно произносит отец.

Его интересует только один вопрос: если Тиг на меня не нападал, то кто это сделал? Я уверена: как только скажу, он тут же пожалеет об этом. Я вспоминаю Тига, глубоко вдыхаю и оказываюсь на тротуаре под суровым взглядом отца.

Давай, Елена, шажок, теперь второй. И Джейсон вроде бы до сих пор в коме, в таком состоянии он вряд ли сможет что-либо сделать, правда же? Я опять начинаю вспоминать всю эту картину: Тиг, все в крови, шум, жуткий запах – никогда не смогу это все забыть. Он говорил, что убьет того, кто посмеет меня обидеть. И он убил бы, если бы я его не остановила.

Родители заходят вместе со мной. Здесь спокойнее, чем я себе представляла. На стойке перед нами куча рекламных листовок. На одной из них написано: «Молчание не выход». Я представляю себе, как мы с Тигом читаем эту надпись вместе, он удивленно поднимает брови, скосив глаза, – можно умереть от смеха. Но сейчас мне не смешно. К горлу подкатывает ком, от которого никак не избавиться.

– Слушаю, – произносит полицейский по ту сторону стойки.

– Здравствуйте. Меня зовут Дэниэл Хиллз. Это моя дочь, Елена. Хотим подать заявление касательно нападения на нее.

Коп смеряет меня взглядом. Я понимаю, почему Тиг переходил дорогу каждый раз, как встречал на своем пути полицейских. Однажды он сказал мне: «Копы похожи на собачье дерьмо: если один раз вляпался, будешь постоянно вонять». Обычно такие фразочки – в стиле его друга Бенито.

– Хиллз? Это дело об изнасиловании? – спрашивает коп.

Отвернувшись, я делаю вид, что изучаю листовки. Не плачь, не плачь! Это слово стало табу, с тех пор как Джейсон начал ко мне приставать. Оно мерзкое и страшное.

Я закрываю глаза, пока отец спорит с копом:

– Попытка изнасилования. Вы вообще отдаете себе отчет в том, что шестнадцатилетняя жертва стоит прямо перед вашим носом?

Я смотрю себе под ноги. Папа, пожалуйста! Не надо больше ничего говорить!

– А, так это всего лишь попытка? – отвечает коп.

– Вы бы так не рассуждали, если бы речь шла о вашей дочери, – отрезает мама.

– У меня пока нет детей, я пока не готов заво…

– Да нам все равно, к чему вы там не готовы! Куда я должна пойти, чтобы у меня приняли заявление?

Это выше моих сил! Не могу больше терпеть разглагольствования этого кретина. На этот раз мама смотрит на меня без упрека и не прерывает своим обычным «Елена, прикуси язык». Ее взгляд скорее полон гордости. Коп смотрит на меня с ненавистью, а отец, кажется, не очень удивлен.

– Вы как со мной разговариваете, юная леди?!

– Вы тратите наше время впустую, – прерывает его отец.

Полицейский указывает нам на коридор, уходящий влево, и снимает телефонную трубку.

– Шестая дверь по левой стороне.

«Спасибо» ему никто из нас не говорит.

– Райан? Хиллзы пришли, их дочь готова дать показания. Так и есть, она уже в состоянии связать пару слов – я сам слышал.

Коридор очень длинный. У каждой двери висит табличка «Комната для допросов». Каждая – под своим номером. И над каждой горит либо зеленый, либо красный фонарь. Когда мы доходим до нужной, нас встречает новый коп.

– Мистер Хиллз? Меня зовут детектив Райан, я веду расследование вашего дела. Поскольку ваша дочь является совершеннолетней, она должна давать показания в одиночку, но вы вместе с женой можете наблюдать за дачей показаний из соседней комнаты, если пожелаете. При даче показаний может присутствовать адвокат, если вы полагаете, что это необходимо, но тогда вам придется вернуться вместе с ним.

В одиночку? Нет! Я не смогу!

Я делаю шаг к маме.

– Обойдемся без адвоката. Почему нельзя пойти вместе с ней? Какая разница, по какую сторону зеркала мы находимся? – спрашивает отец.

– Очень большая разница, мистер Хиллз. Мисс, проходите. Вам принести воды?

Я молчу. И речи быть не может, чтобы я осталась в этой комнате без родителей. Здесь даже окон нет. Я смотрю на родителей. Мама пытается мне улыбнуться, но она очень взволнована – это видно.

– Давай, солнышко. Мы рядом. Ты можешь выйти в любую секунду, хорошо?

Мне страшно. Это глупо, ведь детектив ничего не может мне сделать, однако я до смерти боюсь оказаться с ним один на один. Папа хмурится, а детектив Райан жестом приглашает меня войти. Я бросаю на родителей последний взгляд перед тем, как войти в комнату. Дыши, Елена.

– До скорого, детка, – добавляет отец с улыбкой.

Внутри холодно и неприятно. Ковер на полу пахнет плесенью. По центру комнаты стоит стол. Это похоже на сцену из какого-то сериала.

– Располагайтесь, мисс Хиллз. Может, все же принести вам чего-нибудь попить? – снова предлагает детектив.

– Нет, спасибо.

Он улыбается в ответ.

– Хорошо, я отведу ваших родителей в соседнюю комнату и вернусь через минуту.

Детектив закрывает за собой дверь и оставляет меня в одиночестве. Уже через секунду дверь открывается и входит какой-то другой тип с небольшой папкой в руках. Не знаю почему, но я стараюсь не смотреть ему в глаза. Он не здоровается, а мне сейчас слишком тяжело быть вежливой. И вообще-то я ожидала снова увидеть детектива Райана, а не кого-то другого.

– Елена Хиллз? – спрашивает он, усаживаясь напротив меня.

– Да.

Голос звучит нерешительно – я в самом деле умираю от страха. Я знаю, он ничего мне не сделает, всего лишь задаст несколько вопросов. Но я совершенно не понимаю, как должна себя вести и с чего начинать. Уверена, что простого: «Это был Джейсон Дэш, а не Тиган» – будет достаточно, но сумею ли я вообще произнести это вслух?

– Отлично. А теперь слушай меня внимательно, – говорит он.

Мужчина выкладывает передо мной три фотографии.

– Ты знаешь этих людей? – спрашивает он.

Я хмурюсь. Руки, лежащие под столом, дрожат. Я сглатываю, но ком из горла никуда не уходит.

– Ну… Это Чев, мой младший брат… А здесь мои родители, но я не понимаю…

Он быстро хватает фотографии и засовывает обратно в папку.

– Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. Мужчина наклоняется ко мне, и, хоть нас и разделяет целый стол, он все равно наклоняется слишком близко, так близко, что мне приходится отодвинуться.

– Мы знаем, где ты живешь, куда твоя мать ходит за покупками, во сколько твой брат выходит из школы… Так что, если ты расскажешь хоть что-то о том, что произошло в раздевалке, если имя Джейсона Дэша вылетит из твоего рта, твой младший братик, возможно, попадет под машину по пути домой. Понятно? Твой отец потеряет работу, и можешь себе представить, что мы сделаем с твоей милой мамочкой…

Меня сковывает страх. Я не могу отвести глаз. Тип наклоняется ниже.

– Ради блага своей семьи, надеюсь, ты все поняла.

И в этой звенящей тишине я, сама не зная почему, киваю. Мужчина встает, бросает на меня последний угрожающий взгляд и выходит. За ним закрывается дверь. Непонятно, сколько времени проходит до того, как я прихожу в себя и начинаю нормально дышать. Я встаю. На меня накатывает паника. Затем дверь снова открывается. Появляется детектив Райан с вежливой улыбкой.

– Ваши родители сейчас допьют кофе и зайдут в смежную комнату. Они услышат все, о чем я буду вас спрашивать, и все, что вы мне ответите. Хотите их дождаться? Или начнем сейчас?

Я изучаю стол. Дыши, Елена, дыши.

– С вами все в порядке? Может, вам все-таки выпить чего-нибудь сахаросодержащего? Вы очень бледн…

Его на полуслове прерывает оглушительный грохот. Словно кто-то пытается сломать стену. В коридоре раздается сирена. Детектив вскакивает со стула, едва успев на него присесть, и открывает дверь.

– Только не сейчас! Четвертая комната!

В следующее мгновение толпа копов пробегает перед ним. Я встаю со стула, словно зомби. В коридоре уже стоят родители, не менее удивленные и напуганные, чем я. Видел ли их тот тип?

Звук слышен где-то дальше по коридору. Мы с родителями остаемся стоять как вкопанные у стены, а в одну из комнат забегает все больше копов.

Слышны крики, вся эта суета очень пугает. Что они там делают? «Не двигайся, черт возьми!» От криков полицейских становится только хуже.

Секунды длятся вечность. Угрожавший мне мужчина смотрит на меня из толпы – я прижимаюсь к стене. Папа подходит и прикрывает меня своим телом, чтобы защитить, но мне все равно страшно. Понял ли он, что произошло? Похоже, нет: он пристально смотрит в другую сторону, туда, откуда исходит шум. Видно, как выходят трое полицейских и пытаются кого-то вывести. На полу валяется зажатый копами мужчина с татуированной шеей. Этот рисунок я узнаю всегда и везде. Меня будто пронзает удар молнией, изо рта вырывается горький стон разочарования и беспомощности. Не могу оторвать взгляда от этой сцены.

Меня кто-то держит, чтобы я не бросилась к нему. По-видимому, это папа. Даже в полицейском участке Тиг отбивается изо всех сил, кричит и пытается освободиться. Его скрутили пятеро, и даже этого недостаточно.

– Нет, Елена!

Отец хватает меня за плечи, чтобы я не бросилась к этой куче. Я отбиваюсь. Мне следует ему помочь, даже если очевидно, что я ничего не могу сделать. Скрученного Тига проводят мимо нас. Я не узнаю человека, который только сегодня утром обнимал меня. Он похож на того парня, который чуть не убил всех в раздевалке.

Я слышу ругань, его опять бьют. От ужаса происходящего невозможно пошевелиться. И отвести взгляд тоже не получается, хотя ото всей этой сцены сводит желудок. Я закрываю руками свой рот, ноги едва меня держат. Тиг исчезает в толпе в конце коридора. Я все еще слышу, как он кричит и пытается вырваться. Куда они его повели?

Когда шум стихает, возвращается и спокойствие окружающей обстановки. К нам вновь подходит детектив Райан. У него разбита губа, и он задыхается, словно только что пробежал стометровку. Я встречаюсь с ним взглядом, а затем сразу с мужчиной, который заходил в комнату для допросов – и тут же опускаю глаза. Мне нужно срочно уйти. Здесь слишком душно, не могу дышать. Я пытаюсь высмотреть выход, чтобы убежать как можно скорее.

– Елена, пойдем, ты должна…

– Не трогайте меня!

Я разворачиваюсь и убегаю.

Кажется, я никогда так быстро не преодолевала лестницу, ведущую к нашим комнатам. Я разревелась, пока ждала родителей у машины. Всю дорогу до дома избегала их настойчивых взглядов.

Я не смогла дать показания. Все видели, что произошло в участке! Почему они не удивлены?

Я подхожу к своей комнате. Меня не было здесь целую неделю. Пытаюсь ввести код на замке, но руки слишком сильно дрожат. Я разворачиваюсь в сторону комнаты Тига, приходится провернуть ключ в двери, чтобы войти. На мгновение останавливаюсь на входе, вспоминая сегодняшнюю сцену. Я предпочла бы поскорее ее забыть.

Через секунду я уже лежу на кровати Тига. Постель все еще хранит его запах. Это хорошо. Будто я на мгновение обрела спокойствие. Я закрываю глаза, но на меня вновь накатывают воспоминания: раздевалка, участок, затем больница – стараюсь сконцентрироваться на воспоминаниях оттуда.

– Елена?

Я закрываю глаза. Уже поздно. За окном было темно, когда я проснулась.

– Елена, ты спишь?

Я чуть поворачиваю голову, чтобы ответить маме.

– Я принесла тебе поесть.

Голода нет. В тишине мама дотрагивается до моих волос. Я вся напрягаюсь – не хочу так реагировать, но мое тело делает это против воли.

– Милая, ну, пожалуйста…

Я с трудом сажусь. Она дожидается, пока я устроюсь поудобнее, и протягивает тарелку. У меня до сих пор все болит. Пройдут дни, прежде чем мои раны заживут. Но мне кажется, что сильнее всего не физическая боль. Моему разбитому сердцу гораздо больнее. Джейсон, конечно, сильно меня избил до того, как пришел Тиг, но видеть, что с Тигом обращаются, как с преступником, гораздо тяжелее. И что за угрозы от этого копа? Как Джейсон вообще смог это организовать?

– Поешь, Елена, пожалуйста… – умоляет мама.

Не хочу. Невозможно заставить себя проглотить даже маленький кусочек. Кажется, сердце вот-вот разорвется. Оно словно уже занимает всю мою грудную клетку и стучит так громко, что звук отдается в голове. Я уверена: как только открою рот, чтобы что-либо рассказать, сразу разревусь. Поэтому молчу. Сон не идет уже час. Я размышляю о сегодняшнем дне, и только теперь до меня доходит: они, видимо, вели Тигана в тюрьму. Вот почему он был такой дикий. Он говорил мне, как ему плевать на это, но на самом деле он до такой степени боится туда попасть, что готов даже драться, если он один против всех. И все это моя вина!

От этой мысли меня накрывает новая волна слез. Мне так стыдно, что я отворачиваю голову, лишь бы мама не видела моей слабости. Что она обо мне подумает?

Мы так и сидим в тишине. Мама молчит вот уже несколько минут. Как ей удается быть такой сильной? Она тянет ко мне руку, но я успеваю сама вытереть мокрые щеки.

– Хочешь, я наберу тебе ванну? – наконец спрашивает она.

На ум сразу приходит то время, когда мы с Тигом вместе лежали в ванне, а он, весь покрытый пеной, мне улыбался. Как бы мне хотелось вновь оказаться в том дне. Я киваю, и она выходит.

Я вхожу в ванную комнату. Вода медленно набирается, от ванны исходит пар. Пахнет вкусно. Это запах Тига.

– Обещай, что поешь потом хоть немного, – просит мама.

– Хорошо.

Нет.

Она улыбается в ответ, хоть и не верит мне. Я жду, пока она положит полотенце и выйдет: не могу раздеваться перед ней. Даже когда я одна, быть голой – настоящее испытание. Повсюду на моем теле Джейсон оставил свои следы: синяки и царапины. В больнице делали фотографии нанесенных побоев – никогда не переживала ничего более унизительного. Стоять полураздетой у стены – не меньший кошмар, чем само происшествие в раздевалке.

Я бросаю свитер прямо на пол. Джинсы можно не расстегивать, а просто стянуть вниз – настолько я исхудала. Когда и они оказываются на полу, я отталкиваю их ногой. Мои руки дрожат, хотя, кроме меня, здесь никого нет и мне совершенно нечего бояться. Но все же я настороже, в ожидании малейшего шума или какого-либо движения. Я смотрю на свою лежащую на полу одежду и вспоминаю, что Тиг тоже постоянно разбрасывал свои вещи, а я злилась и заставляла его складывать их. Но сегодня мне не до того – пусть все это валяется тут хоть неделю.

Я осматриваю бедра. Внутренние части отмечены синеватыми следами от самого верха до колен. То же самое – с наружной стороны. Я прекрасно помню, как Джейсон мне их оставил. Он схватил меня руками и прижал своим телом к ледяной стене. Если бы только я могла по щелчку пальцев забыть все это. Но нет. Нужно время, очень много времени. А без Тига – целая вечность.

Сняв футболку, я бросаю ее в кучу к остальной одежде. Мой взгляд падает на зеркало напротив. Царапины, синяки повсюду… Не могу отвести взгляд. При виде всего этого я совершенно не понимаю, откуда у меня вообще есть силы стоять. Отметины есть даже на груди.

– Елена, я тебе подго…

Я вздрагиваю, но под рукой нет ничего, чтобы быстро прикрыться. Руками пытаюсь спрятать ужасную картину от материнского взгляда, но она уже глядит на меня во все глаза. Я вижу, что она вот-вот заплачет.

Мама ставит поднос с едой на край комода и отводит взгляд, как и я.

– Прости. Если захочешь поесть, я принесла…

– Спасибо, мам, – шепчу я в ответ.

Она пытается улыбнуться, но выходит не очень естественно. Мама бросает еще один короткий взгляд на синяки.

– Все еще болит? Может, примешь обезболивающее?

– Не надо, все в порядке.

Невыносимо видеть мамины слезы и не иметь сил обнять ее.

* * *

– Я столько раз заставала вас с Тигом…

– В каком смысле?

Мама улыбается, сидя на краю ванны. Я погрузила все тело в горячую воду под толстый слой пены.

– Когда вам казалось, что никто не смотрит, он с такой нежностью тебя целовал. Вы так молоды…

Я улыбаюсь. Но она никогда нам ничего не говорила. И слава богу. Если бы Тиг знал, то сделал бы все, чтобы ее спровоцировать.

– Почему ты молчала? Папа на твоем месте кричал бы, как сумасшедший…

– Потому что с ним ты была счастлива. Ты снова улыбалась, выходила из комнаты, заботилась о себе. Как только Тиган появился в нашем доме, ты стала чувствовать себя лучше. И, когда думаю о том, к чему все это привело, я жалею, что не смогла стать для тебя лучшей матерью.

Я отвожу взгляд. Ты ни в чем не виновата… Ты – самая лучшая мама, которую только можно пожелать. Не только для меня, но и для Тига тоже. Жаль только, я не могу тебе об этом сказать.

Глава 15

Тиг

На этот раз вместо мягких сидений полицейской машины я оказываюсь на металлической скамье вонючего фургона. В нескольких местах виднеются пятна, словно здесь зарезали овцу или еще кого.

Я перевожу взгляд на наручники, сковывающие запястья. Однажды Бенито сказал мне, что татуировки носят либо гангстеры, либо заключенные. Видимо, второй вариант про меня.

На каждом повороте мне приходится пригибаться, чтобы не упасть. Такое ощущение, будто находишься в автобусе Куинса, который несется, не заботясь о том, смог ты устоять на ногах или нет.

Очередная алая капля оставляет пятно на больничных штанах. Кровь хлещет из носа. А может, из губы. Я ощущаю боль во всем теле; невозможно понять, что конкретно болит. Чертовы копы, на этот раз они не промахнулись.

Фургон гонит быстрее. Такое впечатление, будто водитель специально собирает все ямы, чтобы мне было больнее. Но я не падаю. Я хочу видеть, где мы едем. Через маленькое решетчатое окошко видны только верхушки зданий.

Я точно знаю, куда мы направляемся. И, когда из поля зрения исчезают дома и затихают клаксоны и сирены, я понимаю, что мы на мосту острова Райкерс и что я вот-вот навсегда окажусь в тюрьме.

Небо синее, слышны крики чаек. Мы на полном ходу проезжаем лежачего полицейского. Мои ребра напоминают, что они совсем не согласны с происходящим. Это повторяется еще несколько раз.

Машина останавливается. Олухи в кабине передают по переговорному устройству свои идентификационные номера и цель приезда. Фургон трогается. Затем все повторяется заново: остановка, идентификация, ворота открываются, чтобы запустить нас внутрь. До меня долетают обрывки разговоров: «Транспортировка заключенного. Ну, по делу о сыне губернатора» или «Ну и потеху я вам привез! Настоящий мерзавец!»

Я чувствую, как ярость поднимается к самому горлу, но не в состоянии ничего сделать, не могу даже прокричать, как они меня бесят. Дорога после пропускных пунктов становится все более запутанной. Затем фургон резко останавливается. Я падаю вперед и больно ударяюсь плечом о металлическую скамью. Запястья чувствуют себя не лучше. К тому моменту, когда у меня, наконец, получается выпрямиться, коп распахивает двери фургона.

– Ну что, говнюк, понравилась поездочка?

Иди ко всем чертям, кретин! Он поднимается в кабину с шокером в руке и улыбкой победителя на губах, а я резко встаю.

– Так это из-за тебя весь сыр-бор? М-да, тебя тут быстро приструнят. С трудом верится, что тебя, такого тощего, усмиряли несколько человек.

Он расстегивает наручники и подталкивает меня к выходу.

Первое, что бросается в глаза, – решетки повсюду. Даже сверху. Для чего это? Они боятся, что я упорхну, как голубь в Центральном парке?

– Туда, давай, шевели ногами.

Коп толкает меня, но я не двигаюсь, лишь смотрю на него искоса. Черт, ну и усы у него! Мужик, ты отстал от жизни. Он вскидывает подбородок.

– Вперед, тупица, иначе придется применить силу.

Не обращай на него внимания.

Я поворачиваюсь и поднимаю глаза. Дьявол, да меня тут встречают как дорогого гостя. Шесть вооруженных до зубов охранников наблюдают, как я иду в их сторону. Не смотри им в глаза, парень.

Как только я подхожу ближе, меня хватают и заводят в длинный коридор. Гадость, здесь пахнет так, что меня вот-вот стошнит.

Двое ведут меня, остальные идут впереди и позади нас. Один из охранников опустил нос в какие-то бумажки и молча читает, потом вдруг взрывается от смеха.

– Господи, да этот ублюдок немой!

Остальные тоже находят это смешным. Как было бы здорово прямо сейчас прокричать в их страшные рожи, что я готов прибить их всех, но я продолжаю молчать. И это молчание душит меня. Один из них толкает меня плечом.

– Так мы можем делать с тобой что угодно, раз ты об этом даже рассказать не сможешь.

Вместо того чтобы крикнуть: «Это твоя мать не сможет ничего рассказать», я толкаю его в ответ. Реакция следует незамедлительно. Я моментально оказываюсь на земле, и чье-то колено давит в спину, мешая дышать.

– Ну, слышит-то он прекрасно. Так вот, послушай меня, малыш: мы здесь закон, понятно? И никогда не забывай: для нас ты – кусок дерьма, пятно на ветровом стекле, которое исчезнет от взмаха дворников.

Я закрываю глаза на их смех и жду, когда они закончат строить из себя крутых. Сжав челюсти, я встаю. У меня все болит, поэтому иду я довольно медленно. Меня то и дело подталкивают, однако я не поддаюсь. Мы останавливаемся в конце коридора перед столом. Особо не мешкая, у меня берут отпечатки пальцев, выдают салфетку, чтобы их вытереть, и мы продолжаем путь.

Через несколько метров коридор заканчивается. Они снимают наручники и заталкивают меня в комнату. Я потираю запястья, пытаясь оглядеться. Передо мной стоят трое мужиков в больничных халатах и с огромными дубинами: двое белых и темнокожий. Один из них покрыт татуировками, как и я. Честно говоря, они больше похожи на квадратные шкафы, чем на людей.

За моей спиной захлопывается дверь.

– Раздевайся, – гаркает тот, что стоит посередине.

Что? Я делаю шаг назад. Черт, они же не собираются…

– Ты без досмотра отсюда не выйдешь, так что раздевайся.

Дьявол. Несколько секунд мы пялимся друг на друга. Черта с два я оголюсь перед этими болванами. Я пытаюсь просчитать в уме варианты, но их не так много, точнее сказать, вообще ни одного. У меня за спиной закрытая дверь, под рукой нет ничего, даже какого-нибудь стула, чтобы от них отбиться.

Тишина длится недолго.

– Так, вы держите, а я раздеваю, – говорит тот, что справа.

Черт, не хочу, чтобы меня касались! Я срываю с себя кофту и бросаю на пол. Смех, да и только. Один из охранников указывает жестом на обувь, я скидываю кеды и бросаю в них.

– Давай без фокусов, мы тебе не медсестры, осел, – угрожает один из копов.

Волевым усилием я стягиваю штаны и оказываюсь перед ними в одних трусах, прикрывая промежность руками.

– Ну, ты же умный парень, татушечка. Мы сказали: «Раздевайся». Значит, придется снять все, – усмехается темнокожий. – И хватит строить из себя цыпочку!

Я не смогу снять перед ними трусы. Вот уж нет.

* * *

– Ну, наконец-то разделся, как мы и просили, идиот, – подводит итог темнокожий охранник.

Шокер в руках его коллеги убедил, что моя гордость не стоит и одного удара этой штуковины.

Все так же прикрывая причиндалы, я смотрю на них, словно пес, готовый их всех сожрать. Как я до этого докатился?

Я пытаюсь выгнать из головы зачатки сожалений и сконцентрироваться на происходящем. Мне холодно стоять голыми ногами на плитке, температура в комнате совсем не дружелюбная, что уж говорить об атмосфере… Конечно, в такой холодрыге мой член максимально сжимается. К счастью, Елена никогда об этом не узнает, и моя гордость будет восстановлена, как только я выберусь из этой чертовой комнаты. По крайней мере, я надеюсь, что выберусь.

– Давай, татушечка, к стене.

Стена, к которой мне предстоит подойти, определенно уничтожит остатки моей мужественности. На полу видны указатели, куда ставить ноги, на уровне плеч – такие же для рук.

Я не схожу с места. Но тут звук разряда электрошокера заставляет меня метнуться к стене.

– Руки и ноги – на указатели.

Понял, кретин. Дыши, парень.

Я разворачиваюсь к стене в надежде, что тот, кто был здесь до меня, не проходил через это.

– Ноги расставить! Поставь ступни точно на указатели.

Иди к черту со своими указателями! Я делаю, как мне сказали, несмотря на огромное желание броситься на них с членом наперевес. Спокойно, Тиг.

* * *

Я очень надеюсь, что из всего времени, которое мне предстоит провести в тюрьме, этот момент был самым худшим. Потому что это было ужасно. Хуже, чем все, что я когда-либо видел или переживал в своей жизни. Еще никогда мне настолько сильно не хотелось исчезнуть. Даже в приюте или у Милерзов меня так не унижали.

Первые сожаления закрались уже при досмотре на входе в тюрьму. Черт возьми, нет ничего более унизительного, чем выставлять свою промежность напоказ перед тремя мужланами, задача которых – рассматривать меня со всех сторон, чтобы я, не дай бог, не пронес с собой в тюрьму ничего лишнего. А я ничего и не проношу! У меня даже гордости уже не осталось.

– Одевайся! И поскорее.

Я опираюсь о стену, уворачиваясь от вещей, летящих мне прямо в голову. Руки снова на промежности, так что одежда оранжевого цвета падает к ногам. Пока одной рукой я стараюсь ее поднять, в лицо прилетают трусы, некогда бывшие белыми.

Я отворачиваюсь, чтобы одеться.

– Кто делал тебе наколки? – слышу я.

Так и хочется ответить: «Твоя сестра-шлюха», но слова застревают в горле. Я пытаюсь проглотить этот ком, но ничего не получается, и я продолжаю молчать. Черт возьми, это сведет меня с ума! Я быстро натягиваю трусы и все остальное. Одежда воняет. Уверен, какой-то другой парень в этих шмотках совсем недавно хорошенько пропотел.

– Эй, я к тебе обращаюсь! Кто сделал тебе татуировки?

Я разворачиваюсь. Вопрос задает тип, разукрашенный чернилами, как и я. Я не могу ему ответить, даже если бы захотел. Он пялится на меня, как на барана. И что же ты со мной сделаешь, если я не отвечу? Отправишь в тюрьму?

– Говорят, насильник из лицея не очень разговорчивый, – произносит второй тип.

Им требуется несколько секунд, чтобы в конце концов понять, что я им не отвечу, и еще несколько секунд, чтобы переглянуться и решить, что этим можно воспользоваться.

Я отступаю вдоль стены, словно трус в ожидании нападения, а они подходят ближе. Я знал – в тюрьме на меня попытаются напасть, ведь я не могу и двух слов связать, но я не думал, что это произойдет так скоро.

Секунды длятся целую вечность. Неужели такое здесь происходит каждый день?

– На выход! – доносится из громкоговорителя.

Я вздрагиваю, а они даже не обращают внимания. После громкого стука и крика, резко распахнув дверь, наконец входит полицейский, заставив этих троих остановиться. Не в этот раз!

– На выход, – повторяет он.

Я мгновенно натягиваю носки и кеды без шнурков. В таком виде я похож на тех стариков из Куинса в дурацкой обуви.

Коп подталкивает меня, чтобы я шел быстрее, но на запястья и лодыжки опять надели наручники, соединенные толстой звенящей цепью. Так что если я буду двигаться слишком быстро, то точно свалюсь. А я не готов доставить этим тварям столько удовольствия.

В сопровождении четырех вооруженных до зубов легавых я шагаю по новому коридору. Меня встречает лабиринт, из которого я в случае чего не смогу сам найти выход. Как бы то ни было, мне слишком плохо, чтобы думать о побеге. Боль становится почти невыносимой, однако я стараюсь не обращать на нее внимания. Мне выдали наволочку, небольшое покрывало, начатый кусок мыла и еще одни трусы. «С наилучшими пожеланиями», – добавил парень на выдаче. Вот придурок.

В конце концов меня останавливают перед потертой решеткой.

– Кто это у нас тут?

Я оборачиваюсь на тихий голосок, доносящийся из-за моей спины. Из зарешеченной комнаты меня разглядывает маленькая старушка в штатском и без оружия, которая, должно быть, разменяла уже вторую сотню лет.

– Насильник из лицея Статена, Мари. Ты вообще в курсе, что такое телевизор? – бросает ей полицейский.

Старушка поджимает губы.

– Конечно, идиот! Каждый день ровно в одиннадцать я включаю телевизор, который сперла у твоей сестры! За сорок три года я не пропустила ни одной серии «Молодых и дерзких»[2].

Охранники хихикают. Я молчу. Старушка берет протянутые ей бумажки и, надев толстенные очки, углубляется в чтение.

– Хм… Тиган Доу. Красивое имя, – произносит она, поднимая на меня глаза. – И к тому же симпатяга.

– Слишком молод для тебя, – отрезает коп.

– Не твоего ума дело. На тебя даже твоя собака не позарится.

Охранники помирают со смеху. Эта старуха – родственница моей львицы? Кажется, я нашел главу всех львиц.

– О, а ты еще и немой, татушечка, – говорит она.

Нет же, черт возьми! Она смотрит мне прямо в глаза, а потом начинает изъясняться языком жестов: «Ты не похож на насильника, так что же ты здесь забыл?»

Я отвожу взгляд, делая вид, будто не понял. Я задаю себе этот вопрос прямо сейчас…

– Мари! Ты чего удумала? Запрещено контактировать с заключенными! – восклицает коп.

Она смеется ему прямо в лицо, а затем продолжает, обращаясь ко мне: «Ты где-нибудь раньше видел подобных кретинов?»

Я уже готов улыбнуться, но вовремя беру себя в руки и отрицательно качаю головой. Она заливается старческим смехом.

– А я – каждый день!

– Мари, заканчивай поскорее! Мы тут не праздник ему устраиваем! – рычит коп, выходя из себя оттого, что ничего не понимает.

Бабуля бросает на него злобный взгляд, а затем, подмигнув мне, исчезает куда-то вместе с моими документами. Через мгновение она возвращается и передает полицейскому номер моей камеры и номер заключенного – точно как для собаки в приюте.

– Мари, черт возьми! Ты уверена, что стоит селить его с таким соседом? – спрашивает коп.

– Да, уверена. Все будет в порядке.

Почему легавый корчит такую рожу? Он подталкивает меня в спину, а старушка жестикулирует напоследок: «Будь сильным, мой мальчик».

Черт возьми! Кажется, я только что впервые ощутил настоящий страх.

* * *

По сравнению со всем этим, утреннее путешествие по больничным коридорам в сопровождении двух копов просто ничто. Полицейские исчезли, уступив место охранникам, которые об уважении знают еще меньше, чем патрульные Куинса.

С тех пор как оказался здесь, я видел не слишком много – в основном рассматривал свои башмаки. Зато успел пережить целую кучу событий, которые уже мечтаю забыть. С меня сняли цепь и наручники, открыли тяжеленную дверь. Запах камеры ударил в нос. Меня затолкали в комнатушку и закрыли за мной дверь. Еще несколько секунд я не мог оторвать взгляд от пола и не решался осмотреть свое пристанище на оставшиеся годы.

* * *

Я не впервые оказываюсь в камере. Здесь так же грязно, как в уже знакомом мне следственном изоляторе или вытрезвителе. По крайней мере, здесь я в полном одиночестве. «Тюрьма строгого режима» – гласит надпись на стене, прямо над указателями для рук. Значит, нападение на четверых бейсболистов дает мне кое-какие привилегии. Или, может, это из-за того, что я слишком шумно покидал полицейский участок.

Я сижу прямо на полу – пародия на кровать меня совершенно не прельщает – и жду. Жду, пока отпустит желание реветь навзрыд, пока утихнет ярость и руки перестанут дрожать. Я пытаюсь дышать так, как меня учила Солис, но здесь совсем нет воздуха. Закрой глаза, парень.

От побоев болит все тело, поэтому мне не удается держать глаза закрытыми так долго, чтобы начать думать о чем-то ином, кроме окружения. Четыре стены серого цвета, разрисованные подручными средствами, кровать без матраца – на деле просто бетонный блок в глубине комнаты под крошечным зарешеченным окном. Они дополнительно повесили на него мелкую сетку, чтобы даже руку невозможно было высунуть, если вообще удастся до него дотянуться. Этого мало для доступа воздуха. Закрывай глаза, парень!

Я снова смахиваю слезы. Хватит ныть, придурок.

Заставляю себя закрыть глаза. Из-под век льются крупные слезы и текут по щекам. Я не жалею. Я не жалею. Я не…

Глава 16

Елена

Открываю глаза. Еще ночь. Я в панике, дыхание прерывистое, тело мокрое от пота.

Я пытаюсь подавить тошноту, но получается плохо. Резко вскакиваю с кровати Тига и мчусь в ванную. Едва успеваю поднять ободок унитаза, как те крохи, что мне ранее удалось в себя запихнуть, отправляются на дно. Это уже третий раз за ночь. От каждого кошмара мне становится все хуже, и я не знаю, как с этим бороться. Не представляю, где найти силы, чтобы прогнать из головы все эти воспоминания, заполоняющие мой мозг, едва я закрываю глаза.

Оторвав кусок туалетной бумаги, я вытираю им рот. Я помню: вот здесь сидел Тиган, вдрызг пьяный после наших похождений с Бенито. Мне пришлось самой стягивать с него одежду. Он вцепился в свои джинсы, болтая без умолку. Это было так смешно. Наверняка он никогда не задумывался, какой эффект его голос оказывает на меня. Вне зависимости от того, ругает он меня или умоляет залезть с ним в ванную, мне нравится слушать его голос. Он всегда звучит так, словно Тиг только проснулся. Надломленно и хрипло. И вовсе не оттого, что он слишком много курит или редко им пользуется. Этот голос отражает всю его суть – спокойствие, усыпанное шрамами.

Я делаю глубокий вдох. Тошнота отступила. Мне достаточно даже просто подумать о нем – и сразу становится легче.

Наспех прибравшись, я выхожу из ванной. Если мама прознает, что меня тошнит, она больше не отойдет от меня ни на шаг.

В комнате я вдруг замечаю письменный стол. Тиг оставил его в полном беспорядке. Не отдавая себе отчета, я сажусь разбирать весь этот бардак. Конспекты лекций вразброс. Тиг, конечно, вряд ли еще будет посещать занятия, но все же стоит разложить все по порядку. В одной из стопок разрозненных листов я нахожу рисунки. Десятки незаконченных рисунков и набросков. Они все такие реалистичные, и на всех – я. Чаще всего он рисует мое лицо. Когда я улыбаюсь или корчу рожицы. Есть карикатуры с огромной головой. Негодник Тиг! Я достаю один из рисунков: я сплю на Тиге. Он даже изобразил свои татуировки, выглядывающие у меня из-под щеки. Это так трогательно. Мне его безумно не хватает.

Я хватаю чистый лист и первую попавшуюся ручку. Она вся обкусана сверху – кажется, в этом искусстве он соревнуется с Чеви! Я застываю на секунду, а затем слова начинают литься без остановки, и я расписываю ими целую страницу, складываю, беру в своей комнате конверт, вписываю его имя и адрес: тюрьма. Никогда не думала, что однажды буду отправлять подобное письмо.

Обычно мама оставляет марки на холодильнике (иначе она их теряет, и это ее злит), так что придется спуститься за ними вниз. Я беру две на случай, если одной вдруг не хватит, выглядываю на улицу, а затем отношу письмо к почтовому ящику. Надеюсь, почтальон не забудет завтра забрать нашу почту.

* * *

Я отправила письмо неделю назад. Рано утром я наблюдала через форточку, как почтальон его забрал. И с тех пор – ничего. Каждый день я слежу из окна своей комнаты, как приходит почтальон. И собираюсь делать так и дальше. Тревога пережимает мне горло, я терзаюсь тысячей вопросов. Получил ли Тиг мое письмо? Ответит ли он мне?

Стучат в дверь. Наверное, это опять мама. Она задается вопросом, почему я уже целую неделю торчу здесь у окна. Но мне не хватило смелости признаться, что я отправила ему письмо. Так что пришлось придумывать море оправданий, одно глупее другого. «Мне нравится смотреть в окно» или «Такая хорошая погода, очень красивый вид». Я даже отцу вчера выдала что-то вроде: «Тебе тоже стоит почаще наслаждаться видом из окна». Его это насмешило, он еще сказал, мол, очень рад, что я наконец-то выбралась из кровати Тига. Впрочем, его до сих пор коробит от того, что я сплю только там. И, когда он заявил, будто так и не смог понять наших с Тигом взаимоотношений, я не нашлась, что ответить. У меня больше нет сил бороться с его отцовскими замашками.

Снова стук. А я до сих пор в пижаме и еще не умывалась со вчерашнего дня или позавчерашнего – я уже не помню.

– Елена? Я войду?

Черт, это Натали. Сердце буквально демонстрирует мне, что оно по-прежнему на своем месте, показательно пропуская пару ударов. Я выпрямляюсь и оборачиваюсь в тот момент, когда женщина тихо входит в комнату. На меня тут же сваливается чувство вины, глаза застилает пелена.

– Эм, да… Прости, я…

Уж лучше молчи, Елена!

Натали улыбается, однако выглядит плохо, и я с трудом могу понять ее настроение. Она смотрит на меня, хмурит брови, и я вижу, что она, как и я, на грани слез.

– О, дорогая моя, – стонет она.

Натали подбегает и обнимает меня. Эти объятия терзают и одновременно греют душу. Я так боялась, что она будет на меня кричать, что обвинит меня (и будет иметь на то полное право) в том, что случилось с Тигом, вонзив еще один нож в зияющую рану моего сердца. Но нет. Она выпрямляется и вытирает слезы на моих щеках, хоть и сама в это время плачет. Я даже не знаю, что именно сейчас захлестывает меня сильнее: чувство вины, стыд, гнев или грусть от того, что мы с ней сидим тут и оплакиваем его вдвоем.

– Ты ни в чем не виновата, поняла? Ты не сделала ничего плохого, Елена, – утешает она меня.

Я громко всхлипываю. Натали всегда умела затронуть самые сложные струны души. С ней все так просто, словно она лучше меня знает, что творится внутри.

– Я видела… как его увозили туда… – шепчу я. – Они все на него навалились, а он кричал и…

И больше ни слова. Боль сжимает горло так сильно, что я не могу произнести ни звука. Натали убирает с моего лба прядь волос, а затем снова обнимает меня.

– Я знаю, мне рассказала твоя мама. Я уверена, Елена, у него все в порядке. Ты же его знаешь, он всегда умел постоять за себя…

Я отчетливо вижу – она сама не верит своим словам. У него совсем не все в порядке. И мы обе это знаем, но нам остается только убеждать самих себя в обратном. Я киваю, Натали улыбается в ответ. Удивительно, насколько сильна эта женщина. Почему я не могу быть такой же, как она? Я ведь должна бороться за него! А вместо этого я, как дура, приклеилась к окну в ожидании ответного письма.

– Я уверена, он уже придумал план побега, чтобы вернуться к тебе!

Ей удается меня развеселить. Ведь этот дурачок на такое действительно способен.

Мы молчим. Это то самое мертвое молчание, которое умеет создавать только Тиг. Даже в свое отсутствие. Натали жестом приглашает меня сесть на кровать, и я устраиваюсь неподалеку от нее.

– Я знаю, что он избил этих парней не просто так, – начинает она. – Я также знаю, что один из этих бейсболистов приставал к тебе последние несколько месяцев.

Я отвожу взгляд. У меня не выходит сказать вслух – она тысячу раз права. Натали делает глубокий вдох.

– Еще раз повторю, Елена, ты ни в чем не виновата. Во всей этой истории ты с самого начала жертва. Ну, а Тиг… он просто дурак. Я его предупреждала, что нужно хорошенько подумать прежде, чем что-то делать.

Я киваю, но угрызений совести это не уменьшает. У Тига не было выбора. Он не мог просто стоять и смотреть. Они заманили его в ловушку, сделали все, чтобы он вышел из себя.

– Дорогая, никто ни в чем тебя не винит. Мы знаем, что Тига никто не принуждал. Он действовал, прекрасно осознавая, что его за это ждет. Он сделал это для тебя. Единственное, что остается непонятным, – почему?

Потому что Джейсон собирался изнасиловать меня прямо у него на глазах. Эти слова в голове звучат так просто, однако им не суждено покинуть моих уст. Я не способна сказать это вслух. Она наклоняется и целует меня в лоб.

– Ты сильная, просто пока не знаешь об этом. Милая, ты сможешь все это преодолеть. Забудешь свои ощущения и отвращение, которое тебя переполняло. Мне известно, что сильнее всего тебя преследуют картины прошлого. Но, дорогая, ты должна помнить, что ты сама контролируешь свой разум. И ты должна прогнать все эти мысли, пока они не испортили тебе всю оставшуюся жизнь, поняла?

Натали запинается и сглатывает. Черт, откуда она все это знает?

– Ты… Тебе все это знакомо? – спрашиваю я.

Она улыбается в ответ одними губами, но не глазами. Такое чувство, будто когда-то давно она покорила гору и с тех пор с гордостью возвышается над ней. А что же я? Мне не удалось приблизиться даже к подножию этой горы.

– Угу. Но все это прошло. Посмотри: сейчас я замужем, у меня есть дети. Я пересилила то, что, как мне казалось, было неотъемлемой частью моей жизни. К чему бы ни принуждал тебя мужчина, он никогда не сможет опустить тебя до своего уровня. Никогда не забывай об этом. Настоящая сила не имеет ничего общего с мускулами или гордостью. Настоящая сила – в твоем сердце. И я знаю, что ты уже нашла источник, питающий тебя. Несмотря на то, что он сейчас в тюрьме. Тиг и ты – вот твоя сила. И ничто – ни расстояние, ни стены – не смогут вас разделить.

Слезы катятся по щекам, подтверждая каждое ее слово. Она права. Как всегда. Я вытираю лицо от смущения. Хватит реветь, ради всего святого!

– Никто не может пойти против любви… Даже твой отец.

Смех пробивается сквозь слезы.

– Мм… Даже не знаю. Мне кажется, он не хочет ничего понимать. «Я запретил этому негодяю увиваться за моей дочерью», – изображаю я разгневанного отца.

Натали смеется.

– Он поймет!

Я улыбаюсь в ответ. От нее исходит такая уверенность. Я должна быть такой же сильной. Знаю, Натали переживает настоящий кошмар: человек, которого она считает своим сыном, попал в тюрьму. Это худшее, что могло с ней случиться. Но она держит себя в руках.

С нижнего этажа раздается тоненький голосок. Мы удивленно переглядываемся.

– Ох… Кажется, муж не справляется с дочкой, – говорит она с улыбкой.

– Вы приехали вместе?

– Да, и я хочу вас вместе сфотографировать. Я сейчас их приведу. А потом сразу поеду на встречу с адвокатом Тига. И поскольку он нанесет ему визит в тюрьме… я подумала, ему будет приятно увидеть вас на фото.

Наступает молчание, и, чтобы его заполнить, я улыбаюсь в ответ.

– Отличная идея. Но ты видела, что у меня на голове?

Я похожа на труп. Натали заливается смехом.

– Не переживай, как-нибудь выкрутимся. Сходи в душ для начала. И тебе обязательно нужно выйти из комнаты и что-нибудь поесть, – советует она, поднимаясь. – Ты выглядишь ужасно!

– Да, ты тоже, – парирую я.

Она подмигивает мне и выходит из комнаты, а я отправляюсь в душ.

* * *

Натали с мужем и маленькой Норой уходят. Мы всей семьей оказываемся на улице, чтобы посмотреть, как молодая мама с дочкой на руках выходит за ворота. Она без тени сомнения вручила мне свою малышку, едва я высунула нос из комнаты, и быстро нащелкала кучу фотографий. С моим синеватым лицом я скорее похожа на героиню из фильма «Труп невесты»[3].

Я пытаюсь вернуться в дом первой, но меня останавливает отец.

– Елена.

Черт, что я опять сделала не так? Я заставляю себя остановиться и дожидаюсь его у двери. Как только он приближается, я сразу понимаю, о чем он хочет мне сказать: у него в руке письмо.

Дьявол, неужели Тиг ответил?

– Только что принесли, – объясняет он.

Отец отдает мне конверт и скрывается за входной дверью.

Я опускаю глаза, и сердце заходится яростным стуком. Натали права: мое сердце и есть моя сила. Оно бьется так сильно, что могло бы запросто вырваться из груди.

Но лучик надежды тут же гаснет, а сердце моментально прекращает бег, когда я замечаю наклейку на письме: «Возврат отправителю». И больше ничего. Мое письмо просто вернулось обратно с одной чертовой наклейкой. Я возвращаюсь в кровать и пытаюсь заснуть в ожидании новых сил.

* * *

Тогда

Я вскакиваю на кровати. Что происходит? Я оглядываюсь, дыхание по-прежнему тяжелое от внезапного пробуждения. В комнате темно, и вроде бы все в порядке. Я прислушиваюсь. Почти уверена, что слышала чей-то крик. Но вокруг тишина. Наверное, мне приснилось.

Я ложусь обратно в кровать. Сердце стучит в ушах, дышать тяжело. Мне страшно. И все становится только хуже. Из-за Джейсона я совсем сойду с ума.

– Нет!

Черт возьми! Я выпрыгиваю из кровати и бегу туда, откуда был слышен крик. Кричал Тиг, и в этот раз мне точно не померещилось. Я быстро пересекаю комнату и на лету распахиваю дверь. Вопли хлещут меня, словно плеть. Душераздирающие, они заставляют меня плакать против моей воли. Неужели очередной кошмар? Я прохожу через ванную и вваливаюсь в его комнату. У Тига такой обезумевший вид, что я останавливаюсь как вкопанная.

Он визжит, кричит, колотит все кругом, а затем съеживается, чтобы закричать еще громче. Он в ужасе и выглядит абсолютно беспомощным. От этой сцены сердце выпрыгивает из груди, и я не могу пошевелиться. Секунды тянутся целую вечность.

– Мама!

Только после этого отчаянного крика Тиган выпрямляется на кровати и озирается, словно совершенно не понимая, где находится. Он вообще в сознании или до сих пор спит? Однажды был случай, когда он с криком проснулся от кошмара, но в тот раз все прошло мягче. Тиг весь в поту, рвет на себе волосы и плачет, оглядываясь кругом, будто ему грозит какая-то опасность.

Я вытираю щеки и осторожно подхожу к нему. Он выглядит потерянным.

– Тиг… – шепчу я.

Звук моего приглушенного голоса заставляет его вздрогнуть и выпрыгнуть из кровати. Тиган оказывается у стены, перевернув на ходу прикроватную тумбу, и топчется по ее обломкам, раскиданным по полу. Его грудь ходит ходуном, дыхание затруднено, он в панике. Пытается ухватиться за стену у себя за спиной, а потом вдруг трясет головой и потирает лицо на выдохе. Тиг, я не знаю, чем тебе помочь! Намекни, что делать!

– Тиган?

Он вздрагивает, оборачивается ко мне, словно до этого не замечал моего присутствия, и внимательно смотрит на меня, затем трет глаза и проводит по мокрым щекам дрожащими руками.

Слегка приоткрыв рот, он шепчет:

– Он убил ее.

Кровь стынет в жилах. О чем он вообще?

Я подхожу ближе. Нужно его обнять, невозможно просто стоять тут и ничего не делать. Он озирается и отползает прочь от меня вдоль стены. Я протягиваю к нему руку.

– Не трогай меня! – кричит он.

Тиган начинает яростно махать руками – и я отскакиваю назад, однако он успевает задеть меня. Больно, но я слишком боюсь за него и не могу прямо сейчас пойти рассмотреть себя в зеркало. Губа и щека пульсируют от боли. Я не обращаю на это внимания. Прямо сейчас я нужна ему.

– Я… Ох, Тиг, о чем ты говоришь?

Черт, сквозь слезы сложно разобрать, что я тут мямлю. Давай же, Елена, соберись!

– Да о Милерзах! Он ее убил!

Не могу вдохнуть. То, о чем он говорит, ужасно. Кто такие эти Милерзы? Он ползет дальше вдоль стены в поисках выхода. На лице застыла гримаса ужаса.

– Кто? Тиган, куда ты? – спрашиваю я негромко, стараясь не испугать его.

– Я… должен идти. Если он вернется… Я… Черт, Елена, что мне делать, если он вернется?

– Тиг, я не знаю, о ком ты говоришь.

Он внимательно смотрит на меня, затем снова вытирает намокшие щеки. Кажется, он проснулся, но тогда почему продолжает паниковать?

– Я должен поговорить с матерью. Где мой сотовый? Елена, дай мне мой мобильник.

С матерью?

– Я не знаю… Тиган, я схожу за отц…

– Где мой сотовый? – вдруг срывается он на крик.

Его голос ударяет, словно хлыст, и заставляет меня вздрогнуть. Тиг лихорадочно обшаривает карманы своего спортивного костюма, но ничего там не находит.

– Елена, помоги мне, позвони моей матери! – плачет он.

– Ладно… Я… Кому я должна позвонить?

– Да моей матери, черт возьми! – злится он.

Он подбегает ко мне, и я отстраняюсь, чтобы не получить новый неожиданный удар по лицу. Тиган останавливается прямо рядом со мной, запустив руки в свою шевелюру, и оглядывается. Я слышу его учащенное дыхание.

– Но твоя мать, она…

– Что она? Позвони ей, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Я отступаю еще на шаг. Еще никогда он не пугал меня так сильно. Такое впечатление, будто передо мной стоит какой-то другой Тиг. Сейчас он больше похож на загнанного зверя, чем на парня, которого я люблю.

Мои руки дрожат, горячие слезы текут по щекам. Я бегу в свою комнату. Кажется, он даже не отдает себе отчет в том, на какой громкости со мной разговаривает. Сейчас он где-то очень далеко от меня, в месте, которое пугает его до ужаса. Я возвращаюсь со своим телефоном. Тиг стоит все на том же месте.

– Так, ладно… Давай попробуем позвонить Натали, – шепчу я.

Он смотрит на меня, мысленно умоляя помочь ему.

– Да, моей матери. Прости, детка, я наорал на тебя, – произносит он, поглаживая дрожащей рукой мою раненую щеку.

– Ничего страшного.

Я быстро нахожу номер Натали в записной книжке, нажимаю кнопку вызова и сразу передаю ему трубку. Он отворачивается, тяжело дыша.

– Он ее убил! Милерз! Мама, я клянусь, он ее убил! Я там был, мам, она не дышала! Там были… Я выпрыгнул в окно и… Я… с Еленой… но он вернется. Что мне делать, мам? Я уже не помню, где ты живешь. Мама, черт, приходи за мной! Что? Как мертв? Ты уверена? Я… я не знаю… Мам, он ее убил, и она упала прямо на меня… Там все было в крови. И… Тристан визжал… Я все помню, черт возьми! Мам, приезжай, пожалуйста, я ведь…

Хоть немного, но, кажется, разговор с Натали его остужает. Он по-прежнему не в себе, но уже не такой буйный. А разговор все продолжается:

– Да… с Еленой. Но, мам, Тристан тоже меня знает. Что мне делать, если он заявится со своим ремнем? Черт, мама, после этого будет больно больше недели!

Я вытираю щеки. Я совсем не понимаю, о чем речь. Кто такой Тристан? И что за кровь повсюду?

– Да, мам, – говорит он и передает мне трубку.

Я прислоняю телефон к уху. Тиг усаживается на кровать, продолжая смотреть на меня во все глаза.

– Алло.

– Елена? Ты в порядке? – спрашивает Натали.

– Да.

– Вы были вместе? Я не до конца понимаю, что там у вас происходит.

– Нет, он спал у себя, а потом… начал кричать и плакать. Затем внезапно проснулся, сказав, что она мертва. Я ничего не поняла… Он…

Пока я разговариваю, Тиг растягивается на кровати.

– Елена, он только что вспомнил кое-что важное и теперь не знает, как с этим быть. Психологи меня предупреждали, что такое может случиться… Ты ведь знаешь, что есть определенные причины, по которым он почти не говорит. Но… хорошо, что ты сейчас рядом. Ты сможешь его поддержать. Поищи в его сумке пузырек с лекарством, это успокоительные, дай ему две таблетки. Это поможет ему успокоиться.

– Хорошо, две таблетки. Я поищу в его сумке. Но что это вообще было?

– Это посттравматический шок. Ты же знаешь, он в детстве пережил всякое и держит все внутри уже долгое время. Естественно, в моменты, когда воспоминания находят выход наружу, это происходит с таким эмоциональным всплеском.

– А… понятно. Как паническая атака?

– Да, точно. Насколько помню, он вообще плохо спит, часто видит кошмары. Тебе придется о нем позаботиться: я не могу вылезти из кровати, у меня роды на носу. С ним уже такое случалось, с тех пор как он живет у вас?

– Да, недавно, но не так сильно.

– Елена? Что происходит? – вклинивается голос отца.

– А! Пап, Тиган там…

Я вся в слезах, стараюсь не смотреть на отца.

– С кем ты говоришь?

– Это… это Натали. Я пойду найду таблетки.

Я передаю телефон отцу и бегу к шкафу. Сумка Тига должна быть где-то здесь.

– Детка, ты куда? – обращается ко мне Тиг.

Черт, он раскроет нас перед отцом!

– Елена, не плачь, я…

Я в панике копаюсь в его сумке и замечаю краем глаза, как он привстает.

– Не волнуйся, я сейчас подойду, ладно?

– Давай скорее.

Отец все еще разговаривает с Натали. Я, наконец, нахожу то, что мне нужно, и отправляюсь в ванную за стаканом воды. Когда я возвращаюсь с водой, отец внимательно смотрит на меня.

– Елена? – восклицает он, заметив мою губу.

Я пропускаю все мимо ушей и направляюсь к Тигу – он вновь растянулся на кровати, дыхание выровнялось, и, кажется, он уже видит сны.

– Тиг, возьми, прими это.

Он послушно и без возражений глотает лекарство, стягивает футболку и, сбросив ее на пол, моментально засыпает. Я натягиваю на него одеяло.

– Пойдем, – говорит папа по пути к двери.

Тиг остается в своей комнате. Теперь он кажется таким умиротворенным. Ничего общего с человеком, который кричал и метался несколько минут назад. Кризис закончился так же быстро, как начался.

Мы выходим на лестницу, ноги и руки дрожат. Что такого ужасного он мог пережить в детстве?

Глава 17

Тиг

Я вздрагиваю и открываю глаза. Кто-то тычет чем-то мне в спину.

– Ну, наконец! Я уже целую вечность тебя дозываюсь, татушечка! Вставай, пора к врачу, – сообщает охранник.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я, и понять, что происходит. Черт, мне даже удалось поспать? Щеки обсохли, но моральный дух – где-то на уровне ботинок, и, судя по их внешнему виду, он не очень-то боевой.

Я встаю. О, черт, ребра! Я корчусь от боли. Тело немного отдохнуло, и теперь я чувствую себя еще хуже, чем на выписке из больницы.

Как только я поднимаюсь, охранник просит меня вытянуть руки. Я повинуюсь и подставляю ему дрожащие руки. Я вижу, как он сомневается, но в итоге все же застегивает наручники на запястьях. Дыши, парень.

Неожиданно появляется второй охранник и заковывает еще и лодыжки. Из-за этого походка снова становится похожа на пингвинью. Я уже не говорю о том, что боль в ребрах добавляет хромоты.

Мы проходим несколько метров. Оранжевый комбинезон больно царапает кожу. Эта одежда соткана не из ниток, а из чертова железа!

Я послушно следую по указанному пути, встречая лишь других охранников. Мы подходим к первой решетке. Один из сопровождающих кричит в переговорное устройство:

– Охрана! Четвертая решетка!

Звучит звонок, и решетка открывается без посторонней помощи. Мы проходим. У каждой следующей решетки картина повторяется. В конце концов, мы попадаем в медпункт. Фу, что угодно, только не медпункт!

Меня шатает. Стоять чертовски больно, но я стою. Из гордости.

Парень, находящийся позади, толкает меня так сильно, что я непроизвольно рычу от боли. Затем меня усаживают на край кровати (настоящей кровати) и пристегивают запястья между ног.

– Долли, ты с ним поосторожнее! – говорит один из охранников, указывая на меня подбородком.

Ты серьезно?

Я слышу сзади какой-то шум, но мне так больно, что я не в силах обернуться, поэтому просто прислушиваюсь к тому, что происходит.

– Ага, я свою работу знаю. Пошли вон! – холодно отвечает женский голос.

Женщина обходит меня, и я опускаю голову, насколько это возможно. Она их только что послала к черту, а они даже не пикнули в ответ.

Полицейские выходят, и наступает долгожданная тишина. Сестра усаживается за маленький стол, огороженный неким подобием стеклянной банки. Женщина ведет себя так, словно меня здесь вообще нет, роется в своих вещах, затем выходит из-за стола, погрузив нос в досье, и подходит ко мне.

– Тиган Доу, семнадцать лет… – шепчет она.

Медсестра стоит прямо передо мной, я разглядываю ее ноги и никак не могу поднять глаза.

– Перфорация легких… Так. Сломанные ребра, проведенная операция… Очень хорошо. Посмотрим, как все срастается. Снимите одежду, пожалуйста.

Я поднимаю глаза, мы встречаемся взглядами, и она коротко кивает. Мне никак не дотянуться до молнии на этом проклятом оранжевом комбинезоне. И еще мне не хочется, чтобы она меня касалась. Так что черта с два я сниму эту робу. Я отвожу взгляд, словно она может что-то в нем прочесть.

– Зачем вас так пристегнули? – спрашивает женщина.

Мне-то почем знать? Может, потому что здесь меня все держат за насильника!

Сестра подходит вплотную и заносит руку, чтобы коснуться комбинезона. Я отстраняюсь. Черт, не трогай меня!

Она отступает на шаг и хмурит брови.

– Мистер Доу, сейчас я вам расскажу, какие у нас в медпункте порядки: я могу доставить вам массу неудобств, но я не хочу прибегать к крайним мерам. Моя работа – улучшить ваше состояние медицинскими средствами, и, судя по тому, как вы выглядите, мне стоит сделать это в кратчайшие сроки. Так что для вас же будет лучше, если вы замрете. Я буду касаться вас только по необходимости – ничего иного сверх меры. Вы можете согласиться на это по собственному желанию, или я приглашу двух кретинов, что вас охраняют, и они обеспечат мне ваше содействие. Что вы предпочитаете?

Чтобы ты заткнулась. Я делаю глубокий вдох, чтобы избавиться от огромного кома, застрявшего в горле, но это не срабатывает. Кажется, я сейчас разревусь, как младенец.

– Так что? – настаивает она.

Я отворачиваюсь и сжимаю кулаки.

– В этом месте вы вряд ли еще встретите кого-либо терпеливее меня. Рекомендую соглашаться.

Докторша вновь подходит и тянет ко мне руку. Стиснув зубы, я с трудом заставляю себя оставаться на месте. У нее получается целиком расстегнуть молнию комбинезона, прямиком до трусов.

Несколько секунд она просто молча рассматривает увиденное. Это она на мои татуировки так пялится?

Женщина потихоньку стягивает ткань с плеч, затем с рук, оставив меня сидеть с оголенным торсом и складками комбинезона, спущенного поверх наручников на запястьях.

– Гематомы еще не прошли, – наконец, произносит она. – Мне придется ощупать ваши ребра. Прошу вас сохранять спокойствие.

Ну, я сделаю все, что смогу!

Как только медсестра дотрагивается своими холодными пальцами до моей кожи, я весь напрягаюсь. Это совершенно невыносимая пытка. Лишь Елена знает, как нужно меня касаться, чтобы мне не было противно.

Докторша несколько раз спрашивает меня об интенсивности боли, мое выражение лица и скулеж отвечают красноречивее меня. Наконец-то она заканчивает осмотр.

– Да… Все хуже, чем я ожидала. Ваше состояние, мягко говоря, не очень. Полежите немного здесь, я дам вам обезболивающее. Еще нужно обработать вашу кровоточащую губу и зашить швы на ребрах. Вы принимаете наркотики? Курите? Если да, то как долго?

Она говорит, не отрываясь от бумаг. И в ответ получает лишь мое молчание. Я слышу, как она дышит.

– Знаете, во всей этой тюрьме я, возможно, единственный человек, с которым вы можете поговорить…

Ага… Так и есть.

– Мне нужно знать, принимаете ли вы наркотики, и если да, то какой степени тяжести, чтобы рассчитать дозу обезболивающих, – поясняет она.

Да нет же, черт возьми! Посмотри сгибы на руках – там нет никаких следов, кроме татуировок! Подождав немного, медсестра молча возвращается к своему столу с досье в руках.

– Вы, молодой человек, самый молчаливый из всех заключенных, что я когда-либо здесь встречала.

Ко мне возвращается дрожь в руках, и, чтобы ее унять, приходится сильно сжать кулаки, хоть это и чертовски больно. Еще мгновение, и докторша буквально вскакивает, чуть не опрокинув свой стол.

– А!.. Так вы немой! Я… – бормочет она. – Тысяча извинений. Вы можете писать? Посмотрите на меня.

Нет. Я отворачиваю голову к окну. Снаружи виден большой двор, окруженный решетками, слишком высокими, чтобы их перелезть. Плюс ко всему, они обнесены колючей проволокой.

Одна чертова слеза вырывается из глаз на свободу – значит, я больше не держу удар. Эта глупая гусыня слишком многого от меня требует.

– Я знаю, вам здесь придется несладко, – тихо произносит женщина.

Я вытираю щеку движением плеча.

– Хотите антидепрессантов? Заключенные часто их принимают. А вы молоды, я понимаю, что вам…

Что за чушь она несет!

Я резко качаю головой, отказываясь от ее предложения. Докторша выглядит ошарашенной. С трудом найдя вену из-за татуировок, она делает укол и предлагает мне прилечь, но я продолжаю сидеть и разглядывать руки, скованные между ног.

Солнечный свет медленно добирается до меня и греет спину. Это так приятно. Проходит, наверное, час, за который пакет с внутривенной инъекцией постепенно пустеет. Я немного сонный, но еще в сознании.

Медсестра закрывает занавески – теперь из окна больше ничего не видно. Привозят какого-то парня, ему нужно зашить бровь. Он все время орет и пытается подкатить к докторше – выглядит отвратительно.

* * *

– Снимете повязку, когда вернетесь в камеру.

Женщина в белом халате уже наложила швы на губу и бок, повторив несколько раз, что с таким количеством чернил под кожей заживление будет проходить медленно, и сняла катетер с моей руки. Боль практически сошла на нет. Медсестра помогает мне одеться. За мной приходят, и очень скоро я вновь оказываюсь в своей одиночной камере.

Я стараюсь держать себя в руках, но очень скоро терплю крах. В любом случае меня никто не видит, так что я могу себе позволить реветь столько, сколько захочу. Мне так не хватает моей львицы! Оставаться без нее невыносимо! Елена, ты мне нужна!

Меня лихорадит. Ощущение, будто кровь закипает в жилах. Здесь так тесно. Негде развернуться, так что я просто наворачиваю круги по комнате. Сигарет нет, воздуха тоже. Вообще ничего нет. На меня давит все вокруг. Черт, я задыхаюсь!

Я несколько раз дергаю себя за волосы. Чем дальше, тем больше мне кажется, что я никогда отсюда не выберусь. Воображаю, как чертовы стены понемногу сужаются. Они меня просто раздавят. Я ударяю кулаком в одну из стен. Боль, от которой хочется кричать, совершенно не успокаивает, поэтому я бью снова и снова.

Поднятые по тревоге охранники (из-за шума в камере) вбегают и укладывают меня лицом в пол. На этот раз меня держат сильно, и я задыхаюсь. Я отбиваюсь. Отстаньте! Меня питает ярость, но слабость тела в итоге все равно берет верх. В глазах туман. Я не могу ни дышать, ни пошевелиться. Дальше – темнота.

* * *

Прошла неделя с того вечера, а я до сих не могу взять себя в руки. После приступа я очнулся в медпункте, наедине со склонившейся надо мной медсестрой в белом халате. За три дня, что я там провалялся, она не проронила ни слова. Затем из солнечного медпункта меня опять перевели в карцер. На стене и полу так и осталась моя кровь.

Я почти ничего не ел. В любом случае местная еда отвратительна.

Я оставил нетронутой очередную тарелку, затем меня забрали из камеры, и вот я сижу в комнате за столом, прикрученным к полу. Меня пристегнули наручниками к стулу, который тоже никогда не сдвинется с места. Тем не менее длины цепей хватает, чтобы облокотиться на запачканную неизвестно чем столешницу.

Тишина звенит в ушах. Затем дверь распахивается, и входит какой-то тип со смешным портфелем в руках и широкой улыбкой на лице. Его черные волосы зачесаны назад на манер итальянского мафиози, одет он в костюм бежевого цвета. Мне показалось, или у него ботинки с кисточками? Кто вообще такой этот аферист?

– Добрый день, мистер Доу!

Он протягивает мне руку, но я никак не отвечаю на приветствие. После секундной заминки мужчина усаживается напротив и достает из своего портфеля целую кучу всего. Он мне не нравится.

– Позвольте представиться. Дарио Вегас. Я буду вас защищать.

Адвокат? Где Солис его откопала? Правозащитник для сутенера с самого дна Куинса?

Мы рассматриваем друг друга. Он улыбается в точности, как страховой агент, который без сомнений вытащит пушку, лишь бы заставить заплатить по счетам.

– Я сейчас как раз работаю над тактикой вашей защиты. Мне передали протокол вашего допроса… Почему вы ничего не сказали? Есть большие расхождения в показаниях потерпевших и свидетелей, так что ваша версия станет первоочередной. Тем более они по-прежнему ждут показаний мисс Хиллз. Нам нужно разработать хорошую стратегию зашиты, чтобы сократить вменяемый вам срок. Возможно, получится уменьшить его раза в два…

Я перестал слушать, как только услышал то, что меня интересовало. Елена не дала показания? Почему, черт возьми? Дьявол, я здесь уже неделю! От нахлынувшей волны стресса мне приходится закрыть глаза. Я запрокидываю голову, чтобы было легче дышать. Успокойся, парень… Дыши, Тиг!

– Понимаете? У нас в приоритете ваша версия. Учитывая, что, как только Джейсон Дэш откроет глаза, к списку обвинений против вас прибавится еще одно свидетельство. Они будут следовать примерно такой линии: богатенький паренек из высшего нью-йоркского общества против вас, сироты и печально известного преступника из Куинса. Будем надеяться, что вы избили его достаточно, чтобы он не успел очнуться до заседания, – хихикает адвокат.

А если этот подонок вообще не очнется, что будет тогда? Вот что мне нужно знать, кретин. Мужчина улыбается своей белоснежной улыбкой и продолжает:

– К счастью, судья, которая занимается этим делом, уже хорошо с вами знакома. Это та самая судья, что отправила вас в исправительный центр, а потом перевела на условно-досрочное на этот год. Она была милосердна к вам ранее, надеемся, что таковой и останется. И наше преимущество в том, что она знает ваше досье наизусть. Вся ваша предыстория была предоставлена миссис Солис, так что я смог с ней ознакомиться. Нам необходимо, опираясь на это, убедить присяжных, что вы – жертва общества, и попросить о снисхождении. Надо будет проследить нити событий, которые привели вас к этому моменту, и наглядно продемонстрировать, что единственным выходом для вас была та самая пресловутая агрессия. Но если вы так и не заговорите, ничего не изменится. И обстоятельства будут представлены со слов ваших жертв. И вас будут судить, как сумасшедшего преступника, лишенного всякой морали, хотя до конца так и неизвестно, что конкретно там произошло.

И снова воцаряется тишина. Я пытаюсь дышать ровнее и успокоиться, но от желания разбить стол чешутся руки. Впервые ощущаю себя настолько погрязшим во всех этих проблемах. Я не знаю, с чего начать. Мне известно, что нужно говорить, но у меня не выходит. Внутри моей головы такой беспорядок, что я не в состоянии выдавить ни слова. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и растираю ладонями лицо, максимально натянув цепь. Чтобы дотянуться, мне приходится практически положить лоб на стол.

Адвокат прочищает горло, но я остаюсь без движения. Мне нужна пауза.

– У меня для вас кое-что есть… Возможно, это поднимет ваш боевой дух, – шепчет он.

Я жду еще несколько секунд, затем открываю глаза и поднимаю голову. Он что-то кладет на стол. Это фотография. Я не могу взять ее в руки – цепь слишком короткая, поэтому приходится довольствоваться только рассматриванием. На фото крошечный младенец, лицо – точная копия матери. Моя сводная сестра. Красивенькая. Я сразу узнаю браслеты на руках, которые ее держат. Елена. Невозможно остановить поток слез. Адвокат переворачивает снимок, на обороте есть послание от Солис: «Нам всем тебя очень не хватает… Я люблю тебя, сынок».

– Скоро увидимся, мистер Доу.

Адвокат испаряется, оставив фото у меня под носом. Когда охранник приходит и отстегивает наручники, мне выпадает буквально секунда, чтобы успеть забрать снимок.

На входе в камеру он посмеивается:

– Насладись хорошенько, завтра тебя переводят в твою основную камеру.

Новая волна стресса, хоть я ничем себя и не выдаю.

Тяжелая дверь захлопывается, я опускаю глаза на фото и не могу оторваться. Я разглядываю и запоминаю наизусть каждую деталь. Думаю, я смог бы даже нарисовать ее по памяти. Внутри все переворачивается. Почему Елена не дает показания? Я не понимаю.

В конце концов снимок выпадает у меня из рук, и мне приходится обшарить пол, чтобы найти его. Я люблю эту фотографию настолько же сильно, насколько ненавижу. Она напоминает мне о том, что у меня когда-то было, а теперь ушло и больше не вернется – семья.

Глава 18

Елена

Вернувшееся письмо я оставила на столе Тига. Пока не знаю, что буду с ним делать. От этого возникает ощущение, будто я уже проиграла. Я прекрасно понимаю, что глупо так думать, Тиг первым бы мне об этом заявил. Но подняться даже на эту ступень было настолько сложно, что тщетность приложенных усилий приводит меня в отчаяние.

Я вздыхаю и в сотый раз переворачиваюсь на другой бок. Смотрю на дверь, потом на потолок, затем на окно. Я представляю себе, как Тиган залезает в него подобно беглецу, чья цель – увидеться со мной, но все это лишь глупая романтика. Такое возможно разве что в мыльных операх. В реальности я всю ночь буду пялиться в пустоту, пока не зазвенит будильник. Впрочем, до его звонка осталось ровно два часа тридцать шесть минут. Кажется, это и много и мало одновременно.

Я обожаю Натали, но первое, что она сказала моим родителям, было: «Чем дольше вы относитесь к ней как к жертве, тем позже она сможет справиться с этим состоянием. Так что с завтрашнего дня отправляйте ее на учебу. Жизнь не остановилась из-за того, что Тига здесь нет». Хочется ее придушить. Папа обрадовался и полностью с ней согласился. Мама сначала распереживалась, но позже одобрила эту идею. Я должна вернуться к нормальному течению жизни для своего же блага и бла-бла-бла… На текущий момент мне понятно одно: синяки на лице еще не прошли, и мое тело физически не выдержит целый день сидеть на стуле в этом треклятом лицее. Я даже думать боюсь о том, как будут реагировать окружающие. Что они знают? Что обо мне подумают?

Я вздыхаю и снова переворачиваюсь. На этот раз пялюсь в потолок. У меня все болит. Чем меньше я двигаюсь, тем больнее. Натали права. Я должна продолжать жить, но это тяжело. Она говорила, что самое сложное – встать с постели. Но как только ты сможешь это сделать, все сразу пойдет как по маслу. Встать с постели? Да я в ней и не лежала.

* * *

Черт возьми, будильник звонит уже в третий раз. Мне наконец-то удалось заснуть, но даже во сне мой мозг не прерывал свою напряженную работу. Мне снился какой-то очень странный сон, но, к счастью, я его не запомнила. От него остался только неприятный осадок, и я надеюсь, его смоют утренний душ и чистка зубов.

– Елена.

Я закрываю глаза. Мама молча входит в комнату. Я знаю, она от меня не отвяжется, однако продолжаю глупо надеяться, что, если сделаю вид, будто сплю, у меня получится избежать возвращения к учебе. Я чувствую, как она медленно садится на кровать, а затем кладет руку мне на плечо. Я вздрагиваю – никак не могу сдержаться.

– Вставай, дорогая. Я приготовлю тебе завтрак чемпиона, пока ты умываешься, – говорит мама.

Затем она встает и выходит. Давай, Елена, вставай! По словам Натали, как только я встану, станет легче.

* * *

Среди всех странных моментов моей жизни это утро явно занимает первое место. Папа по своему обыкновению читает газету в углу кухни, а мама, как всегда, суетится вокруг плиты. Все как обычно, не считая, конечно, того, что папина газета перевернута вверх ногами. Когда это он научился так читать? А мама просто бегает из стороны в сторону, ничего конкретного не готовя, просто имитирует деятельность. Но как бы странно это ни выглядело, от всего этого цирка мне становится спокойнее.

– Дорогая, сделать панкейки или французские блинчики? Я, может, даже успею приготовить какой-нибудь пирог на скорую руку, если хочешь.

– Ох… Нет, спасибо. Мне бы просто чаю, – отвечаю я.

Мама чуть ли не подпрыгивает.

– Но надо же хоть что-то поесть, – вмешивается папа.

Я молчу.

– Я не голодная, честное слово, все в порядке.

Это я произношу вслух для вас, но себя в этом убедить не могу.

Через минуту мама ставит перед моим носом чашку с чаем. Правда, без воды. Прямоугольный пакетик уныло покоится на дне чашки. Папа переворачивает страницу, не заметив, что новости не очень добрые. Я гляжу в свой телефон, бездумно помешивая «чай» маленькой ложкой – она тихонько ударяется о края керамической чашки и позвякивает. Мы – странная семейка. Пора уже к этому привыкнуть.

Наконец, папа откладывает газету:

– Ты поедешь на своей машине или тебя подвезти? – спрашивает он.

Я отвечаю без раздумий:

– Ты смерти моей хочешь? Все и так будут пялиться на мою рожу смурфа, а если я еще и подкачу к лицею на директорской машине – это конец!

Мама медленно поворачивается ко мне, а отец выглядит так, словно его мысли блуждают где-то в километрах от нашей кухни.

– Чеви обожает смурфов! – в конце концов произносит он, вернувшись обратно в реальность.

Это звучит скорее как жалоба. Мы действительно в последнее время прилично пересмотрели этих мультиков о голубых гномах. Мама открывает рот, но не произносит ни слова. Я говорю вслух вместо нее:

– Треклятые смурфы!

Мама начинает хихикать, а затем откровенно хохотать, пытаясь вставить свое неизменное – «Елена, прикуси язык!», однако у нее ничего не выходит, и нас всех сражает истерический хохот. Мама смеется почти до слез. Она вытирает щеки и спрашивает, указывая на папину газету:

– Ты видела, он читал ее вверх ногами! – сообщает она.

Я тоже никак не могу перестать смеяться. Это раздражает больше всего, но такой смех приносит облегчение, даже несмотря на то, что граница между слезами от смеха и слезами от боли настолько тонка, что я могу перескочить ее в считаные секунды.

– Я… А сама-то даже воды в кружку не налила! – парирует отец.

До мамы только сейчас это доходит, и мы продолжаем хором смеяться, пока постепенно смех не затихает сам собой. Затем в кухне устанавливается гробовая тишина. Какое-то время мы все ощущаем себя не в своей тарелке, а потом папа говорит:

– Чертов Тиг… Оставил нам тут своей тишины.

На это замечание мама молчит, а я смеюсь в ответ. Еще мгновение – и я пересекаю границу, слезы льются ручьем.

– Он скоро выйдет, дорогая, – говорит мама, обнимая меня.

– Мы сделаем все необходимое для этого, Елена, – добавляет отец.

Мама выпрямляется и ищет мой взгляд, будто бы для того, чтобы поделиться со мной своей силой.

– Да уж… Надеюсь, он вернется из тюрьмы без новых татуировок, – замечаю я.

Они смеются.

– А что, у него еще где-то осталось для них свободное место? – спрашивает мама.

Конечно! На заднице!

Эти слова я произношу про себя, но папа, конечно, не дурак – он по-директорски хмурится, прямо как Смурфетта в тот момент, когда она осознала, что является единственной девочкой на всю деревню.

– Во имя Всевышнего, я не хочу этого знать! И надеюсь, Елена, что ты тоже не можешь ответить на этот вопрос! Поехали, а то опоздаем, – произносит отец, в ужасе осознавая то, о чем он мог сейчас внезапно узнать.

Похоже, открыть ему глаза на правду будет сложнее, чем я предполагала. Мама целует меня в лоб. Ну же, я ведь уже встала с кровати! Моим сумасбродным родителям удалось сотворить это чудо. Теперь нужно делать шажок за шажком, и все пойдет на лад.

Глава 19

Тиг

Охранник, посмеиваясь, спрашивает, не забыл ли я чего. Меня съедает желание показать ему средний палец, но я сдерживаюсь. Все, что мне выдали в день прибытия, и так на мне. Плюс фото, принесенное адвокатом.

Я мечтаю о проклятом душе. Пусть даже он будет холодным. Я подмывался, как мог, тонкой струйкой воды в маленькой раковине над сортиром, но все равно воняю, и это меня бесит.

Мы проходим чертову кучу коридоров и решеток и, наконец, попадаем в отделанный железом верхний полуэтаж, набитый охранниками. Все смотрят вниз, на этаж с кучей парней в оранжевой одежде. А затем все взгляды падают на меня. Я отвожу глаза и стараюсь не замечать оскорбления, летящие снизу.

– Прощай, безопасная зона, добро пожаловать в тюрьму, Доу. Проходи давай, – бросает охранник мне в спину.

Он дополняет свои слова ударом дубинки по ребрам. Это больно, мать твою! Рефлекторно я разворачиваюсь к нему лицом, готовый ввязаться в драку, но крики снизу останавливают меня.

– Не умничай мне тут, немой! – горланит он.

Я и не умничаю, осел!

Бросив на него злобный взгляд, я снова поворачиваюсь спиной под мнимые аплодисменты заключенных. Похоже, они бы с огромным удовольствием посмотрели, как меня взгреют. Я прохожу вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь там, внизу. Кажется, все с таким же нетерпением ждут появления новенького, как я – сигарет. По всей видимости, это их единственное развлечение здесь.

После металлического мостика мы попадаем на очередной пост охраны, потом спускаемся по лестнице, пересекаем комнату с заключенными и попадаем в коридор с бронированными дверями. Очень быстро – слишком быстро – я оказываюсь у одной из них. Охранник стучит. Стучит?

– Нильсен!

Проходят две долгих секунды. Затем ставни открываются, и я вижу старика. Первое, что бросается мне в глаза – это единственная татуировка у него на груди: гребаная свастика, висящая, словно кулон. Этим чернилам, должно быть, несколько веков!

– Кто этот сопляк? – спрашивает он, смотря на меня сверху вниз.

– Твоя новая игрушка. Входи, Немой.

Он толкает меня дубинкой, и я вхожу в камеру. Эй, старик, тут воняет. Но здесь однозначно просторнее, чем в предыдущей. Окно тоже зарешечено, однако до него можно дотянуться, если встать на носки. В нише стоит двухъярусная кровать, а вдоль стен кое-какая мебель: маленький стол, стул и шкаф. И, конечно, все прикручено к полу.

– Доу, твоя кровать верхняя. И аналогичная полка в шкафу, – бросает охранник.

Старик внимательно разглядывает меня.

– И, Нильсен, хватит закрывать эту чертову дверь, здесь воняет!

Одно мгновение – и охранник исчезает, а я остаюсь один на один со старым нацистом. Мы рассматриваем друг друга несколько секунд, затем я кладу вещи на грязный матрас верхней кровати.

– Тебе лет-то сколько? – спрашивает старик.

Я не отвечаю.

– Я – Джо, Джо Нильсен. А ты Доу, так? Что за фамилия? Ты сирота?

Сердце бешено колотится. Я поворачиваюсь к нему спиной и сталкиваюсь нос к носу с темнокожим верзилой у входа в комнату.

– Это ты парень из лицея Статен? – интересуется он.

Я молча смотрю на него. Так, это будет совсем не просто. Он выжидает немного, а после хмурится.

– Это что за игры? Отвечай.

Черт, Тиг, придумай что-нибудь!

Я сглатываю и через силу киваю. Великан улыбается и подходит ближе, чтобы пожать мне руку.

– Молодец, дружище!

А? Он добавляет, не отпуская моей руки:

– Нам обязательно надо поболтать. Каково было трахнуть маленькую богачку? Она громко кричала? Надеюсь, ты ей с лихвой показал, что значит парень с района!

Черт возьми! Я сразу отдергиваю свою руку. Вот гад! Этот ублюдок уходит, даже не подозревая, что я чуть не набросился на него. Я слышу, как он удаляется, продолжая сально смеяться и выкрикивать какие-то гадости.

– А это Кэб, – подсказывает старик мне в спину. – Он изнасиловал и задушил пять двадцатилетних девушек, прежде чем оказаться здесь. Еще он пытался избить предыдущую медсестру. Она уволилась. Да уж, когда тебя хватает такой шкаф, у тебя есть только один шанс, даже если ты мужик.

Мерзость. Ему бы в психушку! Я растираю лицо. Черт, эта жирная сволочь еще и трогала меня! Я подбегаю к раковине и пытаюсь смыть эту грязь с рук и физиономии. Когда я выпрямляюсь, старик продолжает:

– Не делай такую мину. Здесь ведь одни отбросы. Привыкай.

Начну, пожалуй, с тебя и твоей свастики!

Я вытираю лицо вонючим рукавом и поворачиваюсь к своему соседу. Он протягивает мне сигарету.

– Кури в окно, иначе сработает сигнализация. Эта – в подарок. За остальные придется платить. И никому не рассказывай, в камерах курить запрещено.

Боже мой, я буду смаковать ее так же, как смаковал вечера косяк в компании Дэниэла. Старик протягивает спичечный коробок. Я прикуриваю и затягиваюсь дольше секунды. Приходится закрыть глаза, потому что голова начинает бешено кружиться. Вот что происходит, когда меняешь одну пачку в день на одну сигарету в неделю.

* * *

Тогда

– Миссис Солис? Натали Солис?

Коп искоса рассматривает меня. Бенито доставил ему столько неприятностей, что он считает, будто со мной будет так же. Но я просто молча сижу. Плюс ко всему, я не в первый раз попался.

– Вашего сына поймали на взломе. Да, Тиган Доу, все верно. У меня его паспорт перед глазами. Парень с татуировкой на руке. Они с сообщником взломали ломбард, забрали украшения, часы и наличные. Второй? Бенито Суарес. Нет, мэм, никаких залогов, он останется под стражей, а завтра утром предстанет перед судьей по делам несовершеннолетних. Да, верно. На этот раз ему грозит колония для несовершеннолетних. Год или больше. Очень хорошо. До свидания, мэм. А? Хорошо. Я-то думал, он надо мной издевается. Помечу: он немой. Но он ведь понимает, что ему говорят? Отлично. До свидания, миссис Солис.

Он вешает трубку.

– Доволен? Твоя мать рыдает. Ночь проведешь здесь. Завтра – суд, и, если повезет, проведешь в колонии не больше года.

Коп выходит из-за стола, и мне приходится встать. Наручники причиняют боль. Я встречаюсь взглядом с Бенито. Его уводят. Сегодня его впервые поймали. Обычно друг бегает быстрее, чем они. Я попадаюсь уже в третий раз. Так что, похоже, для меня все кончено.

– Мистер Тиган Доу? Вы меня понимаете?

Я не двигаюсь. Мне не нравится эта дама. Судья, тоже мне. Просто какая-то дура в белом галстуке.

– Что вы можете сказать в свое оправдание?

Ничего. И даже если бы я мог говорить, то ничего бы не сказал. Потому что мне абсолютно плевать, что вы сделаете со мной.

Тишина. Я поворачиваю голову и вижу Солис, она смотрит на меня со слезами на глазах. Расстроилась. Она меня точно прибьет. Тем более она меня уже предупреждала, что если я выкину еще что-нибудь, то она не сможет меня усыновить. Мне немного грустно, но не так сильно, как в детстве. Сейчас мне уже почти все равно, хочет ли она меня усыновлять или нет. Бенито прав: семья – это чушь.

– Похоже, что сказать вам особо нечего… Мистер Тиган Доу, я приговариваю вас к заключению в исправительной колонии Лонг Айленда в надежде, что вы вернетесь на путь истинный. Вы будете находиться там, пока назначенный вам надзиратель не посчитает вас достаточно ответственным и способным осознавать серьезность ваших действий. Желаю вам удачи.

Она ударяет по столу деревянным молоточком.

Двое копов, которые меня сюда привели, возвращаются, чтобы меня забрать. Солис плачет. Я стараюсь на нее не смотреть: мне стыдно. Не за то, что я попаду в это учреждение, а за то, что вновь не оправдал ее надежд. Но я никогда не смогу ей этого сказать.

Глава 20

Елена

Я вцепляюсь руками в руль. Уже добрых пять минут я сижу в машине, припаркованной у лицея, выбрав самое дальнее место от входа. И не могу даже палец оторвать от этого злополучного руля. Мои ладони словно прилипли к нему. Это кризис страха. Всюду по пути к лицею развешаны плакаты, агитирующие за Дэша. Я пугаюсь каждого уголка улицы или слишком длинного красного сигнала светофора.

Закрыв глаза, я пытаюсь визуализировать действия, которые мне нужно совершить, чтобы наконец попасть в лицей. Отпустить руль, заглушить мотор, поднять ручной тормоз и выйти из этой чертовой машины. Ну же, Елена! Ты тут так напрягаешься, чтобы просто выйти из машины, а Тиг, между прочим, в тюрьме! Собственные размышления отрезвляют меня, и я резко отпускаю руль, словно он жжется, и в два счета выхожу из машины. Проклятье, ручник! Я ставлю машину на ручной тормоз и быстрым шагом направляюсь к лицею, не поднимая глаз. Пожалуй, в это жуткое утро разыграю все по сценарию Тига: взгляд в пол и настроение недовольного серийного убийцы. Я достаю из рюкзака кепку, которую нашла в его шкафу, и натягиваю на свои распущенные волосы. Она пахнет Тигом. Глупо, но такое ощущение, словно он идет следом за мной и ворчит, как сильно ненавидит лицей.

Я пересекаю парковку, встречая на пути несколько отдельных человек и компаний, которые что-то обсуждают и слишком громко смеются. Я надвигаю кепку на лоб, словно она сможет защитить меня, сама не знаю от чего.

Я быстро дохожу до лестницы, ведущей в главное здание, и здесь меня накрывает новая волна тревоги. Все звуки вдруг исчезают. Все происходит словно в замедленной съемке: я медленно делаю один шаг, затем второй и далее. Идти становится все сложнее. Затем приподнимаю взгляд, чтобы убедиться, туда ли я иду. Ощущение, что время останавливается для всех, кто меня замечает. Кто-то переглядывается и останавливается, когда я прохожу мимо. Я оставляю за собой след из любопытных взглядов и шепота. Повсюду рассыпан порох, и весь это мир вот-вот взлетит на воздух. Глаза в пол, Елена! Я вижу только свои ноги и ступени, по которым они шагают. Но шепот доносится отовсюду: «Эй, смотри, это же она…», «Смотри, сколько синяков…» или «Я бы ни за что не вернулась в школу…».

Представь себе, я тоже!

Мой запас моральных сил практически иссяк всего лишь на преодолении какой-то небольшой лестницы, а ведь день только начинается.

На территории лицея все точно так же: я держусь, как могу (получается очень плохо), все кругом удивлены, я пролетаю мимо, как привидение. Наконец, вот он, класс истории.

* * *

Я впервые сижу за последней партой. Раньше всегда сидела за второй, но не сегодня. Нет никаких сил выдерживать взгляды, сверлящие спину. Хватает и шепота, словно река, перетекающего от одного ученика к другому.

Все думают, что Тиг на меня напал, а Джейсон с друзьями просто хотел мне помочь. Еще я не очень понимаю, какую роль во всей этой ситуации сыграла Софи. Чтобы узнать это, мне нужно поговорить с Тигом.

Занятие заканчивается. Я не слушала и ничего не записала. Невозможно ни на чем сконцентрироваться, когда каждый норовит пошептаться или поглазеть на меня.

* * *

Я со всей силы распахиваю дверь. Кто бы мог подумать, что тот самый туалет, в который несколько недель назад Тиг загнал трех куриц, послужит мне сегодня убежищем.

Я скрываюсь в одной из кабинок за свежевыкрашенной дверью, чтобы перевести дух. Отлично. У меня получилось прийти в лицей. Ты молодец, Елена! Ты смогла сделать то, что все делают ежедневно, дурочка!

Задерживаюсь на несколько секунд, чтобы переварить начало этого сложного дня. Что бы сказал об этом Тиг? Двигай булками и хватит реветь. Я повторяю про себя его напутствие, собираясь с духом, чтобы выйти из кабинки. Я не плачу, просто у меня из глаз текут слезы.

Со злостью вытираю щеки и выпрямляюсь. Давай, Елена, вперед!

Я разворачиваюсь и берусь за дверную ручку кабинки, дверь приоткрывается. Сейчас будет урок математики. Но туалет находится не в том коридоре. Придется снова пройти через весь лицей, чтобы усесться на новый стул.

– Да, правда! Отец сказал, что он оплатил самого лучшего хирурга!

Черт возьми! Я замираю в своей кабинке. Софи продолжает кому-то что-то рассказывать.

– Смотри, эта повязка просто ужасна! – бросает она.

Все что угодно, только не это. Я остаюсь на месте, второй голос отвечает:

– Да, выглядит уродливо. Скорей бы ее сняли. И хорошо, что этот псих теперь в тюрьме.

Это Лана? С каких это пор она дружит с Софи?

– Да, мой отец постарался!

Что? Я даже дыхание задерживаю, чтобы убедиться, что я их правильно расслышала. О чем она говорит? И главное – о ком! Раздается какой-то звук.

– О черт! – восклицает Лана.

– Что не так?

– Смотри! Елена здесь. Бри сфотографировала ее в холле. Что у нее с лицом?

– М-да… Тиган точно спятил. Гляди, что он с ней сделал.

Черт. Мое сердце срывается с места. Я все правильно услышала?

– Думаешь, он и вправду ее изнасиловал, как они говорят? – спрашивает Лана.

– Да, клянусь тебе, я же была там. Я хотела помочь этой идиотке, и вот посмотри на результат: нос сломан в двух местах!

Тиган ее ударил? Когда? Почему?

В туалете становится тихо. В моей голове тоже. Я не понимаю, что произошло.

Звучит звонок к началу урока.

– Может, нужно что-то сделать для Елены? Ей, наверное, сейчас не помешала бы наша поддержка и…

– Мы ничего для нее делать не будем. Она сама его выбрала. Я ей сотню раз говорила, что этот тип очень подозрительный, – отрезает Софи.

Стерва, стерва, стерва!

Я слышу, как они выходят. Дверь в туалет открывается и закрывается, а затем наступает тишина. Я не могу сдвинуться с места. Пытаюсь осмыслить новую сторону всей этой истории. Если Софи повсюду пускает слух, будто Тиг меня… Черт возьми, этому же весь лицей поверит!

Глава 21

Тиг

Старый нацист, наверное, сидит в этой тюрьме уже целую вечность. Но не похоже, чтобы он как-то страдал из-за того, что его заперли в маленькой комнатке. Меня же от этого уже тошнит, хотя я провел здесь всего несколько часов. Я в сотый раз выпрямляюсь на этом жалком подобии матраса. Снизу жутко воняет! Старик дышит очень шумно, это дико действует на нервы. Не представляю, чем он там занимается в своей кровати. Надеюсь, он не собирается мастурбировать. Я однажды видел подобное в одном фильме. Но мне кажется, что в его возрасте эрекция – это миф. Так, Тиг, хватит об этом думать, а не то хуже будет.

Я вскакиваю с кровати и делаю три шага до стены. Поворачиваюсь направо. Дальняя стена с окном находится в шести шагах. Черт, какая же она маленькая! Я уже так привык к хоромам Хиллзов.

Я опускаю голову, и мой взгляд падает на металлический сортир прямо рядом с кроватями. Он еще грязнее, чем в конце вечеринки у Гузбампов. Вообще, все это место отвратительное, начиная со старика, с которым я встречаюсь взглядом, когда оборачиваюсь.

– Тебе сколько лет-то? Выглядишь так, словно только что выполз из-под мамкиной юбки.

Я молча хмурюсь и отворачиваюсь. Разве он меня об этом не спрашивал уже? Кажется, мое поведение выводит его из себя, потому что он вскакивает, а потом садится обратно на край кровати, пристально глядя на меня.

– Тебе адвокат сказал, чтобы ты помалкивал, или что? Отмалчиваться уже поздно – ты уже здесь, придурок.

Я поворачиваюсь к нему спиной. Пусть заткнется!

– Тебя тут поимеют, если так и будешь молчать. Парни здесь такое не любят.

Твое-то какое дело, черт побери?

Я закрываю лицо руками. Я должен выйти или изобью его.

– Говорят, ты изнасиловал девчонку. И твою рожу даже по телику показали. Так что ты рискуешь провести тут много времени…

Я сбегаю. Вываливаюсь в коридор. Там прогуливается какой-то тип, не обращая на меня никакого внимания. Охранник появляется у меня прямо перед носом.

– Эй, а ты что в камере забыл? Сейчас время прогулки, а ну-ка на выход!

Он и секунды не дает мне опомниться и подталкивает дубинкой в спину. Я уже собираюсь ответить, но в последний момент беру себя в руки. Спокойно, парень.

– Двигай, Немой. Тут все знают, кто ты такой, и ты никого тут не впечатлишь, придурок.

Я не реагирую. Пусть думают, что хотят, я уверен, моя львица восстановит справедливость. Сейчас нужно только, чтобы он заговорила. Потому что я не знаю, сколько еще смогу здесь продержаться.

* * *

Огромный двор залит солнцем и полон опасных подонков, которые играют в карты или гоняют мяч – и так проводят свое свободное время. Я ловлю на себе гнетущие взгляды и слышу грубые оскорбления от жирдяев, которые рассчитывают на какую-то реакцию. Но я ни на что не обращаю внимания, я уже давно умею это делать и тут, в конце концов, могу извлечь из этого пользу: это поможет мне выжить в среде, явно враждебной для таких засранцев, как я.

Я быстро осматриваюсь и понимаю, что единственное место, где я могу примоститься среди этого пространства для «игрищ», – стена прямо позади меня. Баскетбольная площадка, похоже, занята двоюродными братьями насильника, с которым я недавно познакомился. Впрочем, группа качков-афроамериканцев наблюдает за мной издалека. Я физически ощущаю их желание устроить мне «радушный прием». Отвожу взгляд и снова осматриваюсь. Дальний угол – явно собственность пуэрториканцев, и они тоже уже заметили меня. Они не любят новеньких.

Я прислоняюсь к стене, засовываю руки в карманы и опускаю голову. Тиг, возьми себя в руки, парень. Ты ведешь себя как жертва, черт побери! Я долго пытаюсь поднять нос и достойно встретить все эти гребаные взгляды (как я делаю обычно), но ничего не меняется. Я всего лишь тень сорвиголовы, которым был когда-то. Я стою и рассматриваю выданные мне башмаки. Они немного великоваты. Может, это сделано специально, чтобы бежать было неудобно?

Рядом мелькает чья-то тень. Я с трудом поднимаю взгляд и вижу типа далеко за сорок. Он косится на меня. Что ему нужно? Он быстро скрывается из виду, но я успеваю заметить нечто, что меня успокаивает: татуировку на предплечье. Этот парень – член самой большой в Нью-Йорке банды. И я знаю, чего он от меня хотел: по моим татуировкам можно понять, из какой банды я.

– Эй, у тебя что-нибудь есть?

Я поднимаю голову и вижу прямо возле себя непонятно откуда взявшегося наркомана. Этот кретин подошел слишком близко. У него гнилые зубы, и от него несет дерьмом, как он всех наркоманов.

В руке он держит зажигалку, беспрестанно чиркая кремнем. Единственная возможная причина, по которой он со мной заговорил, – в том, что у него ломка. Еще я знаю, что от этого отребья можно ожидать чего угодно.

– Давай сюда, что там у тебя! Мне сказали, ты привез кристаллы.

Что? Что за чушь, придурок? Я отхожу от него, не спуская с него глаз. Он облизывает губы и быстро моргает несколько раз. Чертов наркоман.

– Куда пошел, татушечка? Я тебе сейчас дам прикурить!

Подходи ближе, и посмотрим, кто кому тут прикурит! Эти слова застревают вместе со слепой яростью у меня в горле. Я сжимаю кулаки, и дальше происходит неизбежное: он подходит ко мне. Непонятно, что конкретно он хотел сделать, но я не оставил ему времени на раздумья. Я толкаю его, и резкая боль разрывает ребра. Этот нервозный придурок пробует стену на вкус, так ему и надо. Зажигалка падает к моим ногам, а он остается лежать на земле.

– Эй! Охрана!

Черт возьми! Я краем глаза замечаю двух охранников, которые появляются неизвестно откуда. Я поднимаю руки, а парень вскакивает и бежит, впечатываясь своим плечом прямо мне в бок. Точно как на матче по регби. Я реагирую молниеносно и неосознанно: успеваю ударить его два или три раза, пока охранники нас не разнимают.

* * *

– Опять вы?

Я стараюсь не смотреть медсестре в глаза.

– Этот полоумный меня избил! – орет наркоман с соседней кровати.

Он истекает кровью, но в свою защиту могу сказать, то тут скорее виновата стена, чем мой кулак. Зато он меня здорово достал, целясь в ребра. В какой-то момент я даже думал, что потеряю сознание от боли. А охранникам все равно, как ты себя чувствуешь. Если им нужно, чтобы ты шел быстрее, лучше им не перечить.

– Достаточно! Я прекрасно знаю, как вы можете себя вести, – отвечает она, растягивая занавеску между нашими кроватями.

Докторша несколько секунд с сомнением разглядывает меня, а затем уходит за какими-то лекарствами. Когда она возвращается, мне уже немного легче дышится. Она дает мне что-то выпить и уходит к наркоману. Он поносит ее, а уже через секунду умоляет об инъекции. У этой женщины просто бесконечное терпение. Прямо как у Энджи с Чеви. Она болтает с ним, как с ребенком.

* * *

Из медпункта меня забирают двое охранников, проводят несколькими коридорами и запихивают в так называемую «яму».

– В камеры до звонка не заходить, обыск! – произносит верзила перед тем, как уйти.

Я поднимаю глаза на часы, висящие наверху. Сейчас начало седьмого.

– Он забрал мою зажигалку!

Черт, наркомана тоже привели сюда из медпункта.

– Так забирай, только не слишком долго! У тебя уже второе предупреждение. Еще одно – и проведешь неделю в карцере! – говорит ему охранник, подталкивая к металлической лестнице, от которой разносится адский грохот.

Через мгновение они проходят прямо перед моим носом. Между нами вклинивается дубинка:

– Вам запрещено приближаться друг к другу, это понятно? Доу, у тебя первое предупреждение. Еще два – и ты знаешь, что случится.

И он уходит. Наркоман показывает мне средний палец – и черт с ним. Кто-то другой задевает меня плечом, проходя мимо.

– Сирота… – шепчет он, остальные слова тонут в шуме голосов.

Что? Я не расслышал! Я приглядываюсь, но не успеваю рассмотреть его лица – он исчезает. В этих оранжевых комбинезонах все заключенные похожи друг на друга.

Я кладу руки в карманы и нащупываю лежащую в одном из них зажигалку. Черта с два я ее верну. Сейчас это все, что у меня есть.

– Перекличка! Всем стоять на месте! – рявкает голос с мостика сверху.

Все останавливаются. Даже старый нацист выходит из камеры и спокойно встает рядом со мной. Сколько же ему лет?

– Ты, кажись, познакомился с Тедом.

Я бросаю на него косой взгляд. Он такой маленький, как ему удается избегать нападений? Неужто свастика защищает?

Раздается громкий звонок.

– По камерам!

Старик трогается с места, как и все остальные. Я тоже, но быстро понимаю, что в камеру можно попасть, лишь отстояв длинную очередь. В длинном коридоре друг за другом выстраиваются более или менее спокойные заключенные. Особо буйных к концу очереди подгоняют пятеро охранников.

– Первое предупреждение в первый же день! А ты крутой!

Тип, стоящий позади, шепчет мне прямо в ухо. Я не двигаюсь: он чем-то тычет мне в спину. И я чувствую, что эта штука довольно острая, так что все может закончиться довольно плачевно. Охранники находятся только в начале и в конце очереди, так что вряд ли смогут заметить, что этот придурок прилип ко мне сзади.

– Меня прислал твой друг. И он передает тебе сообщение: ему не терпится увидеться с тобой один на один, Тиган Доу.

Что? Я хмурюсь. Я что, с кем-то здесь знаком?

– Вперед! – кричит охранник с другого конца коридора.

Очередь сдвигается, и тип за моей спиной, подтолкнув меня вперед, скрывается в одной из камер. Мне же до своей идти в другой конец коридора.

Глава 22

Елена

Я поворачиваю ключ зажигания, и машина трогается, но мне по-прежнему кажется, будто это происходит недостаточно быстро. Я срочно должна уехать отсюда. Радио еще не успело поймать волну, а мои шины уже взвизгивают на выезде с парковки.

Я снова вытираю слезы. Даже не совсем понимаю, что конкретно ввело меня в такое состояние. Мысль о том, что весь лицей считает Тига виновным, лишает меня последних сил. Не знаю. Возможно, я ждала поддержки от своих друзей. Может, надеялась, что они примут меня в свои распростертые объятия и выстроят стену между всеми этими пересудами и мной. Я вдруг начинаю осознавать, что во всем этом болоте я тону совершенно одна. Слова Софи пульсируют в моей голове. Что это значит: она меня «предупреждала о Тиге»? Черт возьми, это такой бред, что я невольно задумываюсь, не сплю ли я. Может, я не так поняла? Нет же, я своими ушами все слышала. Эта дешевка, которая вытатуировала себе его имя в надежде, что он ее все-таки заметит, теперь каждому встречному смеет говорить, будто Тиг – преступник? Она вообще знает, что тогда произошло в раздевалке? И хотела ли она мне помочь на самом деле? Миллионы подобных вопросов крутятся в моей голове. Это очень изнурительно. И единственный человек, который может дать мне ответы на них – это Тиг.

Я прокручиваю все это в голове, снова и снова вспоминая события той вечеринки в лицее. Я все еще не понимаю, как Тиг там оказался, как он разбил нос Софи, и еще меньше понимаю зачем. Он ведь не мог с ней встретиться, но каким-то образом умудрился ударить.

Я резко паркуюсь у дома.

Чев катается на велосипеде и останавливается, завидев меня.

– Привет, Елена!

– Привет, малыш! Пожалуйста, не говори маме, что я приехала, ладно?

– Ладно, – запросто отвечает он. – Она в саду, что-то сажает.

Это меня полностью устраивает. Нет никакого желания выслушивать ее вопросы о том, как прошел сегодняшний день. У меня есть дела поважнее. Я вхожу в дом тихо, как мышка, и сразу иду в комнату Тига. На его столе лежит письмо, вернувшееся вчера. Я его вскрываю и разворачиваю листы. Надо его переписать.

Мне понадобился целый час, чтобы закончить новое письмо. Я дополнила его тонной вопросов, разрывающих мою голову. Я кладу его в чистый конверт, и вдруг в дверь стучат. Я оборачиваюсь – входит отец. Проклятье! И короткого взгляда достаточно, чтобы понять, что все опять закончится скандалом.

– Все нормально? – спрашивает он.

Я хмурюсь и отвечаю немного неуверенно:

– Эм… Ну да.

Он садится на кровать Тига и наблюдает за мной. Правда, теперь под его взглядом я не могу даже пошевелиться.

– Это письмо Тигу? – опять задает он вопрос.

Как я ни пытаюсь, мне никак не удается вычислить, в каком папа настроении, чтобы понять, как правильно отвечать. Он спрашивает, потому что считает, будто мне не стоит с ним общаться, или он, наоборот, согласен? Я молча избегаю его пронзительного взгляда и тихонько кладу письмо на стол, думая, что сейчас начнется лекция о том, что мне не стоит этого делать. Но отец молчит. Он всегда так делает: сначала молчит, а уже через секунду кричит. Я напряженно ожидаю начала скандала.

– Отлично.

Что? Я все правильно поняла? Я поднимаю на него взгляд. Он улыбается.

– Но, если ты снова напишешь свое имя в строке получателя, оно опять вернется, – в итоге произносит папа.

Мои ноги расслабляются. Спокойно, Елена.

Я ослабляю бдительность, но пока не выпускаю оружие из рук. Я мельком гляжу на отца. Он выглядит прямо как Чеви, когда мама угощает того конфетами, – довольным. По моим щекам текут слезы – и вот теперь я, наконец, осознаю, насколько для меня важно, чтобы отец принял наши с Тигом отношения. Я думала, будто смогу без этого обойтись, но нет. Сейчас мне нужна его поддержка.

Я улыбаюсь в ответ, но мои слезы, кажется, выбивают его из колеи. Слышно, как он вздыхает, пока ищет, на чем остановить взгляд.

– Так… Ну, а как прошел день в лицее?

Да, надо сменить тему, разговор о Тиге сейчас для меня тоже будет слишком тяжелым.

Очень странное ощущение. С мамой я всегда найду, о чем поболтать. Но с отцом это сделать гораздо сложнее. Как будто мы говорим на разных языках. Я все время боюсь сказать что-нибудь такое, что может вывести его из себя. И, кажется, он тоже. Как мы до этого докатились? Не понимаю. У меня такое чувство, будто однажды утром я проснулась, а между нами уже выстроился непреодолимый барьер. Мы смотрим на одни и те же вещи по-разному, привязанность попросту исчезла, а общение превратилось в один сплошной крик. Но нам ведь есть, что друг другу сказать. Я нахожу тонну повисших в пустоте идей, когда открываю свой мысленный ящик под названием: «Что бы я хотела сказать своему отцу», однако все это остается закопанным где-то глубоко у той самой стены, что отделяет меня от первого мужчины в моей жизни, которого я люблю и всегда буду любить.

– Если не хочешь об этом говорить, я понимаю…

Черт! В панике я выдаю первое, что приходит на ум, лишь бы только не оборвать соломинку, которую он мне протягивает.

– Хочу, хочу! Это было… странно, – поспешно отвечаю я.

Отец хмурится. Я тоже.

Зачем я так сказала? Не было ничего странного, было просто ужасно!

– Странно… – повторяет он. – Какие-нибудь детали?

Из меня вырывается смешок. Да уж, лучше некуда… Он теперь подумает, что я над ним издеваюсь. Я вздыхаю и мямлю:

– Эм, нет… День был…

Ну, вот и он – ком, подкативший к самому горлу. Он находится ровно в таком месте, чтобы вместо слов пропускать одни всхлипывания. Я с трудом сдерживаюсь. Я ведь не хотела плакать…

– Прости… – выдыхаю я сквозь слезы, не поддающиеся контролю.

– Ничего страшного, ты имеешь право поплакать, – шепчет папа.

Приходит давящая тишина. Я не знаю, что еще сказать, отец кажется еще более сбитым с толку, чем я. Я пытаюсь успокоиться, но затем воспоминания об этом ужасном дне всплывают в памяти, и я начинаю безостановочно говорить:

– Я… Ты видел, как они все на меня смотрят. Они шепчутся, вглядываются, даже фотографируют, но никто не подошел и не заговорил со мной, пап… Весь день я только и слышала, что кучу отвратительных сплетен о Тигане и… Черт, я сама не знаю, как смогла это выдержать.

Он молчит в ответ, а я не решаюсь поднять на него глаза. Неужели ему все равно? Или, может, он просто не понимает. Тишина длится еще мгновение. Мгновение – это так долго.

– Я мог бы посоветовать тебе не обращать на них внимания, но мы оба знаем, что такой трюк под силу одному только Тигу, так что, честно говоря, у меня нет решения. Разве что я могу их всех исключить. Ты составишь мне список всех, кто пялился на тебя?

Я хихикаю.

– Боюсь, тогда твой лицей совсем опустеет…

– Да, так дело, конечно, не пойдет. Совет мне никогда такого не позволит.

Точно, дела. Ведь сын основного спонсора лицея в коме, так что совет сильно рискует. Вряд ли губернатор подпишет для них новый чек.

– Ты закончила со своим письмом? – вновь начинает папа.

Ну вот, опять смена темы разговора. Спасибо, папа, что ты столько всего начинаешь, но ничего не заканчиваешь! Я могла бы закричать, что он ничего не понимает и что я еще не закончила с прошлым разговором, но зачем?

Я снова беру в руки конверт и, проглотив свой гнев, отвечаю:

– Думаю, да. Мне кажется, оно все равно не дойдет, но все же…

Он смотрит на конверт в моих руках и чешет подбородок, а затем снова поднимает на меня взгляд.

– В тюрьме они обычно вскрывают и читают все письма, предназначенные заключенным. Так что подумай о том, что ты ему пишешь. И лучше не указывай свои имя и фамилию. Возьми прозвище, которое Тиг узнает. Думаю, что первое не дошло до него именно по этой причине. Ты вообще можешь себе представить жертву, которая пишет любовное письмо своему насильнику?

– Но Тиг же не…

– Я знаю! Но они-то не знают. Понимаешь?

– Ага.

Отец встает.

– Твоя мать собирается испечь пирог. Поможешь ей? Она волнуется за тебя.

Понятия не имею, как может совместная готовка пирога подбодрить мою мать, да и заниматься выпечкой желания никакого нет, но придется спуститься вниз только ради них.

Однако сначала нужно отправить письмо. А значит, лучше его еще раз переписать. И я уже знаю, какой псевдоним укажу.

* * *

Обычно готовка пирога вместе с мамой на деле превращает меня в ее служанку на кухне. Но в этот раз все оказалось веселее, чем я ожидала. Она рассказывала о своем детстве во Франции. Моя мать выросла там, у тети, и, очевидно, она безостановочно пытается научить меня всем возможным рецептам, в которых есть слово «французский».

Понятия не имею, как, но мне удается откреститься от ужина в кругу семьи, на котором все только переглядываются друг с другом. Думаю, я бы этого не вынесла.

Я возвращаюсь в комнату Тига. Не знаю почему, но очень хочется плакать. Я весь день сдерживала слезы, как только могла, однако теперь вот они, здесь, словно мои друзья или враги. Они хлынули из глаз, едва я закрыла за собой дверь. Наконец, можно упасть в любимую кровать.

Тиг, мне слишком сильно тебя не хватает… Я постоянно забиваю голову другими мыслями, но в конечном итоге факт его отсутствия возвращается и разрывает мое сердце. И с каждым разом все сильнее. От такого ощущения тяжело дышать. Эта боль неизведанная, и я совершенно не понимаю, как ее контролировать. Так что я закрываю глаза, измученная всеми этими неуправляемыми чувствами. Может, если спать недели напролет, мне наконец станет лучше.

* * *

Тогда

Мама внимательно проводит свои манипуляции, а отец дышит ей прямо в спину, наблюдая, как она обрабатывает мою руку.

– Дэниэл, он не специально, – тихонько произносит она.

– Да у нее же кровь льется! Не специально падает Чеви, а он ее ударил.

– Все у меня в порядке. Он сделал это во сне, – отвечаю я.

– Не двигайся, Елена, – останавливает меня мама.

Я закрываю рот, а она прикладывает новый ватный тампон с антисептиком к моей разодранной коже. Рана не очень серьезная, но достаточно болезненная, чтобы вызвать слезы. Но, думаю, это скорее от шока, чем от чего-то другого. Мой сердечный ритм никак не уймется, и мне приходится сильно напрягаться, чтобы слышать, о чем говорят родители. И вдруг Тиг снова проснется?

– Так, наверное, тебе придется отвезти ее в неотложку, Дэн. У меня не выходит остановить кровь, – шепчет мама, не отрываясь от раны.

– Может, ему очки купить? – спрашивает отец.

Мама кивает с досадой на лице.

– Я жду тебя в машине, Елена, – бросает отец, выходя из их с мамой ванной комнаты.

Тишина. Мама просит меня подержать большой компресс на ране, пока она все прибирает.

– Нормально себя чувствуешь? – Она уже заканчивает.

– Ага…

Мама на секунду хмурится, но больше ни о чем не спрашивает. Мне удается сбежать от нее без лишних расспросов. Оно и к лучшему. Весь вечер превратился в кошмар, и не только для Тига…

Я выхожу из родительской комнаты. Перед лестницей я, как и всякий раз проходя здесь, смотрю на вмятину в стене, оставленную Тигом. Он пришел в ярость, когда увидел, что стало с его футболкой.

Спустившись на пару ступенек, я все равно решаю сначала проверить, все ли в порядке на втором этаже. Он так же лежит в кровати, в той же позе, в какой и был, когда я уходила. Я склоняюсь над ним и целую в щеку. Тиган слегка вздрагивает, но не просыпается.

– Моя львица…

Я тихо хихикаю.

– Прости, детка…

– Ничего страшного, – шепчу я в ответ.

На самом деле я даже не совсем понимаю, за что конкретно он просит прощения. Но, что бы там ни было, это ничто по сравнению с тем страхом, что я испытала, когда он молча вернулся вчера вечером и хлопнул дверью у меня перед носом. Как только вернусь из неотложки, остаток ночи проведу с тобой, Тиган Доу.

Мне его не хватает, я была слишком далеко от него весь вечер и полночи, черт возьми.

Я спускаюсь вниз. В прихожей хватаю сумку и пальто и сажусь к отцу во внедорожник. Двигатель уже заведен, и в машине довольно тепло. Папа давит на газ, и вскоре мы оказываемся на абсолютно безлюдном мосту. В больнице все происходит быстро. Час на несколько швов – это действительно недолго.

На обратном пути я рассматриваю проплывающий мимо пейзаж. Эффект от спрея-анестетика постепенно ослабевает, и я начинаю ощущать боль. Я сглатываю ком, образовавшийся в горле. Он сделал это неспециально. Но я все равно испугалась, очень сильно испугалась его. Буквально на долю секунды.

– Я так и знал, что это плохая идея.

Папа произносит эти слова так резко, словно долго вынашивал их в себе и не решался сказать вслух. Я молчу. Зачем ему перечить? Он все равно не будет меня слушать. Впрочем, я прекрасно знаю, что мое молчание не помешает ему говорить. Тиган за свое молчание часто расплачивается.

– Не знаю, что там между вами происходит, но с завтрашнего дня – все!

Я сжимаю зубы и решительно отворачиваюсь к окну. Невозможно найти силы на какой-либо ответ. Я устала бороться с собственным отцом. И на сегодня уже хватит проблем. Все, чего я хочу, – это спрятаться под теплым одеялом в обнимку с Тигом.

– Он будет спать внизу и сам добираться до лицея.

– Что? Но ты же…

– Дай мне договорить, Елена. Я делаю это ради вас, а не назло вам. Он и так расстроится, когда увидит твое состояние, тем более что ты ему очень сильно облегчаешь жизнь.

Это правда, Тиг будет винить себя. Хотя мне сложно представить, как именно он будет реагировать: продолжит играть в молчанку или, наоборот, заговорит со мной?

– Я прекрасно вижу, что Тиган очень тебе помогает, что тебе стало гораздо лучше с тех пор, как он переехал к нам, но ты должна понять, что… что он к этому не готов. Ему еще через многое нужно пройти. Посуди сама: ты помнишь, что случилось вечером в разгар ужина из-за какой-то футболки? Я забочусь об этом мальчике как о собственном сыне, но он жесток. И если я не смогу тебя защитить, то буду всю жизнь жалеть об этом. Ты – моя дочь, и такова моя роль.

Я издаю короткий смешок. Защитить меня? Так же, как ты защищаешь меня от Джейсона? Нет. От него меня защищает Тиг, хоть пока и не знает об этом.

– Елена, я говорю сейчас очень серьезно. Ты знаешь, что произошло с Тиганом ночью?

– Нет, ему приснился кошмар и…

– В возрасте одиннадцати лет он жил в приемной семье. Милерз. Отец пил и, очевидно, избивал даже своих собственных детей… Ты понимаешь, о чем я? Тига там не щадили.

Мои волосы встают дыбом, я сжимаю зубы. Не могу перестать представлять себе, как все это выглядело, и это ужасно.

– Однажды отец убил жену и сына, забил до смерти.

– Что? А Тиг?

– Он был там, все видел, и до сих пор непонятно, как ему удалось сбежать. Его нашли на улице через две недели, одна нога была сломана в двух местах. Натали рассказала мне, что с тех пор он не произнес ни слова, ты понима…

– Он выпрыгнул в окно.

– Что?

– Он рассказал мне об этом. Тиг выпрыгнул и хотел добраться до Натали, но забыл, где она живет, поэтому потерялся…

На мгновение воцаряется тишина. Мы сидим в машине, уже припаркованной около дома. Почти шесть утра. И отец произносит слова, которые окончательно будят меня.

– Дай ему время, чтобы… скажем так, сжиться с тем, что он только что вспомнил. Ему нужно побыть наедине с собой. Думаю, из-за этого Дня благодарения он не получил никакой передышки.

Я не могу, он мне нужен. Только благодаря ему мне и удается выживать.

– Я… я ему нужна, – таков мой единственный аргумент.

– Нет, ему нужно поговорить с Натали. Это она – его доверенное лицо, его мать. Он ведь сам ее звал сегодня ночью. Оставь его в покое на время, он так зациклен на тебе, что забывает про самого себя.

Черт, приходится признать, что отец, кажется, прав. И то, что произошло сегодня ночью, – тому доказательство. Тиг был совсем не готов вспоминать такое.

– Я знаю, для тебя это сложно. Я понимаю. Твоя мать напомнила мне, сколько можно натворить глупостей, когда ты молод и влюблен. Я тоже через это проходил, представь себе. Когда я был в твоем возрасте, я творил жуткие безумства, лишь бы привлечь внимание девчушки, которая горделиво делала вид, будто не замечает меня, поэтому мне понятно твое желание помочь Тигану. Но, к сожалению, на текущий момент у тебя нет для этого средств.

В машине опять наступает тишина. Еще одна слезинка стекает по моей щеке.

– А эта девушка заметила тебя в итоге? – спрашиваю я.

Отец издает смешок.

– Конечно! Я на ней женился. Правда, гораздо позже. Я к тому моменту стал умнее, да и симпатичнее… Хотя, наверное, главная причина все же в том, что я стал богаче. Но я вру себе об этом с тех пор, как ты родилась.

У меня получается посмеяться над папиной шуткой.

– Я не собираюсь выходить за Тига. – Я вздыхаю.

– Уж точно нет.

Я бросаю на папу мрачный взгляд.

– По крайней мере, не прямо сейчас, ладно? Побудь еще немного моей маленькой девочкой, пожалуйста.

Я лежу в своей кровати. Папа прав: Тигу нужно время. На него навалилось столько всего, и я вижу, что у него все хуже и хуже получается контролировать ситуацию. Возможно, отчасти я согласилась с отцом, потому что, когда я встречусь с Тигом в ясном уме, мне придется давать ему объяснения по поводу Джейсона, а я не знаю, как мне это сделать. Этот разговор неизбежно закончится криками, ударами кулаком о стену и бесконечными слезами.

Поэтому, чтобы всего этого избежать, и из-за того, что я слишком сильно забочусь о Тиге, стараясь не дать его демонам вырваться наружу в тот момент, когда он сконцентрирован на моих проблемах, нам нужно притормозить с отношениями. Даже если я пожалею об таком решении в тот самый момент, когда он узнает об этом.

Глава 23

Тиг

Когда я вхожу в камеру, старик уже там, сидит на унитазе с какой-то старой книгой. Слава богу, он до сих пор носит одежду. За моей спиной закрывается дверь, и клацает засов. Этот звук еще какое-то время резонирует в моей голове, словно еще раз подтверждая, что меня заперли здесь. Я сглатываю, сжимаю кулаки и закрываю глаза в попытке унять волну паники, которой я так боюсь. Дыши, парень.

Я забираюсь на второй ярус и заваливаюсь на кровать. Ощущение, которое давит мне на грудь, не собирается никуда исчезать, так что я продолжаю просто лежать.

Но спустя несколько секунд я соскакиваю вниз: они заперли дверь на ключ, точь-в-точь как в приютском чулане! Я прекрасно знаю, что здесь – совсем другое дело, хотя… «Тюрьма – это наказание для взрослых», – говорила мне Солис, когда я был маленьким.

– Ты, кажется, не очень любишь быть взаперти, а? Повезло же тебе! В этой части тюрьмы дают меньше всего свободы. Нас выпустят на ужин через час, а потом снова всех закроют, уже до утра.

Еще целый час, целый чертов час ждать, пока меня выпустят отсюда! Я ничего не отвечаю старику. Уж лучше пусть молчит, чем выслушивать от него такие гадости. Мой взгляд останавливается на принесенной адвокатом фотографии, и я ощущаю приток свежего воздуха. Я снова карабкаюсь на свою кровать и провожу время за ее разглядыванием, периодически посматривая, чем там занят старик.

Что сейчас делает Елена? Стало ли ей лучше? Эти вопросы без конца роятся в сознании. Мысли о ней меня греют, но в то же время это так выматывает, ведь мне ее очень не хватает. Становится все сложнее противостоять боли, которая сантиметр за сантиметром наполняет мою грудную клетку. Бенито мог бы мне сказать что-нибудь в духе: «Если бы ты был поумнее, то не оказался бы здесь» или «Впредь это научит тебя не влюбляться, придурок! Посмотри, ты же застрял в тюрьме!». Все эти размышления вихрем крутятся в моей голове.

Я вздыхаю и потираю лицо, держа фото между большим и указательным пальцами. Мои ладони задерживаются на веках, не давая просочиться слезам. Ощущение, будто я сам нарываюсь на проблемы: разреветься здесь, словно маленький ребенок, означает в открытую попросить, чтобы меня избили. Мне следует как-то научиться прятать глубже свои чувства, и хорошо бы сделать это поскорее. Иначе я тут долго не протяну. Тем более что непонятно, когда я, наконец, предстану перед судом. Это может занять недели или даже месяцы. Даже несмотря на то, что они хотят побыстрее закрыть это дело…

Я вскакиваю с кровати и резко вдыхаю полной грудью, словно от внезапно взорвавшейся петарды.

– Это твоя малышка на фото? – спрашивает старик.

Я оборачиваюсь. Проклятье, здесь, кажется, уже все знают, что я не разговариваю, зачем они продолжают задавать мне свои тупые вопросы? Он все так же сидит на своем троне с видавшей виды книжкой и смотрит на меня в ожидании ответа.

– Ну, так как? Ты вообще понимаешь речь или нет?

Еще как!

– Это твой ребенок? – настаивает он.

Я слегка трясу головой и отворачиваюсь. Этот тупица меня бесит. Впрочем, до него, видимо, это доходит. Потому что больше он не произносит ни слова.

Присев на стол, я продолжаю разглядывать свою сводную сестричку на руках у девушки, которая, сама того не желая, упекла меня сюда. Я к ней слишком сильно привязан, чтобы винить ее за это, и слишком сильно скучаю по всему, что мы с ней делили на двоих. Даже Чева и его невыносимую болтовню. Я бы отдал все, лишь бы он хотя бы еще разок довел меня своим щебетанием до головной боли.

– У меня была дочка…

Я закрываю глаза, старик встает. Черт бы тебя побрал.

– Я нашел женщину всей моей жизни, и у нас родился ребенок. А потом все пошло под откос, и я оказался здесь. Мне было сорок… Я все потерял в тот момент, когда шел по этому треклятому коридору. Моя дочь умерла, а жена осталась одна-одинешенька. И то, что я сделал, ничего не изменило.

Я гляжу на фото. Зачем он рассказывает мне о своей жизни?

Мне ничего о нем неизвестно. Ему на вид не меньше семидесяти, хотя я, конечно, не эксперт в определении возраста по внешнему виду. А значит, он оказался здесь еще до того, как я родился. Мне очень сложно поверить, будто можно оставаться настолько умиротворенным после всех этих лет, проведенных взаперти в паре квадратных метров. Опять наступает тишина, слышно только, как он переворачивает очередную страницу своей покрытой плесенью книги.

– Самое сложное – смириться с тем, что ты такой же говнюк, как и все эти сумасшедшие, слоняющиеся по соседним камерам. Как только ты примешь этот факт, сразу почувствуешь себя здесь своим.

Этого никогда не будет! Я здесь не потому, что убил или изнасиловал кого-то. Я просто пытался защитить свою девушку. Фонтаны крови, удары и крики этих подлецов из раздевалки вдруг всплывают в памяти. Я качаю головой, чтобы прогнать эти картины из головы. Это сильнее меня, я не могу смириться с чем-то подобным. Я – не плохой!

– Не надо отнекиваться. Каковы бы ни были причины, по которым ты оказался здесь, ты заслужил все, что с тобой происходит. По телику сказали, что ты изнасиловал девчонку из твоего лицея и один за одним избил парней, которые хотели ее защитить. И трое из четверых до сих пор в больнице, а один из них, похоже, останется прикованным к койке навсегда. Они даже фото раздевалки показали – настоящее побоище… Знаешь, что я об этом думаю? Насильники обычно так сильно не заморачиваются. Если уж на то пошло, ты мог просто развернуться и найти себе другую жертву. Так что либо ты совсем больной на голову, либо просто позволил своему сердцу разговаривать с помощью кулаков… То, что может сотворить влюбленный парень, просто невероятно, так ведь?

Зришь в корень, старик!

Я поднимаю взгляд. Он внимательно смотрит на меня, а потом улыбается. Черт, у него во рту осталась всего пара зубов, и те гнилые.

– Но на самом деле это все неважно. Ведь решать-то будет судья, – добавляет он.

Ясное дело… И я по уши в дерьме. Он смеется. И вдруг звучит звонок к ужину.

– О! Пора жрать! И вот тебе мой совет, малыш: в очереди вставай либо в начало, либо в конец, поближе к охранникам. Иначе рискуешь нарваться на какие-нибудь неприятности…

* * *

Я следую совету старика. Он оказался прав: охрана торчит только по краям очереди, пока та движется.

В столовой воняет дешевой фабричной едой, от этого запаха тянет блевать. Ничего не меняется, когда в моих руках оказывается поднос с чем-то напоминающим дымящуюся кашу. Она уже издалека-то издавала жуткую вонь, а когда подходишь ближе, пахнет еще хуже. После стряпни Энджи от такого блюда хочется бежать куда глаза глядят.

Я продвигаюсь вперед вместе со всеми, держа поднос в руке. Видимо, садиться можно куда угодно. Непохоже, чтобы охранники собирались заниматься рассадкой. Они наблюдают за всеми издалека с оружием на изготовку и не двигаются с места. Они – словно масса, которую равномерно распределили по четырем углам большой комнаты.

Очередь передо мной продвигается, а потом вдруг распадается, и все разбегаются, а я остаюсь совсем один. Весь широкий проход между столами открыт передо мной. Быстро оглядываясь, я пытаюсь проанализировать ситуацию.

Когда моя нога ступала в столовую лицея Статена, все оборачивались, перешептывались, а затем начинали посылать мне обворожительные улыбки. А моя львица в ярости ворчала и рычала, распугивая всех любопытных. В столовой нью-йоркской тюрьмы все совсем иначе. На этот раз рядом со мной нет львицы, которая могла бы меня защитить. Только эта жижа на подносе, от которой можно задохнуться, если проглотить ее слишком быстро.

Я встречаю один убийственный взгляд, затем второй, и в скором времени каждый буквально кричит мне своими глазами, что мне следует поискать себе место за другим столом. Огромный шкаф, сидящий по правую руку, даже успевает провести пальцем по горлу, пристально разглядывая меня. Мы смотрим друг на друга одну долгую секунду, и когда уже все взгляды оказываются прикованы ко мне, я опускаю глаза себе под ноги. В глубине зала я нахожу стол с двумя заключенными, сидящими в разных концах. Я ставлю поднос на стол и быстро падаю на лавку.

Я разглядываю лежащую передо мной жижу еще какое-то время, а затем поднимаю взгляд от подноса в надежде, что обо мне уже забыли. Я вижу самых разных мужиков, разных цветов кожи и вероисповеданий. Единственное, что их объединяет, – это максимально быстрое поглощение этой вонючей гадости. Я снова опускаю глаза в свою тарелку. Она немного остыла. Я вставляю в нее пластиковую вилку. Звук, который сопровождает это действие, такой же отвратительный, как и запах. Еще мгновение я колеблюсь, а затем звучит звонок, и один из охранников кричит:

– Семь минут!

Бедные мои барабанные перепонки… Я непроизвольно морщусь, некоторые заключенные чертыхаются, а тип, сидящий за моим столом, начинает уплетать еще быстрее. Едва закончив, он заглядывается на мой поднос.

– Ты не будешь? – бросает мне он.

Есть эту дрянь? Ни за что. Я игнорирую его настойчивый взгляд, урчание в моем животе требует хотя бы чего-нибудь. Я с отвращением отталкиваю поднос.

– Когда ты по-настоящему проголодаешься, будет проще, кретин, – выдает он, протягивая руку и принимаясь за мою порцию.

* * *

– Построились!

Все вновь выстраиваются в очередь, чтобы выйти из столовой, и мне вдруг кажется, что время срывается с цепи. Я перестаю понимать, что происходит вокруг меня, не замечаю ругательств и ударов в плечо. Все, что я вижу, – это чертова камера, в которой меня запрут на всю ночь. Я улавливаю движение на стенном шкафу: зеркало, висящее на нем, посылает отражение страха, который мне раньше кое-как удавалось скрывать. Руки дрожат так сильно, что приходится сжать кулаки, лишь бы их унять, но легкие отказываются вдыхать воздух – и с этим я ничего не могу сделать.

Я смотрю на дверь, ведущую в мой личный ад. Время опять ускоряется, и вот я уже на пороге, но не могу войти.

– Давай, Немой, двигай!

Меня толкают, но я упираюсь. Я трясу головой, не хочу туда идти. Почему в этом чертовом чулане так темно?

– Сейчас заработаешь второе предупреждение! Проходи!

Уже двое охранников пытаются запихнуть меня внутрь, но это сильнее меня, я упираюсь всеми силами. Только не в чулан, мать вашу! Не можем же мы тут толкаться всю ночь. Я не в состоянии оторвать взгляд от дальней стены, поэтому не успеваю заметить, как подбегают другие охранники. Мне не хватает сил упираться дальше, я хватаюсь за дверной косяк, но они все равно запихивают меня внутрь.

За моей спиной с размаху захлопывается дверь, я слышу гогот охранников снаружи. Ни черта не видно, я стою без движения. Эй, парень, ты же не боишься темноты?

Глава 24

Елена

Тело само пытается найти положение поудобнее и разогнуться, и я резко открываю глаза. Мой телефон трезвонит где-то в комнате. В темноте я вижу свечение экрана на дальнем конце стола. Мне приходится встать с кровати, чтобы заставить его заткнуться. Кто может звонить мне в такое время? Я не успеваю ответить. Два пропущенных с неизвестного номера. В три часа ночи?

Через мгновение я уже лежу на подушке Тига. Перевожу мобильный на виброрежим, и в следующую секунду раздается еще один звонок. Номер снова скрыт. Я сомневаюсь, стоит ли снимать трубку, но внезапно мне в голову приходит мысль, что это Тиг. Что, если он нашел способ связаться со мной оттуда?

Я торопливо провожу пальцем по сенсору и подношу телефон к уху. Мне очень нужно с ним поговорить. Наверное, он смог достать мобильник.

– Алло?

Мой голос дрожит от осознания, что это может быть он, но в ответ я слышу лишь тишину. Я морщу лоб.

– Алло! Это ты, Ти…

– Шлюшка.

Что? Я мгновенно узнаю этот голос, кровь застывает в жилах.

– Слушай меня внимательно, маленькая дрянь, если ты расскажешь кому-нибудь о том, что произошло в раздевалке, мои друзья позаботятся о тебе и твоей миленькой семейке!

Я не могу ответить, просто резко отвожу телефон в сторону. Мои руки так дрожат, что сбросить звонок с первого раза не получается. Я смотрю на экран и вытираю слезы. Он снова вибрирует, но я сбрасываю звонок и выключаю мобильник, прежде чем отшвырнуть его подальше, словно он обжигает мне ладони.

Джейсон очнулся.

* * *

Я спускаюсь по лестнице, от нервного напряжения внутренности скручиваются в тугой узел. Прошла уже неделя, как я вернулась к учебе, но с каждым днем справляться все труднее. После телефонного звонка я не смогла уснуть. Я ворочалась, а потом пришла идея поплавать. Не знаю, откуда на это взялись силы. Вода в нашем бассейне совсем ледяная, но ее холод напомнил мне о Тиге, так что я в конечном счете перестала плакать. Похоже, я только ради этого и спустилась сюда: чтобы вновь обрести его на мгновение. Но этот миг длился недолго: мысли о Джейсоне и его угрозах вновь начали душить меня паникой.

Я говорю себе: «Теперь, после того как Тиг их всех избил, Джейсон не может ничего мне сделать». Я повторяю это несколько раз, словно молитву. И все равно сама себе не верю. Я должна реально смотреть на вещи и быть начеку, ведь Тиг в тюрьме, а у Джейсона много друзей, которые учатся вместе со мной.

– Проклятье… Вегасу лучше быть пошустрее.

Услышав голос отца, я останавливаюсь на полпути к кухне. Я уже слышала это имя раньше – это адвокат, которого они наняли для Тига. Натали предпочла бы кого-нибудь другого, она сказала, мол, Тигу не понравится, как тот выглядит, но папа настоял: для такого дела лучшего варианта не найти. Надеюсь, он не ошибся. Я делаю шаг вперед, чтобы показаться, но отец продолжает разговор, и я останавливаюсь.

– Так и сделаем… Ерунда какая-то, – бормочет он.

С кем он говорит?

Никто не отвечает, наступает тишина. Чья-то рука ложится мне на плечо, я вздрагиваю и поворачиваю голову. Мама улыбается. Она выглядит измученной.

– Ну, как водичка? – спрашивает она, подмигивая.

Такое уже случалось, поэтому я коротко улыбаюсь в ответ. В прошлый раз – на этом же самом месте. Мы с Тигом очутились в воде посреди ночи и старались не выдать себя громким смехом.

Мама проходит на кухню, я – следом. Папа сидит, где обычно, привычно читая газету. Мне в глаза бросается огромный заголовок: «Тиган Доу, портрет насильника». Даже мама отступает на шаг, заметив фото во всю страницу. Серые глаза моего сироты пронзают насквозь всех, кто смеет в них заглянуть.

– Дорогой, как ты можешь такое читать? – спрашивает мама.

– А я читаю гороскопы. Елена, Меркурий в Марсе обещает тебе сегодня чертовски неудачный день. Как и нам всем, впрочем. Кроме Чева. Его ждут хорошие новости. И я купил эту газетенку, чтобы сжечь. Ее и все остальные, что я нашел в газетном киоске, – поясняет он.

Приподняв подбородок, отец указывает на пол рядом с окном. Там валяется куча газет, сложенных в стопки и перевязанных шпагатом. От удивления я замираю с разинутым ртом. Он скупил все газеты! С ума сошел!

– Боже, Дэн! У нас нет такого большого камина, – восклицает мама.

– Вечером сделаем барбекю, – предлагает он.

По моей щеке течет слеза – не знаю почему. Видимо, тот факт, что папа встал на защиту Тига, делает меня счастливее, чем я ожидала. Наступает тишина. Отец продолжает внимательно изучать гороскопы. Вдруг входит Чев.

– Мам, в туалете закончилась бумага.

Мама смотрит на меня, я – на Чева. Папа отвлекается от газеты, отрывает первую страницу и протягивает ему:

– Возьми, сынок.

Мы с мамой взрываемся от смеха. Этот человек просто сумасшедший, но я его обожаю. Чев уже собирается воспользоваться папиным предложением, но мама его останавливает: от этого туалет может засориться.

Завтрак проходит в таком же настроении. Чеви очень рад, что ему разрешили что-то сжечь – видимо, это его сегодняшняя хорошая новость. Я растрогана и готова разреветься в любую минуту, в горле першит. Они все так активно участвуют, поддерживают меня, и я понимаю, чем на самом деле является наша семья. Мы команда, которая может противостоять всему, главное – чтобы я держалась. А они будут держаться ради меня. Мне стыдно, что пришлось им это навязать.

* * *

Едва я приезжаю в лицей, как правдивость папиного гороскопа начинает подтверждаться. Вот и наступил этот длинный ужасный день. Куча афиш по дороге к лицею с лицом губернатора Дэша с большими надписями: «Голосуйте за Дэша, выступим против насилия!» или «Я сделаю из Тигана Доу образец правосудия!» наливает свинцом мои ноги. Чертов Дэш. Каков отец, таков и сын – оба отвратительны. Уверена, это Тиган сделает из вас образец правосудия!

Я оставляю машину на привычном месте и, пересекая парковку, замечаю толпу на ступенях. С горем пополам я ее огибаю, но меня останавливают и суют что-то в руки.

– Это же про тебя, разве нет? – слышу я.

В моих руках газета. Видимо, папа скупил не все. Я чувствую, как внутри клубок нервов завязывается в узел. Я расталкиваю толпу локтями, чтобы добраться до центра. Кажется, кто-то выкрикивает: «Мы имеем право знать!» Я протискиваюсь еще мимо двух или трех человек и останавливаюсь как вкопанная. Софи?

Софи раздает газеты. Первое, что я чувствую, – животная ненависть. А втрое – это желание залепить ей пощечину.

– Мы все имеем право знать, кем он был! С нами учился насильник из Статена! – восклицает она.

Не верю своим ушам. Вот стерва!

Я отталкиваю последнего человека, разделяющего нас, и оказываюсь прямо перед ней. Я сейчас выцарапаю ей глаза и запихну в глотку этот ее образ невинной девочки. Но путь мне преграждает куртка бейсбольной команды. Моя ярость мгновенно улетучивается, когда тень этого жирдяя нависает надо мной и сводит с ума от страха.

– Ты чего творишь, а?

Я смотрю на верзилу. Его не было в раздевалке, но все они одного поля ягоды. Он склоняется надо мной и шепчет на ухо:

– Не забывай, малышка, кто мой друг.

Нет!

Я отступаю назад, даже не задумываясь над тем, что происходит, бросаю газету на землю, вырвавшись из охватившего меня оцепенения, и, оставив Софи и дальше раздавать эту мерзость, исчезаю в толпе. Пожалуй, укрыться можно в школе. Перед входом я быстро оглядываюсь через плечо и вижу нескольких бейсболистов, пристально следящих за мной. Они выглядят такими самоуверенными, словно в точности знают, что именно произошло в тот вечер. В их глазах я – девочка, с которой запросто можно сделать все что угодно, чтобы заставить замолчать. Это настоящий кошмар. Мне нечем защититься, и я понимаю, что угрозы Джейсона были совсем не пустыми.

В коридорах у всех в руках те самые газеты, что раздавала Софи. И каждый первый останавливается, завидев меня, перешептывается и откровенно посмеивается. Черт бы вас всех побрал!

Уставившись себе под ноги, я заворачиваю в какой-то коридор, лишь бы не слышать этих сплетен, осаждающих меня со всех сторон. Когда я доберусь до своего стула в классе, я смогу перевести дух. Главное – добраться до него. Я уже практически перехожу на бег, как вдруг мне приходится резко затормозить: я едва не врезаюсь в кого-то, стоящего у стены.

– А, это ты?

В голосе сквозит столько отвращения, что я поднимаю голову. Фанатка готики Салли делает шаг назад, чтобы меня обойти. Она замечает мои слезы, а я – газету в ее руках. Время замедляется, пока мы проходим мимо друг друга. Мы одновременно отводим взгляды, и я продолжаю сбегать ото всех. Я добираюсь до своего шкафчика, открываю его как можно скорее, словно хочу забраться внутрь и исчезнуть, но обнаруживаю только листы бумаги, вылетающие к моим ногам. Что это такое?

Второпях, под сверлящие взгляды, я собираю те страницы, до которых могу дотянуться. На листке, вырванном из ежедневника, нацарапано: «Надеюсь, он проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме». Рыдание подступает к горлу. Надпись на втором листке ничуть не лучше: «Он заслуживает смерти». И все они анонимные.

Из какого-то нездорового любопытства я быстро просматриваю каждую бумажку со словами «поддержки». Они все обвиняют Тига и называют его самым ужасным человеческим существом, которое только могла носить планета Земля.

Самое страшное написано на последнем листке: «Джейсон – наш герой, он тебя спас. Мы поддерживаем вас двоих». Я разом рву их все. Вряд ли кто-то из наблюдающих за мной поймет, зачем я это делаю. Они ведь знают, что было написано в этих посланиях.

– Смотри…

– Что она делает?

Я слышу и вижу их, но мне уже наплевать. Они ничего не знают о той ночи. Джейсон не герой, он насильник. От одной этой мысли меня тошнит. Я закрываю дверцу шкафчика и разворачиваюсь. Не могу здесь больше оставаться. Я чувствую каждый взгляд, обращенный на меня. Меня раздражают даже те, кто, ощущая себя не в своей тарелке, отводят глаза.

Звонок к уроку звучит как раз в тот момент, когда я уже пробираюсь к выходу. Из-за оживления в коридорах сложно идти быстро.

С дороги!

Я расталкиваю всех рюкзаком и локтями и наконец-то дохожу до дверей. Но слишком поздно: они уже закрыты. Поток учащихся рассасывается, а я остаюсь на месте, вспоминая, как Тиг впервые со мной заговорил. Этого я точно никогда не забуду. Это произошло прямо здесь у входных дверей. Он попросил меня их закрыть. Я тогда что-то прорычала ему в ответ, просто потому, что ощутила острый стыд за то, как глубоко меня тронул его надломленный голос, в котором можно было услышать гораздо больше, чем просто слова.

Закрыв глаза, я пытаюсь прийти в себя, проглатываю комок в горле и разворачиваюсь. Хватит молча терпеть все это и избегать любого события, которое может принести боль. Тиг заслуживает сильную девушку.

Я больше не буду бояться поднимать голову и смотреть вперед.

Глава 25

Тиг

Тогда

Бенито уже рассказывал мне об исправительной колонии для малолетних. Кажется, Дейв торчал там, пока его не забрали в армию. Там, наверное, еще хуже, чем в приюте. Они вроде как имеют право тебя избить, и у них есть шокеры. Надеюсь, этот гад наврал!

Я не смог рассказать об этом Солис по телефону, но я правда очень боюсь оказаться в этом чертовом месте в одиночестве. Я и так слышал, что она рыдает. Натали сказала, что очень меня любит и чтобы я не забывал звонить ей каждую неделю. Но я не буду. Потому что, если она каждый раз будет так плакать, я тоже не сдержусь.

– Садись.

Я подчиняюсь, даже не взглянув на придурка, который мне приказывает. Сегодня утром директор колонии вызвал меня в свой кабинет. И я не знаю зачем. Надзиратель, который меня сюда привел, сказал, мол, у них есть подарок к моему дню рождения. Я ответил, что не хочу его праздновать, на что тот рассмеялся и заявил, будто пошутил, ведь в этом месте никто не раздает подарков, только побои. Так хотелось его избить, но я слишком боюсь наказания.

Вчера у одного из парней моего возраста, рослого афроамериканца, случилась истерика, так они его избили. Прямо при нас. На ужине он так и не появился. Один малец сказал, что его увели к директору, а оттуда иногда не возвращаются.

– Как тебе известно, за тобой здесь наблюдает надзиратель. Твой вчера уволился, а новый приедет только через несколько недель, – объясняет директор, сидя напротив меня. – Так что мы переводим тебя этажом выше, туда, где есть свободное место среди тех, кому от пятнадцати до двадцати лет.

Что? Но там я буду самым младшим, мне всего четырнадцать. Да они меня растерзают. Я ерзаю на стуле. Может, мне сразу стоит попробовать сбежать? Или выпрыгнуть в окно?

– У тебя какие-то проблемы, Немой? – спрашивает директор.

Нет, у меня все отлично, осел!

Я пристально смотрю ему прямо в глаза и не двигаюсь. Если он хотел меня впечатлить, у него ничего не вышло. Копы Куинса обычно заставляют меня нервничать гораздо сильнее. По крайней мере, мне так кажется. Он осматривает татуировки на моей руке и хмурится, а затем опускает взгляд в свои бумаги.

– По мне, так ты выглядишь как настоящий сорвиголова. Так что на этаже с этими сумасшедшими с тобой вряд ли что-то случится. Все, на выход.

Надзиратель вытаскивает меня из-за стола. Я отбиваюсь, но он подталкивает меня к выходу.

– Не прикидывайся дурачком. Здесь тебе не колледж, мы не оставляем после уроков и не задаем домашку. Если ты ведешь себя как идиот, ты либо отрабатываешь сам, либо мы следим, чтобы ты отработал. Улавливаешь?

Да мне все равно, кретин!

Я бы хотел на него наорать, но я молчу. Молчу с тех пор, как Солис попала в больницу. Не знаю, почему у меня не получается сказать или крикнуть, что я всех их ненавижу за то, что они держат меня за умственно отсталого. Но, похоже, Бенито был прав: тот факт, что я молчу, сводит их с ума. Я их бешу, тем лучше. Больше вообще никогда не буду разговаривать.

На этом этаже все действительно психи. Еще никогда не видел, чтобы в одном месте было собрано столько парней, готовых на все. И еще никогда не слышал такого большого количества ругательств в минуту. Даже Бенито разговаривает более культурно. Если бы Солис оказалась здесь, у нее бы случился нервный срыв.

Только что я видел, как парень из банды Бронкса рассказывал надзирателю, как через пару дней убьет того во сне. А другой на каждом углу орал, что изнасилует всех наших матерей. Я пока спокоен, хотя внутри зарождается буря.

Мне сказали ждать в этом паршивом коридоре главного надзирателя, он заберет меня и покажет мою новую комнату. У меня нет никакого желания торчать тут, но отсюда так просто не удрать. Все двери заперты на ключ, и, чтобы их открыть, нужен бейдж. На первый взгляд кажется, будто это не тюрьма, но, откровенно говоря, очень на нее похоже.

Я смотрю на часы под потолком. Я торчу здесь уже десять минут.

– Эй! Вы что тут творите, кучка идиотов!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. У меня начинает колоть в груди: мне знаком этот голос. И владельца этого голоса я тоже знаю. Надеюсь, он не узнает меня. Пожалуйста, пусть так и случится. Он отталкивает парня чуть старше меня, подходит и внимательно меня осматривает.

– Доу? Кусок дерьма. Почему, куда бы я ни шел, повсюду встречаю тебя, а? Чертова ошибка природы.

Антон. Сукин сын.

Подонок-переросток, явившийся из моего детства, толкает меня.

Я торчу здесь уже два месяца. Мне сказали, что я пробуду тут недолго. Но я так и не понял, что они имели в виду под «недолго». Кажется, я здесь уже целую вечность. И больше не выдержу. Каждый мой день проходит в попытках выкрикнуть хоть слово, но ничего не выходит, а по ночам я сдерживаю слезы, хотя плакать хочется очень часто.

Вчера вечером Антон снова заявил, мол, именно он будет решать, останусь я здесь или нет. Он поклялся, что я буду торчать тут до самого своего восемнадцатилетия, а в день рождения отправлюсь прямиком в тюрьму. А я клянусь, что этого не случится. Свои восемнадцать лет я буду отмечать свободным.

И, несмотря на то, что он мешал мне звонить Солис, не давал ходить в душ, отнимал чистую одежду, а поел я вчера впервые за три дня, я не сдаюсь. Я смотрю ему прямо в глаза. Мне уже не пять лет, и я обязательно оставлю ему такой же шрам, как у меня на лбу. Я еще пока маловат, мне нужно подрасти, зато я могу делать то, что бесит его больше всего: не отводить взгляд.

– Ну, и что ты будешь делать, Доу? Звать мамочку? А ну-ка мой стену! Сейчас ты у меня сожрешь швабру и выпьешь из ведра!

Я не двигаюсь с места, просто не могу. Во мне закипает ярость! Я пытаюсь держать себя в руках, чтобы не наброситься на него. Он подходит еще ближе и снова толкает меня так сильно, что я отлетаю к стене. Черт, я тебя убью!

Я быстро выпрямляюсь, а он достает дубинку. Это я уже проходил: спина болит до сих пор. Он всегда пускает ее в ход с таким наслаждением и бьет гораздо сильнее остальных.

– Придется тебе за собой прибрать, Доу! Делай, что я сказал, иначе больше никогда не увидишь свою чертову социальную ассистентку.

У меня перехватывает дыхание. Почему он говорит о моей матери? Я толкаю его и получаю за это дубинкой. Кажется, из носа пошла кровь, мне очень больно, но я не сдаюсь. Я слишком сильно его ненавижу и не могу больше это терпеть.

– Кем ты тут себя возомнил? Я тебя сейчас…

Я не слушаю, что он говорит дальше. Мой взгляд прикован к тому, чем я могу от него защититься: ржавое железное ведро со шваброй внутри. Я хватаю его. Тело напряжено, ведро трясется в моих руках. Антон с криком толкает меня к стене. Пока он снова не пустил в ход дубинку, я разворачиваюсь и выливаю на него все содержимое ведра.

Я его ненавижу.

Наблюдаю, как он вопит, нависнув надо мной, но не слышу ничего. Мне просто нужно прыгнуть на него сверху. Я добираюсь до его лица с ведром в руке. Удар, два, три. Он падает на землю и больше не издает ни звука. Все вокруг залито кровью.

Я… Черт возьми, мне надо все рассказать маме, иначе она подумает, что…

Отбросив прочие размышления, я хватаю ключи и бейдж с пояса этого кретина и убегаю. Я возвращаюсь домой, к маме.

Никто не видел, как я ушел. Я оставил все свои вещи, даже фото со мной и мамой. Я долго бежал не останавливаясь, пока не оказался у ее дома.

Я пытаюсь открыть дверь, но она заперта. Стучу снова и снова, и, наконец, мне открывают. Мама смотрит прямо на меня, по ней видно, что она расстроена.

Дьявол, она будет ругаться, что я не смог выдержать срок.

– Тиг? Но как ты… и…

Она осматривает меня со всех сторон и впадает в панику. Мама впускает меня в дом, и за десять минут я моюсь в душе и привожу в порядок лицо, локти и колени.

Мы сидим на кухне. Она заметила синяки на спине. Мы оба плачем.

– Поговори со мной, – просит она. – Как ты смог уйти из центра? Очень странно, что они мне до сих пор не позвонили.

Мама готовит стейки. Я очень голоден. В исправительном центре нам не позволяли есть, если мы плохо выполняли ежедневные дела, а Антон постоянно говорил, что я вообще ничего не делаю, так что ел я там мало.

Солис молча поворачивается ко мне спиной, но по ее выражению лица я понимаю, как ей плохо. Неужели она не рада, что я вернулся?

– Я принесу твой дневник, напишешь в нем, ладно? Тиган, это важно, ты должен объяснить мне, что произошло.

Я молчу, у меня больше не получается разговаривать. Она оставляет стейки и идет за моими вещами. Положив их передо мной, она возвращается к готовке мяса.

– Напиши все, что захочешь, мой Тиг.

Я так люблю, когда она называет меня «мой Тиг». От этого возникает чувство, будто я с кем-то, а не один. Я не люблю быть сиротой, и, хотя Бенито и говорит, что это круто, мне нужна Солис.

Мы поели, но у меня так ничего и не получилось написать. Я сбросил все на пол. Мама не разозлилась, но и не проронила больше ни слова. Почему у меня не выходит? Это жутко бесит! Обычно разговаривать с мамой у меня получается всегда.

Сейчас она смотрит телевизор. Точнее, просто спит перед включенным экраном, а я сижу на полу у журнального столика. Я хватаю карандаш и тетрадь. Ну же, записывай!

Рука дрожит, но карандаш остается без движения. Я рисую черту, нажимая так сильно, что стержень рвет лист. Я переворачиваю страницу и рисую еще раз. Снова переворачиваю и делаю то же самое. Постепенно мне удается уменьшить нажим, я черчу линию: это стена. Переворачиваю лист и начинаю рисовать все, что приходит в голову: Антона, железное ведро, кровь, мою боль.

– Как… Как это случилось? Антон там работает? Это он с тобой сделал?

Солис вваливается в мою комнату. Я выпрямляюсь, все болит от вчерашних побоев. Она показывает мне мои рисунки. Листы ходят ходуном в ее руках. Черт, я забыл их на столе. Надо было их выбросить, потому что из-за них она опять плачет…

– Черт, Тиг, почему ты мне не позвонил?

Я прячусь под одеяло. Не хочу больше на них смотреть, пусть она их сожжет!

– Я не мог. Они мне даже есть не давали.

Натали исчезает из комнаты, и я слышу, как она на кого-то кричит. Она говорит, что будет жаловаться и сделает все, чтобы он больше никогда в жизни со мной не пересекался. Она даже не в ярости, это нечто совсем иное.

Когда я чуть позже спускаюсь в кухню, мама яростно размешивает тесто для блинчиков. Я без единого слова подхожу сзади и обнимаю ее со спины.

Мамочка, мне так тебя не хватало. Где бы я сейчас был без тебя?

* * *

Я вскакиваю, едва не задев перекрытие над головой. От утреннего будильника чуть не лопнули барабанные перепонки. Вот мерзость. И я должен слушать этот звонок по двадцать раз на дню.

Вот уже неделю я живу в этой конуре со старым нацистом, и каждое пробуждение жестче предыдущих. Ночи я провожу в воспоминаниях о тех временах, когда моя львица находилась рядом со мной, или о моем удручающем детстве, а с утра открываю глаза и вижу чертову реальность. Какое уж тут хорошее настроение.

Я растираю лицо руками и сажусь. Старик уже занял унитаз и восседает без штанов, зато со своей любимой книжкой в руках. Это отвратительно! Я отворачиваюсь, но с учетом размеров нашего жилища запаху больше некуда деваться, и я все это вдыхаю.

По утрам нам дается две минуты на пробуждение. Затем звучит второй звонок – поход в душевую. Мне понадобилось три дня, чтобы усвоить, что те, кто не успевает подготовиться ко времени, остаются без умывания на весь оставшийся день. Старик не очень-то смахивает на образец опрятности, но мне жизненно необходимо чувствовать себя чистым. По-моему, это единственное, что осталось здесь человечного, и только благодаря этому я не чувствую себя шавкой в питомнике. Конечно, если я успеваю занять отдельную кабинку. Но, если они все заняты, остается только общий душ. Огромная комната, чем-то похожая на лицейскую раздевалку, в которой народу больше нечем заняться, кроме как тискать самих себя или рассматривать других. Вчера один парень даже умудрился провернуть оба эти дела одновременно. Что об этом думаю я? Каждому – свое. Мой член сказал мне «пока-пока» в тот момент, как я переступил порог этого заведения.

Сегодня мне повезло: я – среди первых. Занимаю кабинку быстрее, чем бродяга покупает пиво, и закрываю занавеску. И пусть она порвана и наполовину покрыта плесенью, я все равно получаю свою долю кайфа.

Я включаю воду. Черт, какая она горячая! Слишком горячая, но я заставляю себя встать под душ, потому что знаю: через две минуты она станет ледяной.

После душа нужно пройти три коридора и взять чистую одежду в прачечной. Но она выдается только раз в неделю, насколько я понял. Сегодня как раз ровно две недели, как я ношу свой оранжевый комбинезон. Если я не схожу за новым, меня вырвет.

Я повторяю за остальными: если вода невыносимо холодная, я отхожу. Поскольку полотенца у меня нет, я наскоро натягиваю свой мерзкий комбинезон до пояса и ботинки с разбитыми каблуками. Я пока слабо ориентируюсь во всех этих коридорах, но слушаю, что говорят вокруг, и иду за нужными людьми – получается вроде неплохо. В любом случае за мной постоянно ходит охранник. Говорят, я такой непредсказуемый, что меня нельзя оставлять без присмотра. Буду считать это комплиментом.

Очередь в прачечную растягивается на весь коридор. Я оказываюсь где-то посередине, но движется она не очень быстро. Когда я наконец-то оказываюсь перед типом, который раздает сменную одежду, он оглядывает меня сверху и кривится.

– Жетон есть?

Жетон? О чем он вообще, черт возьми? Я указываю на чистые вещи, лежащие перед ним, и он хмурится.

– Я в курсе, зачем ты здесь, Немой. Нет жетона – нет одежды, усвоил? А теперь проваливай.

– Давай двигай!

Придурок, следующий за мной в очереди, толкает меня в спину. Не трогай меня, черт тебя дери!

Я отталкиваю его плечом, и он бьется головой, вовлекая за собой других парней. Вся очередь оживает. Каждый норовит толкнуть меня в ответ, но я отмахиваюсь, не давая им себя касаться. Кто-то начинает вопить, и все пространство вдруг заполняют охранники. Меня первым прижимают к стене, вывернув назад мои руки. Сволочи!

Потом меня отводят в сторону, остальные выстраиваются обратно в очередь под рев охранников. С наручниками на запястьях и лодыжках меня ведут двое огромных жирдяев, затем я оказываюсь в маленькой комнатке без окон. Они входят за мной и закрывают за собой дверь. Я не успеваю даже задаться вопросом о цели их маневра, как сразу же получаю в зубы.

– Гребаный козел!

Я отступаю к ближайшей стене, но меня зажимают со всех сторон. Я даже не могу ни ответить им, ни сбежать. Один из них подходит ближе, пока я выплевываю кровь на пол. Это тот самый тип с усами. Он хватает меня за волосы и поднимает мою голову. В его взгляде можно прочитать только страстное желание меня избить.

– Видали мы таких шутов. Обещаю тебе: когда ты выйдешь отсюда, то будешь грязнее чертова кролика, Доу.

Иди ко всем чертям!

Он сжимает кулак. Черта с два я снова дам себя так просто ударить. Я отбиваюсь и толкаю его достаточно сильно, чтобы он отпустил мои волосы. Отступаю в другой конец комнаты, но эта попытка бегства от предстоящих побоев напрасна. У меня нет шансов.

Через две секунды они уже вдвоем нависают надо мной. Первый удар дубинкой приходится в живот и лишает меня способности дышать. Следующие сшибают меня с ног. Я могу только терпеть удары и сопровождающие их ругательства. Я быстро сворачиваюсь в клубок, прикрывая голову предплечьями. Эту чертову позу я знаю наизусть со времен Милерзов. Удары не прекращаются, но я принимаю их молча: никаких криков боли или ярости.

Когда они заканчивают, я с трудом различаю их смех. Ненавижу себя за слабость.

– Давай, расскажи об этом кому-нибудь, Немой! – посмеивается один из них, а затем они выходят и сразу запирают за собой дверь.

Я жду пять минут, потом медленно выпрямляюсь. Я продолжаю сидеть у стены, уперев локти в колени. Проклятье, моим ребрам совсем не понравилось.

Я сплевываю еще немного крови и закрываю глаза. Надеюсь, это был самый худший момент. Внезапно улыбка Елены вторгается в этот кошмар. Слезы неминуемо обжигают щеки. Черт возьми, Елена, мне тебя так не хватает.

* * *

– Тиган? Тиган, ты меня слышишь?

Я с трудом продираю глаза. Передо мной маячат каштановые локоны.

– Елена…

– Тебя нужно перевести в медпункт. Кто это с тобой сделал?

– На него в душе напали трое парней. Мы перенесли его сюда до твоего прихода, Долли.

Я окончательно открываю глаза. Это не моя львица. Это та чертова докторша. Она склонилась сверху и ощупывает меня. Я отгоняю ее и пытаюсь встать. Меня шатает, но я могу стоять, держась за стену. Я слегка трясу головой – в глазах мутно, но от этого она начинает кружиться только сильнее. Усталость, недоедание и боль – со всем этим не так просто справиться.

– Тиган, тебе нужен уход. Мы отведем тебя в медпункт, ладно?

Я отрицательно качаю головой и отступаю к стене. Эти шавки-охранники смотрят на меня с таким видом, будто готовы сказать: «Если ты что-либо расскажешь, мы найдем, как тебя заткнуть, Немой». А женщина, кажется, в ярости.

– Так, все на выход, я осмотрю его здесь, – бросает она им.

– Ты не имеешь права оставаться наедине с заключенным, тем более на шестом уровне, – замечает охранник.

– Ага, я посмотрю на вас, придурков, когда он помрет в вашу смену.

Не знаю, откуда у меня берутся силы стоять, но пока эти двое кретинов здесь, я остаюсь на ногах. И пусть все думают, будто это стена меня держит.

– Он и так в наручниках. Что он, по-вашему, сможет сделать? – сухо спрашивает женщина.

Один из этих подлецов подходит и приподнимает мою голову за подбородок. Он давит так сильно, что от боли у меня невольно вырывается рык, впрочем, больше похожий на скулеж. Но я все равно стараюсь держать голову высоко.

– Не выделывайся тут, Немой. Тронешь ее хоть пальцем – и света белого больше не увидишь в ближайшие месяцы.

Я трясу головой, чтобы высвободить подбородок. Очень хочется плюнуть ему прямо в рожу, но перед тем, как опустить голову, я ловлю взгляд докторши – она в шоке, так что приходится отказаться от этой идеи. Вдруг примет меня за какое-нибудь животное.

Глава 26

Елена

Я вхожу в свой класс последней – и все резко замолкают. Давящая тишина разливается по классу, пока я ищу глазами свободное место. Есть одно, в конце комнаты, рядом с готической Салли. Дьявол.

Я мельком гляжу на преподавателя. Он разглядывает меня точно так же, как и ученики. Урод!

Я быстро пересекаю класс. Мои волосы спадают на глаза, словно занавески, которые защищают меня от всех взглядов. Но от шушуканья и гогота, поднимающихся со всех сторон, абстрагироваться невозможно. Как было бы здорово сейчас оказаться глухой…

Едва я добираюсь до конца ряда, как время замедляется, позволяя мне подольше насладиться этим отвратительным моментом. Последняя парта, за которой обычно сидел Тиг, раскрывает передо мной свои объятия. Салли хмурится, но все же снимает сумку со свободного стула. Пройтись через весь класс было тем еще испытанием, и, усевшись наконец на стул, я чувствую, как стала невидимой для остальных. Это позволяет мне снова начать дышать. Давай же, Елена, ты справишься.

– Мисс Хиллз? Вы опоздали, – сообщает мне преподаватель.

Я поднимаю нос от парты, дабы убедиться, что он по-прежнему стоит там, нависая над своим столом, а весь класс обернулся и уставился прямо на меня. Я моргаю и чувствую, как мое лицо начинает гореть. Черт возьми! Почему он не начинает занятие?

– Вы тоже опаздываете, звонок уже прозвенел.

Упс. Дьявол, я сказала это вслух? По классу пробегают смешки, но стихают под взглядом преподавателя.

– Несмотря ни на что, вы все такая же наглая, мисс Хиллз. Уходите с моего занятия.

Я глотаю ком, поднявшийся к горлу, и вскидываю голову еще выше. Что значит «несмотря ни на что»? Он что, намекает, будто произошедшее должно было заставить меня держать язык за зубами?

Проходит одна долгая секунда.

– Я не могу уйти с вашего занятия, ведь оно все еще не началось.

Преподаватель собирается с силами, чтобы ответить мне, в то время как шепот в классе перерастает в громкую болтовню.

– Что, простите? Елена Хиллз, выйдите из класса и марш к директору.

Становится абсолютно тихо. Все смотрят на меня в ожидании, что я буду делать теперь. На моем месте Тиг вскочил бы с места и пулей вылетел из класса, попутно показывая преподавателю средний палец. Но мне на это не хватает смелости, так что я просто отвечаю:

– Нет.

– Отлично. Можете остаться, но тогда вам придется сидеть здесь, на виду у всех, – произносит он, указывая на маленькую парту рядом с его столом.

Я ни за что не проведу два часа, сидя перед всем классом за партой, за которую обычно сажают так называемых «бунтарей». Я не выдержу все эти взгляды и сплетни. Я глубоко вдыхаю и ловлю на себе веселые и не очень взгляды. Ну ладно. К чему настаивать?

Я встаю и пересекаю комнату, но не для того, чтобы сделать то, что он приказывает. Я направляюсь к двери. Учитель выкрикивает мое имя, а я просто сую ему под нос свой средний палец. Кажется, Тиган понял главное: послушание и доброта ни к чему не ведут.

Тиг, ты бы мной гордился.

Никогда бы не подумала, что это так освобождает: послать все и всех к чертям в стиле Тигана Доу. Я ощущаю такую легкость. Прохожу несколько коридоров и захожу в канцелярию. Но не за наказанием, а в поисках укрытия. Все-таки в том, чтобы быть дочерью директора, есть свои плюсы: если хочу прогулять уроки, то могу спрятаться в его кабинете. Я прохожу в открытую дверь, секретарша отрывается от своих дел и тут же расплывается в дружелюбной улыбке.

– Елена! Мистер Хиллз пока занят, можешь подождать здесь, если хочешь.

Она общается со мной тепло, так что я улыбаюсь в ответ и усаживаюсь в одно из кресел, стоящих вдоль стены прямо напротив стойки, за которой она каждый день скрывается. На этих же самых креслах мы сидели с Тигом, когда он запер трех куриц в туалете. И это я тоже никогда не забуду: мне было так стыдно за свою слабость. Его тогда волновало лишь то, что я вот-вот расплачусь. Это меня сильно утешало. Он с такой нежностью нашептывал мне слова поддержки… У меня было такое впечатление, словно видеть мои слезы для него хуже всего на свете.

Я опускаю голову, рассматривая колени и пытаясь незаметно прогнать ком, подкативший к горлу. Однако мои старания обречены на провал: меня душит не только ком, но и слезы. Тиг, мне тебя так не хватает… Не хватает его запаха, его взгляда, его голоса в конце концов. Он уже целую вечность не обнимал меня. От этого так сильно болит сердце – так зачем сдерживать слезы? Все равно они не отражают и сотой доли того, что происходит сейчас внутри. Так что, если им суждено пролиться – пусть будет так, я ведь не могу без конца все держать в себе. Одна слезинка срывается с ресниц и исчезает на ткани джинсов.

– Возьми, дорогая…

Я поднимаю голову, беру платок, который протягивает мне секретарь, и выдавливаю «спасибо».

– Все будет хорошо. Люди обо всем забудут, а этот молодой человек останется в тюрьме за то, что он с тобой сделал, – добавляет она, думая, что подбадривает меня.

Из моей раны торчит нож, и она нажимает на него еще сильнее. Я отрицательно качаю головой, скорее для себя, чем для нее. Как они все могут верить, что Тиг на такое способен? Неужели, кроме меня, никто не видит, какой он на самом деле?

Я открываю рот. Мне не хочется спорить с секретаршей, которую я всегда ценила, однако я не могу это так оставить. Хотя с сегодняшнего дня, надеюсь, я больше ничего никому с рук не спущу.

– Вам о чем-то говорит тот факт, что он… – начинаю я, но топот торопливых шагов прерывает меня на полуслове.

– Где он?

Мы обе вздрагиваем и оборачиваемся к двери. Кто-то яростно врывается в канцелярию. Я мгновенно узнаю этого человека: отец Софи. Что он тут делает? Я ведь не успела ничего сотворить с личиком его распутной доченьки. Дверь в кабинет отца тут же открывается, и в проеме появляется его бледное лицо.

– Эндрю, проходи, прошу тебя, – говорит он.

Папа мельком смотрит на меня, а я замечаю в его кабинете заплаканную Софи. Что здесь такое происходит?

– Как ты такое допускаешь, Дэниэл? – восклицает мистер Вуд.

– Давай обсудим это в моем кабинете, – настаивает отец, бросая на меня странный взгляд, словно оправдываясь.

Отец Софи обводит меня пренебрежительным надменным взглядом и исчезает за дверью.

– Ты как раз вовремя, посиди здесь, ладно? – просит меня отец перед тем, как закрыть за собой дверь.

– Хорошо.

Дверь закрывается. Секретарша, кажется, так же удивлена, как и я, поэтому очевидно: она вряд ли сможет мне что-либо объяснить. Проходит несколько минут. Я слышу крики, но слов не различить. Я должна подойти ближе к двери.

Секретарь опять спряталась за своей стойкой. Я молча встаю, но она все замечает: я спиной чувствую ее взгляд. Что могло случиться с Софи, что она так разревелась?

Я прислоняюсь ухом к двери и слышу папин голос, но все еще не могу понять, о чем речь. Одно ясно наверняка: обсуждение очень бурное.

– Я являюсь одним из самых щедрых спонсоров в родительском комитете! – вдруг вскрикивает отец Софи.

Папа реагирует молниеносно:

– Эндрю, у нас есть свои правила, и их нужно уважать. И, несмотря на то, что ты раз в год выписываешь нам чек, Софи никто не давал исключительных прав. Она распространяла газеты на территории лицея.

– И что с того? Не вижу в этом никаких нарушений, Дэниэл.

– А если этот парень невиновен? – парирует отец. – Это неприемлемо, чтобы такое распространяли здесь, пока ничего неизвестно наверняка.

Бах! Прямо в яблочко, уроды!

Больше я ничего не могу разобрать. Либо им больше нечем крыть, либо отец попал в цель. Я хмурюсь и начинаю нервничать: он напортачил. Софи общается с Джейсоном. Вдруг она расскажет ему, что у моего отца появились сомнения? Что он не поддерживает идею о виновности Тига? Я еще ближе прислоняюсь к двери, дабы убедиться в этом. Софи никогда не была особо сообразительной. Может, она ничего и не поняла? По крайней мере, я на это надеюсь.

– Елена? Что вы делаете?

Я вздрагиваю и встречаюсь взглядом с секретаршей.

– Я… ничего, – мямлю я, улыбаясь.

Не успеваю я договорить, как дверь распахивается, оставив меня балансировать на грани поимки с поличным. Прямо передо мной появляется широкая грудь Эндрю, отца Софи. Он сверлит меня взглядом. Папа поодаль делает то же самое. Только Софи смотрит в другую сторону. Я успеваю заметить, что она по-прежнему плачет, ее отец подает ей знак.

– Пойдем, Софи, скорее.

При звуке его голоса она вскакивает со своего места, и они оба выбегают из канцелярии.

Я оборачиваюсь к папе, он хмурится, и выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Слышно, как Софи рыдает, и ее всхлипывания эхом отражаются в длинном коридоре.

– Входи, – говорит отец.

Я колеблюсь: у меня такое чувство, будто меня сейчас сожгут заживо. Возможно, мне бы лучше стоило развернуться и сбежать, плюнув на все оставшиеся занятия.

– Елена, пожалуйста, – настаивает папа.

Сейчас передо мной директор Дэниэл Хиллз, а не мой папа. Я отвожу взгляд, как и всякий раз, когда напряжение между нами нарастает, и вхожу в кабинет. Он тихонько закрывает за мной дверь.

Я сажусь на первый попавшийся стул, а он обходит свой стол. Открыв окно, он усаживается напротив меня. Отец прочищает горло. Зачем так нагнетать?

Я нервно тереблю пальцами, соскребая кутикулу вокруг ногтей, и непроизвольно трясу ногой. Он вообще собирается говорить? Я ведь так долго не выдержу.

– Я уже все обсудил с твоей матерью, и она согласилась со мной, – наконец произносит он.

Я замираю. О чем он сейчас? Увидев мое удивление, он громко сглатывает и откашливается. Обстановка очень напряженная, но я вдруг начинаю хихикать. Сначала он делает вид, что обиделся, или что-то в этом роде, а потом подхватывает мое настроение.

– Хватит издеваться над отцом, это нехорошо, – говорит он.

Я успокаиваюсь, напряжение внезапно спадает. Папа выпрямляется и открывает ящик. Он вытаскивает оттуда пачку сигарет. Я должна бы удивиться, ведь он бросил курить больше года назад, но я знаю, как они с Тигом проводили субботние вечера в его кабинете – явно не за распитием чая. Честно признаться, наверно, один только Чев не в курсе, что мой парень и мой отец – просто два хиппи. Чиркает зажигалка, и запах сигаретного дыма расплывается в воздухе.

– Я угощу тебя сигаретой, если ты не сдашь меня маме, – сообщает он.

– Не, спасибо, я не курю, – отвечаю я со смехом.

Он медленно вдыхает и выдыхает дым.

– Если хочешь знать мое мнение, ты получила очень хорошее образование. Проявлять такую стойкость… Ты меня удивляешь. Ладно, не буду ходить вокруг да около. – Он отвлекается на мгновение, дабы сделать глоток кофе. – Мне пришлось как-то отреагировать на выходку Софи.

Я хмурюсь. А есть какие-то подробности?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Софи несколько дней посидит дома. Поскольку ты торчала прямо под дверью, я так понимаю, подробности тебе и так уже известны, – отвечает он, стряхивая пепел в чашку, стоящую перед ним. Фу…

– Это Тиг меня научил. До встречи с ним я пользовался пепельницей, как все нормальные люди, – оправдывается отец. – Так банально…

– Тиг – настоящая свинья. Видел бы ты, во что превращается ванная после него, – говорю я. – Так что лучше не брать с него пример.

Папа хихикает и подмигивает мне.

– Да нет, мне уже давно надо было взять пример с этого маленького засранца. Тогда, возможно, ничего бы не случилось, и он все еще был бы рядом с моей дочерью и защищал бы ее от опасностей, которые у меня не получилось разглядеть…

Внутри все замирает. Папа нервно отводит взгляд и делает затяжку. Но как бы он ни прятал свои синие глаза, которые Чеви получил от него в наследство, я вижу, что его мучают боль и угрызения совести. Я вдруг чувствую собственную вину за то, что молчала, за то, что не могла ни с кем поделиться, не могла рассказать ему о Джейсоне. Тем не менее я и теперь не могу открыться, хотя момент для этого идеальный. Но мне по-прежнему слишком многого не хватает, чтобы говорить о таком. Хотя бы Тига. Он источник моей силы. Без него я топчусь на месте.

– Сейчас все, что я могу сделать, это вытащить Тигана из тюрьмы и отправить туда того, кто на самом деле на тебя напал. Но для этого мне понадобится твоя помощь…

Я сглатываю. Наступает тишина, тяжелая и удушающая, словно Тиг вдруг появился в комнате, и взгляд его глаз, иногда серых, а иногда голубых, сверлит эту безмолвную стену.

Глава 27

Тиг

Я наблюдаю за докторшей. Она, кажется, занята тем, из чего состоит каждый ее рабочий день: копанием в бумажках за письменным столом. Она не смогла сделать все на месте, так что пришлось тащиться за ней в медпункт. Ложиться я отказался. Здесь так спокойно и пахнет антисептиком. В глубине комнаты по радио играет кантри. Черт, я бы все отдал за одну минутку хип-хопа!

Охранники, конечно, не промахнулись, когда били: докторша теперь хочет отправить меня в больницу на рентген, очень уж ее беспокоят мои ребра. Но ей нужно запросить разрешение или что-то такое, поэтому, по ее словам, процедура может занять несколько недель. Я не вижу в этом смысла: через несколько недель меня здесь не будет. Ну, по крайней мере, я надеюсь…

Мой взгляд падает в окно, народ прогуливается по двору. Все сбились в стайки и сидят на привычных местах. Вряд ли я смогу прижиться в одной из них. Но и вторым Тедом становиться я не хочу – наркоманом, который кочует от группы к группе, собирая оскорбления и побои. Так что мне лучше смириться с мыслью, что здесь я буду один от начала и до конца. Обычно такие вещи меня не беспокоят, но с тех пор, как Елена вошла в мою жалкую жизнь, я изменился.

– Новый прорыв в деле о кровавой драме, развернувшейся в лицее Статен-Айленда!

Дьявол! Я вскакиваю с кровати, поворачиваю голову к радио, стоящему на комоде в глубине комнаты, и вслушиваюсь.

– Пока полиция ожидает показаний основной жертвы, Елены Хиллз, которая, кажется, до сих пор не оправилась от этого жестокого нападения, другая жертва пришла в себя, спустя месяц после развернувшейся драмы. Джейсон Дэш, смелый игрок в бейсбол, пришедший на помощь своей однокласснице в тот момент, когда на нее напал Тиган Доу, вышел из комы. После серьезной черепно-мозговой травмы и кровоизлияний сегодня утром Джейсон открыл глаза в главной больнице Манхэттена, где он находился с того самого вечера под неусыпным наблюдением лучших травматологов. Новость сообщила его кузина, Софи Вуд. В тот вечер Тиган Доу так же напал и на нее, и с тех пор она ведет ярую войну в социальных сетях, добиваясь, чтобы свершилась справедливость. Однако до сих пор не все в порядке: Джейсон Дэш не способен давать показания. Специалист доктор Эльвира говорит, что из-за полученных травм у него развилась амнезия. Произошло обильное кровоизлияние в мозг. Вкупе с психологическим шоком от жестокого нападения физические травмы будут иметь для мистера Дэша серьезные последствия. Только время покажет, сможет ли едва избежавший смерти Джейсон Дэш рассказать нам о событиях того вечера. Что касается обвиняемого, Тигана Доу, он сирота родом из Куинса, ранее – подопечный социальной службы, с самого раннего возраста привычный к полицейским участкам и судебным скамьям. Речь идет о рецидивисте, которого уже судили за акты агрессии и распространение наркотиков. Он ожидает суда за решетками тюрьмы на острове Райкерс в отделении строгого режима. Надеемся, Господь защитит наших дочерей и сестер и этот человек останется в тюрьме до конца своей жизни. И, словно подтверждая все доказательства дела, обвиняемый не проронил ни слова с момента задержания. «За двадцать лет, что я занимаюсь этой работой, этот тип – самый молчаливый из всех, кого я встречал», – комментирует детектив Райан, ведущий дело. «У Тигана Доу, насильника из Статен-Айленда, возможно, были и другие жертвы до этого случая», – так заявляет нынешний губернатор Дэш. В своей предвыборной кампании по переизбранию главы Нью-Йорка он делает акцент на безопасности и обещает сделать все возможное, чтобы такие рецидивисты, как Тиган Доу, не могли избежать правосудия. Также вчера на пресс-конференции он добавил, что проследит, чтобы Тиган Доу никогда не вышел из тюрьмы. Вот что говорит о нем громче любых слов.

Что значит «рецидивист»? В моем поле зрения появляется доктор и резко выключает радио. Я отворачиваю голову. Дьявол, против этих сволочей я ничего сделать не смогу. «Насильник из Статена». Меня еще никогда так не оскорбляли. Я никогда ни на кого не нападал просто так. Меня избивали бессчетное количество раз, даже когда я был ребенком, я вырос в среде насилия и грязных приемчиков, но я совершенно точно ни разу не творил зло без причины. А теперь меня называют «Насильником из Статена». Все это встает мне поперек горла.

– Тиган, как ты себя чувствуешь?

Я снова вздрагиваю. Черт, я не слышал, как она подошла ко мне. Док рассматривает меня с любопытством. Или с тревогой – сложно понять. И неважно. Все, что я только что услышал, меня убило. Я спешно отворачиваюсь, на глаза попадаются запястья в наручниках. Парень, возьми себя в руки!

Докторша больше не пристает и разворачивается, собираясь уйти. Но, когда я думаю, что уже освободился от ее назойливого внимания к своей персоне, она резко останавливается и вновь оборачивается ко мне.

– Знаешь, эта девушка… Елена Хиллз…

Я поднимаю на нее пристальный взгляд. Не говори мне о моей львице, я и так еле держусь, пытаясь не думать о ней дни и ночи напролет.

Женщина немного отступает назад.

– Ты звал ее по имени сегодня.

Я хмурюсь. Да, я помню. Но не понимаю, к чему она клонит. Я смотрю на нее не моргая и поднимаю брови в ожидании продолжения. Докторша берет табурет на колесиках и усаживается рядом со мной.

– Кажется, ты звал ее на помощь. Обычно насильники так не делают. Большинство из них вообще отрицает существование своих жертв или утверждает, что те сами их вынудили. Но ты умолял ее прийти к тебе. Тиган, ты должен рассказать… что случилось тогда в лицее. Ты ведь не хочешь провести здесь всю жизнь? Ты знаешь, закон в штате Нью-Йорк бескомпромиссен по отношению к насильникам…

Она замолкает. Я снова отворачиваю голову. Я давлю большим и указательным пальцами на веки, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Дышу рывками, и, как бы я ни сжимал кулаки, руки все равно дрожат.

– Тебе нужно поесть. Ты и без того не был особо упитанным, когда тебя привезли, а теперь еще похудел, – говорит док, меняя тему разговора. – Подумай хорошенько, и если тебе требуется помощь… Возможно, ты сможешь написать, просто дай мне знать. Я принесла тебе чистую одежду и жетон на телефонный звонок. Попробуй связаться с семьей.

Она скрывается из виду, а я остаюсь сидеть здесь, словно сопливый плакса. Доктор права, я должен ей открыться. Тем более что моя львица, видимо, до сих пор так ничего и не сказала. Я пытаюсь подавить ярость, которая поднимается во мне при мысли об этом. Я не должен на нее злиться, наверняка ей так же плохо. Но какая-то часть меня винит ее за это, даже когда я убеждаю себя в обратном. Почему она молчит?

Я вспоминаю адвоката, он уже один раз приходил и точно вернется снова. Я никогда не смогу поделиться с ним историей своей жизни, мне не нравится его физиономия. Я могу воспользоваться телефоном, но выбора почти нет: наизусть я знаю только один номер. От одной только мысли, что придется звонить и разговаривать, внутреннее напряжение нарастает.

Глава 28

Елена

Я покидала кабинет отца с тяжелым сердцем. Все, что я смогла из себя выдавить, – какое-то бессвязное бормотание. Конечно, это не придало ему уверенности. Наверное, он подумал, что я не хочу помогать Тигу. Это совсем не так, но из-за угроз Джейсона я никак не могу и рта раскрыть. Ему опять удалось заставить меня молчать. Он до сих пор приводит меня в ужас, даже прикованный к больничной койке. Я ведь не идиотка, я знаю, что у него везде связи. Угрозы копа в самом центре полицейского участка – явное тому доказательство: он даже полицией может управлять. Я слишком сильно боюсь за Чева и свою семью, чтобы попытаться сделать хоть что-нибудь.

Я сказала отцу, что вернусь на занятия, но, по правде говоря, собираюсь дождаться звонка и сбежать. Вот уже неделю я терплю все эти взгляды, перешептывания и напряжение, которое повисает в воздухе, как только я появляюсь в коридоре. Мне нужно вырваться из всего этого, чтобы можно было дышать свободно. На сегодня мое терпение исчерпано.

Наконец звенит звонок. В тот же момент гомон, доносящийся из учебных классов, разрывает безмятежную тишину коридоров, и потоки учеников устремляются к выходу. Я иду вместе со всеми и прохожу через входные двери, попутно натягивая шапку. Сегодня очень холодно. Все разбегаются кто куда, кто-то толкается, кто-то просто проходит мимо, искоса поглядывая на меня. Елена, не обращай на них внимания, так будет лучше!

Я спускаюсь по лестнице, роясь в сумке в поисках ключей от машины, и, как только нахожу их, поднимаю взгляд и останавливаюсь, затаив дыхание. Черт возьми, почему меня не заперли в лицее.

Передо мной стоит толпа бейсболистов. Один из них толкает локтем соседа, и тот сразу перестает говорить. Они пристально смотрят на меня без тени улыбки. Мое сердце взрывается в груди, разбрасывая кругом обломки. Я замираю ровно на две секунды, прежде чем продолжить свой путь. Кажется, этот визуальный расстрел длится уже несколько часов. Я миную последний пролет и прохожу мимо них. Они не сводят с меня глаз. Направляясь к своей машине, я до боли сжимаю в руке ключи и прибавляю шаг. Как же хочется просто испариться!

У них у всех такой вид, будто они знают, что на самом деле произошло и что я должна молчать. Они ведь все на стороне зла – на стороне капитана их команды, Джейсона.

– Хиллз! – кричит один из парней.

Я иду быстрее. Мне бы только добраться до машины, и все будет хорошо. Я прохожу между рядами парковки, протискиваюсь между зеркалами заднего вида, ударяясь о некоторые боками.

– Эй! Хиллз, иди сюда!

Проклятье, они что, идут за мной?

До моей машины осталось всего несколько метров, сейчас нажму на кнопку открывания дверей. Я боюсь даже оглядываться назад. Что я буду делать? Я бросаюсь к ручке и тяну ее изо всех сил. Дверь распахивается, и в следующую секунду я со всего размаху захлопываю ее позади себя, вставляя ключ в зажигание. Трогайся!

Мотор заводится, я запираюсь изнутри и поднимаю глаза, снимая машину с ручного тормоза: пятеро бейсболистов бегут за мной. Меня охватывает паника, я пытаюсь тронуться, но машина глохнет.

Дрожащей рукой я снова поворачиваю ключ в зажигании и включаю первую скорость. Я даже перед лежачими полицейскими не притормаживаю и подпрыгиваю, проезжая их на полном ходу. Едва выехав на улицу, я прибавляю газу, увеличивая дистанцию между нами. С рекламных щитов с политической пропагандой «Голосуйте за Дэша» на меня обращен взгляд, кричащий, что я вовсе не в безопасности. И чем дальше, тем больше я убеждаю себя, что он способен на что угодно, лишь бы заставить меня молчать.

Не знаю, как долго и в каком направлении я ехала все это время. Я осматриваюсь, чтобы понять, куда попала. Черт. Я пересекла весь Статен-Айленд и стою на светофоре перед мостом Верразано. Прямо перед глазами – очередной рекламный постер с губернатором Дэшем на фоне моего лицея: «Если вы за безопасность, голосуйте за Дэша, и тогда Куинс останется в Куинсе». Черт-те что.

Я быстро отвожу взгляд от этой ерунды, которой и названия-то не придумать, и смотрю на мост. Последний раз я пересекала его, когда искала Тига в Куинсе в его день рождения. И я ведь тогда нашла его в каком-то вонючем баре с этой уродиной. Я еще недоумевала, отчего мне так больно, но теперь все встало на свои места: я уже тогда была в него влюблена. Интересно, чем бы все закончилось, если бы я в тот раз не уехала. Он ведь выбежал вслед за мной. Может, он бы со мной заговорил? Извинился бы? Да уж… Мы ведь в те времена еще не были вместе. В тот момент он, наверное, задавался только одним вопросом: «Почему эта идиотка убегает в слезах?»

Загорается зеленый. Я трогаюсь и вслед за предыдущей машиной проезжаю мост. Еще полчаса в дороге, и я оказываюсь в менее людном и оттого более тихом районе. Я без труда нахожу тот бар, в который он смылся в первый день учебного года. Я даже машину припарковала на то же самое место, где он тогда оставил машину Софи, пока она странным образом не исчезла. Какое было время!

Я толкаю входную дверь, в ответ она злобно скрипит, словно собирается оторваться. Внутри никого нет, в отличие от того дня. Впрочем, еще и одиннадцати нет.

Я прохожу внутрь. Справа от меня тянется длинная и грязная деревянная барная стойка, пахнущая пивом и крепким алкоголем. В маленьком зале впереди у противоположной стены стоит старый бильярдный стол и доска для дартса – чудо, что она еще не упала. Столы и стулья разбросаны как попало, один из столов стоит прямо у невысокой сцены. Тут же я обнаруживаю старую гитару, проигрыватель (почти такой же, как у папы) и три микрофона.

– Его здесь нет, но ты вроде и сама должна это знать.

Я вздрагиваю и, развернувшись, обнаруживаю прямо перед собой девушку. Это она работала за баром в тот вечер и, когда мы нашли Тига за кулисами с какой-то девкой, плюнула ему прямо в лицо. На ней довольно узкие джинсы с заниженной талией и короткая майка, открывающая пирсинг на пупке. Я смотрю ей прямо в глаза, стараясь не отвлекаться на кудри, торчащие во все стороны. Как бы я хотела иметь такие же волосы…

– Я… Да, я знаю, – мямлю я сдавленным голосом.

– Тебе чего? – холодно спрашивает она.

Я пытаюсь проглотить ком, возникший в горле, но напрасно. Уже в сотый раз я чувствую, что вот-вот заплачу. Она это понимает и хмурится.

– Сама не знаю, зачем приехала… Я пойду, извини, что отвлекла.

Я разворачиваюсь и выхожу из бара. Она, кажется, меня ненавидит. Впрочем, она права. Вина на мне, но я не знаю, как ему помочь.

Я иду по тротуару. Мне бы стоило поторопиться, потому что район не очень приятный, но у меня не получается двигаться быстрее. Я опустошена. Кажется, этот день высосал из меня все остатки сил, которые я смогла собрать с тех пор, как видела Тига в последний раз.

Я подхожу к машине и достаю ключи. Не знаю, куда еще пойти. Возвращаться домой не хочется: там мама. В лицей я тоже не вернусь, и на это есть сотня уважительных причин.

– Эй, подожди!

Я останавливаюсь перед пешеходным переходом, меня догоняет девушка из бара. Она не улыбается, но выглядит уже не так холодно, как пять минут назад.

– Он действительно в тюрьме? – спрашивает она.

– Да…

– И он правда сделал все то, о чем говорят в новостях? Ну, знаешь, нападение и прочее?

– Нет! Он…

Ну вот, я плачу и с трудом перевожу дух.

– Так что он тогда натворил, черт возьми? – восклицает она.

Ее голос дрожит так же, как и мой.

– Он… просто хотел мне помочь.

Я говорю это шепотом, чувствуя глубочайший стыд за свою слабость и за то, что Тиг за это расплачивается. Девушка вздыхает и потирает лицо.

– Я так и думала… А тебе, похоже, надо чего-нибудь выпить, так ведь? – предлагает она.

Я вытираю щеки и пожимаю плечами. Мне неизвестно средство, которое могло бы заменить Тига. Пустота, оставшаяся после него, слишком велика, чтобы ее заполнить. Сомневаюсь, что алкоголь сможет мне помочь.

– Я Таня, сестра Бена.

Я вежливо пожимаю протянутую руку. Эта девушка очень милая. В ней все так гармонично, и она, кажется, живет в полном согласии со своим телом, я даже начинаю завидовать. Я-то повсюду таскаю за собой комплексы толстушки. Впрочем, теперь, когда она представилась, я действительно заметила какое-то сходство с Бенито. Смуглая кожа, темные волосы, заразительная улыбка.

– Елена. Я де… – я осекаюсь на полуслове.

Никто со мной не встречается. Тиг заслуживает лучшего.

– Ты девушка Тига. Да, я так и поняла. Пойдем, тут холодно, вернемся в бар.

Я киваю, и мы без лишних слов возвращаемся назад. Она ногой толкает скрипящую дверь и жестом приглашает меня войти.

– Мой тебе совет: никогда не трогай эту дверь руками. Можно подцепить все что угодно.

Я тихонько хихикаю, пока она обходит барную стойку. Я разглядываю ту самую красную занавеску, за которой мы с ней тогда нашли Тига за очень увлекательным занятием. Таня перехватывает мой взгляд.

– Знаешь, он тогда не по своей вине…

– Что?

– Он в тот вечер много курил и выпил лишнего. А певичка сама запрыгнула на него.

– Не похоже, чтобы его принуждали… – отвечаю я.

Широкая улыбка расплывается на ее лице, она подмигивает.

– Ох уж эти парни со своими причиндалами, – бормочет она, смеясь. – Что будешь пить?

– Эм… Я вообще-то не пью, и сейчас только одиннадцать утра, разве нет?

– Ты меня с Беном не путай. Я собиралась предложить тебе кофе или чай, но, если ты хочешь водки, я могу закрыть глаза на твой возраст…

Я тут же прошу прощения и заказываю чай, неважно какой, главное – погорячее, чтобы, наконец, заткнуться. Таня взрывается от хохота и суетится за стойкой. Через мгновение она указывает на маленький столик с двумя стульями у сцены.

– Пойдем, посидим там.

Я беру поднос с кофе для нее и чаем для себя и следую за ней к столу. Мы рассаживаемся, и приходит отвратительная тишина. Ощущение неприятное. Кажется, Таня знает Тига лучше, чем я, и меня это расстраивает больше, чем я могла представить.

Я делаю глоток, но, как и предполагала, обжигаюсь и кашляю.

– Ты в порядке? – спрашивает девушка.

Нет, ничего не в порядке. Мне хочется кричать, плакать, задать тебе тысячу вопросов, но я не могу.

Я молча ставлю чашку обратно, скрывая под столом дрожащие руки, однако со слезами ничего сделать не получается.

– Черт… Ты… Ну, я… Мне тоже его не хватает, дорогая. Но ты должна взять себя в руки. Для начала хватит реветь. Этим ты делу не поможешь.

Глава 29

Тиг

Док невозмутимо наблюдает, как меня забирают обратно двое охранников. Думаю, она их раскусила и не поверила в историю трех парней, напавших на меня в душе. Впрочем, я обещаю, что в следующий раз перед ними в долгу не останусь.

Эскорт снова отводит меня в общую комнату. Суровость местного убранства меня уже достала. Я хромаю, ребра болят, а ночи слишком короткие и волнительные, чтобы я успевал отдыхать.

– Давай скорее!

Охранник со всей силы толкает меня в спину. Во мне вспыхивает яростное желание выместить на нем злость, но если уж бить кого-то из охранников, то лучше тех двоих, с которыми я встречался утром. Пусть даже это будет стоить мне последнего предупреждения и карцера.

Я уже почти наизусть запомнил путь от ямы до медпункта, и, когда меня проводят вниз по металлической лестнице, я практически не обращаю внимания на взгляды, направленные прямо на меня. Здесь все только и делают, что глазеют, никто не витает в облаках. Все ведут себя одинаково, и, если я буду выделяться – мне конец. Так что я делаю так же, как они: глазею в ответ. Конечно, это очень утомляет – быть всегда начеку, но выбора у меня нет.

Я ищу себе место в каком-нибудь углу подальше от остальных, опустив руки в карманы чистого комбинезона, который достала мне доктор. Она также нашла для меня майку и трусы. Наконец-то! Я, как и всегда, надел комбинезон только до пояса. Продевать руки в рукава в моем состоянии слишком тяжело, так что я просто обвязал рукава вокруг пояса, чтобы не потерять штаны.

Пальцы нащупывают в кармане пластиковый прямоугольник. Я сразу достаю его и разглядываю. На нем мало что написано: на одной стороне выбито название тюрьмы, на другой – телефон в виде пиктограммы. До боли знакомое гнетущее чувство сжимает горло. Чтобы позвонить, мне придется заговорить. Черт, у меня это никогда не получится! Я пока еще не готов произносить слова вслух. Я и сам не понимаю, почему так происходит, я просто вечно немой кретин, и мне это ужасно не нравится. Единственное, что меня немного радует, так это то, что последние свои слова я сказал Елене.

Время тянется, откуда-то прибывают новенькие. Я стараюсь особо их не разглядывать. Наркоман, кажется, с ними знаком. Он слоняется от группы к группе, каждый раз получая пинок под зад. Несколько раз он проплывает мимо меня, но близко не подходит. В прошлый раз стена оставила на его скуле и щеке ссадины, которые до сих пор не зажили. От этого он еще больше походит на психа. У меня же все нормально, пока он меня избегает.

– Все в порядке, малыш?

Я с трудом поворачиваю голову к соседу-старику, вдруг возникшему рядом. Странно, что он вот так вышел из камеры посреди бела дня. Обычно он торчит на своей койке или на унитазе с той книжкой. Наверное, он уже выучил ее наизусть. Я, как всегда, молчу в ответ. Однако он упорно продолжает разговаривать. Если ему нравится болтать с самим собой, это не моя проблема.

– Слышал, у тебя было свидание с теми двумя громилами… – цедит он сквозь зубы, указывая на моих утренних приятелей, бродящих кругами этажом выше.

Я делаю глубокий вдох, чтобы усмирить злость. Даже странно, но это помогает, я более или менее сохраняю спокойствие и продолжаю пялиться на окружающих, прислонившись к стене. Кажется, лучшая тактика здесь – отступление.

– Лучше забудь, а то хуже будет, – добавляет старик.

Он замечает жетон на телефонный звонок, который я до сих пор верчу в руках. Это отвлекает меня от мыслей о сигаретах. Я колеблюсь секунду, а затем возвращаю его в карман. До этого момента старик давал мне неплохие советы. Может, стоит хотя бы немножко начать ему доверять? «Нет!» – говорю я сам себе. Парень, больше ты никому доверять не будешь! Все свое доверие ты уже отдал Елене, а она последнее время не очень его оправдывает.

Проходит еще несколько минут, и атмосфера в яме становится жарче, напряжение растет. Некоторые парни начинают суетиться без видимой причины. Что происходит? Я что-то пропустил? Я осматриваюсь. Охранники все так же торчат на мостике над нами и не видят ничего подозрительного.

– Это происходит только один раз в месяц. Парни нервничают, потому что, если ты пропустишь тележку, придется ждать следующего месяца…

Я поворачиваю к нему голову. О чем он говорит, черт возьми? Старик глядит на меня, а затем переводит взгляд чуть дальше как раз в тот момент, когда раздается звонок. Хотя обычно в это время звонков не дают. Все разом устремляются в одном направлении, даже наркоман волнуется. Куда они все бегут? К невысокой старушке, которую я видел в свой первый день. Той самой, что посылала охранников ко всем чертям. Я не помню, как ее зовут. Она тогда изъяснялась со мной жестами. Внезапно я понимаю, почему они все так рады ее видеть: она толкает перед собой тележку, полную писем.

– А, ну наконец, – вздыхает старик и отходит от меня.

Он, кажется, рад ее видеть, как и все остальные. Это странно. Я остаюсь на месте, единственный из всех, кто не теряет голову и остается в стороне.

– Маркос! Два письма от твоих дочерей, мой мальчик, – обращается старушка к типу, который раз в десять больше нее.

Он ее благодарит и исчезает вместе с письмами. Старуха раздает письма так, словно вкалывает в детской столовой, а не разъезжает среди уголовников, где один страшнее другого.

– Льюис! Твоя мать тебя все еще путает, – бросает она большому темнокожему парню с косичками, – а брат сдал на права.

Он берет из ее рук письмо и моментально исчезает из моего поля зрения. Вокруг нее суетится слишком много народа. Но она, похоже, не пугается. Старик из моей камеры подходит и целует ее в щеку, хотя она даже не обращает внимания, а потом принимается ей помогать.

Парни уходят от нее с одним или несколькими письмами и уединяются где-то, чтобы их почитать. Напряженная атмосфера постепенно рассеивается. Все рассредоточиваются по углам и погружаются в чтение. Кто-то даже смеется из-за прочитанного.

Я встречаюсь взглядом со старухой. Она хмурится, и я не успеваю отвести взгляд, как она знаками сообщает: «Тебе письмо, красавчик, иди сюда».

Что? Письмо? От кого, черт побери? Я не двигаюсь ни на дюйм. Она издевается надо мной? Кажется, я становлюсь параноиком.

Она бросает на меня еще один взгляд, но не настаивает. Еще несколько парней уходят от нее с заветными конвертами, а в моей голове все никак не укладывается. Кто мог мне написать? Типы из раздевалки? Я даже не знаю, почему они первыми приходят мне на ум. Может, это Солис…

Я снова ловлю взгляд старухи. Она жестикулирует: «Любовь не имеет границ…»

Я хмурюсь, а она с улыбкой добавляет: «Чья-то…»

Черт, ее отвлек какой-то тип. Она раздает другие письма, а потом возвращается ко мне. Старушка чертит букву за буквой, нагнетая напряжение.

«Чья-то… Л.Ь.В.»

Дьявол, я ничего не понимаю!

«Л.Ь.В.И.Ц…»

Львица, черт возьми. Я тут же отрываюсь от стены и иду прямо к старухе, не отводя взгляда. Мне написала моя львица? Она прислала мне письмо. Проклятье, мое сердце разрывается. Мне хочется прибить всех, кто стоит между нами, отдаляя меня от цели. Но, с другой стороны, я желаю бежать как можно дальше от львицы и ее письма, ведь я очень боюсь того, что могу там найти, боюсь того, что она хочет мне сказать. Самый жуткий кошмар, в котором я не выживу и просто сожгу все кругом, – если она написала, что бросает меня, что она больше так не может. Если это письмо – последнее, что я получу от нее.

Это напряжение просто сводит с ума. Я дико боюсь, но все равно иду вперед.

Глава 30

Елена

Я снова ставлю чашку на шатающийся стол. Я едва сделала два глотка, а Таня пьет уже вторую чашку крепкого кофе.

– Есть какие-то новости от Тига? – спрашивает она.

– Нет… Я отправила в тюрьму письмо, но оно вернулось. Тогда я отправила еще одно, на конверте написала не свое имя. Но я не знаю, получил ли он его. Посмотрим…

– Думаю, они не очень понимают, почему ему пишет его жертва.

Я опускаю голову. Чувствую себя такой виноватой. Опять наступает тишина, затем Таня вдруг резко ставит чашку и стучит пальцами по столу.

– А почему ты не расскажешь им, как все было? – интересуется она ледяным тоном.

Девушка начинает злиться. Теперь моя очередь удивляться. Тиган – просто друг ее младшего брата. Я понимаю ее тревогу, но вот так срываться с цепи – как-то слишком. Я хмурюсь и все же пытаюсь ей ответить:

– Я хотела дать показания, но…

– Я не понимаю, чего ты ждешь! – злобно бросает она. – Что Тига там изобьют? Ты же знаешь, что он не говорит, как он сам сможет освободиться?

Черт, да она совсем вышла из себя!

– Конечно, я знаю, что он не говорит, мы же с ним в одной постели спим! – отвечаю я. – И я не понимаю, чего ты так завелась. Тиг тебе вообще кто? Ну, кроме приятеля твоего брата?

Она готова расстрелять меня глазами. Таня открывает рот, и я жду ответа.

– Он…

Тишина. Она так ничего и не отвечает. Ее гнев быстро уступает место стеснению, причину которого я не понимаю. Я внимательно смотрю на нее в ожидании продолжения, но она опускает голову, словно пытается проглотить оскорбление. Я отвожу глаза. Взгляд падает на засаленную красную занавеску, и тот вечер вновь всплывает в памяти. Я вспоминаю детали, на которые тогда просто не обратила внимания. Тон, с которым она говорила с Тигом и той девушкой, мину, которую она скорчила, когда я спросила у нее, знает ли она Тигана Доу, и ее слезы, когда она увидела, как он лежит сверху на этой стерве в том чертовом коридоре. Я поднимаю глаза на Таню. Она нервно прикуривает.

– Ты с ним встречалась? – спрашиваю я.

Кажется, я задыхаюсь. А вдруг они встречались все эти месяцы, и он просто воспользовался мной, чтобы приятно провести время? У меня внезапно появляется ощущение, что я по-настоящему не знала человека, с которым проводила свои ночи.

Таня смотрит прямо на меня. Ее взгляд кажется одновременно разочарованным, ревнивым и очень грустным. Мой же прикован к ее губам. Ну же, продолжай, иначе я сейчас взорвусь!

– Ага… Но я этим особо не горжусь, – говорит она тихо.

Я замираю. Тиг с ней встречался? Мое сердце за последние недели и так разорвано в клочья, но эта новость добавляет еще несколько кусочков. Это невозможно, он ведь совсем не такой?!

Я сглатываю и пытаюсь сдержать желание схватить за волосы эту девушку, гораздо более симпатичную, чем я, и, очевидно, очень привязанную к Тигу. Что на самом деле было между ними? И как долго?

– Какая дура согласилась бы спать с лучшим другом своего младшего брата, да? – добавляет она.

Опять наступает тишина и появляются слезы, но на этот раз не мои. Я слишком растеряна и шокирована, чтобы ощущать боль.

– Но вы с ним… – начинаю я.

– Нет, можешь не переживать. Он встретил тебя, и я его больше не видела. Он меня прогнал… Тиг никогда со мной не говорил. С тех пор как я нашла Бена в приюте, он не проронил ни слова. Но я быстро поняла, что это его стиль: он не говорит, он делает. И в тот вечер он побежал за тобой на улицу. Чтобы Тиг бегал за какой-то девчонкой – это что-то невиданное.

– Он мне не рассказывал о тебе.

Зачем я ей это говорю? Очень хороший вопрос. Видимо, я просто размышляю вслух или пытаюсь как-то оправдать для себя все это. Она хихикает, а я вздыхаю. Все, что она рассказала, меня утешает, и, хотя я злюсь на него за некую двуличность, я все равно понимаю, что у него была своя жизнь до меня.

– Конечно, он же не говорит, детка! – восклицает Таня.

Детка?

– Конечно, говорит. Мне даже несколько раз приходилось просить его заткнуться, – отвечаю я.

Она моргает и краснеет от злости.

– Ах, вот как!.. С тобой, значит, он разговаривает? А я для него просто девчонка, у которой можно бесплатно пожить и переспать, когда ему вздумается! Единственный звук, который он при мне произносил – это рычание по утрам! Да он, похоже, совсем без ума от тебя.

Что я могу на это ответить? В тишине бара раздается другой голос:

– В каком смысле «переспать, когда вздумается»?

Мы одновременно оборачиваемся к двери бара. Там стоит Бенито. Черт, мы были так увлечены разговором, что не заметили, как открылась дверь. Очевидно, Бенито не понравилось то, что он услышал.

Таня встает и собирает все со стола. Я не успела допить свой чай, но ее это вроде не очень заботит. Больше похоже на то, что она просто пытается себя чем-то занять, чтобы избежать неприятного разговора с братом. Если бы у него в руках было ружье, она была бы уже мертва.

– Таня! – сухо зовет он.

– Уходи, Бен, бар еще не открылся, – говорит она.

Она уходит за барную стойку и складывает все, что принесла, в небольшую мойку. Звякает посуда, пока Бенито усаживается перед ней.

– Я надеюсь, что просто не так понял. Скажи мне, что он не посмел этого сделать! – ворчит он.

Я встаю с ключами в руках. Я лишняя в этом разговоре.

В комнате повисает непреодолимая тишина. Бен смотрит на сестру, она не обращает на него внимания. Я пересекаю зал и бросаю взгляд на Таню. Она дрожащими руками моет наши чашки. Я, словно тень, прохожу за спиной Бенито, и как раз в этот момент он ударяет кулаком по столу.

– Чертов сукин сын… Он спал с моей сестрой! Я его прибью! Клянусь, как только он выйдет, я задам ему трепку. Мы. Не. Спим. С. Сестрами. Друзей. Это, черт возьми, первое правило!

– Ты ничего с ним не сделаешь! Бен, предупреждаю тебя, если ты его только пальцем тронешь – будешь иметь дело со мной, – угрожает Таня.

Но Бена не остановить. Они продолжают орать друг на друга, пока я толкаю скрипящую дверь. Холодный воздух пронзает меня насквозь. Я достаю сотовый из кармана. Там три сообщения от папы и одно от мамы с примерно одинаковым содержанием:

«Где ты?»

Я на самой окраине Куинса, в центре путаницы, которой больше не существует, потому что главный участник отсутствует по моей вине.

Я делаю несколько шагов и снова слышу скрип.

– Беги и догоняй, ты ее до смерти напугал, придурок!

Голос Тани отражается эхом и постепенно затихает.

– Елена, подожди!

Меня догоняет Бенито. Я останавливаюсь, он оглядывает улицу, а потом смотрит на меня своими карими глазами.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает он.

Я хмурюсь. Что за глупый вопрос!

– Да, прости, пожалуйста. Не знаю, зачем спросил. Я скорее хотел узнать, когда этот подлец выйдет, мне еще нужно ему взбучку задать!

Я усмехаюсь в ответ.

– Тебе не стоило кричать на сестру.

– Да это нормально для братьев и сестер, ты переживаешь, а она уже забыла…

Едва он это произносит, как дверь бара распахивается, и на землю летит сумка, в полете теряя все свое содержимое.

– И даже не рассчитывай, что я твое грязное белье стирать буду, засранец!

Он сжимает зубы и качает головой, тяжело вздыхая.

– Ох уж эти девчонки и их характеры! Я тогда больше за аренду платить не буду!

– А ты ее вообще когда-нибудь платил? – злится Таня. – Бомж!

Она подмигивает мне и исчезает за дверью. Бенито отправляется собирать разбросанную одежду. Я помогаю ему, мы встаем одновременно. Он хмуро оглядывает меня.

– У тебя дома есть стиральная машина? Плюс ко всему, нам бы поговорить. В конце концов, ты же девушка моего лучшего друга, а у меня, как видишь, больше достоинства, чем у него! Я бы никогда не стал спать с его сестрой.

– У него нет сестры.

– Да-да, конечно. Ты погоди, я до него доберусь, посмотрим, точно ли у него нет какой-нибудь хорошенькой сестренки.

– Фу, это отвратительно, Бен! Ну, я ничего не могу для тебя сделать в этом плане, зато у меня дома есть стиральная и сушильная машины.

Он расплывается в улыбке.

– Тогда в дорогу, мисс. Могу сесть за руль, если хочешь.

– Даже и не мечтай.

– Вот дьявол.

* * *

Я заправляю стиральную машину во второй раз. Бенито сворачивает косяк, сидя прямо на полу. Я засыпаю порошок, кондиционер и запускаю стирку.

– Просто я никак не могу понять, как этот дурень вообще оказался на вечеринке в лицее. Он ведь туда не собирался.

Мы уже целый час пытаемся проследить всю цепочку событий, чтобы понять, что именно произошло тем вечером и как мы оказались в таком ужасном положении.

Бен облизывает край бумаги, машина издает привычные звуки заливающейся воды. Я сажусь напротив него и прислоняюсь к стене. Парень высунул кончик языка – вот насколько он сконцентрирован на том, что делает. Бенито наклоняет голову вбок и склеивает косяк. Разобравшись с этим, он закручивает кончик и слегка встряхивает получившуюся сигарету.

– Тиг, конечно, закрутил бы получше. Он вообще специалист в этой области, – произносит Бен.

За те два часа, что мы провели вместе, все, что я узнала об этом парне, так это то, что он постоянно перескакивает с темы на тему, даже не задумываясь об этом. Очень сложно следить за его мыслью, если параллельно занят чем-то еще.

– Я никогда не видела, чтобы Тиг закручивал что-то подобное…

Бен поднимает на меня удивленный взгляд.

– Серьезно? Но он ведь курит прямо в доме? Или он с вами превратился в настоящего буржуа?

Я хихикаю. Бен действительно очень неловкий, но ведь именно за это Тиг его и любит. Бенито не обременяет себя скрытыми мотивами или предрассудками. На самом деле, он полная противоположность Тига. Он даже болтает слишком много.

– Так и есть! Он носил рубашки и днями напролет занимался уборкой и домашним заданием, а еще помогал маме на кухне, – сообщаю я.

Судя по выражению лица парня, я его потеряла: глаза пустые, рот открыт. Проходят три долгие секунды, и Бен наконец-то моргает.

– А… Ты надо мной издеваешься, – заключает он. – Мой друг ни за что не напялил бы рубашку!

Я смеюсь. Любой другой человек на его месте разозлился бы, разве нет?

Он вздыхает и указывает на косяк.

– Я могу тут покурить? Видишь ли, я бы не хотел больше оставлять вещи стираться без присмотра.

– Да, конечно. Ты прав, за одеждой только глаз да глаз!

Ему удается меня рассмешить. Это чудо. Бенито прикуривает, делает глубокую затяжку, а потом смотрит на меня.

– Он от тебя без ума, ты в курсе?

Я опускаю взгляд на свои руки. Я знаю, что он меня любит… И от этого еще сильнее чувствую свою вину за то, что позволяю ему оставаться там и не могу заставить себя говорить.

Бен делает еще одну затяжку и протягивает мне косяк. Я морщусь, и он пожимает плечами с таким видом, будто хочет сказать: «Мне же больше достанется!»

– Когда я узнал, что он в тюрьме, то хотел тебе позвонить, но у меня не было твоего номера. А эта стерва Софи не отвечала на мои сообщения. Потом мне сказали, мол, вы все были в больнице. Но мне не разрешили с тобой увидеться, а с ним тем более. Поэтому теперь, когда мы находимся в такой очаровательной компании, – он указывает на косяк, – объясни мне, Елена, что мой лучший друг делает в тюрьме.

Он вдруг становится таким серьезным, словно его обуяла сильная злость, но так кажется только на контрасте, потому что обычно он всегда дурачится. Даже странно видеть Бенито настолько обеспокоенным. Он не сводит с меня взгляда своих карих глаз; машина шумит, запах порошка, который всегда стоит в этой комнате, смешивается с дымом косяка. Я открываю рот, но не произношу ни звука. Бен хмурится.

– Эй! Ты же не собираешься играть со мной в Тига? Достаточно и одного молчуна.

– Прости, я просто пытаюсь придумать, с чего лучше начать… Этот вечер был ужасен с самого начала и до конца.

* * *

Тогда

– Елена, открой чертову дверь!

Я съеживаюсь. Лучше бы я исчезла, чем слушать его крики с той стороны этой проклятой двери.

– Тиган, подожди! – восклицает папа.

Боже мой, они что, сейчас подерутся? Он снова колотит в дверь. Она вот-вот сломается, и Тиган ввалится сюда, требуя объяснений. Я предполагала, что он плохо отреагирует, так и вышло. Но испытывать это на себе живьем – настоящая нескончаемая пытка. Стены опять сотрясаются от его ударов.

– Елена!

Я закрываю глаза. Прости, Тиг… Прости меня. Я не могу остановить слезы. Из-за двери слышен голос папы и какое-то движение. Отец спокоен, но слов я разобрать не могу. Я тихонько встаю из угла, в котором пряталась, пока Тиг пытался разбить дверь в комнату, и обхожу кровать. Я прекрасно слышу Тига, и это разрывает мое сердце.

– Елена… Ты не можешь меня оставить.

Я закрываю ладонью рот, чтобы заглушить рыдание. Он плачет, я тоже. Ноги подкашиваются, и я сползаю на пол. Каждое слово, что он произносит, отрезает от меня по кусочку.

– Елена, клянусь, я не хотел. Открой, детка, мне очень жаль… Прости меня.

Папа что-то говорит ему, и я слышу резкий шум. Догадываюсь, что теперь делает Тиг. И самое ужасное – когда отец выкрикивает его имя. Входная дверь хлопает с такой силой, что трясутся окна в моей комнате. Я вскакиваю и вижу его в окно: с сумкой наперевес он распахивает калитку и убегает. Мне хочется кричать, но вместо этого я вся дрожу. Я должна бежать за ним, а я просто стою и реву. Мое сердце отказывается его отпускать. Оно стучит так громко, что отдается болью в большой палец левой руки. Эта нестерпимая боль меня парализует. Так будет лучше, так будет лучше, так… Я не могу себя убедить, что оно того стоило. Боль слишком сильная, но я держусь. Потому что если я прислушаюсь к своему сердцу, то тут же побегу догонять Тига.

«Дорогая, почему ты мне ничего не сказала? Мне пришлось во всем признаться Тигу, а это было совсем непросто…»

Я перечитываю сообщение от Натали еще раз. Она написала мне часа три назад, а я так и не нашла сил ей ответить. Тиг ушел вчера, а я… так и не вышла из своей комнаты, и даже не вылезла из постели. Я опять плачу. Это когда-нибудь закончится? Мне его всегда будет настолько не хватать? Не знаю. Я никогда никого не любила до него и, судя по тому, что я переживаю сейчас, никогда и никого не полюблю после.

Телефон опять вибрирует в ладони. Я опускаю глаза, там новое сообщение от Натали.

«Тигу очень плохо… Но думаю, что ты поступила правильно. Я понимаю. Я рада, что судьба вас связала, и твой поступок, пусть даже он стоил твоему отцу довольно сильного удара в челюсть, принесет Тигу только добро. Ему нужно разобраться с тем, что он недавно вспомнил (в том числе, о своем отце). Как только ему станет лучше, вы снова будете вместе, я уверена. Если захочешь поговорить, сразу звони мне. Натали».

Мне не хватает его настолько, что, кажется, я умру без него. Однако если даже Натали говорит, что это пойдет ему на пользу, я выдержу. Папа попросил продержаться месяц, дать ему время. Без меня Тиг сможет яснее смотреть на вещи, а потом все вернется на круги своя. Я жду этого с нетерпением.

Я переворачиваюсь на бок, оставляя за спиной дверь, которую так тяжело было держать закрытой, и перечитываю сообщение от Натали снова и снова, пока наконец не засыпаю.

Я кладу телефон дрожащими руками. Он только что мне позвонил. Услышав его голос, я разревелась. Словно его боль разбудила мою, а ведь я так старалась усыпить ее в глубине сердца. Несмотря на это, я попросила его больше не звонить мне, а он ответил, что не сможет. Кажется, это сильнее него.

– Елена, ты голодная?

Мама входит в комнату с тарелкой в руке. Она застывает, когда видит меня.

– Дорогая, что ты…

– Я не могу!

Она ставит тарелку и бежит к кровати, чтобы меня обнять.

– Иди ко мне…

Она обнимает меня и гладит по волосам. Но этого недостаточно, чтобы унять боль. Мне его не хватает. Слезы текут все сильнее.

– Все пройдет, родная…

– Мне его так не хватает, мам… Я не могу без него.

Она молча прижимает меня к себе. Когда я была маленькая, это работало лучше любых слов, но сейчас этого недостаточно.

– Милая, ему это нужно. Мы общались с Натали по телефону, он уже начал с ней разговаривать. Вот увидишь, через пару недель станет легче, и ты поймешь… И если вы и вправду созданы друг для друга, то снова будете вместе, что бы ни случилось. Посмотри на нас с отцом. Мы были в разлуке шесть лет, а потом поженились, хотя весь мир хотел нас разлучить. Тиг и ты… Ему нужно сначала примириться со своим прошлым, а уже потом строить что-то новое с тобой.

Мама выпрямляется и смотрит на меня. Я вытираю щеки, глаза, шею. Я надеюсь, что она права, потому что с каждой минутой я все больше и больше жалею о том, что сделала.

Глава 31

Тиг

Несколько парней все еще толкутся вокруг старухи, раздающей почту. Через несколько секунд я заберу письмо, написанное моей львицей. Старуха вылавливает два сложенных листка и дает знак, чтобы я поторопился. Она держит их возле груди, я протягиваю руку и…

– Доу!

Что? Я останавливаюсь как вкопанный перед типом, преградившим мне путь.

– Ты не рад меня видеть, сиротка? – произносит он.

Какого. Черта. Антон!

Звучит новый звонок, и парни за спиной у Антона начинают суетиться, чтобы успеть забрать свои письма. Я не двигаюсь, не могу, у меня не выходит.

Он здесь… Антон, черт возьми, это не сон? Моя кровь застывает в жилах. Старушка разочарованно смотрит на меня и скрывается из виду вместе со своей тележкой. Нет, черт побери!

Я отталкиваю этого подонка с дороги, но он не один: два качка не дают мне догнать старуху.

– Ну что, получил письмо от мамочки, Доу?

Заткнись! Я смотрю, как старушка проходит в бронированную дверь. Черт, я опоздал, она ушла. Я отталкиваю руки двух кретинов, пришедших с Антоном, и поворачиваюсь к нему. Сжимаю кулаки. На этот раз я его убью. Должно быть, шрама, разрезающего лицо, ему было мало. Этот псих, несмотря ни на что, продолжал меня искать.

Я смотрю на него сверху вниз. Теперь я стал выше. В последний раз, когда мы виделись, я едва доставал ему до плеча. Он ведь даже не подозревает, как я изменился за это время. Я так зол, что готов его убить за то, что он только что сделал. Мы смотрим друг на друга.

– Я уже какое-то время наблюдаю за тобой. Не считаешь, что момент сейчас самый подходящий? Нам с тобой надо свести кое-какие счеты, Доу.

Иди к чертям! К нему подходит какой-то тип и незаметно передает письмо. Антон опускает взгляд и достает из кармана зажигалку.

– Ты кое-что для меня сделаешь, ладно? Иначе, твоя почта… Ну, в общем, ты понял. И больше никаких рисунков.

Я сжимаю зубы. Я прекрасно понял, о чем он. Он здесь из-за меня и моих рисунков. Но даже сейчас, погрязнув в проблемах по самую шею, я не жалею ни на секунду. Краем глаза я вижу, как к нам приближаются трое охранников. Я отступаю назад, не сводя с него взгляда. У меня есть только один шанс его одолеть, и это должно случиться до суда. Даже если после этого меня отправят в карцер.

Охранники выгоняют народ из ямы. Все быстро разбегаются. В том числе этот подлец с его круглой головой и я со своей яростью, которая сочится сквозь поры на моей коже. Это чувство жжет меня изнутри, дыхание сбивается. Я на секунду закрываю глаза, чтобы успокоиться, но это не помогает. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу. Двери открыты, пора прогуляться.

На улице дико холодно, но я слишком заведен, чтобы чувствовать хоть что-то. Я оборачиваюсь по сторонам, готовый пойти и прибить его прямо сейчас. Но потом я решаю, что стоит подождать и попытаться заполучить письмо от моей львицы без кровопролития. Успокойся, парень!

Прогулка меня не успокаивает, и сигарет нет. Об отжиманиях с моими ребрами даже думать не стоит.

День подходит к концу, а моя ярость так и не утихает. Антон… Этот парень зарвался. Он правда хочет, чтобы все это плохо для него кончилось? Как будто у меня сейчас других проблем нет… Всегда одно и то же, одни события тянут за собой другие. Но, когда я выйду из себя, то уже не смогу ничего контролировать.

* * *

Я не притронулся к своей тарелке. Ярость немного утихла и уступила место желанию реветь навзрыд. Опустив нос в тарелку с этой противной едой, я борюсь изо всех сил, но сил у меня почти не осталось. Чертова слеза отправляется на смерть в непонятную жижу, которая, по идее, должна быть рисом. Остальные слезы я сдерживаю, закрыв глаза в ожидании очередного звонка.

Я вскакиваю первым и несу тарелку к тележке для грязной посуды. Какой-то тип толкает меня в плечо.

– Не болтайся под ногами, Немой!

Твоя мать болталась у меня под ногами! Очень хочется ответить ему именно так, но даже с открытым ртом я не могу вымолвить ни слова. Он кривится, глядя на меня сверху вниз. Ох, не стоило ему со мной сталкиваться. По крайней мере, не сегодня. Я смотрю на него в ответ. Он держит поднос одной рукой и подходит ближе. Эй, кретин, я не собираюсь отводить взгляд!

– Чего ты на меня уставился? Хочешь, чтобы тебя опять в медпункт отправили? Говорят, ты обхаживаешь докторшу. После молоденьких студенток лицея ты решил приняться за мамочек? Ты знаешь, что здесь делают с такой мразью, как ты?

Он подходит еще ближе. Остальные стараются прикрыть нас от взгляда охранников. Сейчас или никогда, это поможет мне сбросить напряжение. Тип стоит так близко, что может прошептать мне прямо на ухо:

– Им отрезают член… И я с нетерпением жду, когда это случится с тобой.

Я реагирую молниеносно: толкаю локтем несчастного парня, который проходит с другой стороны от меня, и выбиваю поднос из рук новоявленного хирурга по половым членам. Он не успевает ко мне кинуться, как ему в лицо прилетает кулак от бедолаги, которого я толкнул. А следом за ним и мой. Когда я поднимаю глаза, сирены воют со всех сторон. Охранники вопят, пытаясь всех разогнать и подавить беспорядки. Я собираю пару ударов, а потом пересекаюсь взглядом со стариком. Он жестами показывает, что надо быстрее уносить ноги. Из этой непонятной массы сложно выбраться, но в итоге мне удается, и вскоре мы добираемся до камеры.

От ударов у меня болят руки, но мне наплевать. Главное, что стало легче. Не могу сказать, что я полностью восстановил душевное равновесие – это невозможно, но сердце, по крайней мере, начало биться в прежнем ритме. Так всегда происходит, когда я слишком далеко от моей львицы. Старик протягивает мне сигарету и коробок спичек.

– Подожди пять минут, они на три дня выключат электричество после твоей выходки, и можно будет курить спокойно, а не высунувшись головой в окно!

Я хмурюсь. Зачем отключать электричество?

– За мятеж положено три дня изоляции в камерах для всех, без электричества, еды и воды. Надеюсь, ты сегодня хорошо подкрепился.

Он поворачивается ко мне спиной. Несколько охранников горланят в коридоре, потом наступает полная темнота. Но не молчание. Крики слышны еще какое-то время, а потом и они стихают. Тяжелая и гнетущая тишина. Я начинаю понимать, зачем старик угостил меня еще одной бесплатной сигаретой: взаперти и в темноте в течение трех дней я просто свихнусь.

– Поищи в шкафу, там должен быть маленький фонарик. Надеюсь, батарейки еще работают.

Я прикуриваю и иду искать то, что он просит. Включаю. Надо же, работает! Я кладу фонарик на стол. Света от него мало, но это лучше, чем ничего. Старик берется за книгу, я забираюсь в кровать. Я медленно курю, пытаясь сконцентрироваться на чем-то приятном. На каком-нибудь воспоминании о моей львице: на утре, когда я просыпался раньше нее. Я рисовал ее тело бесконечное число раз. Надеюсь, она не рылась у меня под кроватью, иначе она решит, что я одержимый психопат. Я не психопат, я просто влюблен. Это гораздо хуже.

Ее изгибы, бедра, прямой нос, волосы – я могу все это без проблем нарисовать по памяти. Я пытаюсь представить себе, чем она может быть занята прямо сейчас. Может, она… Жуткая мысль приходит мне на ум, прогоняя оттуда мою прекрасную львицу. Меня продолжает преследовать Антон. Наверное, сейчас он читает ее письмо, и одна эта мысль сводит меня с ума.

Я его ненавижу.

Клянусь, все это плохо закончится.

Глава 32

Елена

Кажется, Бен с папой неплохо спелись. Он застукал нас, пока мы стирали одежду. А потом мы хорошо посидели все вместе. Конечно, только после того, как он пристыдил меня за прогул уроков. Они с мамой так расстроились, что позвали на помощь Натали, и, поскольку сегодня мы собрались устроить грандиозное барбекю, все останутся у нас на ужин. Только Натали пока не приехала: она ждет мужа с работы.

– Бен, помоги Чеву принести газеты с кухни, – просит отец, открывая барбекю, которое ему подарили в прошлом году.

Бен непонимающе хмурится, но Чев уже тянет его за рукав. Он безумно счастлив: барбекю посреди зимы, такого у Хиллзов никогда не бывало. Думаю, Тиг передал нам немного своего безумства. Он один был способен выйти на террасу на рассвете, чтобы выкурить сигаретку, а в итоге заканчивал отжиманиями.

– Что это за ерунда?

Похоже, Бен нашел газеты. В тишине я замечаю, как мама потирает лоб. Я поворачиваюсь к ней: она бледная и выглядит измученной.

– Ты в порядке?

Она улыбается в ответ, и ее лицо немного розовеет.

– Да просто устала, – отвечает мама. – Ты могла бы и ответить на сообщение, я волновалась…

– Прости… Мне нужно было уехать куда-нибудь подышать. Ты бы их видела… Они все думают, что Тиг – ужасный человек, и все как один утверждают, что Джейсон меня спас и…

Я вдруг замолкаю. Мама поворачивает голову набок и хмурится.

– Джейсон?

Черт, черт, черт и еще раз черт! Я избегаю ее взгляда, который стал вдруг слишком любопытным. Мама всегда могла прочесть меня словно открытую книгу; я знаю, что ничто не может ускользнуть от ее взгляда. Я открываю рот. Скажи хоть что-нибудь, Елена!

Напряжение нарастает. Если мама догадается, то устроит скандал, расскажет папе, а он выкинет что-нибудь похуже. Джейсон узнает, что я проговорилась и… В горле медленно поднимается ком, и слезы не заставляют себя ждать.

– Директор, скажи, что мы это все сожжем! – вдруг кричит Бен.

Ох! Спасибо тебе за эту диверсию!

Мама бросает на меня взгляд, говорящий: «Мы обсудим это позже», – и оставляет меня в покое на какое-то время. Напряжение, конечно, не уменьшилось, но, по крайней мере, перестало нарастать.

Бен вываливается в сад с тремя огромными стопками в руках, а Чеви в своих маленьких ручках несет всего несколько газет. Он, как всегда, улыбается и скачет, как заведенный.

– Папа, это так здорово! Прямо как в тот раз, когда мы с Тигом хотели выбросить телевизор Елены во внутренний дворик! – вопит он.

Я разеваю рот. Что? Папа подмигивает мне, смеясь.

– Они такие выдумщики, – вздыхает мама с улыбкой.

Бен с папой разжигают большой костер. Для Чеви это настоящее Рождество, пришедшее раньше срока.

– Ну, это когда было, – парирует Бен.

Я смотрю, как они втроем болтают и смеются, и меня преследует мысль о том, что в этой компании кое-кого не хватает и что без него все это для меня не имеет никакого смысла. Все это пустое без Тига…

– Елена, хочешь сжечь что-нибудь из этого? – спрашивает Бен.

Чеви задал бы этот вопрос с точно такой же интонацией. Это так забавно. Он подмигивает мне, и я встаю, чтобы подойти к ним, оставив маму, хорошенько закутанную в плед. Она смотрит на нас из-за стола. Бенито подает мне газету, берет за плечи и подталкивает к огню.

– Закрой глаза и загадай желание, – шепчет он мне на ухо.

Я смеюсь, а потом глубоко вдыхаю. Закрываю глаза и произношу про себя: «Пусть я найду в себе силы…», затем открываю их и бросаю газету. Бумага изгибается, словно от боли, и быстро чернеет, скрывая пронзительный взгляд человека, укравшего мое сердце.

– Ты пожелала, чтобы я разбогател, так ведь? – интересуется Бен.

Я отрицательно качаю головой и поднимаю глаза к небу.

– А я голосую за то, чтобы Тиг вернулся назад богатым! – кричит Чеви, бросая следующую газету под присмотром папы.

За спиной слышен мамин смех.

– Мы не голосуем, малыш, это ни к чему. Мы загадываем желания. Клянусь, это срабатывает гораздо лучше! – отвечает ему Бен.

– Точно! Посмотри на лицо нашего нового президента, Чев, лучше бы мы загадали желание! – добавляет папа.

Я смахиваю навернувшиеся слезы. Будем считать, что это от огня щиплет глаза. Хотя эти слезы не такие гнетущие, как обычно. Приятные моменты обходятся мне слишком дорого. Я больше не могу реветь из-за пустяков. Так я Тигу не помогу.

Как только прогорают одни, мы подбрасываем в огонь новые газеты. Нет ничего лучше, чем смотреть, как исчезают в дыме все эти невыносимые сплетни. Мама тоже подходит, чтобы выполнить свою часть работы. Бен спрашивает, серьезно ли у них все с папой, а то он не прочь за ней приударить. Она взрывается от смеха и благодарит его за шутку, которую воспринимает как комплимент, пока Бен оценивает свои шансы против папы. Расстроенный Бен отходит, а отец говорит:

– Ага, значит, мне не показалось: ты вернешься домой в моем багажнике.

Мы все смеемся. Все, кроме Бена: он смотрит на меня безумным взглядом и крутит пальцем у виска. Вот он, мой отец, и у нас это семейное.

Несколько минут спустя во входную дверь звонят, прерывая процесс нашего массового уничтожения газет. Мы все поднимаем глаза.

– Это, должно быть, Натали, – произносит мама, направляясь в дом.

Бен преграждает ей путь со словами:

– Не двигайтесь, мэм, я сам открою, – говорит он.

Я выдавливаю тихий смешок в морозный воздух. Не двигайтесь, мэм?

Папа подходит и передает мне еще газеты.

– И мы до сих пор задаемся вопросом, почему Тиг такой странный… – удивляется он.

– Ага. Они выросли вместе.

Отец улыбается и бросает газету в огонь. Я стараюсь не отставать.

– Этот малой – хороший друг. Думаю, ты можешь без сомнений на него полагаться. Мне он нравится.

Я поворачиваюсь к нему.

– Соблазнишься на запоздалое усыновление? – спрашиваю я.

Он смеется и отрицательно качает головой.

– Единственный, кого я смог бы усыновить, – это Тиган. Если, конечно, он не женится на моей дочери раньше.

Прошу прощения? Кажется, мне нужно перезагрузиться. Отец только что произнес слово «жениться»? Все замолкают. На террасе повисает тяжелая тишина.

– Дорогая, твой отец хочет сказать, что он наконец-то смирился с вашими отношениями, – подсказывает мама у меня из-за спины.

– Ага… Э… Да. Я…

– Добрый вечер.

От такого ледяного приветствия я вдруг замолкаю. Это точно не Натали.

Мы все втроем оборачиваемся на незнакомый голос, и я собственными глазами вижу, как папа бледнеет. Мама сбрасывает плед с плеч. Черт. Это губернатор! И по совместительству отец Джейсона.

Сердце бешено колотится в груди. А вдруг Джейсон пришел вместе с ним? Что я тогда буду делать?

Бен выскакивает из-за его спины. Привычная улыбка исчезла с лица.

– Простите, директор, но он не один… – цедит он сквозь зубы.

Здоровенный мужик подталкивает Бена в спину и встает вместе с напарником позади губернатора. Бен выдает в точности такую же реакцию, как Тиг: отбивается и кидает мрачные взгляды. Единственное отличие сейчас – очаровательное оскорбление в адрес матери этого мистера, вылетающее из его уст.

Губернатор смеряет Бена презрительным взглядом, а затем переводит его на меня, не говоря ни слова, пока Бенито встает рядом со мной.

– Юная леди, вам стоит серьезно пересмотреть круг своих знакомств, – заключает губернатор.

На нем длинное темное пальто, в котором он похож на какого-то мафиози. Горло скрыто платком, черные кожаные перчатки и ботинки, которые сто́ят, наверное, целое состояние, дополняют его образ. Все это придает ему вид идеального политика, властного и безжалостного, который раньше меня восхищал.

– Что мы можем для вас сделать, господин губернатор? – вежливо спрашивает отец.

Он подлизывается, или мне кажется?

Отец Джейсона пристально смотрит на меня несколько секунд, а потом отводит взгляд. Я вдыхаю как можно тише, со стороны может показаться, что я вовсе перестала дышать.

Бен придвигается вплотную и шепчет мне на ухо:

– Елена, не паникуй. Ты же девушка моего лучшего друга, я буду защищать тебя как свою сестру.

Он легонько обнимает меня за плечо, а затем холодно оглядывает молча наблюдающего за нами губернатора.

– Ревнуешь? Она для тебя слишком молода, старик, – произносит Бен.

Ох, черт. Он больной!

Мама просит его прикусить язык, а папа преграждает путь двум телохранителям губернатора.

– Прошу прощения за этого молодого человека, господа. Давайте пройдем в мой кабинет, там можно будет поговорить, – произносит он.

Наконец он заговорил тоном директора частного лицея. Губернатор его останавливает, указывая подбородком на меня.

– Мне нужно поговорить с вашей дочерью, – сообщает он. – Наедине.

Папа хмуро смотрит на меня. Он физически больше, чем губернатор, но меньше, чем его охрана.

– Хорошо. Но вы не можете диктовать свои правила в моем доме, мистер Дэш. Я понимаю: обстоятельства таковы, что мы должны взять дело в свои руки, и полностью поддерживаю необходимость откровенно поговорить, но не берите на себя слишком много. Вы и так вошли к нам без приглашения.

В ответ – молчание.

Я чувствую, что Бенито вот-вот скажет еще какую-нибудь глупость, приходится толкнуть его в плечо, чтобы он помолчал.

– Ай! Какая ты шустрая.

– Елена, прошу тебя, – говорит папа.

Его голос холодный и отстраненный. И неудивительно: он весь на нервах. Я оставляю маму с испуганным Чеви и Беном, который что-то бормочет себе под нос, и беру отца за руку.

Мы входим в дом в сопровождении губернатора Дэша и его горилл и натыкаемся на Натали с мужем Лукасом. Она делает удивленные глаза, приветствует губернатора и смотрит на нас в ожидании объяснений.

– Натали, мы скоро вернемся. Энджи с Беном на террасе, – выдает ей отец.

Глубокая морщина прорезает ее лоб. Лукас толкает вперед коляску, и они исчезают из моего поля зрения. Ну же, Елена… Все будет хорошо.

Глава 33

Тиг

Вдох, выдох, вдох, выдох.

Я стараюсь сконцентрироваться только на этих простых словах, но, как всегда, в голове бардак, которому нет названия, торнадо, что не дает собраться с мыслями. У меня перед глазами только серые стены, низкий потолок, узкий пол и разреженный воздух. Не знаю, сколько сейчас может быть времени, но явно уже поздно. На нижней полке храпит старик. Его, кажется, ничто не волнует, а я переживаю настоящий кошмар, думая о предстоящих трех днях.

Это твоя вина, кретин!

Если бы я только смог сохранить спокойствие за ужином, когда встретил этого ублюдка, возможно, сейчас я бы уже спал. Я смотрел бы сон о своей львице и смог бы сбежать отсюда ненадолго, физически не покидая этой камеры. Вместо этого я валяюсь тут, как дурак, в ожидании этих трех душных дней. Коллективная изоляция, или как там старик это называет. Что об этом думаю я? Что не выдержу сидеть здесь взаперти в течение трех чертовых дней без воды, еды и света.

Привычное напряжение ударяет в голову. Слышно, как в отдалении в коридоре кто-то стучит. Мерно и методично. Этот звук сведет меня с ума. Я в сотый раз выпрямляюсь и тут же спрыгиваю на пол. Отжимания. Да, у Хиллзов это отлично помогало, очень успокаивало.

Я прикладываю ладони к холодному полу и начинаю отжиматься в ритме со своим дыханием и болью, отдающейся в ребрах. Никогда еще не чувствовал себя настолько зажатым в угол. Мне приходится постоянно бороться с собой: противостоять козлу, который испоганил все мое детство, и ублюдку, который засовывал меня в шкаф при малейшей возможности…

Дьявол! Я прекращаю отжимания и переворачиваюсь на спину. Пол обжигает холодом, но это даже приятно: боль понемногу отступает. По крайней мере, это занимает мои мысли хоть на какое-то время. Но очень скоро они возвращаются к Антону и тому ужасу, который он внушал мне в Куинсе. Когда Солис говорила, что отправит его в тюрьму, я не думал, что она это всерьез. Знает ли она, что он сейчас тоже здесь?

Я сажусь и упираюсь локтями в колени, уставившись в темноту. Она сейчас, наверное, места себе не находит от волнения. Хотя с младенцем у нее наверняка особо нет времени думать обо мне. От первой мысли ком подкатывает к горлу, а от второй разбивается на тысячу кусочков и становится слезами, текущими по щекам.

Это целый коктейль: мне страшно, плохо и больно одновременно. Словно я глубоко болен, но лекарства от такой болезни не существует, и я точно умру от нее, потому что сделать ничего нельзя. Я не хочу закончить свою жизнь здесь.

Я вдруг вспоминаю о письме от моей львицы, которое я так и не смог получить. Как мое прошлое может смешиваться с настоящим и отнимать всякую надежду на будущее?

– Эй! Ты чего делаешь на полу?

Черт возьми! Я напрочь про него забыл. Я наскоро вытираю щеки и глубоко вдыхаю, но никак не могу скрыть, что рыдаю. К счастью, я повернут к нему спиной. Старик переворачивается на своем матрасе, и тишина возвращается. Я не двигаюсь. В любом случае выбора у меня нет: либо на полу, либо на вонючем матрасе. Уж лучше померзнуть здесь, чем вдыхать запахи заключенных, впитанные кроватью до меня.

Забудь эти стены, парень, и запертую дверь, забудь окружающую тебя темноту. Это не шкаф. В конце концов, ты отсюда выйдешь.

Если бы только у меня было письмо от Елены, оно помогло бы мне пережить этот кошмар. Возможно, ее слова дали бы мне немножко свободы. Что бы там ни было написано, я должен его прочесть. Что бы она ни хотела мне сказать, мне нужна эта связь с ней. Я клянусь – едва эти три дня истекут, я выберусь отсюда и убью Антона. Мне плевать, чего мне это будет стоить: я должен вернуть письмо.

Глава 34

Елена

Коридор до папиного кабинета еще никогда не казался мне таким коротким. Мы входим, и дверь за нами закрывается. Чего он от меня хочет? Я совершенно ничего не понимаю. И почему папа так занервничал?

– Я вас слушаю, – обращается он прямо к губернатору, преисполненному превосходства над всеми нами.

Он мне очень не нравится: такой же подозрительный и коварный, как и его сын. Мужчина поворачивается ко мне и расплывается в улыбке, как истинный политик: фальшиво и лицемерно.

– Мисс Хиллз, я принял решение приехать к вам лично, потому что вы до сих пор ни разу не ответили на мои просьбы.

Что? Я хмуро смотрю на папу в ожидании разъяснений. Его взгляд перебегает с губернатора на меня. Наступает тишина, а мое сердце бьется все быстрее и быстрее.

– Я… Я ничего не…

Черт, Елена, ты можешь перестать запинаться, а? Я прочищаю горло и только собираюсь снова начать говорить, как отец меня перебивает.

– Это я перехватывал ваши послания. При всем моем уважении, господин губернатор, это было совершенно неуместно, – произносит он. – Первые два письма пришли уже на следующий вечер после инцидента.

Что творится в голове у отца? Он совсем потерял рассудок или как?

Политик хмурится и выпрямляет спину, готовясь к ответу.

– Этот ужасный случай, который объединяет две наши семьи, в дополнение к глубочайшей дружбе между моим сыном и вашей дочерью вынуждают меня принять некоторые меры. Я пытался связаться с вашей дочерью, чтобы устроить ей встречу с нашим пресс-атташе…

Папа медленно поворачивает ко мне голову. В его взгляде можно прочитать столько разных эмоций, но в первую очередь – непонимание. Что именно ему непонятно? Я сглатываю. Как можно одним только взглядом нагонять столько напряжения? Такое ощущение, что я ничем не могу защититься от его осуждения, и это очень ранит. Папа, между мной и Джейсоном есть только ужас и никакой дружбы!

Губернатор прочищает горло, прерывая наш визуальный диалог. Отец не сразу, но все же отводит взгляд. Выглядит угрожающе.

– Я делаю все возможное, чтобы человек, напавший на вас, остался там, где он и должен быть: в тюрьме. И чтобы наверняка убедить судий, нам нужно совместно выступить перед прессой. Понимаете? Джейсон и моя племянница уже активно распространяют информацию в социальных сетях. И мы подумали, что вы могли бы дать показания вместе с моим сыном, рассказать миру, что случилось. Что вы об этом думаете, мисс?

Кажется, у меня отвис подбородок от удивления. Что значит «дать показания вместе»? Он вообще знает, что сделал его сын? Конечно, нет. Он, наверное, как и все остальные, убежден, что Джейсон – герой.

Наступившая тишина не дает мне дышать. Папа хмуро смотрит на меня, а губернатор пристально изучает. Этот тип не внушает мне ничего хорошего, как и его сын-подлец. Уверена, Тигу пришлось бы очень сильно сдерживаться, чтобы не плюнуть ему в лицо. Хотела бы я быть такой же смелой. Но единственное, на что я сейчас способна, – это пытаться не плакать. Почему я вообще плачу? Из-за паники.

– Елена, что ты об этом думаешь? – спрашивает папа.

Он совсем сошел с ума? Я же ему уже говорила, что Тиг ничего не сделал!

– Я…

– Ну же, юная леди, это всего лишь формальность. Наш пресс-атташе связан с лучшими журналистами страны, вам надо всего лишь… скажем так, заранее договориться с Джейсоном о том, что вы скажете. Понимаете?

Его ледяной взгляд говорит мне намного больше, чем его слова. Я спрашиваю себя, действительно ли он не знает, что тогда случилось в раздевалке. Его слова чисты, словно белый снег, но взгляд черен, будто сама тьма. Я моргаю и невольно смотрю на папу. Он молча глядит на меня в ответ, и вдруг, кажется, до него доходит.

– Ну что же, мисс Хиллз, если ваш отец позволит, вы можете поехать с нами и…

– Прошу прощения, но это невозможно, – отрезает папа.

Губернатор поворачивается к отцу и устремляет на него взгляд, полный ненависти.

– Я не позволяю. Моя дочь не хочет контактировать с какими-либо средствами массовой информации, и я забочусь об этом с самого начала этой истории.

– Прекрасно, но, может быть, вы позволите ей самой говорить за себя? Она, кажется, в здравом уме и способна высказать свое мнение. Тем более…

– Я не хочу, – отрезаю я.

Пауза. Мистер Дэш открывает рот, но я успеваю сказать первой:

– Можете не стараться. Я не буду делать то, о чем вы меня просите.

Он сжимает зубы и поправляет воротник пальто. Я знаю, что очень сильно рискую: если он обо всем знает и хочет защитить сына, угрозы о Чеви и маме могут претвориться в жизнь. Но я никогда не соглашусь осудить Тига ни перед лицом журналистов, ни где бы то ни было еще.

– Да будет так, – холодно произносит он. – Пошли.

Двое горилл выходят за дверь и ждут его там. Он кивает папе, но тот не отвечает, и спустя мгновение они исчезают в коридоре.

Отец тоже выходит из кабинета, а я стою и пытаюсь отдышаться. Именно в такие моменты Тиг нужен мне больше всего на свете. Без него паника просто приклеивается ко мне, он один способен ее прогнать.

Я выхожу из кабинета и отправляюсь в прихожую. Папа закрывает дверь. Все тут: мама, Чеви, Бен, Натали с мужем и дочкой. Все молча смотрят на отца, опершегося спиной о стену и уставившегося себе под ноги с неожиданно веселым видом. Черт, кажется, у него сейчас будет нервный срыв!

– Дэн, – начинает мама, – ты в порядке?

Он поднимает голову с улыбкой на лице.

– Елена только что чуть не лишила меня работы…

Мне не хватает воздуха. Кажется, мама вот-вот упадет в обморок. Натали, как и ее муж, прикрывают разинутые от удивления рты. Один только Бен совсем не удивлен. Он пожимает плечами, словно это все несущественно.

* * *

Это самый чудной вечер в моей жизни. Папа ведет себя очень странно: он выглядит так, словно его не особо беспокоит произошедшее сегодняшним вечером. Они с Беном и Лукасом открыли по пиву и заканчивают с газетами. Также он сказал, мол, с завтрашнего дня еще примется за объявления этого подлеца-губернатора. Бен и Чеви очень довольны. Они втроем занимаются приготовлением ужина, а я помогаю маме установить на террасе обогреватель рядом с обеденным столом. Натали только что вернулась из гостиной, оставив малышку спать там, в теплой колыбельке. Натали улыбается мне и кладет руку на плечо. Мне сложно выдерживать ее прикосновение, но из вежливости я легонько выскальзываю из-под ее руки, вместо того чтобы выскочить как ошпаренная.

– Никак не выходит из головы этот старик? – спрашивает она.

Мама поднимает глаза. Кажется, она тоже хочет послушать, что я скажу. Но это только нагнетает обстановку.

– Да… Но ничего страшного.

– Чего он вообще хотел? – добавляет она.

– Он…

Чем больше я об этом думаю, тем менее дружественным кажется мне его неожиданный визит. Если хорошенько подумать, под этим, очевидно, подразумевалось примерно следующее: «Ты дашь интервью вместе с моим сыном, а мы будем контролировать все, что ты говоришь». А вдруг все так и есть? Вдруг он обо всем знает и делает это, чтобы заставить меня замолчать?

– Дорогая, не надо так сильно паниковать. Ты ведь не одна, мы все с тобой, хорошо? – произносит Натали.

– Да, милая, мы никогда тебя не оставим, что бы ни случилось, – добавляет мама.

Я пытаюсь улыбнуться, однако улыбка выглядит фальшиво. Я отвожу взгляд и вдруг получаю подзатыльник: это Бен в отличном расположении духа. Довольно жестоко с его стороны.

– Эй, посмотри, какую гифку я выложил в Интернет! Какой у тебя ник? Я тебя отмечу.

Я смотрю на гифку, которую он мне показывает. На ней изображено следующее: на горящей газете постепенно исчезает угрожающий глаз Тига вместе с большой надписью сверху. Видео зациклено.

– Просто Елена Хиллз, – отвечаю я.

– Как и Тиг – никакой оригинальности. Вот я – El Matador[4]! И все женщины падают к моим ногам.

– Ерунда какая-то, – шепчет Лукас сквозь смех.

Натали вздыхает и покачивает головой, однако в ее улыбке чувствуется глубокая привязанность к этому сорванцу. Мама смеется, а мне не до смеха. Меня задели две вещи: у Тига есть аккаунт в соцсетях? Но даже это не настолько важно, как следующее: губернатор сказал, что «Джейсон и Софи активно распространяют информацию в социальных сетях». Что бы это могло значить?

Бен приводит папу и Лукаса. Я достаю мобильный, хочу зайти на свою страницу. Я не проверяла ее уже несколько недель и тут же начинаю жалеть, что решила это сделать. У меня две тысячи тридцать шесть непрочитанных уведомлений. Никогда такого не было. Я быстро их пролистываю: большая часть сообщений – на стене, фотографии из газет с упоминанием Тига. Статусы в поддержку Джейсона с упоминанием моего имени. Тошнотворно. Я начинаю еще сильнее ненавидеть себя за бездействие.

* * *

Ужин закончился. Все вернулись домой. Я поднимаюсь в комнату Тига. На кровати лежит мой ноутбук, сверху приложена записка, написанная от руки:

«Дорогая, прости, что взяла его без спроса. Я его починила, он теперь как новенький, и вся информация на нем – тоже…

Натали.

P.S.: Мне тоже никто не верит, когда я утверждаю, что Тиг очень болтлив!»

Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Она прочитала? Конечно, да. Нужно написать ей, чтобы она никому не рассказывала, ведь губернатор и его угрозы – это реальность. Но вместо этого я просто стою и смотрю на ноутбук.

* * *

Тогда

Время остановилось. Хуже не придумаешь…

Как продержаться без Тига целый месяц, если и двух дней не прошло, а мне кажется, что я уже потеряла больше, чем он успел мне дать? Я знаю, он у Натали и ему нужно время, чтобы обрести себя и примириться с собой, но быть в разлуке с ним слишком больно. Неужели нельзя увидеться даже один разочек?

Я перевожу взгляд с окна на потолок и вытягиваюсь на кровати. Тиг, как же я хочу, чтобы ты был здесь. Мое сердце растерзано. Я могу лишь лежать в кровати и ждать, когда все это закончится. Мне нужно прогнать эту боль, хотя, с другой стороны, эта боль мне необходима, ведь она – последняя вещь, которую он мне оставил, словно через нее я все еще ощущаю его присутствие. Хоть это и разбивает мне сердце.

Я не понимаю, как можно жить, когда его нет рядом. Как я делала это раньше? Чем я занималась целыми днями? Поворачиваю голову, взгляд падает на гитару. Да, я на ней часто играла. Я отворачиваюсь: больше не хочу. Теперь ни одна деталь моей комнаты не вдохновляет меня и не освобождает.

Я снова переворачиваюсь. С потолком покончено, время изучить дверь в ванную комнату. Она открыта нараспашку. Со стороны комнаты Тига тоже: если он захочет вернуться, то сможет это сделать без проблем. Я буду ждать его здесь.

Сотовый вибрирует на кровати так внезапно, что я подскакиваю. Напоминание из соцсетей горит на экране: сегодня – вечеринка в честь Дня благодарения.

Вечеринка в лицее… Я совсем про нее забыла.

Надо было заставить Тига пойти туда вместе, пусть наденет свой костюм, а я – платье. Будет идеально. Но все пошло наперекосяк из-за Джейсона…

Я вытираю слезинку, щекочущую щеку, и разглядываю ее, дрожащую на моем указательном пальце. Телефон снова вибрирует. Я опускаю глаза на экран: сообщение от Бритни. Что ей от меня надо? Она больше дружит с Софи, чем со мной.

«Привет, Елена, идешь сегодня на вечеринку?»

Я хмурюсь, отбрасываю телефон и отворачиваюсь к окну. Темнеет. Мой план на сегодня прост: ждать, пока все это закончится.

Больше мне никто не писал. Уже девять вечера, и я не могу сидеть на месте. Я даже быстро оделась, чтобы выйти из дома, но передумала: было слышно, как родители разговаривают внизу. Они обязательно спросят, куда я иду так поздно, и наверняка запретят выходить. А проскользнуть мимо и втихаря прокрасться к Натали – я не умею, ведь я не Тиг.

Я наворачиваю круги по комнате. Через окно? Это настоящее самоубийство. Но можно пройти через террасу, потом под навесом, и останется только добраться до гаража, где припаркована моя машина.

Я больно ударяюсь о землю. Тиг, конечно, гораздо более ловкий, чем я. Как-то раз он здесь даже поднялся наверх, не проронив и капельки пота. Мой спуск занял ровно секунду между глупым головокружением и страхом быть пойманной. Я стойко сражалась, и вот, наконец, я в саду. Кстати: в следующий раз пойду по лестнице, может, будет не так скучно. Потому что, если сегодня все удастся, я планирую повторять это несколько раз в неделю.

Я обхожу дом. В папином кабинете темно, вероятно, они с мамой смотрят телевизор. Я открываю ворота гаража и вывожу машину, не заводя ее. Благо, во дворе есть небольшой уклон – это сильно помогает.

Пробравшись за калитку, я завожу мотор и отправляюсь в Куинс. Надеюсь, Тиг будет там и захочет меня увидеть, пусть даже только для того, чтобы накричать на меня.

Я добираюсь до Натали, но там никого нет. Бар тоже закрыт. Я не знаю, где Тиг, а его сотовый не в сети. Недавно он звонил мне с телефона Натали, может, попробовать позвонить ей?

Я паркуюсь у лицея. Здесь еще больше охранных мер, чем в дни занятий. Погрузившись в телефон, я собираю остатки сил, чтобы отправить сообщение Натали в надежде, что она передаст его Тигу. Я буду ждать до ночи, если понадобится. Я пишу первое сообщение, затем переписываю. Только с третьей попытки получается подобрать нужные слова.

Я смотрю на проходящих мимо людей. Они все одеты с иголочки. Почему я назначила Тигу встречу здесь? Потому что это единственное место, которое мы оба знаем, не считая дома, и я уверена, он сможет меня здесь найти. Даже если придется оставаться на парковке до самого его прихода.

Я снова проверяю телефон. Ответа нет. Натали обычно мне отвечает, а теперь молчит. Это странно, но может, она просто обиделась, что я не ответила на ее предыдущие сообщения? Мне лучше пойти домой. Но чуть позже. Надеюсь, он найдет способ добраться сюда.

Через секунду передо мной возникает силуэт. Это Софи в красивом длинном платье, оно ей очень идет. Она симпатичная, зараза. Софи открывает машину, стоящую недалеко от моей, достает что-то и, заметив меня, сразу направляется ко мне. Я открываю окно. Я так расстроена, что готова поговорить даже с ней, хотя обычно на дух не переношу эту стерву.

– Елена? Ты что тут делаешь?

– Жду Тига.

Она хмурится.

– А… Так он только что вошел в лицей, я с ним пересеклась на выходе.

Что?

– Ты уверена?

– Конечно! Его сложно не заметить. Ладно, я пошла, меня ждут.

Она отворачивается и опускает глаза в свой телефон. Я смотрю, как она удаляется между рядами машин.

Он в лицее? Может, подумал, что я пошла на вечеринку.

Я выхожу из машины и пересекаю парковку. Мне остается всего несколько метров до входа, как вдруг чья-то рука ложится на мое плечо, а вторая обнимает меня за талию. Думая, что это Тиг, я с улыбкой позволяю увлечь себя вперед, но когда прислоняюсь спиной к его груди, то опускаю глаза.

Черт, никаких татуировок на руках? Но кто…

– Привет, Хиллз… Ты как раз вовремя, праздник только начинается.

Мое сердце замирает. Я пытаюсь отойти от него, но он держит меня и прижимается бедром к моим ягодицам.

– Тсс… Ты идешь со мной. И, если ты хотя бы пискнешь, твой парень проведет остаток ночи в тюрьме, – шепчет Джейсон мне на ухо.

Глава 35

Тиг

– Доу… Ничтожество. Доу… Ничтожество. Доу… Ничт…

Дерьмо!

Я уселся на матрас еще до того, как открыл глаза. Я трясу головой, пытаясь прогнать остатки этого чертового воспоминания, которое приходило мне на ум всякий раз, как я закрывал глаза в течение последних трех дней.

Я протираю лицо руками. Они привычно дрожат. Кажется, сердце дрожит в одном ритме с ними. Успокойся, парень!

– Доу… Ничтожество!

Я соскакиваю с кровати. Похоже, эта мразь никогда не выйдет у меня из головы! Как будто мало того, что он вернулся в мою жизнь, так еще и насылает на меня кошмары, стоит мне лишь прикрыть глаза. Я не знаю, что сделать, чтобы это прекратить.

Мне помогают только отжимания. Или моя львица. Но она недоступна, а на упражнения сил не осталось. Как только я встаю, начинается головокружение. Мы уже три дня закрыты в камерах, и я чертовски голоден. Каждое утро начинается с мерзкой тошноты.

Всю ночь я мерз. Эти сволочи, видимо, заодно отключили отопление, а дурацкое окно в нашей комнатке практически не закрывается. Всю ночь я слушал, как ветер трепал прогнившую резинку. Даже воспоминание о моей львице, спавшей рядом со мной совсем недавно, не приносит покоя. Хотя ее дыхание всегда было способно сотворить невозможное и усмирить мою ярость.

Я делаю круг по комнате: всегда одинаковое количество шагов, всегда одни и те же стены. Я так больше не могу! Мне надо выйти отсюда, я здесь с ума сойду. Вчера вечером какие-то парни вопили на весь коридор, что хотят пить. По крайней мере, они могут кричать, в отличие от меня.

Сейчас еще раннее утро, но я уже у двери в ожидании, когда ее откроют. Даже старик уже встал и, кажется, ждет завтрака, хотя обычно он плюет на расписание, которое тут навязывают.

К первому звонку я уже стою у стены, поставив руки и ноги на соответствующие отметки. Черт, как же долго! Я безумно голоден, время для меня замерло, и начинает казаться, будто они сначала откроют все остальные камеры и только потом зайдут к нам. Что они делают? Они ведь не забудут про нас, верно?

Старик тоже встает у стены, как положено. Он спокоен, как всегда. Его не было слышно эти три дня. Он спал, читал и ходил в туалет, но со мной практически не общался, оставив меня наедине со страхом и ночными приступами паники, словно понял, что проще дождаться, пока все пройдет само. Мы пересекаемся взглядами на секунду.

– Главное, не нервничай, – говорит он мне.

Я хмурюсь в ответ.

Что?

Дверь распахивается. Ну наконец-то, черт вас дери! Охранники осматривают нас, а затем кивают головой. Я отхожу от стены, но они меня останавливают, выпуская только старика. Я отступаю при виде дубинки, которую они достали.

– Карцер, три дополнительных дня для тебя.

Что за чушь? За что? Я поднимаю руки. Объясните, сволочи! Мать вашу, надеюсь, мне это снится. Еще три дня я не выдержу.

– Камеры, идиот. Это ты затеял беспорядок. Здесь за все приходится платить. Бери башмаки и пошли.

Я не двигаюсь с места. Нет! Я хочу есть! Мне нужно поесть!

– У тебя три секунды на то, чтобы выйти, или мы сами тебя вынесем. Вперед!

Даже и не надейтесь, что я выйду отсюда. Если они опять хотят меня изолировать, как в начале, пусть сначала попробуют скрутить. На этот раз я не пойду туда добровольно. Жаль будет снова упереться в стену. В любом случае моя гордость давно меня покинула.

Я держу голову высоко поднятой. Они, конечно, не слишком умные, но все же до них доходит, что я не сдвинусь с места из этой камеры. Так что им придется немного поработать.

– Так, хватит держать нас за идиотов, Немой.

Я едва успеваю заметить, как на меня летит дубинка. Трехдневное голодание отняло все мои силы. Меня хватает всего на несколько секунд, а затем я вижу звезды. Я тщетно пытаюсь удержаться в комнате, которую мечтал покинуть еще несколько мгновений назад.

Я должен бы прекратить вести себя, как идиот, но не могу сдаться. Увы, мое тело ослабло, и им с легкостью удается вывести меня наружу. И вот я в опустевшем коридоре стою между двух верзил.

Шаг, второй, я даже разглядеть нормально не могу, куда ступаю.

– Эй, встань нормально, урод! Мы не собираемся тебя нести!

Он толкает меня слишком сильно. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю.

А затем наступает темнота.

* * *

Я прихожу в себя. Комната плывет перед глазами. Ощущение, будто у меня жуткое похмелье. Не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько ослабленным. После нескольких секунд борьбы с собой я приоткрываю веки. Невозможно перестать щуриться и хмурить брови, хотя место не очень сильно освещено. Черт, они отвели меня в отсек строгого режима!

Я привстаю с холодного пола, корчась от боли. Стены обступают со всех сторон, не давая дышать. Приходи в себя, Тиг!

У меня не выходит побороть страх, преследующий меня уже давно. В конечном счете я просто закрываю глаза. Пытаюсь думать о чем-то другом, кроме чулана, страха и холода. О Елене? Она мой антидот, мне нужно постоянно думать о ней.

Я ею дышу.

Стараюсь изо всех сил, но ее образ постепенно исчезает, растворяется в моих мыслях, словно я начинаю ее забывать. Нет, черт возьми! Я только ради нее до сих пор и держусь. Сколько я вообще уже торчу здесь? Месяцы? Недели? Годы? Я не знаю. Я страдаю от жажды и голода и не могу бороться с сонливостью и головной болью, которая медленно и томно сжимает мой череп. Как и в прошлый раз, кушетка меня не привлекает, и я остаюсь на полу.

На пол постоянно садится муха. Я не могу сомкнуть глаз, поэтому просто разглядываю ее, когда она попадает в поле моего зрения. Боль возвращается снова и снова. Кажется, это единственное ощущение, которое мое тело еще способно чувствовать.

Вдруг раздается такой громкий шум, что я вскакиваю и моментально усаживаюсь у стены. Распахнутая дверь врезается в стену. Входит охранник и оглядывает меня сверху вниз. Я и так уже достиг самого дна, а теперь это становится еще очевиднее: он ставит на пол пластиковый стакан и кладет кусок хлеба.

– Рождество только послезавтра, но к тебе оно пришло пораньше, – язвительно произносит он и исчезает, хлопая дверью.

Я даже подумать не успеваю. Три дня без еды, и отвратительная на вкус вода, что течет по капле из-под крана в раковине: я сразу набрасываюсь на то, что он принес.

Сначала хлеб. Я настолько голоден, что мигом проглатываю этот черствый сухарь, словно это вкуснейшая еда на свете. Стакан с водой постигает та же участь. Сразу после этого я ощущаю удушье, еще сильнее, чем раньше. Стены надвигаются на меня. И буквально через несколько минут после еды я до последней крошки возвращаю все, что съел.

Глава 36

Елена

– Елена?

– Да?

Мама входит в ванную комнату. Я только встала. Эта ночь тоже прошла ужасно. Я смотрю на себя в зеркало: следы ударов наконец сошли. Только в голове остались глубокие шрамы.

– Уже встала? – спрашивает она, становясь рядом со мной.

– Я не очень хорошо спала сегодня…

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет.

Мы молчим, я смотрю в окно. После нескольких неловких секунд она прочищает горло и произносит:

– Ничего страшного, дорогая. Собирайся спокойно и спускайся завтракать перед занятиями. Ты вчера вечером так ничего и не съела…

Да, мне вчера действительно кусок в горло не лез. Надо признаться, эти последние три дня были очень напряженными. С учетом откровенно агрессивной атмосферы в лицее вокруг Софи и визита губернатора я постоянно на нервах.

Папа все еще занимает свой пост, но утверждает, будто это ненадолго, поскольку отец Джейсона очень влиятелен и, судя по слухам, очень не любит, когда ему переходят дорогу. А мне кажется, что его сын просто больной ублюдок, а он хочет скрыть это любой ценой и держать все под контролем, особенно накануне выборов. И вдруг появляется какой-то Тиган Доу и грозится взорвать все к чертовой матери. Самый настоящий неуправляемый скандал вот-вот разразится прямо под носом у этого политика. Но что всему этому могу противопоставить я? Разве что дать показания. Но от одной только мысли о возможных последствиях у меня скручивает живот и трясутся руки.

Стол на кухне уставлен едой. Мне ничего не хочется, но мама правдами и неправдами уговаривает меня выбраться из моего панциря. Чтобы ее порадовать, я съедаю один блинчик, запив его кофе с молоком. Но от съеденного лишь появляется тошнота.

Как только спускается отец, я сбегаю с кухни, прыгаю в свою машину и уезжаю. Мне предстоят последние дни занятий перед Рождеством. Я не хочу снова идти в лицей, но выбора нет. Иначе я так и не получу диплом об окончании учебы, а я не для того вкалывала все эти годы, чтобы остаться ни с чем.

Двадцать минут спустя я прохожу входные двери лицея с комом в горле, ставшим мне уже верным другом. На одном из поворотов я сталкиваюсь с готической Салли, выходящей из туалета.

– А, Хиллз… Елена, как дела?

Как дела? Я не ослышалась? Я хмурюсь, инстинктивно отступая на несколько шагов.

– Хорошо, спасибо.

Она улыбается такой искренней улыбкой, какой улыбаются людям, причиняющим тебе боль. Это раздражает. Меня уже достали все эти взгляды, которыми меня награждают ежедневно. Бедная Елена Хиллз, ее чуть не изнасиловал подонок из лицея.

Салли все с той же улыбкой обходит меня. Мне хочется расстрелять ее взглядом.

– Иди ты к черту, Салли!

Ее улыбка вдруг исчезает, она останавливается и пристально смотрит на меня. Черт, может, надо было…

– Тебе лучше бы успокоиться. Я-то на твоей стороне, в отличие от всех остальных, так что, может, сменишь тон?

– На моей стороне? О чем ты вообще говоришь? – спрашиваю я.

Она тихонько хихикает и оглядывается.

– Обо всем этом чертовом лицее, который так переживает за Джейсона, пока настоящий герой сидит в тюрьме.

Пока я открываю рот, чтобы что-то ответить, до меня, наконец, доходит смысл ее слов. Откуда она это знает?

– Но ты…

– Встретимся в парке на Восьмой после уроков, мне нужно кое-что тебе показать.

Исключено. Мы с ней никогда не дружили, и у меня нет ни одной причины доверять ей. Я отрицательно качаю головой.

– Как хочешь… – тихо отвечает она, разворачивается и уходит.

* * *

Все утро я прокручиваю в голове предложение Салли. Чем дольше я о нем думаю, тем больше меня одновременно съедают и страх, и любопытство. У меня все чешется от желания узнать, что она имела в виду. Что она хочет мне показать? Как вскрывать вены на кладбище? Или, может, она настоящий вампир, как мне однажды заявил Тиг?

Я хватаю поднос со всем, что стоит сверху, а именно: натуральный йогурт и три печенья, и отправляюсь к столу в глубине столовой. Я уверена, здесь никто не будет ко мне лезть. Это единственное место, где я могу сесть, не привлекая косых взглядов. Раньше я сидела за столом уродин и чувствовала себя в своей тарелке, даже когда весила на пятнадцать килограммов больше. Сегодня я занимаю стол прокаженных – тех людей, к которым все боятся подходить, опасаясь их дурной славы. Как бы я ни пряталась, больно видеть, насколько эгоистичными могут быть люди. Усевшись, я достаю мобильный, чтобы отсечь оставшиеся взгляды.

– Елена.

Я вздрагиваю. Мне требуется большое усилие сдержаться, но при звуке этого голоса плечи подскакивают сами собой. Я поднимаю глаза на Тима. Тим? Чертов Тим! Он вернулся. Надеюсь, он один.

Я вскакиваю и собираюсь сбежать отсюда. Последний раз я видела его в раздевалке, всего в крови. Он единственный, кто оставался в сознании.

– Нет, подожди. Елена, пожалуйста, я… – Он бросается вслед за мной и привлекает к себе всеобщее внимание. Я задерживаюсь на мгновение – не знаю зачем. Лучше бы мне бежать отсюда поскорее.

– Не уходи, я просто хочу…

Он садится и оборачивается на столик Софи, но она, кажется, его не заметила. Я вцепляюсь в поднос, словно только благодаря ему могу удержаться на своем стуле.

– Елена, прости меня… за все. Но сейчас дела совсем пошли псу под хвост и… Сначала мы просто хотели пошутить… Но Джейсон так распалился, все время говорил о тебе и…

– Просто пошутить? – я не верю своим ушам.

Мне это что, кажется? Как эти сволочи могут сначала избивать меня, а потом говорить, что хотели просто пошутить?

– Просто пошутить над чем конкретно, Тим? – добавляю я, пытаясь держать себя в руках. – Посмеяться над тем, как я стою на коленях?

Он закрывает глаза и с трудом сглатывает, а затем, подняв веки, избегает моего взгляда.

– Я понимаю, что это зашло слишком далеко. Мне очень жаль. Но сейчас я хочу тебе помочь. Твой парень в тюрьме, и…

Он замолкает, потому что мой поднос летит ему прямо в лицо. Я так резко вскакиваю, что стул отлетает назад.

– Больше. Никогда. Ко. Мне. Не. Подходи! – кричу я и бегу прочь.

Ощущение, что мой голос отражается эхом по всей столовой. Я выбегаю за двери и несусь как можно дальше. На этот раз никаких кабинетов отца, убежищем для меня станет моя машина. И черта с два я вернусь на оставшиеся два урока!

Я останавливаюсь через три улицы от лицея, потому что слезы мешают мне нормально видеть дорогу. Я не выдерживаю. Хорошо, что никто не видел, как я кричу и со всей силы бью по рулю. Я не горжусь собой. Мне казалось, у меня хватит сил это пережить.

Истерика стихает, оставив за собой только след из слез. Я прихожу в себя. Настало время взять все в свои руки, правда ведь? Я не знаю, с чего начать, поэтому придется работать с тем, что есть.

* * *

Найти парк на Восьмой было непросто, а объяснить Бенито в сообщении, что он должен скрыто подстраховать меня там, еще сложнее.

Мой сотовый вибрирует, как только я выхожу из машины.

«Я тебя вижу, я рядом».

Не поднимая головы, я набираю ответ:

«Спасибо большое! Можешь пользоваться стиральной машиной, когда захочешь».

«Эй, мы договаривались, что стирать будешь ты! Парня из Куинса не проведешь, девочка!»

Я смеюсь, подходя к парку, уже переполненному светлыми детскими головками. Сообщение остается без ответа, поскольку я замечаю готическую Салли на одной из скамеек. Я подсаживаюсь к ней. Меня съедает любопытство. Еще где-то в глубине зарождается чувство сродни облегчению от того, что кто-то протянул мне руку помощи во всем это кошмаре.

– Рада, что ты пришла, – произносит она.

Молчание.

– Куришь?

– Нет.

Я смотрю на играющих неподалеку детей. Салли прикуривает.

– Как у него дела?

Меня коробит от этих слов. Я прекрасно знаю, о ком она говорит, но это сильнее меня. Как только речь заходит о Тигане, я злюсь. Словно я больше никому не даю права интересоваться им. Я глубоко вздыхаю. Елена, будь поприветливее!

– Я не знаю, мне запрещено с ним общаться.

Она оборачивается ко мне.

– Серьезно? Так вы не виделись с той вечеринки в честь Дня благодарения?

Я решаю не упоминать об эпизоде в больнице – я не знаю, могу ли доверять ей.

– Что-то вроде того.

– Ладно. Знаешь, он, конечно, подлец, но… я знаю, что ты ему очень дорога. Я ведь испытывала его терпение на занятиях и…

Я оборачиваюсь к ней. Она запинается на секунду:

– Я была… Я хотела узнать… Короче, это неважно. Как и многим девчонкам в лицее, он мне нравился. Он такой…

– Достаточно! Я не хочу это слышать. Я и так знаю, какой он, – обрываю я.

Салли хихикает, но затем просит прощения.

– Да, полагаю, ты знаешь его лучше, чем кто бы то ни было. Ты ему нравишься, и я точно знаю, что он не делал того, в чем его обвиняют. Это Джейсон на тебя напал.

– От… откуда ты знаешь?

Она тушит сигарету ногой и делает глубокий вдох:

– Это я тогда вызвала копов.

У меня перехватывает дыхание. Я стискиваю зубы и молчу.

– Кто-то сказал, что ты в раздевалке с Джейсоном, ну а потом все полетело к чертям. Я… все видела, и то, что Тиган вышел из себя и начал избивать их всех. А после я запаниковала и перестала снимать.

– Снимать? Что именно? – сухо спрашиваю я.

Я в панике. Откуда ни возьмись, появляется видео того злополучного вечера! Это ужасно!

– Я позвала копов, чтобы тебе помочь! – продолжает Салли. – Я думала, они арестуют остальных, а не Тигана. Елена, клянусь тебе, я не хотела, чтобы все так обернулось. И я перестала снимать, потому что распереживалась. Я ведь пришла, чтобы добыть доказательства. Все трещали, мол, ты ублажаешь бейсболистов по их первому требованию, а Тиган мне не верил… Однажды он меня даже об стену швырнул, когда я сыпала оскорбления в твой адрес. Поэтому я подумала, что, если бы у меня было видео, он бы…

Воцаряется тишина. Я быстро закрываю глаза, но все равно не успеваю: слезы уже текут по щекам, и с дыханием мне никак не совладать.

– Мне очень жа…

– Ш-ш-ш… – отрезаю я.

Я растираю лицо и поворачиваюсь к ней. Она тоже плачет.

– Я никогда в жизни таким не занималась. Единственный случай был тогда… И это было против моей воли.

– Черт возьми… Это Джейсон?

Я киваю и отвожу взгляд вдаль. Только так я могу отстраниться от этого разговора и нахлынувших воспоминаний.

– Не знаю, в курсе ли ты, но Тим хо…

Я смотрю на нее с ненавистью. Что значит Тим? Они что, знакомы?

– Ой, не смотри на меня так. Клянусь, он тоже хочет тебе помочь. Он даже собирался дать показания в пользу Тигана, но Софи и остальные ему не позволили. Он их боится.

– Софи? – переспрашиваю я.

– Ага. Ты знаешь, что именно она привела Тигана в раздевалку? Так Тим сказал. Она была там и…

– Проклятье, так вот за что он ей нос расквасил, – бормочу я. – Вот стерва!

Салли со смехом вскидывает руки.

– Наконец-то здравая мысль!

Я тоже смеюсь.

– Тим говорит, она встретила тебя на парковке, а ты ей сказала, что ждешь Тига. Она позвала Джейсона… А потом приехал Тиган, ну а дальше ты и сама знаешь, что произошло. Джейсон сильно давит на Тима, потому что понял, что тот сомневается. Тим думает, за ним следят и… Только мы с ним знаем о существовании этого видео. И, признаюсь, я тоже побаиваюсь Джейсона и его отца.

Пока Салли мне все это объясняет, мой телефон несколько раз вибрирует в руке, но я слишком увлечена, чтобы посмотреть, кто пишет. Джейсон давит на Тима? В это несложно поверить, он ведь даже мне звонил и угрожал. Похоже, он готов на все, лишь бы выйти героем из этой ситуации.

– В общем, не знаю, что ты планируешь делать, но мне кажется, вполне можно начать с этого, – подводит итог Салли.

Я смотрю на протянутый ею мобильный, на нем открыта страница в социальных сетях. «Группа поддержки Джейсона Дэша».

– Какой ужас, – говорю я и отталкиваю ее руку.

– Ага, и догадайся, кто ее создал?

Я смотрю на нее с вопросом. Она морщится и отвечает:

– Стерва Софи. А вот что сделала я. – Она снова показывает мне свой телефон. Группа в той же соцсети с названием: «Тиган – настоящий герой». Я взрываюсь от хохота. Ужас! – Что? Почему ты смеешься?

Упс, она, кажется, обиделась! Я сдерживаю смех и вновь делаю серьезный вид.

– Тиг бы посчитал это издевательством!

Теперь в ответ смеется Салли.

– Правда? Черт возьми…

– О чем болтаете? – вдруг раздается голос над нами.

Мы поднимаем глаза и обнаруживаем Бенито, появившегося из ниоткуда.

– Бен! Что ты…

…делаешь тут, балда? Я же просила тебя наблюдать на расстоянии!

Он улыбается мне своей самой искренней улыбкой, а потом переводит взгляд на Салли.

– Елена, ты перешла на темную сторону силы? Кто это?

– Серьезно? Это ты кто? – обиженно бросает ему Салли.

Ох! Это будет интересно!

Бен хмурится и упирает руки в бока. Они пристально разглядывают друг друга, но я решаю, что пора это прекращать, пока они не перегрызли друг другу глотки.

– Салли, это Бенито, лучший друг Тигана. Бен, это готическая Салли из лицея.

Черт, я что, сказала это вслух? Молчание. Упс, я предполагала, что это может не сработать.

– В смысле его лучший друг? – вдруг произносит Бен, переводя взгляд на меня.

– Ну, в смысле… да… Ну, ты же…

– Я у этого подлеца единственный друг! Поэтому, конечно же, лучший!

А! Виновата, Бенито!

– Чокнутый, – бормочу я, а Салли смеется.

– Знаешь, без всех этих штучек, думаю, ты была бы в моем вкусе, – переключается он на Салли.

Она округляет глаза, в которых отражается удивление и возмущение одновременно. Я внимательно смотрю на нее. Она ведь не такая противная, как все говорят. И даже довольно симпатичная, несмотря на свое готическое амплуа. Думаю, Бен прав: без всего этого макияжа и странной одежды она выглядела бы довольно мило.

– Прости, лучший друг, но ты совершенно не в моем вкусе! – восклицает она.

– Это пока что, – парирует он, подмигивая.

– Так, стоп. Давайте вы займетесь всем этим без меня, пожалуйста. Бен, нужно что-нибудь придумать с соцсетями.

Даже неловко их прерывать.

– Точно. Девочки, у меня есть план, но сначала нужно накормить меня каким-нибудь фастфудом. Иначе я буду нем как рыба.

Мы с Салли переглядываемся. Он серьезно? Похоже на то.

– Ты на мели что ли? – интересуется она.

Он прикусывает нижнюю губу и щурится, словно от яркого солнца.

– Ага… Моя сестра меня выгнала, и что делать с Тигом – я не имею ни малейшего представления.

Это не очень красиво, но мы в открытую хохочем над ним, а он в ответ на это только закатывает глаза.

– Значит, тебя, такого несчастного, надо покормить? – спрашиваю я.

Он натягивает свою голливудскую улыбку, и мы все втроем выходим из парка.

Глава 37

Елена

Бенито вдруг тормозит на тротуаре, а вслед за ним и мы с Салли. Да что с ним такое?

– Идите без меня, я не могу, серьезно, – произносит он, все так же пялясь на здание.

– Почему? Бен, ты же вчера обещал, что пойдешь! – возмущаюсь я.

Он немного наклоняется вперед, засунув руки в карманы, и щурится.

– Да, я знаю… Но, Елена, черт возьми, я не могу туда войти.

– Ну что за плакса, – цедит готическая Салли сквозь зубы.

– Нет, вампирша, я не плакса! Просто есть вещи, которые я не могу сделать. Например, войти в полицейский участок, не будучи арестованным! Они ведь меня знают. Если я войду, то уже не выйду!

Я вздыхаю: не уверена, что у меня без него что-либо получится.

– Ладно. Неважно. Вернемся позже, – бросаю я, уже готовая развернуться и уйти.

– Нет уж. Вы вообще помните о Тиге, который сейчас сидит где-то там? – Тут же подключается Салли. – Еще никогда не видела таких трусов!

Она права, черт возьми! Мы должны пойти туда сегодня. Это и так длится слишком долго. Я ловлю взгляд Бенито.

– Если он выйдет, то хоть будет меня кормить каждый день.

Мы, молча и потупив взгляд, идем вперед. Салли входит первая и придерживает перед нами дверь. Я вхожу, а Бенито вдруг разворачивается. Но Салли успевает схватить его за футболку.

– Простите. Просто рефлекс, – произносит он, возвращаясь.

Хихикая, мы оказываемся прямо перед стойкой. Я здесь уже не в первый раз. Но теперь мне кажется, будто в голове все прояснилось. Бен прилипает ко мне, и неудивительно: повсюду копы.

– Эй, вы трое! Что здесь забыли?

Бен вздрагивает и позволяет нам с Салли самим подойти к стойке. Слово берет Салли, а я тщетно пытаюсь сосредоточиться на том, что мне нужно будет сказать на допросе.

– Здравствуйте. У нас есть доказательства по делу в лицее.

– Дело в лицее?

– Да, в Статене, с участием сына губернатора, – отвечает она.

Коп хмурится и склоняется к ней с улыбкой.

– Да? Серьезно?

Мы обмениваемся взглядами с Салли, и я чувствую, как Бен пододвигается ко мне вплотную.

– Ну да, у нас есть видео и…

– Вы тратите мое время, молодые люди. И вообще, дело закрыто, насильник ведь в тюрьме?

– На самом деле, он не…

– Пошли вон, или я позову пару своих коллег, и они помогут вам найти выход.

Мы паникуем. Бенито хватает меня за руку.

– Так, Елена, пора уходить, брось это все, – говорит мне он.

– Вы слышали, что я сказала? – бросает Салли полицейскому.

Офицер вздыхает и обходит стойку. Бен тянет меня назад.

– Елена, пошли скорее.

Салли тоже отступает, и мы все втроем разворачиваемся. Я делаю два шага, и мой путь преграждает гигантский силуэт. У меня перехватывает дыхание. Все происходит моментально: Джейсон проходит с одной стороны, а я – с другой, Бен тащит меня в сторону выхода.

Мы подходим к двери. Обжигающие слезы выдают глубину охватившего меня страха, руки трясутся. Бенито останавливается так внезапно, что я влетаю прямо ему в спину.

– Все еще в плохой компании…

Черт, губернатор. Я отступаю, не выходя из-за спины Бена.

– Мой сын вам уже сказал: нам не нужны ваши показания, мисс Хиллз.

Мы смотрим на него в упор, не издавая ни звука, а он смеется прямо нам в лицо.

– И счастливого Рождества…

Оглядев нас сверху вниз, он отворачивается и уходит. Вот подонок!

Бен заталкивает меня на пассажирское сиденье моей машины, а я могу думать только об одном. Салли садится сзади, а он – за руль. Больше сомнений нет: губернатор знает, что сделал Джейсон, и защищает его. Когда я была здесь в первый раз и коп угрожал, что займется Чеви и моими родителями, Джейсон был в коме, а значит, не мог поговорить с этим негодяем. Это его отец дергал за ниточки! А теперь он видел, как я выходила из участка, и может привести свои угрозы в действие. Если с моей семьей что-либо случится, я никогда не смогу себе это простить.

– Я ничего не поняла! Что там вообще произошло? – спрашивает Салли.

Бен везет нас в каком-то неизвестном направлении. Он выжидает секунду, а затем, бросив на меня взгляд, произносит:

– Произошло то, что проблемы у Тига гораздо серьезнее, чем мы думали.

Я вытираю щеки. Салли требует объяснений. Но я ухожу в себя, чтобы не слышать, о чем они говорят. Я пытаюсь взять себя в руки, но правда в том, что я напугана до смерти. Неужели губернатор контролирует всех? Как же мне помочь тебе, Тиг?

* * *

– Ну, так что будем делать?

Салли задала этот вопрос уже минут десять назад, но мы так и не можем найти на него ответ. Мы сидим в моей машине на какой-то улице в Куинсе. Бенито принес нам пиво. Я его не люблю, но иногда все же пью. Сегодня двадцать третье декабря. Я должна бы радоваться, что завтра весь день проведу со своей семьей, но у меня нет никакого желания это делать.

Бен вздыхает и потягивается, сидя за рулем. Мы далеко уехали от поста полиции.

– Вы сегодня вечером заняты? – спрашивает он.

– Мой отец со своей очередной женой купили мне отвратительное «красивое» платье для сочельника. На сегодня назначена примерка… – выдавливает Салли.

Мы смеемся. Никогда бы не заподозрила ее в таком деле.

– Ага, не повезло. Ну, а ты, Елена?

– Сегодня? Не занята, как обычно. Вечера я провожу в размышлениях…

В ответ – молчание. Думаю, они сами все прекрасно понимают. Мне не требуется рисовать картинку. Как бы то ни было, хорошо рисовать умеет только Тиг.

Бенито хлопает ладонями по рулю, заставляя нас обеих подпрыгнуть от неожиданности.

– Ладно! Нам всем нужна небольшая встряска. Так что я вам кое-что предлагаю, девчонки. Вы за?

– О чем он вообще говорит? – спрашивает меня Салли.

Я хихикаю в ответ. Понятия не имею, но в последний раз, когда мы с Тигом согласились провести с ним вечер, было очень весело. Поэтому я соглашаюсь, хотя еще даже не знаю, о чем речь. Салли пожимает плечами и сообщает: что бы там ни было, все равно будет интереснее примерки платьев.

– Отлично! Но сначала надо сходить перекусить.

– Эй, парень, мы вчера тебя уже кормили! – говорю я. – Помнишь? После встречи в парке?

– Помню! И даже собак кормят лучше, чем меня, Елена. Тебе не стыдно? Это же было в договоре! Ты должна заботиться о лучшем друге своего парня!

Салли взрывается от хохота, а я зло смотрю на него. Бен изображает передо мной побитую собаку.

– Вообще-то, обычно парни должны приглашать девушек! – отвечаю на это я.

– Равенство, женщины! Вы за него боролись? Получите! И потом, я знаю отличную индийскую кафешку, в которой давно хотел побывать. В путь, леди!

Бен заводит машину. Я могла бы засмеяться. И стоило бы. Но без Тига у меня как будто отняли кусочек меня самой, без которого у меня не выходит ценить эту жизнь.

* * *

Ох, кажется, мне придется оставить их наедине! Не то чтобы они вдруг полюбили друг друга, это больше похоже на первую встречу двух животных разных видов. Нечто неслыханное: смеющаяся обезьяна и подавленная ворона. Как бы они ни пытались общаться, они не могут достучатся друг до друга, и оба выходят из себя.

– Да ты совсем спятил? Зачем ты это делаешь? – восклицает Салли. – Что ты вообще об этом знаешь? Я обожаю котят! И никто их не ест! Черт-те что!

– Не принимай все так близко к сердцу, сумасшедшая. И оденься нормально! – отвечает он.

Невозможно удержаться от смеха, наблюдая, как они бросают друг другу злые взгляды и ругательства.

О! Бенито придумал что-то новое: он кидает ей в волосы хлебные крошки, приговаривая: «Ведьма!» Они похожи на кролика и львицу: им никак не примириться друг с другом, но и бросить друг друга они тоже не могут.

Я снова мысленно возвращаюсь к Тигу. Твое отсутствие дается мне все тяжелее, я отдала бы все за пять минут, проведенных в твоих объятиях!

– Так ты не мексиканец? Что за ерунда… Кто ты тогда вообще? – спрашивает Салли.

– Я… просто существо, живущее на этой планете. Вот кто я. И я не чувствую необходимости принадлежать к чьей-то расе. Видишь ли, я и без черных тряпок и цепей ощущаю себя живым.

Бах. Салли меняется в лице и ставит тарелку на стол.

– С меня хватит. Я пошла! – произносит она.

Она встает, говорит, что заплатит за свою еду и исчезает.

– Посмотри на нее, она даже бегать не может в своих огромных туфлях! – кричит Бенито.

Она показывает ему средний палец с другого конца ресторана. Мне должно быть стыдно, потому что все посетители пялятся на нас, но меня это не задевает. Это даже смешно.

– Вот дура. Я не мексиканец, черт возьми!

– Правда? – переспрашиваю я.

Бенито пронзает меня взглядом, а я прыскаю со смеху, попутно пытаясь извиниться. Эта шутка так и напрашивалась.

– Я не мексиканец, – ворчит он.

Парень скрещивает руки на груди и надувается. Ну вот, обиделся! Я легонько его толкаю.

– Неважно, знаешь ли ты свои корни. Всем все равно, – тихо говорю ему я.

Бен поворачивается ко мне, нахмурившись.

– А что? – спрашиваю я. – Натали мне говорила, что вы выросли вместе с Тигом. А если ты не знаешь своих родителей, значит, и корни свои не знаешь… Но прости, я не хотела…

Он усмехается и возвращается к своей тарелке.

– Да ладно, я давно уже не переживаю по этому поводу, ведь невозможно бороться с неизвестным. Но одно я знаю точно: я не мексиканец. Я не люблю тако!

Я снова хохочу.

– Ну а завтра что собираешься делать? – интересуюсь я.

– В смысле?

– В сочельник.

Бен молчит и перестает есть.

– Тига нет… Так что поищу, где бы напиться.

Черт.

– А твоя сестра?

– Она меня выставила.

Я ощущаю, как ком подкатывает к горлу. Из-за чувства вины и боли. Он всегда прикидывается дурачком с улыбкой на губах, но на самом деле он одинок. Я чувствую резь в глазах и делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать.

– Приходи к нам! У нас куча места, да и на улице холодно. Ты и Рождество можешь с нами встретить. И Натали придет…

– Ага… Да я очень занят, не знаю, смогу ли выкроить на вас время!

Бенито снова улыбается, как голливудский актер, но в его глазах читается совершенно другое. По щеке стекает слезинка, но в этот раз это не моя щека. Бен быстро смахивает ее, отводя взгляд.

– Что-то в глаз попало, да? – спрашиваю я.

Мы смеемся.

– Точно, попало. И у меня кое-что есть от этой соринки. Ладно, поехали.

Он напихивает полный рот тем, что осталось в тарелке у Салли, и мы идем расплачиваться. Точнее, я иду платить.

На улице мы встречаем Салли, она корчит недовольную гримасу.

– Метла сломалась? – с невинным видом спрашивает Бенито.

– Иди к черту!

– Поедешь с нами? – зову я.

– А куда вы едете?

Я смотрю на Бенито. Хороший вопрос. Куда же мы едем? Он улыбается. Даже у Салли вдруг улучшается настроение.

– Вам понравится! Мы всегда ходим туда с Тигом, когда нам нужно расслабиться.

– Надеюсь, это не бар с тако? Ненавижу эти помои! – тут же вставляет Салли.

Я хлопаю в ладоши, пока Бенито не успел снова сморозить какую-нибудь глупость.

– Хорошо, поехали. И, кстати, у вас все же есть нечто общее: Бен тоже не любит тако.

* * *

Мы выходим из машины.

Это шутка такая? Что мы здесь забыли?

– Ты же не серийный маньяк, а, Мексиканец? – спрашивает Салли.

Бен злобно смотрит в ответ.

– Это, конечно, не кладбище, ведьма, но приложи чуточку усилий и двигай, – отвечает он.

Бенито возвращает мне ключи от машины и поклоном приглашает нас следовать за ним. Автосвалка закрыта, но парня это, кажется, совсем не беспокоит. Он карабкается по решетке и оказывается по ту сторону быстрее собственной тени. Черт, а он более подтянутый, чем я думала.

– Не делай такую мину, Тиг в этом плане пошустрее меня.

– Я никогда сюда не залезу, – говорит Салли.

Я хмуро гляжу на нее сверху вниз.

– Так сними ботинки, или ты без них улетишь? – бросаю ей я.

Она злится, и мне приходится неловко извиняться. А их обоих это смешит.

– Так, девушки, стойте здесь, я сейчас вернусь.

Бенито убегает и скрывается в темноте. Мы с Салли переглядываемся, и, кажется, обе задаемся одним и тем же вопросом: что мы тут забыли?

– Пс-с! Девчонки, сюда! – шепчет Бенито откуда-то из темноты.

Мы обнаруживаем его сидящим на корточках у сетчатого забора в нескольких метрах от нас. Он приподнимает сетку, чтобы можно было пролезть под ней.

– Давайте же, – подгоняет он.

Я иду первая. Приходится ползти, а я одета не очень подходяще. Салли выползает прямо за мной, но ей везет меньше: одна из цепей на ее рубашке цепляется за сетку.

– Черт, я застряла! – шепчет она. – Елена, помоги мне!

Но я не могу двинуться – я умираю со смеху над выражением лица Бенито, закатывающего глаза. Салли в бешенстве, проклинает его медлительность, но потом ее тоже начинает разбирать смех. Бенито пытается ей помочь, но от неловкости дергает слишком сильно, и треск рвущейся ткани прерывает наш хохот.

– Нет! Только не это, ну же! – расстраивается Салли.

Она встает и пытается разглядеть, что творится у нее на спине. Я прекрасно вижу, что ее готический наряд порван, и, должно быть, у нее под рубашкой теперь ветер гуляет, но я никак не могу перестать смеяться. Бенито уверяет ее, мол, все в порядке, накидывая ей куртку на спину и похлопывая по плечу.

– Вперед! – шепотом говорит он.

Мы проходим мимо высоких груд автомобильных обломков и запчастей. Сильно пахнет металлом и моторным маслом, но что удивительно, в этой разрухе я ощущаю некое умиротворение. Я делаю глубокий вдох, и вдруг прямо перед нами выскакивают две огромные псины.

Помогите!

Я разворачиваюсь и влетаю прямо в Салли, которая все еще посылает Бену проклятия. Мы замолкаем, и одна из собак подбегает прямо ко мне. Я кричу. Она меня сожрет!

– Тихо, Елена!

– Ой, какие они милые!

Что? Я протираю глаза: Бен и Салли гладят собак. Такого в своей жизни я еще не видала!

– Ну как вы, ребята? – спрашивает у них Бен. – Мы с Тигом нашли их в какой-то картонной коробке совсем маленькими и отдали парню, который держит эту свалку, ему нужны были собаки для охраны. Мы с ними много возились, – рассказывает он.

– А ты не мог предупредить? Я испугалась, черт возьми!

Он называет меня плаксой. Черт знает что!

Мы продолжаем наш путь и, наконец, оказываемся в месте, где стопкой сложены три старые машины: одна поверх другой.

– Ну вот, девчонки! Можете брать, что хотите, и колотить, по чему хотите, – предлагает нам Бенито.

Салли улыбается. Гениально! Это же в точности то, что мне сейчас нужно! Бен протягивает мне железный прут.

О, какой тяжелый!

Салли проходит мимо меня с большим булыжником в руке и бросает его в окно. Стекло тут же разлетается на мелкие кусочки.

– Супер! Это даже круче, чем на кладбище! – Она толкает Бенито в плечо.

Он смеется в ответ, а я пускаю в ход свой прут, начинаю с окон, потом перехожу к фарам. Оказывается, это так приятно – разбивать что-то вдребезги. Мне нужно было заняться этим раньше. Собаки бегают вокруг нас туда-сюда.

– Елена, смотри, – произносит Салли.

Она указывает куда-то наверх: Бенито забрался на башню из запчастей и бросает большой кусок металла прямо на крышу одной из трех машин, стоящих перед нами. Грохот просто оглушителен. От удара верхняя машина падает вниз. Мы со смехом отбегаем, Бенито спрыгивает вниз.

– Да он больной!

Парень вскакивает, словно занимается этим каждый день, и делает колесо. Его кофта приподнимается, открывая на пару секунд его мускулистый торс. Даже Салли заглядывается на это зрелище. Мне милее татуировки моего Тига, но думаю, что ни одна девушка не смогла бы отказать Бенито.

– Ну что, понравилось? – спрашивает он.

– Еще бы! – произносим мы с Салли в один голос и смеемся.

– Ах вы извращенки! Хватит на меня так глазеть, – ворчит он.

* * *

– Черт, отец меня прибьет. Сколько времени? – спрашивает Салли.

– Почти полночь, – отвечает Бенито.

Мы весь вечер творили глупости на автосвалке. У меня все болит, но я все равно чувствую себя лучше, чем раньше. Так хочется еще раз побывать здесь вместе с Тигом.

Мы возвращаемся в машину, первой отвезем Салли. Она тоже живет в Статене, недалеко от меня. На самом деле, ее отец, видимо, богатый человек, у них дом больше нашего. Все в лицее думают, будто ее семья бедная, и многие над ней смеются. Признаюсь, я тоже так делала. Видимо, пора учиться не судить незнакомых людей.

– Ты меня высади, а я уж дальше как-нибудь сам, – просит Бен.

– Ты что! Ни в коем случае, ты едешь к нам.

Он молчит. Мы останавливаемся у моего дома, тут же зажигается свет над входной дверью. Упс, господин директор еще не спит. Правда, на этот раз я заблаговременно отправила маме сообщение о том, что я с Бенито.

– Да, сначала придется вытерпеть моего отца…

– Не переживай, твой папаша классный. Спроси Тига, он видал и пострашнее.

Я улыбаюсь через силу, и мы выходим из машины. Входная дверь открывается – и вот мы уже в прихожей. Папа хмуро взирает на нас.

– Ну, и чем вы там занимались?

– Работали волонтерами в приюте для животных, – тут же выдает Бен.

Что? Такого я не ожидала. Папа, прищурившись, смотрит на нас, то на одного, то на другого.

– Приятно видеть, Бен, что у тебя получается выдумывать небылицы гораздо лучше, чем у Елены, – наконец произносит он.

– Ха! Это все годы тренировок, господин директор! – отвечает Бен.

Отец вздыхает.

– Елена, твоя мама еще не спит, она хотела с тобой поговорить. Ну, а ты что же? Будешь спать у нас, или твоя учтивость безгранична?

Черт, об этом я не подумала. Бен на моих глазах расстраивается и начинает искать пути отступления.

– Да, ему совершенно некуда пойти. Так что я подумала, что…

И я замолкаю, потому что не знаю, как лучше закончить эту мысль.

– Серьезно? Ты когда-нибудь ночевал на улице? – интересуется папа.

– Нет. Я ведь всегда могу переночевать у какой-нибудь девушки, – отвечает Бен, а затем замолкает и в тишине отрицательно качает головой. – Да, звучит не очень правдоподобно… Бывало, что я спал на улице или во дворе, но это не…

– У нас есть отличная гостевая комната. И я всегда тебе рад. Еще мне кое-что нужно тебе показать. Понимаешь, как-то раз ты давал Тигу такую штуку…

Они вместе удаляются по коридору и исчезают под лестницей, оставив меня одну. Я закрываю дверь на ключ и поднимаюсь наверх. Я устала и не хочу говорить с мамой. Завтра помогу ей с рождественским ужином, так что мы сможем пообщаться.

После приятного душа я падаю в постель Тига. Весь его запах выветрился, и, как всегда, слезы подступают к горлу задолго до того, как приходит сон.

Глава 38

Елена

Я так долго не меняла постельное белье, что теперь в наших с Тигом комнатах царит жуткий беспорядок. Мама прибирает ванную комнату, Чеви пошел в гости к другу, а Бен с папой поехали за покупками.

– Елена, ты не говорила, что у тебя шампунь закончился, напиши отцу сообщение, чтобы он его тоже купил, – кричит мне мама.

– Хорошо!

Я хватаю свой мобильный, усаживаюсь на кровать Тига и, быстро набрав сообщение, отправляю его папе. Ну же, за дело…

– Сегодня вечером придет Натали с Лукасом и малышкой Норой, поможешь мне с готовкой?

«Нет, я не хочу!» – произношу я про себя, так и не ответив ничего вслух. У меня нет никакого желания готовить и вообще присутствовать на кухне. Я хватаю переполненную корзину для грязного белья и начинаю в ней рыться. С чего бы начать? С джинсов? Так, вот это джинсы Тига. Надо перестирать все его белье.

Я складываю одни его джинсы, затем вторые, остается только несколько футболок и два свитера. На одной из футболок красуется большая надпись: «Я – сирота и засранец». Я закрываю глаза, футболка выпадает из рук, а сами руки бессильно падают на колени. Мне даже того периода нашей жизни не хватает. Никогда не забуду то утро, когда он прижал меня к двери. Это было так жестко и устрашающе, но по сравнению с тем, что делал Джейсон за несколько месяцев до того, прикосновение Тига ни на секунду не показалось мне отвратительным. Я боялась, что он навредит мне, но в этом не было никакого извращения. Только злость…

– О, ты ее нашла. Получилось вывести? – вдруг спрашивает мама, резко возвращая меня в настоящее.

Она указывает на футболку.

– Нет, все на том же месте, – отвечаю я, демонстрируя надпись, с которой ничего не получается сделать.

Мама хмурится.

– Я до сих пор не понимаю, что тогда на тебя нашло, – вздыхает она.

– Я же тебе говорила, это не я!

Ее взгляд сразу смягчается.

– Точно. А кто тогда?

– Это Софи… Я ей говорила, что это плохая идея, но до нее так и не дошло. Тиг имел право злиться.

Мгновение мама рассматривает меня, а потом улыбается.

– К счастью, это не помешало произойти тому, что связало вас в итоге…

Я смеюсь, а мама присаживается рядом. Мы смотрим на футболку. Не такая уж она и уродская с этой надписью. В этом даже есть что-то стильное.

– Да, это нас даже сблизило и заставило Софи отступить.

– Грустно, когда рушится такая долгая дружба. Вы с Софи дружили со школы… Помню, как вы бегали и прыгали вместе по дому.

– Нет, для нее я всегда была толстушкой, которая оттеняла ее в глазах окружающих. Ну и вообще-то здорово дружить с дочкой директора, – объясняю я. – А потом появился Тиг, и она не смогла вынести того, что он…

…смотрел только на меня.

Не знаю, почему я не могу произнести это вслух. Мне немного стыдно чувствовать себя настолько исключительной для него. Такое ощущение, будто это нечто запретное. Я не привыкла, чтобы на меня кто-либо смотрел, забывая про все вокруг. Софи не постеснялась бы сказать это вслух, она так воспитана.

– Софи просто приревновала, потому что Тиган запал ей в душу. Неужели это действительно стоило того, чтобы терять дружбу?

Ради всего святого, мама совсем ничего не понимает?

Я отвечаю, отведя взгляд:

– Да! Сто раз стоило! Тиг прижал меня к двери за эту чертову футболку! У меня потом неделями синяки проходили, а она про меня всяких оскорблений понаписала на стене в туалете лицея, а потом еще в раздевалку меня отправила, прекрасно зная, что…

…ее кузен Джейсон меня там поджидал, как и раньше.

Я кричу эту фразу про себя, но губы остаются плотно сомкнуты. Я вдруг ощущаю себя на месте Тига. Наступает тишина, тяжелая и душная. Мама молчит, и от этого по коже проходит холодок.

– Не обращай внимания, все равно уже поздно. Тига здесь нет, а Софи никогда больше не станет моей подругой.

– Не понимаю, почему ты ее винишь? Насколько я поняла, это она позвала на помощь в тот вечер.

Нет. Салли позвала на помощь, а не Софи!

– Непонятно только, что она вообще там делала и почему Тиган на нее тоже напал.

– Потому что она стерва.

Я отвечаю так быстро, что даже не успеваю сообразить. Мама вопросительно смотрит на меня, но я отвожу взгляд.

– Елена.

Давление нарастает.

– Елена, тебе придется нам рассказать, что на самом деле произошло в раздевалке. Я дала тебе достаточно времени, но Тиган до сих пор сидит в тюрьме, и не знаю, понимаешь ли ты, насколько это тяжело для него.

Я судорожно стискиваю зубы. Эта мысль не дает мне покоя. Однако это то же самое, как смотреть на падающий предмет, не делая ничего, чтобы его перехватить. Ведь заранее знаешь, что тебе все равно не хватит ни сил, ни скорости. Я чувствую себя настолько немощной и потерянной во всей этой истории, что в итоге оказываюсь просто зрителем, застывшим посреди торнадо.

– Доченька, я знаю, то, что ты пережила, – самый сложный этап во всей твоей жизни, но я также знаю, что ты гораздо сильнее, чем думаешь. И если у тебя не получается поговорить об этом, тогда напиши или даже спой, но не держи все в себе. Это не выход.

Мама, я бы так хотела все тебе рассказать и освободиться от этого гнета, но я боюсь, ты окажешься недостаточно сильной, чтобы выслушать то, что я хочу сказать. Я тону в этом кошмаре и не желаю причинять тебе страданий. Мне нужно, чтобы ты оставалась сильной для меня.

В ответ выступают лишь слезы.

– Я не могу…

Это все ни к чему не ведет. И я даже не знаю, что придумать себе в оправдание на этот раз. Она хмурится и открывает рот, чтобы продолжить, но ее вдруг прерывает крик:

– Энджи, ты там? – зовет папа откуда-то снизу.

Мама вздрагивает.

– Как он меня напугал! – восклицает она.

Она смеется, я пытаюсь ответить улыбкой. Мама крепко меня обнимает.

– Я люблю тебя, девочка моя. Иди по пути, по которому тебе суждено пройти. Только обещай, что поговоришь со мной в любое время, договорились?

– Договорились. Спасибо, мам.

– Ты такая сильная. Я понимаю, почему вы с Тигом привязались друг к другу. Вы похожи.

Она встает и, подмигнув мне, уходит. Я вздыхаю.

* * *

– Привет! Чем занята?

Я вздрагиваю. Бен вваливается в комнату, как всегда, полный энергии.

– Стиркой, тут целая куча нестираных вещей… – бормочу я.

– О, ну я тогда пошел.

Он со смехом разворачивается, а потом тут же возвращается и падает рядом со мной на кровать.

– Надеюсь, вы с Тигом в этой кровати ничем неприличным не занимались? – интересуется Бен.

Я корчу смешную рожицу в ответ, а он вскакивает и ворчит, мол, это отвратительно. Ему на удивление удается меня рассмешить. Бенито хмуро смотрит на одежду в моих руках.

– Какое симпатичное нечто. Это Тига? Ему же она сейчас не нужна?

Я хихикаю. Вот бродяга! Он берет футболку из моих рук и внимательно разглядывает надпись.

– Мне нравится, черт возьми! Это же про меня. Это я сирота и засранец! Отдашь ее мне? – спрашивает Бен.

– Нет! Она моя.

Я вырываю футболку у него из рук. Что он задумал?

– Ну не жадничай. Она тебе даже не идет!

– Конечно, она мне идет! Посмотри сам, засранец!

Я одним движением стягиваю свитер и, пока он не успел опомниться, надеваю футболку прямо поверх майки.

– Вот, она создана для меня. И, наверное, Тиг предпочел бы, чтобы ее носила я, а не ты.

Бен хмурится.

– Ладно уж. Ну-ка повернись, я посмотрю!

Я поворачиваюсь, ничего не понимая.

– Ну, точно!

– Что?

– Надень ее в лицей. И эта дурацкая группа, которую создала Салли… надо ее переименовать! Будет идеально!

– Что? Да ну, это глупо. Тигу это совсем не понравится.

– Шутишь? Я знаю его лучше тебя, бро! Он оценит.

– Я тебе не бро!

Бенито смеется и просит меня еще раз повернуться вокруг своей оси. Я иду в свою комнату через ванную, чтобы посмотреть, как это выглядит в зеркале. Спереди написано: «Я…», а сзади: «…сирота и засранец». Все это в урбанистическом стиле, а под «Я…» нарисована сидящая девушка. Хм, может, он и прав. Это действительно выглядит круто и точно выведет Софи из себя.

– Ты прав, это идеально, сестричка, – отвечаю я.

Слышно, как включается телевизор. Я возвращаюсь в комнату Тига. Бен все так же валяется на его кровати. Я убираю футболку в шкаф. Когда пойду на занятия, обязательно ее надену.

– И я тебе не сестричка! – возражает Бен.

Я вздыхаю и закатываю глаза. Какая быстрая реакция, парень… И, словно прочитав мои мысли, он заливается смехом.

– Хотя я бы не отказался, если бы у меня было твое тело. Я мог бы вытворять всякие штуки и…

– Хватит! Это отвратительно! – прерываю его я, поднимая ладони.

– Прости, это и вправду не смешно. Тиг бы меня прибил за такую шутку, – задумчиво произносит он.

Да, это совершенно не смешно. Тем более что эти слова напоминают мне о вечере, который я тщетно пытаюсь забыть.

* * *

Тогда

Я зажмурилась, что было сил, но место, куда он меня привел, я могу узнать даже по одному запаху. Тошнота подкатывает к горлу.

– Елена Хиллз, ты знаешь, что я хочу единолично владеть твоим телом, но на сегодня у меня другие планы.

Джейсон крепко держит меня, его лицо совсем близко к моему. В раздевалке темно: сложно что-то рассмотреть. Я вижу только его, стоящего рядом со мной, и ощущаю, как он ко мне прижимается. Мерзавец забрал мою сумку, телефон, одежду и куда-то выбросил. Мы снова вернулись туда, где все началось.

Я чувствую его дыхание на своей щеке. Пытаюсь вырваться и убежать. Я до смерти напугана, ведь знаю, на что он способен. Помогите! У меня не получается ни кричать, ни нормально отбиваться, словно мое тело заранее сдалось. Хотя про себя я решила, что не позволю ему повторить это со мной еще раз. Даже если теперь придется его укусить или он ударит меня так, что я отправлюсь в больницу – я не позволю снова себя замарать.

Джейсон облизывает мою щеку снизу вверх. Это отвратительно, и я отталкиваю его изо всех сил. Он отступает на шаг, но затем подбегает обратно и хватает меня рукой за волосы. Вдруг включается свет, и я вижу троих парней – тех же, что в прошлый раз. Я слышу, как в дальнем углу раздевалки открывается и закрывается дверь, и слова Джейсона всплывают в памяти.

«Единолично владеть твоим телом… но на сегодня у меня другие планы».

Я отбиваюсь изо всех оставшихся у меня сил, но он бьет так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Получается лишь издать сдавленный крик, пока эти трое наслаждаются зрелищем. Я отворачиваюсь, царапаюсь, впиваясь ногтями в его кожу, пытаюсь сопротивляться. Мое внимание привлекает какое-то движение вдали. Его тоже.

– Ну что ж, детка, наш гость прибыл, как говорится, – произносит Джейсон с недоброй улыбкой.

Нет, почему он здесь?

– Тиг!

Любовь моей жизни встречается со мной взглядом, замечает спину Джейсона и бежит к нам. Нет! Тиг, он здесь не один!

Тиг не успевает добежать, удары и крики боли отражаются от стен.

– Тиган!

Джейсон вызывающе осматривает моего парня, а потом теряет интерес к потасовке и прижимается языком и носом к моей коже. Человек, которого я люблю, лежит на земле, под ударами приятелей Джейсона. Извращенец же склоняется надо мной и облизывает мочку уха.

– Посмотри на него внимательно… – шепчет он.

Подонок засовывает руку между моих ног, расстегивает пуговицу на джинсах и запускает руку внутрь. Обессилев, я закрываю глаза. Он облизывает мою шею, от его дыхания тошнит, а звуки вокруг еще ужаснее всего этого! Удары, отражающийся эхом смех, снова удары. Это никогда не закончится. Они бьют его из-за меня! Один из парней ударяет Тига, и тот с размаху бьется головой о стену. Я пытаюсь его окликнуть. Джейсон что-то шепчет, не прекращая свою пытку.

Я встречаюсь взглядом с Тигом. Они загнали его к стене в противоположном конце раздевалки. Его слезы – настоящее мучение. Такой боли я в своей жизни еще не испытывала. Они втроем держат его, принуждая смотреть, как Джейсон измывается надо мной. Тиг плачет от ярости.

– Оставь ее!

Джейсон так сильно тянет меня за волосы, что мой взгляд затуманивается, и я теряю Тига из вида. Мой мучитель заставляет меня встать на колени. Я кричу – больше мне ничего не осталось – и пытаюсь отбиваться. Только не это! Он бьет меня с размаху, но эта боль – ничто по сравнению с моим страхом.

– Перестань, Елена. Ты должна быть довольна, детка. Теперь на тебе будет моя отметка. Но сначала ты…

Голос Тига раздается чертовски громко, а я прижимаю руки ко рту, закрываю глаза и пытаюсь даже не дышать.

– Оставь ее в покое, мать твою!

Джейсон оттягивает мои волосы назад, обхватывает второй рукой мои щеки, а потом… ничего. Он отпускает меня, и я падаю на пол. Я слышу шум борьбы, множество ударов, крики боли и отползаю назад со все еще закрытыми глазами. Боюсь увидеть то, что они могли сделать с Тиганом.

Я наталкиваюсь спиной на стену, сворачиваюсь около нее клубком и только тогда решаюсь открыть глаза: первое, что я вижу – взгляд Джейсона. Он возвращает меня в реальность. Ужас. Тиг. Кровь.

Джейсон не успевает убежать или ответить на удары. Тиган слишком быстр, им движет ярость. Джейсон падает на спину. Никогда не забуду звук удара его головы о плитку – он отражается эхом снова и снова в моей голове. Тиг бьет еще и еще, его кулак безжалостно обрушивается на лицо Джейсона. Даже когда тот перестает двигаться, Тиг не останавливается.

Я закрываю глаза и затыкаю уши до боли, но звук по-прежнему проникает. Вроде бы я кричу, но, возможно, мне только кажется.

Когда я открываю глаза, Тиган протягивает ко мне окровавленные руки. Я перевожу взгляд с них на обездвиженного Джейсона и на кровь, текущую по полу и забрызгавшую стены. Тиган что-то говорит мне, но я не разбираю слов.

Что он натворил! Господи, что он натворил!

Глава 39

Тиг

Тогда

– И в каком возрасте ты начал это курить?

Я разглядываю косяк в своей руке. Уже и не помню, может, в тринадцать или четырнадцать. Мы с Бенито как раз тогда начали торговать дурью.

Директор пристально смотрит на меня в ожидании ответа, и ответ не заставляет себя ждать:

– В тринадцать вроде.

Он поднимает брови. Ага, я тоже в шоке – очень странно, что я могу вот так запросто тебе ответить, мужик. Может, косяк как-то помогает мне перестать думать…

– Как такой малец вообще мог связаться с марихуаной?

– Пришлось продавать, чтобы выжить в моем мире.

Кажется, мой ответ приходится ему не по душе, потому что он отрицательно качает головой.

– А Натали?.. Почему ты с ней не остался? Тебе бы тогда не пришлось толкать дурь, чтобы найти пропитание, разве не так?

Почему? Да потому что она связалась с Лукасом, и для меня не оказалось места в ее доме, когда я сбежал из исправительного центра после избиения Антона. И из года в год я выкидывал все более дерзкие трюки, начиная с четырнадцати лет и по сей день. Я признаю, что Солис сделала все, что могла, но остаться там я не мог. И чем дальше, тем больше Лукас вел себя как осел и тем меньше я чувствовал себя дома.

Однажды пришли копы и сказали, мол, я должен отправиться в другую семью, потому что Натали не соблюдала какие-то там условия, которые ей поставила судья по семейным делам. Я больше особо этим всем не интересовался. Все равно ничего бы не вышло. Я просто хотел быть свободным и постоянно не задумываться, что мне нужно сделать, чтобы никому не мешать.

В принципе я был не против переехать, но в других семьях было еще хуже. Когда я вспоминаю все это, то понимаю, что нигде не мог найти свое место. Только с Еленой все эти чувства, приводящие меня в ярость, исчезают. Просто потому что рядом с ней я нашел себя. Рядом с ней. Ни перед, съедаемый взглядами всех подряд, ни позади, спрятанный в душной тени. Просто здесь, рядом с ней. Но черт меня дери, если я расскажу об этом директору.

– Я понимаю, ты не хочешь об этом говорить. Некоторые вещи слишком важны, чтобы облекать их в слова, – говорит он.

– Ага… Ну, или мне просто наплевать, – возражаю я.

Он ухмыляется и взглядом указывает на косяк.

– Ну, это ведь неправда. Но я позволю тебе еще какое-то время верить в это. Ты знаешь, я тоже был молод и все такое. Ты ведь меня больше не слушаешь, да? И зачем я тут болтаю сам с собой.

Я усмехаюсь. Да, он, конечно, глуповат. Тишина – это тоже хорошо.

– Тишина – это хорошо…

Черт, я же не хотел этого говорить! Да и подавись. Я уже вижу, как он выдумывает ответ, как истинный директор, каковым он и является. Я просто хочу покурить, а не проходить философскую терапию.

– Тишина тебя защищает, но также и сковывает…

Умный ход. А теперь передай мне косяк!

– Я доволен. Мне кажется, ты все больше начинаешь контролировать себя, разве не так?

Нет. Так только кажется. Мое молчание, как и раньше, стоит на первом месте, и я никак не могу с ним справиться. Это тишина контролирует меня, и я не могу даже говорить о ней.

* * *

Я открываю глаза. Первое, что вижу, – кусок стены и пол. Я наконец-то смог заснуть на чертовой пародии на кушетку, потому что на полу слишком сильно дует. И все равно трясусь от холода, как бездомный в коридорах метро. Как долго я спал? Надеюсь, достаточно долго, чтобы эти три дня закончились сами собой.

Немного выжидаю, пока глаза привыкают к темноте, и выпрямляюсь. Едва я поудобнее устраиваюсь на бетонной кушетке, как дверь с громким шумом и скрежетом распахивается. Приходится поднять руки к лицу, чтобы защитить глаза от света. Что там происходит, черт возьми?

Огромный силуэт вырисовывается в проеме двери, но глазам никак не привыкнуть – я ничего не вижу. Я щурюсь. Удар дубинкой о железную дверь заставляет меня резко вскочить на ноги.

– На выход, Доу!

Наконец, вашу мать!

Даже не знаю, где я нахожу силы встать, но мне удается, пошатываясь, добраться до света. Подняв руки к лицу, я попадаю в коридор, где сразу же натыкаюсь на… это… неужели Елена?

Мне приходится так часто моргать, что я почти ничего не вижу.

– Тиган, вы меня слышите?

– Что?

Голос срывается, и это короткое слово больно режет по горлу.

– Док, он же говорит! – слышится за моей спиной.

Черт, ничего не понимаю. Я трясу головой. Мне приходится держаться за стену, чтобы не упасть. Я закрываю глаза, а когда открываю их, передо мной стоит женщина из медпункта. Дьявол, мне так не хватает моей львицы, что она уже мерещится мне повсюду.

– Тиган, мы отведем вас в медпункт на небольшой осмотр, хорошо?

В ответ – молчание.

* * *

– Еще полчаса под капельницей, и я вас отпущу, – говорит медсестра. – У вас было обезвоживание…

Мы пересекаемся взглядами. Она меня отпустит? Это шутка такая?

– И, кстати говоря… однажды у меня уже получилось вытащить вас из изолятора на день раньше срока, но больше от меня чудес не ждите, – произносит она.

На день раньше? Черт возьми, так я высидел в этой вонючей яме всего каких-то жалких два дня? А ощущение, будто я провел там недели, страдая от нехватки воздуха и от голода.

Докторша отходит от меня и прибирает какие-то вещи.

– Сегодня Рождество. Директор согласился со мной, что вы слишком молоды для всего этого. И Рождество все-таки священный праздник.

Если ты так считаешь. Рождество в одиночестве здесь, без моей львицы – это мучение, что бы ни происходило вокруг и где бы я ни находился. Лучше бы я провел это время в изоляторе, лишь бы не знать, что оно уже наступило. Еще это значит, что со Дня благодарения прошел всего месяц. Какой-то гребаный месяц.

– В общем, идите в душ. И в рождественский вечер телефоны в качестве исключения будут доступны до полуночи, вам стоит этим воспользоваться. Ваш жетон все еще при вас?

Да, он не покидал мой карман.

* * *

– Так, есть вы не будете до завтрашнего утра, и это к лучшему. Слишком ранний и слишком быстрый прием пищи опять обернется рвотой. А завтра старайтесь не глотать слишком быстро, иначе ничего хорошего не ждите, ладно?

Я молчу в ответ, натягивая рукава своего комбинезона, и соскакиваю с носилок. Я стою прямо рядом с ней. Я выше, так что ей приходится поднять голову вверх, чтобы мне улыбнуться.

– Пожалуйста, больше никаких безумств, мистер Доу. Я не смогу каждый раз вам помогать.

Вваливаются охранники, чтобы сопроводить меня в душ, доктор уступает им место.

– И счастливого Рождества, – добавляет она.

Я бы хотел ее поблагодарить, но из открытого рта так ничего и не выходит, поэтому я награждаю ее вымученной улыбкой и скорее отворачиваюсь, не поняв, успела ли она ее заметить. В любом случае я сделал все, что мог.

* * *

– Не задерживайся тут, Доу, у тебя три минуты на душ! – сообщает охранник, заталкивая меня в кабинку.

Я скидываю с себя одежду быстрее пули и, когда вода, пусть даже холодная, касается моих плеч, испускаю возглас облегчения. Черт, как же хорошо помыться! У меня нет мыла, да и черт с ним. Я просто стою под струями воды и растираю кожу до красноты.

Охранник кричит, чтобы я выходил. Прикрыв свои причиндалы руками, я перебегаю в угол, чтобы надеть чистую одежду, которая уже дожидается меня. Не забываю я и о том, что нужно переложить жетон на телефонный звонок в новый комбинезон. Затем мы выходим из душевой. Я чувствую себя почти нормально: малая толика человечности немного приподнимает груз, давящий на мои плечи последние несколько недель.

Место для звонков напоминает гостиную. Отовсюду слышатся восклицания, смех, плач или обсуждения. Часы на стене под потолком, защищенные решеткой, показывают, что уже перевалило за одиннадцать вечера.

На входе, в комнатке за решеткой, сидит все та же маленькая старушка, общающаяся со мной на языке жестов. И в этот раз ничего не меняется.

– Рада снова тебя видеть, мальчик мой, – говорит она жестами. – Где твой жетон?

Я достаю из кармана пластиковый прямоугольник и передаю ей. Она берет его с улыбкой.

– Три минуты. Сначала набираешь код штата, а потом номер телефона. У каждого аппарата есть список кодов, – поясняет она. – У тебя три попытки, потом все.

Старушка указывает на телефонный аппарат под номером восемь, а потом добавляет:

– Для тебя – четыре попытки. Только, пожалуйста, больше никаких мятежей. Даже здесь есть люди, которые переживают за тебя, малыш…

Я быстро отворачиваю голову и направляюсь к старой деревянной табличке с цифрой восемь.

Комната довольно большая и поделена на отсеки, в каждом на стене висит телефонный аппарат, отделенный перегородкой от соседнего. Все перегородки исписаны круче, чем туалет у Гуза. Телефоны висят такие же, как в Куинсе: с отметинами от острых предметов, злыми посланиями и кое-как подлатанные после того, как их несколько раз вырывали из стены. Я чувствую себя практически дома, когда усаживаюсь у аппарата номер восемь. Он расположен в самой глубине, и здесь немного тише, чем в остальных кабинках.

Я снимаю засаленную трубку и прислоняю к уху. В ней звенит гудок.

Не знаю, зачем делаю это. Даже если все получится, я и трех слов не смогу связать. Черт, руки дрожат…

Я кладу трубку обратно, она клацает об аппарат. Я закрываю глаза и запрокидываю голову. Дыши, парень… Попытайся хотя бы раз! Не настолько же ты напуган!

Опустив голову, я смахиваю волосы, упавшие на глаза. Смотрю в упор на телефон, от которого разит напряжением. Сделать звонок – это же так просто, черт возьми. Почему у тебя не получается, кретин? Мне жарко, и все кругом разговаривают слишком громко. У меня никак не выходит сконцентрироваться. Да и черт с ним, все равно немые не общаются по телефону.

Я встаю и иду обратно. Никто не обращает на меня внимания. Я просто гребаный неудачник.

– Эй, ты куда?

Я останавливаюсь перед старушкой. Пытаюсь успокоить дыхание, но от меня, должно быть, воняет поражением за много километров.

– Что происходит? – жестикулирует она.

Сжимаю зубы и впервые за долгое время отвечаю ей тремя смазанными короткими жестами, отведя взгляд:

– У меня не получается.

Она вздыхает.

– Телефон не работает? – спрашивает она.

– Не знаю, я не смог заставить себя набрать номер, – жестикулирую я в ответ.

Я ухожу. Тем хуже. Я захожу в коридор, ведущий к решетке, чтобы выйти отсюда.

– Я могу позаботиться о том, чтобы ты забрал свое письмо. Но только при условии, что ты позвонишь своим родным, – кричит она издалека.

Меня шантажируют?! Да ты издеваешься, старуха! Я разворачиваюсь и прохожу мимо нее, опустив голову вниз, а руки погрузив в карманы. Кабинка номер восемь.

Я тру лицо. Давай, Тиг, сейчас ты будешь говорить!

Я снимаю трубку и прикладываю к уху. Громко дышу и поднимаю трясущуюся руку, чтобы набрать единственный номер телефона, который знаю. Указательным пальцем я нажимаю на потертые металлические кнопки. Секунды тянутся долго, на пределе того, что я могу вынести. Почему я так напряжен? Это ведь всего лишь телефонный звонок, вашу мать!

Вдруг звучит гудок ожидания ответа. Он повторяется еще и еще, но трубку никто не снимает. Вот дьявол!

Я тяну руку к аппарату, чтобы сбросить и, не отнимая трубку от уха, набираю еще раз. Все еще без ответа. Следующая попытка – снова неудача. Напряжение нарастает. Почему никто не отвечает, черт возьми?

Я резко кладу трубку и пытаюсь восстановить дыхание. Дыши, парень!

Последний шанс.

Если и в этот раз ответа не будет, значит, я проделал все это зря. Я в четвертый раз набираю номер. Через мгновение звучит гудок. Если никто не снимет трубку, я сойду с ума. Если никто не снимет трубку, я разобью к чертям этот телефон!

Глава 40

Елена

Я сижу на уголке стола и смотрю, как остальные готовятся к празднику. Их улыбки едва ли касаются меня. Еще до прихода гостей родители попросили меня хотя бы изобразить, что я рада Рождеству. Но я сказала, что без Тига это невозможно. Папа вздохнул, словно все то, что я переживала, было смешным или неважным, или и того хуже – я сама раздула из мухи слона. Это сильно ранило меня. И пусть беседа длилась всего несколько секунд, я знаю, что весь вечер буду думать только об этом. Вопреки всеобщему мнению, некоторые жесты могут ранить гораздо сильнее слов, даже непроизвольные.

Я правда старалась изобразить жизнерадостность и улыбку, но меня раздражает здесь буквально все. И все же я держусь ради мамы, она очень много наготовила и вложила кучу сил, чтобы все было безупречно. Я считаю, она переживает из-за ерунды и требует от себя слишком многого. Но никто и ничто не способно ее изменить. Даже папа не смог ее убедить хотя бы немного отдохнуть вместо того, чтобы носиться туда-сюда.

Как раз сейчас мама возится у стола с аперитивом, приводя его в нужный вид. Отец, кажется, задается тем же вопросом: где она берет столько энергии? Я же после всех этих тщательных приготовлений, готовки кучи блюд и вылизывания дома от пола до потолка чувствую себя полностью разбитой. Ничто не может исправить мое настроение в отсутствие Тига.

Несколько недель назад я поймала себя на мысли о том, как мы проведем это Рождество вместе с Тигом. Оно должно было стать волшебным – первое Рождество в семье. Я очень хотела, чтобы он почувствовал тепло настоящего дома, и надеялась увидеть, как он притворяется, будто ему совсем не нужны подарки, хотя он точно был бы тронут.

Но Джейсон со своим безумием бросил тень на все эти мечты. И даже Тиг в приступе ярости не смог ничего с этим поделать. Я еще более опустошена, чем мне казалось. Мои страхи не уменьшились. Похоже, это вообще никогда не произойдет, и я всю жизнь буду ходить с открытыми ранами. Я не знаю, как помочь им затянуться. Такое мог бы сделать только Тиг.

– Елена, смотри!

Я резко возвращаюсь в реальность и провожу рукой по лицу. Чеви вдруг возникает прямо передо мной, и проходит долгая секунда, прежде чем я улавливаю, о чем он говорит.

– Лукас принес мне настоящий шлем пожарного!

Он трясет своим подарком перед моими глазами и подпрыгивает на месте. Чеви и солдаты огня – это история великой любви, и началось это с самых малых лет.

Я даже не успеваю коснуться шлема, как Чеви напяливает его на голову и начинает носиться по всей гостиной, изображая сирену. Эта тяжеленная каска ему велика, и, чтобы не сбить идущую впереди маму, он хватается за дверной косяк. Раздается грохот, но это не замедляет его даже на секунду.

– Господи, Чев! – восклицает мама.

– Неплохо для начала! – кричит он из прихожей.

Мама хмурится, но больше к нему не пристает. Думаю, позже она еще раз обсудит с ним дверной косяк, которому такое обращение совсем не понравилось.

Я встаю, желая поздороваться с Натали, Лукасом и их малышкой. Солис крепко меня обнимает, потом отстраняется и внимательно оглядывает.

– Ты выглядишь уже лучше, дорогая, – произносит она, радостно улыбаясь.

– Ты тоже, – отвечаю я.

Она смеется и указывает на малышку, сидящую на руках у Лукаса.

– Теперь ночью ею занимается Лукас, – произносит Натали, подмигивая.

– Я все слышу, Нат, – парирует Лукас, подходя ближе, чтобы поздороваться со мной.

Затем он отправляется к папе, который уже открывает бутылку вина для аперитива.

Мы все оказываемся рядом с огромной елкой, занимающей довольно большую часть комнаты. Утром ее поставили папа и Бен, а потом мы с Чеви два часа ее украшали. Не скажу, что получилась елка с картинки, но вышло хорошо. Все развешено врозь, цвета не гармонируют друг с другом, а гирлянды Чеви решил накидать на ветки клубками, изображая гнезда магических динозавров. Я ему не мешала, ведь искусство безгранично и вечно. И получилось не так уж безобразно, просто неожиданно и странно. Очень соответствует духу семьи Хиллз.

– Какие забавные декорации, – комментирует Лукас.

– Да, художник был крайне озабочен тем, чтобы представить исчезнувшие виды животных… – вздыхает мама.

Натали и Лукас смеются, я же просто улыбаюсь.

Когда за моей спиной возникает чей-то силуэт, я съеживаюсь и пытаюсь унять дрожь, но это не так просто.

– Привет, Солис! Как жизнь? – спрашивает Бен.

Натали и Лукас с Норой на руках оборачиваются. Нора просто удиви-тельная! Она очень похожа на Натали, но большие голубые глаза у нее явно от Лукаса. Будет так здорово, когда Тиган ее увидит. Надеюсь, это случится до того, как она вырастет…

– Привет, Бенито, что ты тут делаешь? – спрашивает Натали с улыбкой.

Они быстро здороваются, Бен рассказывает историю с сестрой, и что его похитили на Рождество, а дом такой большой, что он просто не может найти выход. Я даже улыбаюсь, представляя себе, как он в полной темноте бродит по дому, пытаясь сбежать.

– Хочешь, я поговорю с твоей сестрой? – предлагает Солис.

– Нет, она отойдет, ты же ее знаешь. Она немного нервная, как все девушки…

Натали раздосадованно улыбается в ответ, а потом начинает рассказывать о Норе. Я их оставляю и усаживаюсь на диванчик. Аперитив быстро выпивается, а вместе с ним проходят неинтересные разговоры. Я без особых усилий погружаюсь в свои мысли. Мой внутренний взор сейчас находится за километры отсюда, я пытаюсь представить себе камеру Тига. Я делаю вид, будто не замечаю, как сжимается сердце каждый раз, когда я рисую в воображении маленькую темную комнатку и его, сидящего на полу у стены и обхватывающего руками голову. Кажется, я пересмотрела слишком много фильмов. Бен прав, мне не стоит так драматизировать. Он не раз мне уже говорил: тюрьма – это как лицей, только с кучей слоняющихся туда-сюда психов. Но легче от этих слов совсем не становится, особенно когда я вижу, какими психами населен мой лицей. Бен все равно не устает повторять, что он достаточно хорошо знает своего друга, чтобы утверждать: он сильный и неприступный, и это все для него раз плюнуть. Надеюсь, Бенито прав.

Вдруг вибрация чьего-то телефона вырывает меня из тревожных мыслей, и окружающая жизнь лишает меня одиночества. Я поднимаю глаза, все болтают, смеются и обильно поглощают подготовленный мамой аперитив. Снова вибрация, где-то очень близко. Я опускаю глаза на сумку Натали, она лежит прямо между нами. Я вижу, как внутри загорается экран телефона.

– Натали, тебе звонят. – Я трогаю ее за плечо.

Она оборачивается, достает свой мобильный из сумки и хмуро смотрит на экран. Но уже поздно – звонок сбрасывают.

– Три пропущенных. Странно, номер незнакомый.

Недолго думая, Натали оставляет свой мобильный и возвращается к разговору с мамой. Через несколько секунд снова раздается звонок. На этот раз она замечает это сама и изучает цифры на экране, которые складываются в незнакомый ей номер. Наконец, Солис решается ответить.

– Алл…

Она вздрагивает, и от неловкого движения телефон выскальзывает на ковер между нами. На экране видно, что звонок переключился на громкоговоритель.

– Мама…

Я замираю от звука этого голоса. Сердце останавливается, или, может, оно кричит от боли. Натали хватает телефон.

– Тиг? Тиг, ты меня слышишь?

– Да…

Его голос глухой, печальный, далекий…

Я понимаю, как он страдает, и это добивает мое сердце. Натали, слава богу, не отключает громкоговоритель. Хоть меня и разрывает на части, мне нужно слышать его.

– Как… У тебя все хорошо, мой Тиг?

Все вслушиваются в звук, исходящий из телефона. Услышать Тига – всегда редкость, а сейчас тем более.

– Я… я…

Он дышит в трубку, и я прекрасно представляю его в этот момент: он закрывает глаза, пытаясь выдавить из себя слова.

– Дыши, – шепчет ему Натали.

– Хорошо здесь…

Ох!

– Хорошо здесь вообще не бывает, мам! Все ужасно!

Нет! Я в отчаянии смотрю на Натали, но ее взгляд прикован к экрану. Она сглатывает. Невыносимо слышать его дрожащий голос.

– Я… Я все испортил. Они отправили меня в карцер на пять дней… не давали есть, и даже в душ нельзя было сходить…

– Господи, Тиг…

– Я был… Ты… ты знаешь, что они тут с насильниками делают, мам? Черт, я ведь ничего не сделал. Я ведь не они!

По щеке Натали стекает слеза, руки трясутся. Я застываю на месте. Думаю о том, что, возможно, он выйдет оттуда совсем другим человеком. А вдруг я его уже потеряла? Мое внимание настолько приковано к этому голосу, что я едва замечаю, как Лукас выходит вместе с Чеви и малышкой на руках.

– Тиг, ты…

– Они отрезают им причиндалы. Один парень недавно вывел меня из себя. И я не подумал. Черт, мам, я сорвался, и потом была большая драка. Эти уроды опознали меня по камерам… Я должен вы… выйти отсюда! Скажи Елене, что она должна все рассказать, черт возьми! Почему она молчит? Почему этот мудак Джейсон все еще на свободе, а я гнию здесь? Он ведь больше не может заставить ее делать кому-нибудь минет… Так почему она молчит?

Нет! Я зажмуриваюсь до боли в глазах. Он замолкает, Натали тоже молчит. Все молчат, пытаясь нарисовать в своем воображении то, что он только что сказал.

Через мгновение я открываю глаза и продолжаю сидеть с опущенной головой.

– Мам…

– Ничего, Тиг. Я понимаю, что ты на пределе. Мы делаем все, что нужно, чтобы вызволить тебя как можно скорее, но это… сложно.

– А ты… – снова начинает он, но его прерывает звонок. – Я получил письмо от Елены, но… я не смог его прочесть, его кто-то забрал, и… я… черт! Я больше не могу, мам. Я должен выбраться отсюда, у меня больше нет сил…

Ком в горле мешает мне дышать. Я поднимаю голову и сразу сталкиваюсь взглядом с отцом.

– Одна минута! – кричит голос в трубке.

– Ты скоро выйдешь, я тебе обещаю. Постарайся продержаться еще немного, – просит Натали. – Скоро ты будешь дома.

В ответной тишине слышно только его тяжелое дыхание.

– Ты мне обещаешь? Что за чушь! Ты мне уже обещала, что Милерзы хорошие люди…

– Это совсем другое, Тиган, и ты…

– Еще ты мне обещала, что Хиллзы мне помогут. И вот посмотри, до чего меня это довело! Из-за Елены я по уши в дерьме! И, более того, она совершенно ничего не делает, чтобы меня из него вытащить! Так что идите вы все куда подальше!

Разговор прерывается. Никто не двигается с места и не произносит ни звука. Я уже не понимаю, должна ли я чувствовать стыд, неловкость или отвращение из-за всего этого.

– Он на самом деле так не думает, Елена, – вдруг говорит мне Натали.

Мне все равно! Я вскакиваю. Не знаю, что на меня находит, но это слишком жестоко, я больше не могу оставаться на месте. Я сбегаю из гостиной, хватая сумку, и бросаюсь ко входной двери.

– Елена!

Я убегаю от голоса отца, заранее разблокировав машину. Едва я оказываюсь внутри, как дверь напротив открывается, и Бен падает на соседнее сиденье.

– Пошел вон! – кричу я и пытаюсь вытолкнуть его из машины.

Он упирается, холодно глядя на меня.

– Даже и не мечтай. И не ори на меня, я тебе не Тиг.

Я целую секунду пристально смотрю на него. Он сидит с непроницаемым лицом. Отец снова зовет меня. Я завожу машину, и мы уезжаем.

Глава 41

Тиг

С Рождества прошло уже почти две недели, и я полностью закрылся от всех. Я уже не обращаю внимания ни на остальных уродов в оранжевых комбинезонах, слоняющихся по коридорам, ни на охранников. С тех пор, как я бросил трубку прямо посреди разговора со своей матерью, в моей голове поселилось только одно чувство – сожаление. И прошедшие дни не уменьшили его ни на долю. Зачем я позволил этим словам вылететь из моего рта в тот вечер? Лучше бы я просто не смог говорить, как всегда, а потом корил бы себя за это. Я не знаю, зачем повел себя так скверно.

Я, конечно, был на пределе.

До сих пор никак не могу разобраться во всем это бардаке, который царит у меня внутри. Моя ярость в итоге разогнала остатки светлых мыслей. И, как частенько случалось и раньше, именно моя мать приняла этот удар на себя. Она ведь всегда рядом.

Надеюсь, она все понимает и не будет сильно на меня злиться, ведь я заранее знаю, что никогда не смогу попросить за это прощения. Главное, чтобы она обо всем этом не рассказала Елене. Я не хочу, чтобы она подумала, будто весь этот бардак изменил мое к ней отношение. Мы с ней похожи, хотя это и не мешает мне задаваться вопросом, почему вдруг она стала такой же молчаливой, как я.

На самом деле я разрываюсь на две части: с одной стороны, я полностью ей доверяю, – я знаю, она никогда не оставит меня, а с другой – я завожусь, как безумец, от мысли, что она ничего не делает, чтобы мне помочь.

До чего ты себя довел, парень? Кричишь от боли внутри своей головы, в одиночестве, в грязной камере… Счастливого Рождества, кретин!

– Немой!

Я поворачиваю голову. Зачем я реагирую на это прозвище? Сам не понимаю. Кажется, я даже начинаю получать наслаждение от того что мной хоть кто-то интересуется, пускай даже хотя бы для того, чтобы надрать мне зад.

С тех пор, как я в сочельник вернулся из карцера, я больше не видел старика. И никаких его следов в камере или в коридорах. Не то чтобы я к нему привязался, просто его больше нет рядом, чтобы меня постоянно отвлекать. Как выяснилось, я не люблю сидеть взаперти в камере в полном одиночестве. И, вообще-то, он был ничего. Надо признаться, старик помог мне избежать парочки проблем.

Я выхожу из комнаты. Охранники уже открывают следующую. Не знаю почему, но с тех пор, как я вернулся из карцера, они больше ко мне не пристают. Тем лучше!

Я уже отметил для себя несколько мест, по которым не стоит бродить в одиночестве, и душ, в который сейчас как раз направляюсь, – одно из них. В целом до сих пор я неплохо справлялся. За мной, как преданный пес, постоянно ходит наркоман, пытаясь забрать обратно свою чертову зажигалку, и благодаря ему все избегают меня. А вот и он, к слову сказать!

– Эй, Немой! Парни говорят, что ты болтаешь во сне. Это правда?

Ерунда какая! Кто вообще может меня слышать? Стены?

Я продолжаю свой путь и вскоре скрываюсь от наркомана в отдельной кабинке. В камере я нашел кусок старого мыла и присвоил его. Во всей тюрьме он для меня теперь самый близкий друг. Хотя, пожалуй, нет. Фото моей сестры на руках Елены – вот мое самое ценное имущество здесь.

На выходе из душа я сталкиваюсь с хирургом по половым членам. Он пристально разглядывает меня, как и два огромных быка, которые теперь следуют за ним повсюду. Черт, мужики, купите себе яйца!

Я не опускаю взгляд, даже когда инстинкты кричат, что мне нужно прикрыть свое достоинство между ног, чтобы спасти его. Но я же бунтарь, и даже здесь, несмотря на то что мне пришлось тут пережить, я не стал паинькой. Я в любой момент готов сорваться, сейчас даже чаще, чем раньше. Наверное, я только этого и жду: первого кретина, который осмелится подойти ко мне слишком близко. Надеюсь, это будет Антон. Я не забыл, что он украл кое-что принадлежащее мне.

Пока я прячу мыло в камере, звучит звонок для сбора на работу. Наркоман опять тут как тут. Из всей его болтовни я разобрал только две вещи: местная валюта – жетоны, а без работы их не получить. Так что я в деле. Выбора нам никто не дает. Я только надеюсь, что не окажусь в прачечной. На мой вкус – это слишком банально для тюрьмы. В любом случае, какую бы работу мне ни дали, она будет меня бесить, но мне нужны сигареты, а чтобы получить жетон, нужно отработать как минимум три часа.

На месте меня ожидают косые взгляды и удары в плечо. Один тип глядит на меня и облизывает губы. Жирный урод, только подойди, и я заставлю тебя облизывать собственный лоб!

Я подхожу к решетке номер восемь. Насколько я понял, ждать нужно здесь.

За очень короткий срок половина заключенных со всей тюрьмы стекается сюда. По ту сторону решетки появляются охранники, один из них стучит дубинкой по прутьям, добиваясь тишины.

– Сегодня – двадцать пять мест!

Что? Он вообще о чем? Черт, я не знал, что берут не всех. И как они решают, кого взять, а кого нет?

В следующее мгновение толпа заводится, все толкаются, пытаясь пробиться поближе к решетке. Я держу небольшую дистанцию от тех, кто слишком сильно нервничает.

– Заткнулись, идиоты! – кричит охранник, готовый открыть решетку.

Заткнулись? Совсем того? Приманивают голодных псов и удивляются, когда те рычат во все горло? Какой-то тип протискивается вперед меня. Я хватаю его за пояс и отпихиваю себе за спину, смерив злым взглядом. Эй, парень, я должен покурить, иначе изобью всех психов типа тебя. Он примирительно поднимает руки.

– Я понял, Немой! – произносит тип, отступая назад.

Черт, они тут все знают, кто я такой! Это ужасно, ведь от этого я завожусь еще сильнее. Но, пока нахожусь в этих стенах, я запретил себе терять бдительность.

К охранникам спокойно подходит старушка. Давненько я ее не видел. В последний раз несколько дней назад даже письма раздавала не она. Старушка смотрит на всех этих придурков, которые собрались и зовут ее, пытаясь подкупить какой-то фальшивой ерундой. Тощий, высокий парень предлагает ей пружину от кровати за два рабочих часа сегодня.

Я не обращаю на них внимания и разглядываю бумаги, которые она держит в руках. Старуха произносит имена, охранники пропускают вызванных людей, пересчитывая их по очереди. Черт возьми, у нее что, уже есть список работников на сегодня?

Я жду в самом центре оскорбительных криков и стенаний. Затем слышу, как кто-то говорит: «Ну, пожалуйста, Мари! Мне остался всего один час, и я смогу увидеться со своей дочкой!»

Она не слушает. Охранник подводит итог:

– Двадцать пять! Пошли вон.

Твою мать!

Какие-то заключенные расходятся, некоторые продолжают настаивать. Я стою поодаль и пытаюсь поймать взгляд старухи. Пусть меня даже сочтут слюнтяем, который умоляет, но, по крайней мере, я делаю это молча.

Ничего не выходит, она ни на кого не смотрит и скрывается из виду. Я разворачиваюсь, не вынимая рук из карманов. Еще один чертов день здесь! Я пойду во двор или, если будет слишком холодно, просто буду сидеть на железных ступеньках ямы и отвечать глазами на все косые взгляды, направленные в мою сторону.

– Доу!

Я замираю. Мой самый любимый охранник выкрикивает мое имя из коридора. Что ему надо, этому придурку? Опять хочет закрыть меня в какой-нибудь комнате и избить? Ничего другого я от него не жду. Ну, карцер я уже видел.

– Иди сюда.

Зачем? Я хмурюсь, не вынимая рук из карманов. Я не доверяю ему и не двигаюсь с места. Он открывает решетку, от которой я отошел уже на несколько метров, и появляется старушка. Она поясняет жестами:

– Пойдем, мальчик мой, у меня для тебя кое-что есть.

Я марширую под оскорбления взбешенных заключенных, которых не пустили, и прохожу за решетку. Старушка Мари уже развернулась ко мне спиной. Охранник бьет меня дубинкой в плечо.

– Третий зал, Немой, – сообщает он.

Я замечаю дверь и направляюсь к ней. Оказавшись внутри, я, к своему удивлению, обнаруживаю, что комната больше, чем я думал. Большие рабочие станки расставлены в ряд достаточно широко друг от друга, чтобы их можно было обойти вокруг. В глубине комнаты находится стена с инструментом, от вида которого у большинства парней, запертых здесь, могла бы зародиться целая куча мерзких идей. Стена отделена прочной решеткой и зарешеченной дверью. Чертова судьба… Я помню, как Хиллзы мне говорили, что я не создан для ручного труда, но он, похоже, все равно меня преследует.

– Эй ты, твое имя? – слышу я.

Я поворачиваю голову и вижу некое подобие викинга. Или неудавшегося хипстера – я не очень разбираюсь. Он разглядывает меня сверху со своими плечами втрое шире моих и нагло спрашивает мое имя.

– Это Доу, – вклинивается голос из-за моей спины, – Тиган Доу.

Я не оборачиваюсь, но узнаю голос, как только он звучит.

– А, так это ты немой насильник! – произносит бородач. – Ты не умеешь завести разговор и поэтому переходишь сразу к делу? Ты в курсе, что знаменит? Снаружи только о тебе и говорят.

Почему это должно меня волновать? Меня-то снаружи нет. В любом случае мое настоящее, будущее и даже прошлое – здесь, в мертвой зоне, помеченные огромным шрамом, который я сам нарисовал на них.

– Место номер четыре, Немой, – разочарованно добавляет Викинг, так и не дождавшись от меня ответа. – Ничего, что я зову тебя так? Если ты против – только скажи.

Он заливается смехом, таким же, как половина уродов, что сидит здесь. Я внимательно смотрю на него несколько секунд. Найди меня позже, мудак, посмотрим, как ты будешь смеяться с гвоздем в спине! Я отворачиваюсь от этого ищущего смерти психа и нахожу знак с моим номером. Прямо под ним на меня с улыбкой смотрит Антон.

Дьявол! Я никогда не молился, но, похоже, придется, если это убережет меня от очередной глупости.

Глава 42

Елена

Я иду по парковке к лицею. Я не пролила ни единой чертовой слезинки с тех пор, как услышала Тига, вопящего из мобильного Натали, что мы все можем отправляться к черту. После нашего с Бенито скандального побега мы вернулись только на следующий день. Он долго просился за руль, и я в итоге сдалась. Он отвез меня на самый север Куинса, в парк, по которому я никогда не гуляла одна. Признаюсь, на несколько секунд я засомневалась в его намерениях, но затем он заглушил мотор и попросил меня посмотреть вперед. Перед нами была вода, а вдалеке огромный остров, мерцающий огнями в темноте.

– Тиг там. Видишь, мы сейчас совсем близко к нему, – сказал он мне.

Прямо перед нами раскинулся остров Райкерс, на котором был заточен Тиг. Я долго глядели на это пятно, светящееся в нью-йоркской ночи. Бен курил, и мы болтали до рассвета. Точнее, в основном он расхваливал достоинства своего друга и пытался доказать, что тот отлично умеет выбираться из затруднительных положений.

– Ты пережила адское безумие, и Тиг сто раз был прав, что избил их всех. Черт возьми, этот осел, должно быть, по уши влюблен в тебя.

Это последняя фраза, которую он сказал. Я не нашлась, что ему ответить. Мне представлялись возвращение домой и взгляды родителей, которые узнали всю историю от начала до конца. В действительности это было так же тяжело, как я себе и воображала. Мама была очень взволнована, а отец слишком молчалив – а значит, совсем не спокоен. Но они ничего мне не сказали. Никаких припадков или криков. Ничего. Это немного облегчило мое бремя. Если бы я не знала Натали, то подумала бы, что они успели посетить психотерапевта.

Новый год наступил несколько дней назад, и пришло время возвращаться на учебу.

Бен и Салли вплотную занялись соцсетями, и с Рождества страничка поддержки Тига была переименована Беном в «Я – сирота». За это время они получили больше сотни сообщений, комментариев и лайков. Салли была права: мы не одни, и мысль о том, что многие считают Тига невиновным, очень греет душу.

Глубокий вдох. Елена, хватит размышлять!

Я прохожу через входные двери и расстегиваю пальто, чтобы его снять. На мне обтягивающие джинсы (я носила их в тот день, когда Тиг появился в нашей семье) и футболка с надписью: «Софи – стерва», как ее называет Салли. Эта футболка станет моим протестом.

Я прохожу всего несколько метров и уже начинаю ловить на себе пристальные взгляды. Их все еще сложно выносить, но на этот раз у меня благие цели. Я продолжаю свой путь по коридорам и вдруг встречаю улыбку, затем вторую, а потом кто-то выкрикивает: «Молодец, Елена!»

Я и не надеялась, что меня сразу поймут. И, несмотря на трясущиеся руки и сердце, готовое вот-вот взорваться, я чувствую себя хорошо. Я смогла взять на себя эту ответственность. Не только надеть футболку и облегающие джинсы, но еще и заявить о своей позиции во всей этой гребаной истории. И от этого я чувствую себя хорошо.

* * *

Салли падает на стул передо мной. Она выглядит вымотанной.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да, большую часть ночи я проповедовала доброе слово, а еще сделала вот что!

Она привстает и снимает свое черное пальто. На одной из ее готических футболок написаны такие же слова, как на моей.

– Ну что? Нормально или нет? – спрашивает Салли. – Бен сказал, что расположено немного не по центру.

– Нет, все идеально… Погоди, в смысле «Бен сказал»?

Она откидывается на спинку стула и краснеет. Черт, да что с ней такое?

– Ну да, Бен вчера заходил ненадолго. Короче, приятного аппетита.

Она отводит взгляд и набрасывается на свою еду. Я хихикаю, но больше ничего не говорю. Лучше вечером расспрошу самого Бенито. Вообще, когда я об этом думаю, мне видится, будто у нас получается отличная команда неудачников: закомплексованная бывшая толстушка, пародия на мексиканца с отлично подвешенным языком и готическая принцесса. Для полноты картины не хватает только подонка, вышедшего из тюрьмы, – и можно хоть сериал снимать.

– Привет, – раздается где-то над моей головой.

Я поднимаю ее и вижу двух смущенных парней моложе нас. Один из них тут же продолжает:

– Мы хотели бы такие футболки, как у вас. Мы посмотрели видео и… в общем, сирота должен выйти из тюрьмы!

– Ну так сделайте сами, парни! А теперь исчезните! – бросает им Салли.

Я едва успела удивиться, а Салли уже сказала им катиться куда подальше. Наступает молчание, такое же резкое, как пощечина: о каком видео они говорят?

– Салли, о каком видео шла речь?

– Что? Ну… Нет, тебе послыша…

– Черт, ты все-таки выложила его в Интернет? – холодно спрашиваю я.

Она строит гримасу и щурится.

– Ну, может, маленький кусочек…

– Что? Да ты с ума сошла!

– Да не кричи ты так! Я обрезала кусок в пятнадцать секунд, тебя там даже не видно, видно только, как избивают Тига. Погоди, сейчас покажу.

Салли достает мобильный, и я тоже просматриваю кусок нашей улики. Черт возьми, это ужасно! Я возвращаю ей телефон.

– Более ста тысяч просмотров за ночь, Елена… Файл, который я выкладывала, несколько раз удаляли, но он уже стал вирусным.

Она широко улыбается. Я стараюсь тоже улыбнуться в ответ. Сто тысяч просмотров… Наверное, весь лицей это видел. Я начинаю яснее понимать, почему с самого утра меня вдруг все поддерживают. Я поднимаю глаза и среди множества взглядов натыкаюсь на один – взгляд Софи. Она смотрит прямо на меня. С ненавистью. Эта стерва вернулась на занятия. Я киваю ей издалека и приподнимаю футболку, чтобы она могла получше рассмотреть надпись. Она сдается и вместе со своей стервозной бандой исчезает.

* * *

Закончился еще один учебный день в лицее Статена. Я по-прежнему не могу поверить в то, что сегодня произошло. За каких-то несколько часов надписи появились на десятках футболок. Теперь то тут, то там мелькает: «Я – сирота и засранец». А группа в соцсетях до сих пор продолжает набирать кучу лайков. С ума сойти, я не ожидала, что получу столько поддержки от незнакомых мне людей. Многие пишут с другого конца страны.

Я этим очень горжусь. Наконец-то люди поняли, что Тиг невиновен, и не хотят, чтобы губернатор воспользовался им, дабы победить на выборах. Но от всех этих мыслей в животе все равно постоянно что-то сжимается. Хотя я и не объявила официально о своей позиции и не давала показаний, угрозы семейства Дэш витают над моей семьей, и я не уверена, что мое поведение придется им по вкусу.

Приехав домой, я паркую машину прямо в открытый гараж. На входе в дом я мешкаю, отвлекшись на вибрацию своего мобильного. Я на автомате проверяю, что это. Черт! Сообщение с неизвестного номера. Либо кто-то ошибся, либо это Джейсон, а после этого кусочка видео…

Я мнусь в нерешительности перед входной дверью. Стоит ли мне открывать и читать эту мерзость? Нет. Он, наверное, опять обзывает меня шлюхой и угрожает. Я реагирую уже не так остро, как раньше. Неужели мне становится лучше?

Я засовываю телефон в верхний карман джинсов и вхожу в дом.

Отца сегодня не было в лицее, и я не знаю почему. Еще в прихожей я слышу, как в кухне кто-то разговаривает.

– Нет, клянусь вам, мы ходили туда вместе, и они подумали, что она издевается! А потом мы встретили губернатора, и он сказал что-то такое, отчего Елена очень расстроилась.

Бенито.

– Очень хотелось бы тебе верить… – вздыхает папа.

Я иду дальше, и, как только появляюсь в кухне, все присутствующие оборачиваются на меня: мама, папа и Бен. Я задерживаю взгляд на папином лице и вижу синяки.

– Что случилось? – тут же спрашиваю я.

– Ох, твой отец дрался как настоящий мужик из Куинса! – произносит Бенито, изображая боксера.

– В смысле?

Я пытаюсь одним взглядом показать маме, что жду внятных объяснений.

– Я хотел дать показания за тебя, а копы выгнали меня оттуда, – говорит папа.

Я открываю рот. Это шутка? Я еще раз опускаю взгляд на пластырь на его нижней губе и на синяк на подбородке.

– Но все в порядке, Елена, – добавляет мама.

– Как только я упомянул имя Джейсона Дэша, они как с цепи сорвались, – вздыхает папа.

– А потом ему позвонили и… – начинает Бен, но отец грозит ему кулаком.

– И что? – спрашиваю я.

– И твой отец больше не директор лицея… на текущий момент, – заканчивает мама.

Дьявол, дьявол, дьявол!

Эта новость спускает меня с небес на землю. Мама смотрит на кухонные часы. Она хмурится, а потом берет папин телефон со стола.

– Дорогой, у тебя телефон показывает верное время? – спрашивает она взволнованно.

– А что случилось? – тут же реагирую я.

– Конечно, а что не так? – отвечает отец.

– Чеви должен был вернуться двадцать минут назад, и я волнуюсь. Обычно он никогда не опаздывает.

– А где он сейчас должен быть? Я могу сходить за ним, если хотите, – предлагает Бен.

Мама быстро объясняет ему, что нужно подняться по улице, но я уже не слушаю, а срочно вытаскиваю из кармана мобильный. Скорее. Включайся, подлец!

Я захожу в раздел сообщений и открываю то, что пришло последним. В глаза сразу бросается фотография: Чеви, придерживая руками ремни ранца и смеясь, выходит из школы с другом. Проклятье, с утра он был одет в эту одежду! Фотография подписана: «Я ведь ясно выразился, мисс Хиллз. Советую вам срочно сделать что-либо с видеофайлом, иначе ваш младший брат рискует больше не вернуться в школу».

– Черт! Бен, подожди меня!

Я разворачиваюсь и бросаюсь в сторону двери. Дерьмо, Бенито уже вышел.

– Елена, что происходит?

Папа резко закрывает дверь, мешая мне выйти. Я плачу и отталкиваю его. А если они схватили Чеви? Бен ведь тоже в опасности!

– Елена! Стой!

Отец прижимает меня спиной к двери, держа за плечи. Я пытаюсь вывернуться, но он слишком сильный.

– Елена, доченька, что с тобой? – тихо спрашивает он.

Нет, папа, я больше ничего не могу тебе сказать… Мама подходит к нам с волнением во взгляде.

– Елена, мы хотим тебе помочь. Но, если ты не будешь ничего говорить, как нам это сделать?

Мои руки дрожат. Слезы текут ручьем, и я сдаюсь. Папа сразу меня отпускает. Я потираю плечи в тех местах, где он меня держал.

– Я не хотел сделать тебе больно.

– Ничего… Я… Нужно найти Чева, потому что…

Словно поняв, что больше я не сумею ничего сказать, он выхватывает мой мобильный и смотрит на экран, читая до сих пор открытое сообщение, затем передает его маме, она прикрывает рот трясущейся рукой.

– Это от Джейсона? – допытывается папа.

Я отвожу взгляд и отрицательно качаю головой.

– Это его отец…

Дверь открывается, толкая меня в спину, и в кухню врывается без умолку болтающий Чеви. Я сразу хватаю его и как можно сильнее прижимаю к себе.

– Елена! Раздавишь!

– Там были какие-то подозрительные типы, которые с ним болтали о всякой ерунде, когда я подошел, – сказал Бен.

– Чеви, малыш, пойди поиграй в приставку. У нас срочное семейное собрание, – решительно произносит папа.

Чеви не нужно просить дважды. Бенито пытается улизнуть вместе с ним, но папа успевает схватить его за рукав, добавив: «Тебя это тоже касается».

Мы все садимся за кухонный стол.

– Елена, ты должна была сразу нам обо всем рассказать, – произносит папа.

– Но мне было так страшно…

– Мы понимаем, но нужно, чтобы ты нам доверяла, хорошо? Ты должна перестать скрывать от нас что бы там ни было. Посмотри, к чему это нас привело, – резко говорит мне он.

Я сверлю глазами пол. Он подразумевает, что Тиг попал в тюрьму из-за меня. Если бы я сразу рассказала про Джейсона, нам бы не пришлось расхлебывать все эти проблемы. Я и так виню себя во всем, что происходит, зачем он добавляет еще сверху?

– Я свяжусь с адвокатом Тига, нужно поставить его в известность о том, что происходит. Дорогая, ты пока свози Елену в магазин, ей нужна новая сим-карта. Этот телефон я пока оставлю у себя, возможно, он нам пригодится в качестве улик против губернатора. Все это зашло слишком далеко. И ему повезло, что я до сих пор не столкнулся с его сынком, а то разбил бы ему лицо. Как только мы освободим Тига, пусть просит у меня все что угодно в качестве благодарности.

– Ну, а я… – начинает Бен.

– Нет. Повторяю еще раз: я не дам тебе свою машину, Бен, даже если ты – лучший друг Тигана, – отрезает папа. – Кто-то хочет что-то добавить?

– Нет, так и будем действовать, – подводит итог мама.

* * *

– Я только что отправила Бену и Салли свой новый номер телефона, – сообщаю я по пути домой.

– Не забудь нам с отцом тоже отправить. И Натали, она тебе уже почти как свекровь после всего, что произошло.

Я тихонько хихикаю. Черт, неужели у меня будет свекровь? Из всех возможных кандидатур Натали идеальна для этой роли. Конечно, если Тиган меня не бросит.

– Да, и вам тоже уже отправила, и Натали.

– Хорошо, что мы купили Тигу новый телефон.

Я посмеиваюсь и затем замолкаю. Да… надеюсь, он скоро выйдет.

– Он обязательно выйдет, дорогая. Все улики против Джейсона…

Мама вдруг осекается и сглатывает. Я знаю, о чем она подумала: ее съедают муки совести.

– Вы не виноваты… – шепчу я.

– Нет, виноваты. Мы ничего не замечали и… Боже мой, он же был у нас на День благодарения, и я уверена, что Тиг…

– Нет, он ничего не знал. Я ничего ему не рассказывала, потому что не хотела, чтобы все закончилось тюрьмой. Но мой план потерпел крах, и в итоге все сложилось еще хуже, чем я предполагала.

– Елена, я понимаю каждый твой поступок в этой истории. Не думай, что я или твой отец в чем-либо тебя виним. Он злится на себя самого. Ты же сама знаешь, когда у него стресс, он ведет себя как полный идиот.

– Эй, мам, не ругайся!

Она смеется, мы поворачиваем на нашу улицу. Она ставит машину сразу в гараж и, перед тем как выйти, поворачивается ко мне.

– Мы должны рассмотреть все детали, чтобы доказать невиновность Тига, понимаешь? Поэтому подумай хорошенько и расскажи все, что может пригодиться адвокату.

– Да, мам, я поняла.

Глава 43

Тиг

Викинг целых тридцать минут мучил нас чертовой техникой безопасности. Если бы я был в состоянии говорить громко и четко, я бы сказал ему, что, хоть мы и находимся в самой охраняемой тюрьме страны, здесь вообще никто не может быть в безопасности. Ни он, ни охранники, ни тем более заключенные. Мы все рискуем своей жизнью в каждом коридоре и у каждой двери. Один из таких типов, рискующих своей жизнью, сидит сейчас прямо напротив меня. Он смотрит на меня, поигрывая молотком.

Мы должны сколотить деревянные ящики. Охранники будут складировать в них свою почту. С каждой секундой мне все сильнее хочется запустить голову Антона в стену, чтобы от кровотечения ему стало сложно скалиться.

Я вбиваю в доску очередной гвоздь. Хватит на него пялиться, парень, лучше пораскинь мозгами!

– Давайте шустрее, шесть ящиков – один жетон! – сообщает Викинг.

Я уже сколотил один. Это несложно, но такое занятие мне не по душе: я не люблю работать руками. Разве что рисовать или избивать всяких гадов.

– Горский! Ты чем занят?

Антон поднимает голову. Горский? Русский? Я никогда не интересовался его фамилией. Все эти годы он был для меня просто Антоном, чокнутым надзирателем, который точит на меня зуб. Теперь я наконец-то все понял. Антон Горский. Ему, наверное, в детстве сильно попадало с такой-то фамилией, может, он именно поэтому такой подонок. Впрочем, вряд ли можно чем-то объяснить такую гнусность его натуры. Он сумасшедший, просто пока не знает об этом, но он мне еще заплатит за то, что взял письмо моей львицы.

Обстановка в комнате спокойнее, чем я ожидал. Викинг рассказывает о своей жизни, а остальные подтрунивают над ним, но не злобно, а даже по-дружески. Я не вслушиваюсь в их разговор. Пока Антон сидит напротив меня, сложно расслабиться и следить за повествованием. Я просто иду к своей цели: ящики, жетон, сигареты.

Я собрал уже пять ящиков, а до конца смены осталось всего семнадцать минут. Черта с два я упущу возможность заполучить сигареты из-за того, что не успею доделать всего один ящик! Я ускоряюсь, хватаю доски из ведра и бросаю на верстак. Антон почти ничего не сделал: перед ним стоит один готовый ящик и куча начатых, но незаконченных. Ты действительно тупица, как я и думал. Не может даже пять досок гвоздями прибить…

– Здорово работать вместе, правда, Доу? – бросает мне он.

Я ни с кем не «работаю», осел, а тем более с тобой! Эта фраза застревает у меня в горле, так что я стараюсь не обращать на него внимания, сбивая первые две доски.

– Пятнадцать минут! – кричит Викинг.

Краем глаза я замечаю, как Антон опять начинает вертеть в руках свой молоток, пристально глядя на меня. Вот чертов псих! Я прибиваю третью доску. Проклятье, попал по пальцу, как же больно.

– Дыши, парень. Это ничто по сравнению с тем, что я собираюсь с тобой сделать…

Да закрой уже свой рот!

Я возвращаюсь к работе, пуская в ход поврежденный указательный палец. Это чертовски больно! Хотя знавал я боль и посильнее. Привык уже что ли? К черту это все.

– Твои дурацкие письма не выдержали встречи с огнем. Так жаль, твоя курочка столько сальностей там написала. М-м-м… Мне понравилось, – добавляет он.

Елена бы никогда не написала ничего подобного, мудак!

Я даже голову не поднимаю. Как частенько любила повторять Солис, лучшее нападение – это игнорирование. Или что-то подобное. Может, лучшая защита – это нападение? Черт, я уже не помню.

Проходят минуты, и мой последний ящик готов. Надо только покрыть лаком – и все: у меня будет жетон на сигареты.

Я не глядя размазываю лак, и Викинг кричит, что время вышло. Шесть ящиков. Они уродливые, но я все же сделал то, чего от меня требовали.

– Оставьте все на верстаках и отнесите инструменты обратно к стене, – объявляет Викинг. – Предупреждаю: если чего-то будет не хватать, никто отсюда не выйдет, пока мы не обыщем каждую дырочку.

Антон быстро убегает к стене. Мне бы очень хотелось швырнуть свой молоток ему прямо в голову, но, наверное, придется отложить этот план на будущее. Стоит подгадать более удачный момент, чтобы размазать его лицо по стене.

Парень, принимающий инструменты, забирает молоток у меня из рук.

– А гвозди где? – спрашивает он.

У тебя в заднице, осел. Я развожу руками. Я их все потратил, разве не очевидно? Он пристально смотрит на меня, а потом записывает что-то в журнал, я разворачиваюсь и застываю на месте. Антон протягивает руку за жетоном, который ему передает Викинг. Это что за чертовщина? Я подхожу ближе, и, когда равняюсь с верстаком, Викинг указывает на паршивые ящики Антона.

– Ты сегодня плохо трудился. Не поработал – жетон не получил.

Сукин сын, он забрал мои ящики! Антон с улыбкой засовывает жетон в карман. Викинг отходит к остальным. Антон, черт возьми, ты совершил очень большую ошибку. Он подмигивает.

– Хорошая работа, Доу, – скрипит он.

Гад двигается в мою сторону, чтобы обойти, но я успеваю схватить его за локоть. Иди сюда, урод! Я захватываю его руку и тяну ее к столешнице. Он настолько тупой, что позволяет мне запросто это сделать, продолжая хихикать. Давай-давай, не принимай меня всерьез!

Когда его рука натыкается на доску с двумя гвоздями, которую сам здесь оставил, он вдруг осекается. Я со всей силы давлю на его запястье, не сводя глаз с его лица. Антон не кричит, но его физиономия моментально меняет цвет. Он стоит, замерев, и я знаю почему: если его поймают на потасовке, ему будет запрещено работать.

Я мельком оглядываюсь на Викинга: он торгуется с каким-то типом, который собрал два ящика и хочет за это два жетона. Я обшариваю карманы Антона, не отпуская его запястья, и нахожу там свой жетон и еще один – на дополнительную порцию в столовой, которым он собирался воспользоваться в обед. Еда здесь, конечно, отвратительная, но после карцера я перестал быть излишне требовательным, так что пусть будет дополнительная порция, не стоит отказываться.

Антон натужно дышит, уставившись прямо на меня, по его лбу стекает пот, и я вижу, как он борется изо всех сил, чтобы не начать выкрикивать оскорбления, которые так и просятся наружу.

Я наклоняюсь к нему. В этот раз будет жаль, если слова опять не сложатся.

– Дыши, парень, это ничто по сравнению с тем, что я собираюсь сделать с тобой… – выдыхаю я и добавляю с ухмылкой: – Антон Горский.

Он сжимает зубы, и тут раздается звонок. У него не остается времени, чтобы перегруппироваться и защитить себя.

– Убираете рабочее место и на выход! – кричит Викинг.

Я ослабляю хватку, и Антон бросается выдирать гвозди, плотно вошедшие в его левую руку. Надеюсь, ты от этих гвоздей столбняк подхватишь, мерзавец.

Я делаю вид, будто прибираю банки с лаком на другом конце верстака, и, когда Викинг подходит к нам, заканчиваю очищать последнюю кисть. Антон с трудом прячет свою окровавленную руку в карман.

– Доу, на выход. Горский, прибери здесь.

Антон весь белый как снег. Я выхожу вместе с остальными парнями, и впервые за долгое время на моем лице появляется улыбка. Один из заключенных равняется со мной.

– Что он тебе сделал, этот Горский, что ты с ним так? – спрашивает он.

Это долгая история, и я бы предпочел, чтобы она со мной никогда не случалась.

Мы вновь оказываемся у решетки, ведущей в яму.

– Построились, кучка уродцев! – кричит охранник, пытаясь заставить всех замолчать.

Через мгновение рядом с охранниками вновь появляется старушка Мари и сверяет каждое имя по своему списку. Парни по очереди проходят решетку, некоторые приветствуют ее, словно она директор тюрьмы, другие благодарят, а она бросает комментарии в духе: «Ты сегодня забыл принять душ?» или «Как поживают твои дети, мой мальчик?» – мужикам, которые в шесть раз выше нее.

Когда подходит моя очередь, почти все уже рассосались, отправившись по своим делам. Викинг преграждает мне путь под руку с Антоном и подталкивает его к охранникам:

– Горский не умеет обращаться с гвоздями! Ему нужно к врачу, – сообщает он.

Я едва сдерживаю улыбку, и через мгновение трое охранников уводят его в медпункт.

– Доу, у меня для тебя кое-что есть, подожди, – говорит Мари, когда я прохожу у нее под носом.

– Мари, тебе запрещено… – начинает один из охранников.

– Не мешай мне делать свою работу, – тут же осаждает его она.

Он ворчит и толкает меня в бок. Я непроизвольно отбиваюсь от его прикосновений, но на этом наша потасовка заканчивается. Остальные парни проходят, и все разбредаются.

Мы остаемся наедине со старушкой. Она молча роется в маленькой тележке, с которой пришла сюда, и достает оттуда две смятые бумажки. Черт возьми, это же мои письма! Она передает их мне.

– Они прошли долгий путь, но добрались невредимыми, – объясняет Мари.

Дьявол, как она это провернула? Я открываю рот, но треклятые слова, как всегда, упираются и не хотят выходить. Я трясу головой. Как же, мать твою, меня это бесит!

Я наскоро жестикулирую: «Как ты их достала? Мне сказали, что они сгорели».

– Тебе соврали, мой мальчик. Джо выкрал их в Рождество, пока ты был в карцере, – тихо отвечает она.

«Джо? Кто это?» – снова показываю я жестами, вместо того чтобы просто спросить. Лицо старушки омрачается на секунду.

– Джо… Джозеф – единственный человек, которого я когда-либо любила. Помнишь, я говорила тебе, что любовь не имеет границ? Вообще-то, имеет. Но у тебя и этой львицы, приславшей тебе письмо, еще есть время: пока что никто из вас ее не пересек!

Она улыбается, но слеза так и продолжает течь по ее щеке. Я стою, как дурак, и не знаю, куда себя девать. Я сглатываю. Давай, Тиг, надо что-то сказать! Несколько секунд проходят в тишине, но я молчу, и в голове моей пустота.

– Я следовала за этим мужчиной повсюду, куда бы он ни пошел. Из Польши во Францию, потом из Парижа в Лондон, а после пересекла океан на корабле и приехала сюда за американской мечтой. Но польские демоны преследовали нас и здесь, в Нью-Йорке. И Джо решился на худшее, чтобы защитить то, что мы смогли построить… Это долгая история, и я никогда не забуду, что он сделал для нас. Я только надеялась, что Господь даст нам больше времени. Но даже самый богатый человек на земле не может победить рак… Одно я знаю наверняка: он был рад провести последние недели своей жизни в одной камере с тобой.

Черт, она говорит про старого нациста? Опять наступает тишина, вместе с ней появляется еще одна слезинка на старом морщинистом лице. Она просит прощения, и слова вырываются у меня сами собой:

– Ничего страшного…

– О! И он просил меня передать тебе, что он не бо́льший нацист, чем ты или я. Джозеф был евреем, готовым на все, лишь бы выжить. Видел бы ты его в тот вечер, когда он пришел ко мне с этой жуткой татуировкой и со словами о том, что это наш билет к свободе. Я кричала как безумная, но именно благодаря ей мы смогли уехать из Польши, пересечь Германию и осесть в Париже – и все под защитой этого проклятого символа. Нам тогда едва исполнилось шестнадцать… Какими же глупыми можно быть в таком возрасте. А потом настоящая жизнь, Франция, Лондон, США, такая желанная зеленая карта… Наконец-то все было хорошо. Но пришли люди… Джо своими руками убил троих мужчин, которые отняли жизнь нашей дочери. Это произошло сорок семь лет назад. После всего, что мы сделали, чтобы сбежать от нацистов, эта татуировка, спасшая наши жизни, отняла жизнь нашей дочери.

Невозможно вымолвить ни слова. Я медленно осознаю, на что он пошел, чтобы спасти женщину, которую любил, и для меня это становится ударом под дых. Все мои сожаления рассеиваются в один момент. Зачем сожалеть о том, что должно быть сделано во что бы то ни стало? И она все равно продолжала его любить, она даже в тюрьму вместе с ним пошла. Нельзя сомневаться: моя львица тоже сделает все необходимое.

– Обещай мне, Тиган Доу, что не станешь таким же сумасшедшим влюбленным, как он. И не вини девушку, которую любишь, в том, что она не следует за тобой повсюду… Я потратила годы, прежде чем решилась прийти за ним сюда.

– Хорошо…

Мари улыбается мне и вытирает свои слезы, а затем протягивает ко мне руки. Я колеблюсь и уже хочу отстраниться, однако она не оставляет мне выбора и крепко обнимает.

– Береги себя. Сегодня – мой последний день здесь, у меня больше нет причин тут оставаться, раз Джо больше не освещает мои дни, – шепчет она, затем выпрямляется и поднимает на меня взгляд. – Пришло время и мне отдохнуть. Откуда ты?

– Из Куинса… и Статена.

Почему я так сказал? Я ведь из Куинса, зато Елена из Статена, так что…

– Нет, откуда ты родом? Твои корни?

Я хмурюсь и вдруг вспоминаю:

– А… Мой отец – ирландец.

Она улыбается.

– В Ирландии очень красиво, когда-то давно мы прожили там год. Ладно, иди, а то пропустишь обед.

Я улыбаюсь в ответ, разворачиваюсь и ухожу. Пройдя вглубь коридора, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Старушка Мари машет мне рукой, и одними губами я произношу: «Спасибо».

Меня ждет яма. В моем кармане и в моей голове сегодня появилось нечто, возрождающее желание прожить еще один день. Наконец-то!

Я прихожу в столовую и беру двойную порцию чили – на этот раз не настолько омерзительно, как обычно. Грязную посуду я уношу весь вспотевший: вот что бывает, когда съешь слишком много гребаного чили. А теперь я стою в очереди в тюремный магазин и волнуюсь, потому что все, кто стоит передо мной, пришли за сигаретами. Здесь за один жетон можно получить десять сигарет, а не целую пачку. Зачем упрощать, если можно просто добавить масла в огонь.

Охранник, торгующий в магазине, сидит на чертовой табуретке по ту сторону решетки и периодически высовывает к заключенным только одну лишь руку. Передо мной очередь из восьми человек – это очень много, но я не стану вытворять глупости, будучи так близко к цели. Так что я весь превращаюсь в терпение, рука в кармане сжимает заветный жетон. Я его заслужил, черт возьми. И надо обязательно выкурить сигаретку в память о старике Джо. Мне до сих пор с трудом верится, что его больше нет. Заберет ли старушка все его вещи? От него остался только всякий хлам, но, может, для нее это важно. Особенно книги.

Я немного продвигаюсь вперед. Закрыв глаза, стараюсь дышать размеренно, чтобы хоть как-то унять колющую боль в ребрах. Это помогает, но долгое стояние на ногах не очень полезно для моей грудной клетки.

Очередь снова двигается, и вдруг позади раздается шум шагов. Все оборачиваются. Появляется Антон с повязкой на руке. Его лицо вернуло себе нормальный оттенок, но не выражение. Возможно, это из-за двух охранников, сопровождающих его. Он рискует нажить себе неприятности из-за того, что впустую потратил их время.

– Горский! – цедит парень в очереди.

Кто-то другой хрюкает, изображая свинью, которую режут. Антон поднимает средний палец и посылает кому-то оскорбления, затем проходит мимо, одарив меня полным ненависти взглядом. Надеюсь, этот пес прилично пострадал. Охранники ведут его дальше, по металлической лестнице на выход из ямы. Обычно по этим ступеням ходят либо те, кого только привезли, либо те, кого выпускают. Только не говорите мне, что этого психа освободили!

С горем пополам я сдерживаю накатившую волну ярости, от которой хочется вопить и ругаться, и стараюсь глубоко дышать. Я тоже выйду… Моя львица сделает все, что нужно для этого!

Передо мной остался один человек. К счастью, он берет мыло и… презерватив. Черт возьми, что он собрался с ним делать? Я трясу головой, пока он благодарит охранника и отходит. Да, этому парню точно не помешает защита.

– Жетон! – плюет мне в лицо охранник за решеткой.

Я достаю жетон, не выпуская письмо из руки в другом кармане. Охранник оглядывает меня сверху, сверяется с экраном и рявкает:

– Где взял?

Я пожимаю плечами. Какая разница? У меня есть жетон. Всему Нью-Йорку интересно, где я его заполучил.

– Давай скорее, Немой! – ворчит следующий в очереди.

Охранник осматривает меня с подозрением и, не отводя глаз, опускает руку в стоящую рядом коробку. Оттуда он извлекает полную пачку сигарет. Дьявол, как же я мечтал об этом!

Он выдает их, отсчитывая по очереди.

Пошевеливайся, кретин!

Я забираю по одной, пока он считает себе под нос до десяти. Заполучив все, что положено, я скидываю их в карман к письму и ухожу. Приближается время прочесть послание от львицы в самом спокойном уголке этой тюрьмы – в моей камере.

Добравшись до конца коридора, я обнаруживаю троих гигантских мужиков, стоящих на посту у входа в мое логово. Первого я знаю, и ничего хорошего его рожа не предвещает. Это мистер «каждое воскресенье я провожу за отрезанием членов». С ними рядом суетится наркоман.

– Да я тебе клянусь, он не опоздает! Он каждый день возвращается в это время. Ну, он же насильник! Он скоро будет… А пока можешь отдать мне то, что обещал? Ну, давай! Давай кристаллы! – умоляет эта облезлая собака.

Его манера говорить напоминает парней в очень длительной ломке, из-за которой они готовы на все, лишь бы получить свою дозу. Я встречал множество таких, как он. Спустя какое-то время его будет так трясти, что он вполне сможет заменить вибратор для огромного темнокожего парня, с которым я познакомился в первый день. Уже сейчас он совершенно не может устоять на месте, постоянно озирается и ковыряет кутикулу. Он уже расцарапал себе все руки в кровь.

– Ты ничего не получишь, пока он не придет, идиот, – огрызается хирург по членам.

Лучше мне смыться, пока эти психи меня не заметили. Я отхожу назад, не издав ни звука, и разворачиваюсь. Похоже, письмам придется еще немного подождать. Я же не могу читать их где-то в коридорах, где каждый проходящий будет действовать мне на нервы. Ими нужно насладиться еще больше, чем сигаретой. С этими мыслями я отправляюсь на воздух покурить за старика Джо.

Для того чтобы засесть во дворе с сигареткой, нужно выполнить три условия: иметь сигареты, теплую одежду и найти охранника. Первым, очевидно, я уже разжился. Второй пункт сегодня особенно актуален: идет снег, и весь двор уже белый. Третий пункт никак не обойти: огонь есть только у охранников, заключенным запрещено носить с собой зажигалки.

Я достаю из кармана сигарету, перепроверив, на месте ли письма, и подхожу к охраннику.

– А! Немой! Ты наконец разобрался, как здесь все происходит?

Как происходит? Издеваешься, дурень! Это единственное место на планете, где вообще ничего не происходит! Словно нас заставили поставить жизни на паузу. Ты попадаешь в яму – и пусть весь мир подождет. Самое важное – сохранить свою жизнь и свое тело целым. Я, конечно, имею в виду то, что между ног.

Охранник усмехается собственной шутке и прикуривает мне сигарету. Я благодарю его взглядом и отхожу. Если хирург по членам вдруг явится сюда вместе со своим хвостиком-наркоманом, я смогу увидеть их издали.

Я делаю первую затяжку лишь после того, как сажусь. Черт возьми, как же это приятно! Давненько я так не наслаждался отравой для легких. Я выдыхаю дым, прошедший через мой организм, и смотрю, как он поднимается в зимнем морозном воздухе. Мир твоей душе, старик… Я тоже рад, что разделил это время с тобой. Если бы я не вел себя, как дурак, мы могли бы о многом поговорить.

Когда дым растворяется, я снова опускаю взгляд. Двор пуст. Я вспоминаю мою львицу. Скучает ли она по мне так же, как я по ней?

* * *

Не то чтобы мне хотелось возвращаться назад, но мороз и неподходящая обувь вынуждают меня это сделать. Обычно в такую погоду я не выхожу без куртки и ботинок. Я уже не говорю о шарфе с кепкой и капюшоном поверх. Ненавижу холод, он ассоциируется у меня с неприятными воспоминаниями. Чулан в сиротском приюте, чертова опекунша Милерз и все эти ночи, проведенные на улице всякий раз, когда я сбегал.

Я вхожу в яму, засунув руки в карманы поближе к моим сокровищам и стараясь не смотреть никому в глаза, и устраиваюсь на одном из стульев, прикрученных к полу, перед телевизором. Он включен, но у меня нет жетона, чтобы взять наушники. Попробую разжиться им завтра на работе, если повезет. Я уже давно прекрасно живу без телевизора. В отличие от Бенито, который теряет рассудок, как только загорается экран, и может сидеть за ним часами. Кстати, интересно, как он там поживает и чем занимается в Куинсе.

– Тишина! Все заткнулись!

Мы все в столовой в предвкушении ужина. Некоторые уже приступили, но один из охранников окликает их, привлекая к себе внимание. И вот наступает тишина, прерываемая редкими ругательствами и разными животными звуками.

– Старик Джо покинул нас, – сообщает охранник.

Тишина вдруг становится полной, звучит довольно жутко. Охранник сглатывает и продолжает спустя мгновение. Это у него голос дрожит, или мне кажется?

– Если уж здесь и был кто-то, кого стоило уважать, это был он. Он прожил сорок семь лет в этих стенах, чтобы остаться здесь навеки в возрасте восьмидесяти семи лет. Однажды он сказал мне, что ему не требуется судья, чтобы осознать свои проблемы. Его проблема состояла в том, что он был влюблен. Это все, что можно о нем сказать, – влюбленный. Я прошу вас всех с теплом подумать о Мари, проработавшей здесь тридцать девять лет просто ради того, чтобы быть ближе к нему. Нам будет их не хватать. А теперь, если позволите, Джо кое-что оставил вам перед уходом. В благодарность прошу вас почтить его память минутой молчания.

Через секунду несколько охранников выкатывают сервировочный столик, заполненный пластиковыми стаканчиками с жидкостью, и расставляют перед каждым. Жидкость прозрачная и имеет сильный запах. Водка. Никто не притрагивается к стаканам, и тишина продолжает звенеть, не считая нескольких кашляющих парней. Я вижу, как главари банд со спинами шире шкафов смахивают слезы со щек, вижу, как кретины, которых обычно невозможно заткнуть, вдруг замолкают, вижу, как лица, имеющие обычно угрожающее выражение, вдруг грустнеют.

– За Джо! – произносит охранник через минуту.

Я глотаю водку одновременно с остальными, хотя и не люблю ее. Жидкость обжигает пищевод, пока вокруг звучат слова: «За Джо и Мари». А потом каждый возвращается к своей тарелке с вонючим остывшим пюре.

* * *

Охранник захлопывает тяжелую дверь в мою камеру. Здесь ничего не осталось. Вещи старика Джо исчезли.

Я забираюсь в свою кровать и обнаруживаю, что на ней что-то лежит. Это книга, та самая, которую старик читал и перечитывал без остановки. На обложке как попало написано лишь два слова: «Сбежавшая любовь». Я переворачиваю первую страницу, и оттуда выпадает записка.

«Тиган, мне нечего тебе оставить. Знаешь, у меня было много сокамерников, и среди всех ты был… худшим. Я глубоко признателен тебе за это. Спасибо, что позволил мне подумать в тишине, спасибо, что напомнил мне, почему я оказался здесь, и спасибо, что продолжаешь верить в любовь. Такие люди, как ты, встречаются крайне редко. P.S.: Из всех книг, что я когда-либо держал в руках, эта подойдет тебе больше всего. Когда будешь читать, не торопись, все-таки в ней рассказана целая жизнь. Джозеф».

Я переворачиваю еще одну страницу и вдруг понимаю, что книга написана от руки от начала и до конца. Неразборчивый текст нацарапан разными чернилами. На последней странице Джо написал: «Никогда не забывай: ты не исключительный. Исключительно то, что ты делаешь».

Я делаю глубокий вдох. Как такое возможно, чтобы тип, с которым я был знаком всего несколько недель, оставил такой глубокий след в моей жизни?

Я откладываю книгу. Прочту ее позже, как он и просил, не торопясь. Настала пора писем. Я достаю из кармана два смятых листка, на одном из конвертов уже появилось пятно, но главное, что они здесь, у меня в руках. Я разглядываю их и понимаю, что второе письмо не от Елены, а от… Люси? Кто это вообще?

Я вскрываю конверт и достаю письмо:

«Дорогой Тиган Доу!

Мы не знакомы, но, несмотря на это, у меня уже очень долгое время хранится твоя фотография. Ее сделала моя мать еще до моего рождения. У нее была сестра, а ты сын этой сестры, а я, получается, твоя кузина…»

Черт возьми. Кузина? Я возвращаюсь к письму:

«Я очень надеюсь, что однажды мы встретимся, когда ты выйдешь из тюрьмы. Я часто спрашивала маму о тебе, но она не знала, где ты. Теперь мы знаем. И тот факт, что ты сейчас находишься в тюрьме, неважен. Я очень хочу познакомиться с тобой. Меня зовут Люси, и я на год младше тебя. На конверте есть мой обратный адрес, а вот номер моего телефона…

До скорой встречи».

Я поражен. У меня есть тетя и кузина.

Убрав письмо обратно, я краем глаза замечаю обратный адрес: Филадельфия. Это не очень близко, но и не на противоположном конце страны.

Первое письмо я оставляю на кровати, чтобы заняться вторым – от моей львицы.

Глава 45

Тиг

«Тиг…»

Это первое слово. Дальше весь лист плотно исписан с обеих сторон во всех местах. Длина фраз так сильно варьируется, что разобрать очень сложно, но я сразу узнаю ее почерк. Странно, но пока я своими глазами не увидел знакомые контуры букв, я боялся, что ошибся и письмо прислала не она.

Я закрываю глаза, выпрямляюсь и погружаюсь в чтение:

«У меня есть тысяча вопросов к тебе, но я не хочу тратить на них это письмо. На самом деле, ответы не важны, они придут в нужное время. Есть кое-что другое, очень важное, что я должна тебе сказать. В моей памяти хранятся воспоминания, которые я никогда не хотела бы переживать, жуткие звуки, которые перестанут звучать, только когда ты окажешься рядом. Я знаю: все, что я сделала, непростительно… Я знаю, что все произошло по моей вине! Я должна была обо всем рассказать. Должна была остаться с тобой, не оставлять тебя. Если бы ты знал, как больно мне было смотреть, как ты выходишь из дома в тот день, ты бы наверняка накричал на меня – и я это на сто процентов заслужила. Я не хотела тебя оставлять, просто мне следовало дать время, чтобы тебе стало лучше. Я думала, что лишь Натали может помочь тебе встретиться лицом к лицу с твоей внутренней тьмой. Но теперь я понимаю: ты нуждался в ней так же, как и во мне. Несмотря на все преграды, я всегда буду тебя ждать. Мне тебя не хватает. Если бы я писала под диктовку своего неунимающегося сердца, весь лист был бы покрыт словами “мне тебя не хватает” до черноты. А ум подсказывает мне, что оставшееся пространство надо использовать для слов “мне очень жаль”. Мне очень жаль. Прости меня. Мне очень жаль. Прости меня. Мне очень жаль… Простишь ли ты меня когда-нибудь за это? Я сплю в твоей кровати. Это мой источник силы, пока ты не вернешься.

Без тебя я просто пустая оболочка. Без тебя я не могу снова начать жить. Моя душа подсказывает, что нужно найти на этом листе еще немножко места, чтобы вписать “Спасибо”. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо! Ты единственный человек на свете, которого я могу ненавидеть и любить одинаково сильно. Я ненавижу тебя за то, что ты привязал меня к тому, что ты мне даешь: к твоим словам, взглядам, улыбкам, ласкам. И за все это я тебя люблю. Неужели именно так выглядит любовь? Отдать все, и даже собственную свободу? Я никогда себя не прощу за то, что забрала ее у тебя. Я люблю тебя, Тиган Доу. Я ненавижу тебя, Тиган Доу. Мир без тебя непригоден для жизни. Ночи ужасны, дни невыносимы. У меня не получается никому ничего рассказать. Ведь, чтобы спасти тебя, мне придется обречь свою семью на страдания. Если они узнают правду, он с ними разберется. Я корю себя за собственную слабость, ведь я должна быть сильной ради нас обоих.

Прости меня…

Твоя львица».

Я на мгновение закрываю глаза, а затем еще раз перечитываю каждое слово. Все эти слова я обожаю и ненавижу всем своим сердцем.

Проходит время, свет гаснет, но через окно пробивается неяркий свет луны, этого достаточно, чтоб выучить все письмо наизусть.

То, что она себя винит, – ужасно. Елена ни в чем не виновата, я действовал с полным осознанием последствий. Если бы я тогда не был в ярости, все могло закончиться иначе. Но, как и старику Джо, мне не нужен судья, чтобы знать, что все мои проблемы – из-за любви. И это никогда не изменится, я с этим смирился.

С фотографией Елены и моей сестры в одной руке и письмом в другой мое тело, наконец, берет верх над переживаниями, и я засыпаю.

* * *

Звонок, охранники и состояние, похожее на похмелье. Не лучшее начало дня!

Перед тем как выйти из камеры, я сложил все ценное в книжку старика Джо и спрятал ее в дырку под шкафом.

Я иду в душ с мылом в кармане. С самого утра в коридорах полно народу, приходится встать в очередь. Сегодня день визитов, и парни хотят быть чистыми, когда придут их девушки или жены. Индивидуальные кабинки взяты штурмом. Я выхожу из очереди к ним и отправляюсь в общий душ.

Я с ужасом думаю, что мне придется продемонстрировать всем свой зад и член, но мне обязательно нужно помыться после вчерашнего. И потом, татуировки дают мне некоторое преимущество: парни начинают рассматривать их вместо моего тела. Впрочем, кажется, мои причиндалы вовсе отказались идти со мной в тюрьму. Похоже, мне однажды придется дать объявление об их поиске. Напишу в нем большими буквами: «Вы видели этот член?» – и приложу рисунок скрюченного и напуганного дружка. Надеюсь, он вернется, когда я отсюда выйду.

Я вешаю одежду и полотенце у свободной стойки душа и открываю воду. Она такая холодная. Черт, волосы, это невыносимо! Они падают на лицо до самого носа, мешая видеть. Я запрокидываю голову и зачесываю их назад, проводя мылом к затылку. Даже холодная вода не мешает мне ловить кайф. И ничто здесь не может испортить его. Утренний душ всегда был живительным для меня.

– Ну вот видишь! Я был прав…

Я хмурюсь, смывая остатки мыла с лица и волос. Мне знаком этот голос, и здесь его можно услышать довольно редко. Эта наркоманская свинья никогда не моется. Я открываю глаза и медленно оборачиваюсь. Парни сбегают из-под соседних душевых, словно испуганные шавки, и я сразу понимаю почему.

Наркоман стоит рядом с тремя огромными мужиками, в которых я сразу узнаю тех, что ждали меня вчера у камеры.

Хирург по членам передает что-то наркоману, и тот вприпрыжку убегает с истерическим хохотом.

– Это было непросто, но мы тебя все-таки нашли, насильник, – выплевывает мудак. – Ты был в безопасности, пока с тобой жил старик, но теперь…

Черт! Я бросаю беглый взгляд на выход, там стоят еще двое. Я смогу выбраться отсюда, только разбив чьи-нибудь головы.

Они подходят ближе, и я прислоняюсь лопатками к стене за спиной. Воду в душевых лейках, висящих на плитке, перекрыли.

Я прикрываю причиндалы ладонями, а в руке одного из них мелькает лезвие, сделанное из ржавого куска железа. Пока я жив, эта мерзость не коснется моего тела!

– Подержите-ка его, – приказывает их главарь.

Через две секунды мелкая сошка набрасывается на меня. Мое достоинство в опасности, я отрываю руки и отправляю кулак прямо в лицо первому попавшемуся. Удар до крови. Второй хватает меня за талию, пол такой скользкий от мыла и воды, что я теряю равновесие, в падении замечая, как парень с чертовым лезвием оказывается вдруг совсем близко. Размышления закончились, мною движет страх: я отбиваюсь кулаками и ногами, пытаюсь отогнать их от себя, но они слишком сильны. Два или три удара приходится мне прямо в голову, и этого оказывается достаточно, чтобы меня одолеть. Они запихивают какую-то жесткую штуку мне в рот, а мразь, которая меня держит, не позволяет ее выплюнуть. Они ведь не хотят, чтобы я кричал. Второго мне теперь не видно, но я чувствую, как он подходит еще ближе. Я отбиваюсь изо всех сил. Но, черт возьми, они сейчас это сделают! Тот, которого я отправил в нокаут, кидается к моим ногам и полностью меня обездвиживает.

– Ну, давай, отрезай уже! – вопит парень, сидящий на моей груди.

Я кричу, но голос приглушен. Страх заставляет слезы хлынуть из глаз. Дьявол, они это сделают! На помощь!

Чувствую, как моей кожи что-то касается. Я пытаюсь хоть как-то отреагировать, но силы на исходе. Мне не хватает воздуха. Все, что мне удается сделать, – это кричать про себя, не проронив ни звука.

– Эй! Вы что творите? – вдруг кричит кто-то. – Отстаньте от него!

Парни тут же все бросают. Спасибо, черт возьми…

Я с трудом сажусь и вытаскиваю то, что было у меня во рту. Приходится откашляться, трудно восстановить дыхание. Я с трудом замечаю, как кого-то хватают и скручивают совсем рядом со мной. Охранники появляются отовсюду. Голова идет кругом, и я в таком шоке, что не способен осознать масштаб происходящего. Я закрываю глаза и трясу головой. Время утекает, я не успеваю за ним следить. Вашу мать, что сейчас произошло?

– Доу, вставай.

– Одного, значит, ночью задушили презервативом, а теперь еще кастратор! Что у вас тут вообще происходит? Давай, Доу, пошел!

Я делаю, что говорят, даже не взглянув на того, кто ко мне обращается. Я сплевываю кровь и беру протянутое покрывало, чтобы в него завернуться. Руки дрожат, взгляд прикован к босым ногам. Мы выходим из душевой в коридор.

Вскоре я оказываюсь в медпункте прямо перед докторшей.

– Тиган… Тебе где-нибудь больно?

Я молчу в ответ. Мне холодно. Я дрожу, как бродяга. Она протягивает руку и откидывает волосы с моего лица, а я резко отстраняюсь. Не трогай меня, черт возьми!

– Мне нужно осмотреть, откуда течет кровь. Позволь мне, пожалуйста.

Опять наступает тишина, и я больше не дергаюсь.

В конечном итоге она заканчивает свои манипуляции и уходит. Я закрываю глаза и восстанавливаю дыхание. Когда докторша возвращается, мы встречаемся взглядами, и она гримасничает.

– Ага… Тебе, похоже, понадобятся очки. Твоя бровь, скула и губы разбиты до крови.

Я моргаю, слезы срываются вниз. Мне должно быть стыдно, но, честно говоря, в моем состоянии на это наплевать…

* * *

Я с трудом натягиваю одежду. Мои и без того хрупкие ребра не выдержали жирдяя, усевшегося мне на грудь, и теперь мне больнее, чем в больнице после драки в раздевалке.

Док кивает. Два часа назад я истекал кровью, а теперь у меня на лице огромный шов, который расходится во все стороны. У меня еще никогда не было столько зашитых порезов одновременно. Четырнадцать – вот мой личный рекорд.

Двое охранников ждут меня на выходе из медпункта. Один из них корчит рожу, увидев меня.

– Черт возьми, Немой, они и тебя не обошли стороной. И тем не менее все твое при тебе, да?

Я не реагирую. Мне-то не смешно, идиот!

Они показывают рукой, чтобы я проходил вперед. Ну что же, опять все с начала? Они снова будут повсюду следовать за мной, как было, когда меня только привезли?

– Идем в яму, – говорит мне второй.

Что? Нет! Я просто хочу вернуться в свою камеру к письму Елены. Мне нужно его перечитать, чтобы забыть обо всех этих мерзостях. И, поскольку ни одно проклятое слово не слетает с моих губ, я просто останавливаюсь как вкопанный в коридоре.

– Давай, вперед! Тебе сегодняшнего было мало? – угрожает один из охранников.

Второй уже вытаскивает электрошокер. Ладно, ладно, я иду! Не хочу валяться в конвульсиях в луже собственной мочи. Сегодня утром у меня и так вся жизнь пронеслась перед глазами.

И вот мы в яме. Меня тут же осаждают взгляды, ругательства, вопросы самого разного характера и животные звуки. Передо мной просто стадо галдящих макак. Я опускаю голову, лицо скрывают волосы. Может, я даже состригать их не стану, учитывая обстоятельства.

Когда мне кажется, что охранники за моей спиной уже испарились, они вдруг подталкивают меня дальше через всю яму под недоверчивые взгляды других подонков в оранжевых комбинезонах.

И вот я стою перед лестницей, той самой, по которой либо входят сюда, либо выходят отсюда.

– Поднимайся, ты сегодня выходишь, Доу.

Что? Сердце взрывается в груди. На меня накатывает жар, и на несколько секунд полностью отключается слух. Он только что сказал, что я выхожу? Черт возьми, надеюсь, это не чья-то глупая шутка, иначе я все здесь измажу чужой кровью. С такими вещами не шутят!

Я неспешно поднимаюсь по первым нескольким ступеням, вокруг начинают кричать, кто-то снизу что-то в меня бросает. Но это все неважно, я иду на свободу. Дьявол, я, наконец, покидаю эту дыру!

Как только мы проходим эту дверь в ад, повсюду наступает тишина. Ни один шум, ни одно оскорбление не достигает моих ушей.

Передо мной появляется охранник с цепями и наручниками. Черт возьми, это правда, я покидаю Райкерс, но зачем?

Глава 46

Елена

Звонок вырывает меня из сна. Я поднимаю голову с подушки Тига и поправляю волосы. Что случилось? Неужели кто-то звонил во входную дверь? Опять звучит характерный звон – ошибки нет. Я потягиваюсь. Который сейчас час? Слышно, как отец сбегает по лестнице, чтобы открыть гостю. Я беру мобильный, он показывает восемь сорок пять! Кто может прийти к нам в такой ранний час?

Звуки с трудом доносятся до меня – невозможно понять, кто это. Вдруг я четко слышу, как отец произносит: «Тиган». Я реагирую молниеносно: хватаю спортивные штаны с края кровати и выбегаю из комнаты. На первом этаже мы сталкиваемся с мамой, она в халате, и ее, кажется, тоже застали врасплох.

Я пробегаю второй пролет первая и, очутившись в прихожей, вижу спину отца, исчезающую на кухне вслед за кем-то.

– Это так неожиданно, – произносит он.

Черт, Тиг здесь!

Бенито выходит из коридора под лестницей за моей спиной, а я бегу на кухню. Я обхожу отца, не сбавляя скорости и стараясь унять сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Но едва я поднимаю взгляд на нашего гостя, то сразу чувствую себя несчастной. Это не Тиг, это его адвокат.

Несколько секунд я ощущала непередаваемую легкость, однако это чувство испарилось так быстро, будто и вовсе не было реальностью.

– О, здравствуйте, мисс Хиллз. Как ваши дела? – спрашивает меня адвокат.

Я молчу в ответ. Я поверила, что это Тиг, и оттого разочарование оказалось еще сильнее.

Папа представляет адвокату Бенито как нашего гостя на некоторое время. Входит мама и предлагает кофе. Я внимательно разглядываю человека, с которым мой отец висел на телефоне почти каждый вечер в последнее время. Мужчина, который держит в своих руках будущее Тига, ставит свой набитый портфель на пол у кухонного стола и садится, чтобы выпить свой кофе. Он улыбается мне и возвращается к разговору с отцом.

– Еще раз простите, что ворвался таким образом и в столь ранний час, но я не мог позволить себе терять ни минуты. А что у вас с лицом? – вдруг прерывается он, разглядывая папу.

Отец рассказывает о стычке в комиссариате, когда он хотел дать показания вместо меня. Адвокат потирает подбородок.

– Позвольте сделать предположение: на вас напал Джейсон Дэш? – спрашивает он, вдруг обернувшись.

Черт, он обращается ко мне!

Я чувствую, как внутри поднимается волна стресса. Мы больше не заводили разговор о Джейсоне с рождественского вечера, когда Тиг проговорился, и с тех пор я боялась, что однажды наступит момент, когда мне придется объяснять все и оправдываться. Этот момент наступил внезапно. Я вдруг вспомнила все: запахи, ощущения, как этот мерзавец лапал меня и его гребаную промежность прямо рядом с моим лицом. Даже мысль об этом меня парализует. Мама гладит меня по спине, но я ее отталкиваю, стараясь все же сделать это не слишком резко. Она стоит так близко ко мне – это сложно выдержать.

– Да, он, – отвечает папа вместо меня.

– Я так и думал. И это многое объясняет… С тех пор, как взялся за защиту Тига, я постоянно стучусь в закрытые двери. Невозможно собрать основные улики, мне не дали доступа ни к показаниям Джейсона Дэша, ни к его медицинскому освидетельствованию. Телефонные отчеты Джейсона и его друзей вдруг загадочным образом исчезли… Прокурор по этому делу – близкий друг губернатора Дэша. И я убежден – он знает, что сделал его сын, и теперь играет ва-банк, чтобы спасти свою политическую карьеру. Построив свою предвыборную кампанию вокруг защиты Нью-Йорка, он не может позволить, чтобы тот, кого он взял за пример, был оправдан в суде, и тем более, чтобы его сына осудили за изнасилование. Мы находимся в самом центре ловкой игры, цель которой – сохранить его репутацию и избежать жуткого скандала.

– Так это он тебя уволил? – прерывает мама, обращаясь к отцу.

Вегас озадаченно смотрит на папу.

– После моего короткого визита в центральный комиссариат я был уволен Советом директоров с должности руководителя частного лицея Статена, в котором мистер Дэш – основной спонсор. То, что он снял меня с должности, – это, конечно, нечто, но неужели вы думаете, будто он как-то сможет манипулировать судебным процессом?

– Похоже на то, – отвечает адвокат. – Поэтому нам нужно перехитрить его. Я подготовил линию защиты, но боюсь, что без очевидного доказательства невиновности Тигана мы упремся в стену. Елена, я знаю, что требую от вас слишком многого, но ваши показания имели бы статус первоочередных!

Пока я обдумываю слова адвоката, Бен выходит, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Но я пыталась пойти в полицию, и они выставили меня, еще и угрожали моей семье… – объясняю я.

– Если вы придете в суд, судья не сможет не выслушать вас.

Я должна это сделать. Я должна быть сильной ради Тига.

– Решено, я это сделаю. Вы знаете, когда будет заседание?

– Именно поэтому я здесь в столь ранний час. Сегодня рано утром я узнал, что назначена дата. Прокурору удалось убедить судью назначить заседание на самое ближайшее время, чтобы избежать общественных беспорядков. Мы несколько дней выбирали состав присяжных, и сегодня их всех срочно вызвали. До заседания осталось всего несколько часов… Откровенно говоря, если прямо сейчас у вас есть какое-то волшебное доказательство или что угодно, что могло бы нам помочь, я вас внимательно слушаю.

На последней фразе адвоката я вдруг вспоминаю:

– У нас есть видео.

В тягостной тишине все поворачиваются ко мне. Я сглатываю и продолжаю:

– Кое-кто делал видеозапись тогда в раздевалке…

Последнюю фразу я произношу уже шепотом, но все равно все ее слышат.

– Это правда? Невероятно! Почему же вы раньше не сказали? Можете ее передать мне прямо сейчас? Что конкретно на ней видно?

Я уже готовлюсь ответить, как возвращается Бенито с поникшей головой.

– Это Салли… Сегодня ночью к ней ворвались какие-то типы. Они все перевернули вверх дном и забрали компьютер, на котором хранилась запись из раздевалки…

О боже! У нас нет никаких шансов.

– С Салли все хорошо? – спрашивает мама.

– Не очень, она сильно перепугалась. Ничего, если я к ней съезжу?

– Конечно, езжай, – тут же отвечает папа.

– Возьми мою машину, – добавляю я.

Пока Бен, убегая, хлопает входной дверью, мои щеки становятся мокрыми от слез. От нас только что упорхнул единственный шанс спасти Тига.

– Мистер Вегас, что мы можем сделать, чтобы помочь? Елена, дорогая, сейчас не время опускать руки! Ты сильная, и мы будем бороться бок о бок. Есть ли что-либо, что могло бы перевесить чашу весов в пользу Тига?

Адвокат размышляет.

– Прокурор пытался назначить более раннюю дату заседания, чтобы оно прошло незамеченным. Мисс Хиллз, кажется, ваши друзья создали группу поддержки в социальных сетях. Обратитесь к тем, кто в ней состоит, пока ее не закрыли. Они должны собраться перед зданием суда, чтобы их было слышно! Мы не оставим Тига на суде в одиночестве при полном безразличии общественности, чтобы губернатор смог воспользоваться его примером в качестве аргумента для своей кампании. Я же, в свою очередь, обращусь к моим контактам в прессе.

Теперь, когда наметились задачи, силы для их выполнения появляются сами собой. Я должна довести все дела до конца ради Тига.

– Елена, ваши показания будут основным доказательством. Но все же мы должны до последнего момента скрывать тот факт, что вы будете участвовать. Я сейчас еду в суд, надо перехватить Тигана до того, как он предстанет перед судьей, но для вас у меня есть отдельное задание.

Глава 47

Тиг

Цепи и наручники сопровождают каждый мой шаг оглушительным грохотом. Один из охранников, выталкивая меня наружу, проронил, что меня вроде бы освобождают. Но я же не дурак. Все это меньше всего походит на освобождение.

Меня сажают в фургон без отличительных знаков, пристегнув запястья к металлической лавке, на которую меня усаживают силой. Затем охранники закрывают двойную дверь, и машина отъезжает.

Не знаю, как долго мы едем, но наконец останавливаемся. Я слышу, как охранники переговариваются о бумагах и передаче. Где мы, черт побери? Я ничего не понимаю, и это ужасное ощущение.

Фургон снова трогается и въезжает на подземную парковку. Надеюсь, они не ведут меня в какой-нибудь укромный уголок, чтобы опять избить, как в прошлый раз? Я даже не успеваю запаниковать, а водитель уже глушит мотор. Я пытаюсь удержаться, чтобы меньше двигаться, но ребра все равно получают очередную порцию боли.

Едва я перевожу дух, двери открываются. Двое охранников выводят меня из фургона и, словно бомбу замедленного действия, передают четырем копам, появившимся из ниоткуда.

– Вам повезло, на него сегодня утром напали. Он редко бывает таким спокойным! – сообщает копу надзиратель.

Я оборачиваюсь и показываю ему средний палец. Катись к чертям, мудак!

– Рано праздновать победу, Немой, мы совсем скоро снова встретимся.

Я теряю его из виду, и мы заходим в какое-то здание. Оно пахнет старостью, в подвалах пусто. Копы молчат. Мне это все не нравится, очень подозрительно.

После лифта и нескольких коридоров, в которых нас встречают лишь удивленные взгляды, мы попадаем в комнату, где меня закрывают, так ничего и не сказав. Они меня разыгрывают что ли? Я осматриваюсь: окон нет, как и мебели, только какая-то склянка, трещащая на потолке. Шикарный прием, парни! Кажется, меня сейчас будут пытать, чтобы я заговорил.

И вот я стою у стены в ожидании чего-то. Прошло уже сколько? Несколько часов? Я не знаю, но все равно для моего состояния это совсем не полезно. Мне приходится сесть, и боль в ребрах даже успевает на мгновение утихнуть, как вдруг распахивается дверь. В проеме стоит коп:

– Пошли, – произносит он и выводит меня из комнаты.

Мы проходим очередные коридоры и двери, и вдруг мой проводник в униформе останавливается перед одной из дверей и делает мне знак, чтобы я сел на лавку у стены. Снова тянется нескончаемое ожидание, пока рация копа не начинает трещать.

– Готов к встрече с толпой? – спрашивает он, даже не смотря на меня.

К встрече с толпой?

Я не успеваю даже подумать, как он хватает меня за руку и заставляет встать. Я корчу рожу от боли, появляются еще трое копов и дополняют мой конвой. Я не делаю глупостей, сегодня утром я чуть не лишился члена, мне этого хватило. Не стоит искать неприятностей у четверки здоровенных, вооруженных парней.

– Твоя история наделала шума, так сказать… – шепчет тот, что меня привел.

Он стучит в дверь наконечником своей дубинки. Ровно три удара, от которых напряжение возрастает.

– Но ты же избил сына губернатора… Это не может не вызвать волнения.

И я сделал бы это еще раз, если бы понадобилось!

Дверь внезапно распахивается, и на меня обрушивается шквал голосов. Я поднимаю голову и… Ради всего святого! Всюду мелькают ослепляющие вспышки, кто-то выкрикивает мое имя, меня толкают в спину, копы окружают меня плотным кольцом, и мы пробиваемся сквозь толпу всех этих кричащих уродов. Что это за чертовщина? Где я?

– Тиган, Тиган, сюда!

– Мистер Доу, вы действительно собирались изнасиловать Елену Хиллз?

– Если бы Джейсон Дэш не очнулся… Убийца…

Я опускаю голову. Как бы я хотел сейчас исчезнуть. Что это за бред, вашу мать? Голоса сыплются отовсюду. Все шумит и клокочет. Удары локтями, толчки, кто-то хватает меня за рукав комбинезона и тянет за собой, но коп отрывает от меня чужие руки. Да они все с ума посходили!

– Тиган Доу, сюда! Что вы думаете о переизбрании губернатора Дэша?

– Как вы считаете, губернатор манипулирует правосудием в политических целях?

Губернатор Дэш? Черт возьми, почему все разговоры только о нем?

Я спотыкаюсь о цепи, меня подхватывают, но я вырываюсь и встаю самостоятельно. За этим коротким жестом следует новая, еще более яростная волна вспышек. Отовсюду слышен треск, словно запускают азиатские петарды. Один из копов сильно толкает меня в спину, и вскоре мы выбираемся из толпы орущих журналистов. За моей спиной закрывается дверь, отсекая весь этот ад.

Я пытаюсь отдышаться, позади меня по-прежнему слышен приглушенный гул. У меня все болит, это просто настоящий кошмар. Уж лучше бы я остался в тюрьме среди заключенных. Я поднимаю голову и обнаруживаю перед собой пару уже хорошо знакомых глаз. Судья и еще две женщины стоят напротив и пялятся на меня сверху вниз.

– Мистер Доу, не могу сказать, что рада видеть вас снова… Заседание скоро начнется, а сейчас мы проведем предварительный допрос.

Я стою и жду, пока они поворачиваются ко мне спиной и входят в комнату. Один из копов подталкивает меня. Убранство комнаты совершенно не подходит случаю. Здесь все такое старое, словно мы оказались в замке. Мой сопровождающий оставляет меня стоять у стола пристегнутым. Судья поворачивается ко мне лицом и садится за стол. Девушки, вошедшие вместе с ней, – справа от нее. Одна из них уставилась на меня со странной улыбкой, прихлебывая кофе.

– Мистер Доу, – начинает судья, – познакомьтесь, это прокурор, ведущая дело, и ее ассистентка. Как вы, конечно, уже поняли, госпожа Белль представляет штат Нью-Йорк в этом деле. Ее задача – доказать, что вы виновны в том, что вам предъявляют, и порекомендовать соответствующее наказание.

Ага… Другими словами, эта женщина хочет, чтобы я гнил в камере до конца своих дней. И ее хитрый взгляд не вселяет особых надежд.

Судья готовится продолжить, как вдруг ее прерывает громкий шум.

– Прошу прощения за вторжение, но вы должны были дождаться меня, – слышу я из-за своей спины.

И через мгновение мой подозрительный адвокат появляется рядом со мной. Он приглядывается ко мне и корчит расстроенное лицо.

– Бог мой! Сколько их было? Мне сказали, что утром на вас напали. Госпожа судья, мне кажется, очевидно, что молодому человеку с подобными трудностями просто опасно находиться в Райкерсе!

– Мистер Вегас, сейчас неподходящее время для ваших сцен! – тут же отчитывает его она. – Мы можем начать?

– Госпожа Судья, я хотел бы переговорить с моим клиентом до начала слушания. С учетом сегодняшних обстоятельств и хода судебного разбирательства мне нужно в спокойной обстановке объяснить ему, что происходит.

– Хорошо. У вас будет время после этой встречи. Итак, мистер Доу, я судья, которая ведет судебный процесс по вашему делу. Я уже представила вам госпожу прокурора и ее ассистентку. Напомню вам, по каким пунктам вас обвиняют…

Я отвлекаюсь от разговора. Я и так уже знаю, почему я здесь. Пожалуй, лучше буду смотреть себе под ноги. Черт, мне очень скоро понадобится сесть хоть на стул, хоть на пол, потому что боль постепенно становится просто невыносимой.

– Мистер Вегас, какое заявление вы хотите сделать за вашего клиента?

Дьявол, у меня ужасно кружится голова. Я закрываю глаза, но мое тело начинает раскачиваться, как бы я ни пытался взять себя в руки.

– Ему плохо! Тиган, садитесь.

Он тянет меня за руку, и я подчиняюсь. Ребра болят невыносимо. Я запрокидываю голову к потолку и тяжело дышу. Дьявол, это никогда не закончится.

– У нас есть отчет о его физическом состоянии после утреннего нападения? – спрашивает судья.

– Еще нет, директор тюрьмы заверил меня, что мы получим его в течение дня, – продолжает мой адвокат.

– О, прошу вас! Это маленькое театральное представление не остановит машину правосудия. Это слушание и так запоздало. Оно должно было состояться гораздо раньше! – вставляет свое слово прокурор.

Стерва! Посмотрел бы я на тебя, если бы ты была на моем месте!

– Мистер Доу, посмотрите на меня, – просит судья.

Я поднимаю взгляд и смотрю прямо ей в глаза. Я ожидал найти на ее лице отражение ненависти, но вместо этого она глядит на меня так, как иногда смотрела Солис – с нежностью. Это обескураживает. Видимо, мы с ней так много виделись, что я уже начал ей нравиться.

Адвокат стоит прямо рядом со мной. Он кладет руку мне на плечо, и я сразу сбрасываю ее. Мы с тобой не приятели.

Прокурор тихонько хихикает.

– Ваше заявление? – вновь спрашивает судья.

Невиновен, черт возьми!

– Мы признаем вину.

Что? Он сошел с ума? Я даже вскакиваю со стула. Что этот кретин творит?

– Кажется, ваш клиент не согласен с вами, – вступает в разговор вторая девушка.

Эта дамочка тоже невыносима!

– Мы признаем вину по пункту нанесения побоев Джейсону Дэшу, Джеймсу Терну, Оливеру Ванхагену, Тиму Ригсу и Софи Вуд. Но не признаем вину по пункту попытки изнасилования Елены Хиллз.

– Хорошо, я сама извещу об этом присяжных, а затем мы начнем. Адвокат Вегас, у вас есть пять минут с вашим клиентом.

Через мгновение мы остаемся с ним наедине. Он берет стул и садится напротив меня.

– Тиган, не паникуйте. Признание вины в избиении – лучшая тактика, которую мы сейчас можем предпринять. В конце концов, очевидно, что вы их всех избили, и врать об этом присяжным было бы ошибкой. Но мы должны объяснить им, как до этого дошло. Мы с Дэниэлом целые ночи обсуждали тактику вашей защиты. Мы докажем им, что вы не насильник и вообще не опасны. Понимаете?

Я даже головой не киваю в ответ, но я улавливаю, что он хочет мне сказать. Он планирует разыграть карту: «Да, он их избил, но у него была благородная цель».

– Если все пройдет хорошо, в конце заседания за ворота Райкерса отправится Джейсон Дэш, а не вы. Но нужно разыграть эту карту с умом, как говорят в моих кругах.

Джейсона вместо меня в тюрьму? Почему он так сказал? Неужели Елена заговорила?

– Время, – обрывает его чей-то голос.

– Отлично, встретимся в зале суда, Тиган. Не смотрите присяжным в глаза. И лучше вообще ни на кого не смотрите. Изобразите из себя жертву!

Адвокат слегка сжимает мое плечо и исчезает вместе со своими бумажками. Появляется коп и хватает меня за локоть. От боли я начинаю скрежетать зубами.

– Господин офицер, мой клиент только идет на поправку, пожалуйста, не заставляйте его страдать сверх меры! – произносит внезапно высунувшийся из-за двери адвокат.

Легавый бросает на меня косой взгляд, однако на удивление сразу ослабляет хватку. И слава богу, а не то я уже был готов расплакаться.

Мы выходим из комнаты, и нашу команду дополняет еще один полицейский. Они сопровождают меня, стараясь лишний раз не трогать. Затем снимают наручники с запястий и лодыжек вместе с цепью. Я чувствую себя менее стесненным, но все еще недостаточно свободным. В следующую секунду они подталкивают меня к двери, перед которой мы остановились.

Я щурюсь от яркого света, а когда привыкаю, вижу… Черт, это правда? Я в отсеке для заключенных в проклятом зале суда. Он огромный и полон народу. Я не готов, я совершенно не готов, не готов…

Я опускаю глаза на свои ноги – меня подталкивают к единственному стоящему здесь стулу, но на этот раз не приковывают к нему. Отсек окружен перилами из темного дерева и возвышается над залом, в который продолжают прибывать люди.

Я замечаю присяжных напротив меня и прямо рядом с ними гребаных журналистов. Я опускаю взгляд на свои раненые руки. От вида татуировок моя уверенность в себе немного вырастает. Что бы ни случилось, они всегда будут здесь, ничто не заставит их измениться. Возможно, это глупо, но мне кажется, они похожи на броню: за ними люди не видят, насколько сильно я в ужасе от собственного положения.

Входит судья, и все сразу встают. Я не повторяю за остальными, мне слишком больно. Полная тишина. Я втягиваю голову в плечи.

– Слушайте и будете услышаны! – начинает вещать голос справа от меня. – Суд возглавляет судья Аманда Чанг.

Снова наступает тишина, но ее быстро нарушает шепот.

– Встаньте! – продолжает тот же голос, обращаясь ко мне.

Напряжение возрастает. Ну вот, началось… Я боюсь. Не так, как боится смущенный мальчишка, а как мужчина, чье будущее разыгрывается на его глазах. Я не буду вставать перед человеком, который отправит меня в тюрьму как минимум на десять лет, если не на двадцать.

– Обвиняемый, встаньте!

Я до боли стискиваю зубы. Слышно, как шум расползается по залу. Я чувствую, что на меня смотрят, но не двигаюсь с места. Проходит несколько секунд, и меня хватают сзади и встряхивают. Я-таки встаю.

Через мгновение все садятся, а я ощущаю новый приступ боли в ребрах.

Единственный раз я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, как адвокат вместе с прокурором представляются судье, и она отстукивает молоточком по столу, громко и четко провозглашая:

– Заседание объявляется открытым!

Глава 48

Елена

Адвокат ушел. Бен вернулся вместе с Салли, и мы все собрались за кухонным столом. Готическая Салли сегодня без макияжа, и на ней не надето ни одной черной вещи. Она так гораздо симпатичнее. Бенито в ярости, только и делает, что посылает оскорбления в адрес Дэша. А я думаю лишь о миссии, которую мне поручил адвокат.

Салли и Бенито, пока ехали, заметили, что за ними следят. Очевидно, это люди губернатора: хотят убедиться, что мы не станем мутить воду. Папа пошел осмотреть участок вокруг дома.

– Что мы будем делать, если люди губернатора действительно здесь? – спрашиваю я у мамы.

– Сначала мы все подготовимся. Елена, ты пойдешь умоешься и оденешься. Ты ведь не сможешь выступать в суде в спортивных штанах! Салли с Беном попробуют связаться со всеми людьми, которые, по их мнению, могли бы поддержать Тигана.

– Хорошо, – отвечают они хором.

Я уже собираюсь подняться наверх, как возвращается папа и рассказывает:

– На улице стоят две машины, думаю, их пассажиры вряд ли согласятся выпустить нас из дома. Может, конечно, мне показалось, мы ведь все на нервах, но выглядит это очень странно. И мы поговорили с Натали по телефону, ее вызвали в суд через два часа. Прокурор потребовала, чтобы она дала показания.

– Отлично, – вступает мама. – Не будем терять ни минуты. Елена, быстро поднимайся. Встречаемся здесь через полчаса.

На сердце тяжко, оно стучит невпопад. Я включаю телевизор и отправляюсь в душ. Работает новостной канал. Я выхожу из душа как раз в тот момент, когда транслируют сюжет о нем.

Салли с Бенито вваливаются в мою комнату, хотя я даже одеться толком не успела.

– Вот чертов сукин сын… – выдыхает Бен, увидев то же, что и я.

Он там, в оранжевом комбинезоне заключенного, в окружении нескольких вооруженных полицейских. Его лицо распухло, он с трудом ступает из-за толстых цепей и наручников на запястьях и лодыжках. Тиг похудел, осунулся, и волосы так сильно отросли, что лицо проглядывает сквозь них лишь мельком, но и этого достаточно, чтобы заметить – оно покрыто ранами и синяками. Голос телеведущей рассказывает что-то. Крутят видео с Тигом. Бегущая строка внизу экрана подсказывает: «Насильник со Статен Айленда предстанет перед судьей. Судебное заседание начнется сегодня. Не отключайтесь, мы расскажем новые подробности».

– Выключи эту грязь, – Бенито вырывает пульт у меня из рук. – Елена, надо поторапливаться, нам пора!

– Я знаю. Это ведь идея адвоката: я вдруг являюсь на заседание и даю показания, а прокурор не успевает ничего придумать в ответ. Но как мы пройдем мимо всех этих типов, которые окружили дом?

– Не переживай, я сто раз умудрялся улизнуть от копов, а ведь у меня даже машины нет.

Глава 49

Тиг

Я с трудом могу следить за происходящим. Слишком много взглядов устремлены на меня. Я всегда ненавидел, когда на меня смотрят, но сегодня – самый худший день. Давление мешает мне думать. Видимо, сегодня мозг решил отказать и посмеяться надо мной. Какой удачный момент!

Я особо не разглядывал зал, но я уверен, Елены там нет. Почему?

Я слышу, как судья обращается ко мне, но не в силах поднять голову. Не хочу видеть, как все эти люди глазеют на меня, словно я настоящий преступник. В зале наступает тяжелая тишина. Затем судья произносит:

– Мистер Вегас, можете пригласить первого свидетеля.

Мне нужно перевести дух и успокоить бешеное сердце. Слышен шум, шепот и вдруг:

– Миссис Солис, проходите, пожалуйста!

Черт возьми, мама?

Я поднимаю глаза и вижу, как она проходит по залу. На ней черное платье, словно она в трауре. Она похудела и плохо выглядит. Наши взгляды встречаются. В ее глазах я вижу тонну боли, извинений, но и уверенность тоже. Она усаживается на скамью рядом с судьей и клянется на Библии говорить только правду.

– Дамы и господа присяжные, – начинает мой адвокат, – в этом деле, мне кажется, самое важное – рассказать вам о личности мистера Доу. С самого раннего детства и вплоть до происшествия, из-за которого мы все сегодня собрались, жизнь его не щадила. Он признает себя виновным в том, что нанес побои Джейсону Дэшу, Оливеру Ванхагену, Джеймсу Терну, Тиму Ригсу и Софи Вуд, но вы должны понять, какие обстоятельства привели его к необходимости применить такое насилие. И эти обстоятельства имеют свой источник в прошлом этого молодого человека. Миссис Натали Солис, социальный ассистент Тигана, лучше всех сможет рассказать вам об обвиняемом.

Он делает небольшую паузу, а затем поворачивается к маме.

– Миссис Солис, сколько лет было Тигану, когда вы впервые встретились?

Солис делает глубокий вдох и выпрямляет спину.

– Ему было пять лет.

– При каких обстоятельствах это произошло? – продолжает Вегас.

– Я социальный ассистент. Тиган тогда жил в приюте, я планово посещала такие заведения. И вот тогда я обнаружила, как его там содержали. Когда я вошла в здание, он стоял лицом к стене, и какой-то мужчина держал его за шею.

– Прошу прощения?

– Это было такое наказание. Упомянутый человек бил его лицом о стену. Тиган был весь в крови, он кричал и никак не мог высвободиться.

По залу пробегает волна возмущения. Я закрываю глаза.

Зачем этот идиот об этом вспомнил?

– И что вы сделали?

– Я встала на его защиту. Мужчина ударил и меня, но мне все же удалось забрать мальчика из приюта и отвезти его в больницу.

Тишина. Антон ее ударил? Черт возьми, как здорово, что я повредил ему руку в последнюю нашу встречу.

– Согласно медицинскому отчету, Тигану Доу в тот день наложили восемь швов, – сообщает адвокат напрямую присяжным. – Миссис Солис, расскажите, пожалуйста, что произошло, когда Тигану было одиннадцать лет. То событие стало ключевым в жизни мистера Доу.

– Тигана отдали в приемную семью…

Она вдруг замолкает и бросает на меня взгляд, полный горя. Я отворачиваюсь, мне слишком тяжело смотреть на то, что она до сих пор винит себя.

– Продолжайте, миссис Солис, – вмешивается судья.

– Глава семьи избивал жену и детей и, в конце концов, убил всех монтировкой. Тиган при этом присутствовал, ему удалось сбежать через окно. Он долго скитался на улице. Через месяц я нашла его в больнице.

– Какие последствия все это имело для мальчика?

– У него была сломана нога, и он не разговаривал. Из-за душевной травмы он стал немым.

– Значит, теперь Тиган Доу не может разговаривать из-за той психологической травмы, так, миссис Солис?

– Да, об этом говорится в отчете психолога.

– Тиган еще подвергался какому-либо насилию?

– Да, в возрасте тринадцати лет его отправили в исправительный центр. И там работал мистер Горский, тот самый, что мучил его в приюте. Однажды Тиган сбежал оттуда и пришел ко мне. Он ничего не рассказал, но я увидела его рисунки, они были красноречивее слов.

– Прошу представить на рассмотрение присяжных доказательства 3Б, 3Д и 3Ц, – произносит адвокат. – Речь идет о рисунках, которые миссис Солис сохранила. На них ясно видно, что Антон Горский делал с Тиганом Доу. На Антона Горского была подана жалоба, и теперь он отбывает наказание на острове Райкерс за насилие при отягчающих обстоятельствах.

Женщины-присяжные от ужаса прикрывают рты руками, остальные отводят взгляды.

– Будь вы на месте моего клиента, вы бы не сбежали? – адвокат оглядывает присяжных по очереди. – Подводя итог, можно сказать, что в возрасте между пятью и тринадцатью годами, помимо постоянных переездов из приюта в приемные семьи, мой клиент множество раз становился жертвой насилия. Как можно упрекать молодого человека в том, что он защищает себя единственным знакомым ему способом – дракой? Тиган Доу не жесток по своей природе, он вел себя жестоко из необходимости. Он не опасен для общества. Я закончил, Ваша честь, – заключает адвокат.

Через мгновение перед мамой уже стоит прокурор с надменным лицом.

Дьявол, мама, она тебе совсем не понравится!

– Миссис Солис, сколько времени вы уже работаете социальным ассистентом?

– Тринадцать лет.

Кажется, я впервые вижу, чтобы мама была настолько серьезной и вежливой, но я знаю, что в глубине души она хочет только одного: избить эту тварь с ее недовольной миной.

– И за эти тринадцать лет скольким детям и подросткам вы помогли?

Какое отношение это имеет ко мне?

– Многим, – отвечает мама.

– Многим? А точнее, пожалуйста?

– Я не могу назвать точную цифру. Это как если бы я спросила вас, сколько раз вы посетили туалет с тех пор, как научились им пользоваться.

Отличный ответ, мам!

Люди в зале начинают суетиться. Судья делает замечание, Натали просит прощения и ждет продолжения.

– Из этого «множества» детей и подростков сколькие называют вас мамой?

К чему это она клонит? Солис хмурится и немного тянет с ответом.

– Только один. Но для Тигана все иначе, он…

– Протестую, Ваша честь, это не имеет никакого отношения к нашему делу! – произносит адвокат.

– Поддерживаю. Госпожа прокурор, в чем суть?

– Дамы и господа присяжные, Натали Солис не может выступать в этом деле в качестве непредвзятого свидетеля. Она даже пыталась сама усыновить обвиняемого, правда, тщетно. И, если уж мы упоминаем об этом случае, предлагаю рассмотреть все факты. Перед тем, как сбежать из исправительного центра, где мистер Горский обращался с ним, скажем так, бесчеловечно, Тиган Доу оставил ему неизгладимое воспоминание. Он несколько раз ударил его металлическим ведром прямо по лицу. Прошу предоставить фотографии мистера Горского для ознакомления присяжным. Как видите, жестокость Тигана Доу не нова. Господин адвокат пытался оправдать его действия тем, что происходило в детстве обвиняемого, но такое ничто не может оправдать. Произошедшего в лицее Статена можно было бы избежать, если бы мистера Доу заключили под стражу раньше. Не совершайте ошибок. Место этого человека – в тюрьме.

Хотя мне сначала и казалось, что показания, которые моя мать дала Вегасу, были довольно убедительны, теперь я вижу, что некоторые присяжные кивают, соглашаясь с заявлением прокурора.

Я опускаю глаза. Что бы ни случилось, я уже осужден.

Глава 50

Елена

– Ты уверен, что это лучший вариант? – в сотый раз переспрашиваю я отца.

– Да, Тиг ходил этим путем, ты ничем не рискуешь. Давай придерживаться плана, Елена.

Я в этом совершенно не уверена. Спрыгнуть с террасы прямо на этот чертов навес не кажется мне отличной идеей. Пойти в суд – согласна, но погибнуть по дороге… не очень.

– Елена, прыгай уже, в конце концов. Бен с Салли уже спустились, они будут тебя ждать! – добавляет мама.

Это, конечно, лучший аргумент! Мои родители подталкивают меня к стене.

Я бросаю еще один взгляд вниз и перебираюсь за ограждение. Мне приходится сильно постараться, чтобы побороть головокружение.

– Обещайте, что потом сделаем здесь лестницу! – кричу я родителям.

Они смеются у меня за спиной.

– Обещаем, поставим ее для Тига и для тебя, – отвечает папа. – А теперь прыгай!

Я делаю глубокий вдох и отталкиваюсь ногами. От моего приземления ткань трещит по швам. Эта штука не выдержит. Только я пытаюсь выпрямиться, как тут же проваливаюсь в чертову дырку в ткани. Несколько долгих секунд я ничего не вижу, но чувствую, что падаю. И через мгновение – все. Ай, моя задница! Но я все еще жива!

Я встаю, стряхиваю остатки навеса и задираю голову. Мои родители нависают над перилами.

– Ты ничем не рискуешь! Как насчет моей задницы? Надеюсь, она ничего не слышала! – злюсь я.

Несмотря на мою ярость, родители смеются, как подростки.

– Беги же! – произносит мама. – Мы любим тебя, Елена!

Я пробираюсь вдоль дома. Я тоже вас люблю и надеюсь, что успею в суд вовремя.

План прост: я прячусь в зарослях у дома, пока папа выезжает на своей машине. Затем мама, одевшись в мою одежду, вместе с Чеви уедет на моей тачке.

Я вижу, как отец отъезжает, все по плану. Сразу за ним выходит мама с младшим братом. Издали она действительно очень похожа на меня в этой шапке и моем пальто. Они садятся в машину и выезжают.

Вопреки всем моим ожиданиям, это срабатывает: тонированные машины тут же исчезают из переулка.

Я выхожу за калитку и пересекаю двор, Бенито и Салли ждут меня в двух кварталах отсюда.

Глава 51

Тиг

– На допрос вызывается мисс Софи Вуд.

Я поворачиваю голову, Софи встает. Она одета, как секретарша из порнофильма, и, конечно, привлекает к себе взгляды всех извращенцев, собравшихся в зале. Пока она клянется говорить только правду, я думаю о том, как это глупо, ведь здесь царствует ложь.

Прокурор начинает задавать ей вопросы, и Софи разыгрывает целый спектакль. Сначала она с поддельной улыбкой обращается к присяжным, поясняя, что боялась меня с самого моего появления в Статене. Она рассказывает о моих стычках с профессорами лицея, а заговорив о Дне благодарения, даже пускает слезу. Эта прокурорская стерва ликует, передавая слово Вегасу.

– Мисс Вуд, что было на вас надето в тот вечер? – начинает допрос адвокат.

Я хмурюсь. Кому какое дело, в чем она тогда была!

– Хм, длинное зеленое платье из атласа и к нему туфли на высоком каблуке с маленькими кожаными бантиками по бокам.

– Отличная память, – хвалит ее он.

Она улыбается в ответ, явно довольная собой.

– Скажите, а на Елене Хиллз было такое же красивое платье, как на вас?

– О нет! У нее на такое нет денег. Я-то ношу Диор! – кудахчет Софи. – Она была в очередных своих широких джинсах и свитере. Она вообще никогда не умела хорошо одеваться, даже когда была толстая.

Зал застыл в молчании. Адвокат делает паузу, видимо, чтобы дать присяжным возможность оценить невероятную глупость этой дуры.

– А в чем был Тиган Доу? – невинно продолжает адвокат.

Она хмурится и касается пальцем кончика носа. На ней также надета белая повязка, довольно неприметная.

– Хм, джинсы, кеды и футболка, может, еще свитер, я плохо помню.

– Прекрасно. Значит, он и Елена не были наряжены к вечеринке. Вы знаете почему?

– Не-а.

После такого равнодушного ответа адвокат поднимает брови. Да что творится у нее в голове?

– А во что был одет ваш кузен Джейсон Дэш?

– На нем был очень дорогой черный костюм от Армани, белая рубашка и бабочка. А поверх он еще накинул куртку игрока.

– Зачем надевать куртку игрока поверх столь изысканного костюма?

– Я… Я не знаю.

– Прекрасно, спасибо. А теперь можете мне объяснить, как вы смогли так точно описать, во что были одеты остальные фигуранты дела, если, согласно вашим предыдущим показаниям, вы в тот вечер никого из них не встречали?

Тишина в зале. Софи нервно потирает руки и бросает косые взгляды на прокурора.

– Очевидно, что в какой-то момент вы нам соврали. Но когда? В вечер драмы или сегодня в суде? Судя по вашим нынешним показаниям, вы, без сомнений, встречали всех троих в тот вечер: Тигана Доу, Елену Хиллз и Джейсона Дэша. Кого вы пытаетесь защитить, утверждая обратное? Может, себя саму? Отвечайте, мисс Вуд. Госпожа судья, по всей видимости, мисс Вуд нам лжет. Я требую признать ее показания недействительными.

Софи теряется, и, надо сказать, я даже горд этим безумным адвокатом. Она ударяется в слезы. Вегас продолжает задавать вопросы, и она прямо на глазах у присяжных падает в обморок. Я уверен, она прикидывается. Ее выводят из зала суда, а судья объявляет ее показания недействительными.

– Секретарь, удалите показания из дела, – велит судья. – Суд присяжных не должен принимать их во внимание. И я хотела бы позже еще раз поговорить с Софи Вуд. Дача ложных показаний преследуется по закону.

Я встречаюсь взглядом с адвокатом, и он подмигивает мне перед тем, как присесть.

* * *

– Для дачи показаний вызывается Оливер Ванхаген!

Эстафету опять перенимает прокурор. Ванхаген, хромая, добирается до своего места, и стерва встает прямо напротив него. Судя по виду, его ребрам от меня тоже досталось. Он произносит свою клятву и, едва пристав, замолкает, после чего прокурор задает первый вопрос:

– Мистер Ванхаген, вы были свидетелем нападения на Елену Хиллз, не так ли?

– Да, я был там.

С его огромным ростом ему приходится сутулиться. Я его помню: очень сильный, но с плохой реакцией. Об этом говорит его свернутый набок нос.

– Вы подтверждаете, что видели, как Елена Хиллз подверглась сексуальному насилию со стороны Тигана Доу?

– Да, он собирался ее изнасиловать, и мы сделали все возможное, чтобы ей помочь.

Затем прокурор задает целую серию вопросов, которые я даже не слушаю. Я вспоминаю дословный текст письма от Елены, чтобы не взорваться, пока этот ублюдок описывает меня как одержимого психа.

– Спасибо, я закончила, – произносит прокурор и удаляется на свое место.

Вегас уже вскочил и идет по направлению к бейсболисту, пока она садится за стол.

– Мистер Ванхаген, что именно произошло, когда вы с вашими друзьями вошли в раздевалку в тот вечер?

– Он…

– Прошу прощения, секундочку. Перед тем как ответить на этот вопрос, можете ли вы мне сказать, кто первый из вас четверых вошел в комнату?

Бейсболист хмуро косится на прокурора.

– Ох, я уже не помню… Это… хм… Может, это был Джейсон.

– А почему вы вообще пошли туда?

– Потому что Доу ее насиловал.

– Откуда вы узнали об этом? Он предварительно известил весь лицей?

– Нет, она кричала.

– Она кричала… – повторяет за ним Вегас. – Хотите сказать, Елена Хиллз кричала и просила о помощи?

– Ну да.

– Прекрасно. Можете теперь ответить на первый вопрос?

Он молчит и хмурится, словно размышляя. Я уверен, что этот осел просто забыл, о чем был вопрос!

– Ох, я забыл вопрос. О чем он был?

– Что именно произошло, когда вы с друзьями вошли в раздевалку в тот вечер? – повторяет Вегас с улыбкой в уголке рта.

– Елена лежала на полу, а он был сверху и… Ну, в общем, это выглядело как-то ненормально…

– Где именно на полу? – резко спрашивает адвокат.

Придурок сглатывает и отводит взгляд, продолжая рассказывать свою басню.

– Эм… в… в коридоре. Ой, нет! Они были в раздевалке, в глубине.

– Так в коридоре или в раздевалке? – настаивает адвокат.

– В… в раздевалке.

– Значит, в раздевалке! Давайте попробуем представить, как в точности все происходило? Значит, вы гуляете вместе с друзьями и вдруг слышите шум из раздевалки. Вы врываетесь в раздевалку и что видите? – продолжает допрос адвокат.

– Этого в татуировках, он…

– Тиган Доу, – прерывает его адвокат. – Его зовут Тиган Доу. Продолжайте.

– Тиган насиловал Елену.

– Он насиловал Елену? При каких обстоятельствах? Опишите, что вы конкретно увидели, как поняли, что он ее насилует.

Наступает тишина.

– Он ее… Она стояла у стены, он ее держал и…

– У стены? Но вы нам только что сказали, что они были на полу? Так они были на полу или у стены? Почему вы решили, будто Тиган Доу насилует Елену Хиллз? – спрашивает адвокат. – Что конкретно он делал, что вы называете это изнасилованием?

А от этого типа ничто не ускользает! Бейсболист шепчет что-то невнятное себе под нос.

– Выражайтесь яснее, мистер Ванхаген! – восклицает адвокат.

– Мистер Ванхаген, следите за языком, вы на суде! – добавляет судья.

Этот подлец просит прощения, а Вегас тут же продолжает, не давая ему времени даже передохнуть.

– Медицинская экспертиза показала, что Елена Хиллз не была изнасилована.

Тишина в зале. Вегас задает еще несколько вопросов, и Ванхаген все больше и больше путается в ответах. Видно, как прокурор бледнеет после каждого из них.

– Так вы уверены, что Тиган Доу пытался изнасиловать Елену Хиллз? – уточняет Вегас.

– Эм, я не знаю… Да… Или нет…

– Выражайтесь яснее, – приказывает судья.

– Я не знаю! Все происходило так быстро.

Плотная завеса тишины накрывает все пространство, а затем по залу прокатывается волна шепота.

– Дамы и господа присяжные, правда в том, что Тиган Доу не пытался изнасиловать Елену Хиллз, – произносит адвокат громко и внятно. – Однако как он оказался в раздевалке в тот момент и почему Оливер Ванхаген нам лжет – вот какие вопросы нужно задать!

Прокурор вызывает Джеймса Терна, чтобы восполнить пробел и отыграться, но против всех ее ожиданий свидетельство этого бейсболиста становится столь же провальным. Как и его друг, он путается в показаниях и подрывает свою репутацию.

Эти бейсболисты просто конченые придурки!

Глава 52

Елена

Бен садится на водительское сиденье и вырывает пучок проводов из-под руля.

– Откуда ты знаешь, что нужно делать? – спрашивает Салли, пока мы с ней усаживаемся.

– Я вырос в Куинсе, красотка, а не в Статене…

Она показывает ему средний палец, и он погружается в решение стоящей перед ним задачи. Раздается негромкий звук электрического разряда, Бенито чертыхается.

– Что ты… – начинает Салли.

Ее прерывает звук заведенного мотора. Лучший друг Тига выпрямляется с глупой улыбкой на лице.

– Видишь, детка, я лучший!

Салли выдыхает: «И что такого!» – и мы отправляемся в дорогу.

Я осматриваюсь кругом. Кажется, все хорошо и пока что никто за нами не следит. Теперь главное – не опоздать. А ведь путь совсем не близкий.

Глава 53

Тиг

Время быстро утекает, но мне, наоборот, кажется, что все происходит в замедленном темпе. Едва Терна отпустили, как на его место за микрофон усаживается новый тип. Он тоже тогда был в раздевалке, бейсболист, но я не узнаю его, ведь они все похожи друг на друга. Одно понятно: это не Джейсон. Его-то рожу я никогда не забуду! Прокурор уже встала напротив очередного лжеца и задает свой первый вопрос.

– Мистер Ригс, вы стали свидетелем нападения на Елену Хиллз, не так ли?

Снова и снова одни и те же вопросы…

Он медленно наклоняется к микрофону и шепчет едва различимое «да». Этот гад старался тогда меньше попадаться мне под руку.

– Вы подтверждаете, что видели, как Елена Хиллз подверглась сексуальному нападению со стороны Тигана Доу?

Бейсболист снова склоняется над микрофоном, но его рот остается закрытым.

– Отвечайте, мистер Ригс, – добавляет судья.

Парень стискивает зубы, пересекается взглядом со мной и отрицательно качает головой.

– Я… Простите, я…

– Отвечайте на вопрос! – велит прокурор.

– Нет, я… Я не могу ответить.

Молчание.

– Ваш черед, мистер Вегас, – со злостью бросает прокурор, отворачиваясь.

Вегас оказывается перед Ригсом и сразу атакует:

– Мистер Ригс, нападал ли Тиган Доу на Елену Хиллз в раздевалке в тот вечер?

Опять тишина в ответ. Этот дурень в панике. Он бросает взгляды в зал, словно боится, что ему в лицо оттуда сейчас что-то прилетит.

– Мистер Ригс, вы можете мне ответить, я готов вас выслушать, – сообщает ему адвокат.

– Нет, он этого не делал, – выдыхает Ригс с облегчением.

– Ваша честь, я закончил, – произносит Вегас, возвращаясь на свое место.

По залу пробегают удивленные возгласы. И даже я не могу сдержать ухмылку. Судья призывает к порядку, грозя сделать заседание закрытым.

– Для дачи показаний вызывается Тиган Доу!

Серьезно?

Меня поднимают двое копов, и я тут же оказываюсь на месте Ригса. Пристав просит меня произнести клятву. Я молча смотрю ему прямо в глаза. Как я должен это сделать, по его мнению? Поморгать? Они совсем идиоты? Я отворачиваюсь. Черт, отсюда зал видно гораздо лучше, а из-за обращенных на меня взглядов тяжело дышать. Спокойно, Тиг… Я сжимаю кулаки, наручники позвякивают. Дьявол, я не выдержу!

– Достаточно просто кивнуть головой, – комментирует судья.

Я подчиняюсь, сейчас не время прикидываться дураком. В зале наступает тишина. Я разглядываю башмаки, очень хочется избавиться от назойливого внимания, с которым все эти люди рассматривают меня. Словно я дикое животное в клетке зоопарка.

– Ваша честь, в связи с психологическими проблемами моего клиента эта ситуация кажется мне абсолютно нелепой! – вскакивая, восклицает адвокат.

Не заводись ты так, им все равно плевать!

– Обвиняемый может писать в ответ, – возражает судья. – Госпожа Белль, продолжайте, пожалуйста, – добавляет она.

Даже не рассчитывайте на это!

Пока я размышляю над этой ситуацией, прокурор встает напротив меня.

– Мистер Доу, посмотрите на меня, – приказывает она.

Иди к черту!

– Мистер Доу! Поднимите голову!

Дьявол, она серьезно? Я ей не мальчик на побегушках!

Она аж пыхтит от нетерпения. Это очень нервирует. Мне приходится выпрямиться и уставиться на нее. Прокурор моргает и на секунду бросает взгляд в сторону, а затем начинает допрос:

– Мистер Доу, за несколько дней до вечера, о котором мы сегодня говорим, Елена Хиллз посещала центральный госпиталь, точнее, отделение скорой помощи. В отчете врача говорится о швах на лице. Что вы можете сказать по этому поводу?

О чем она вообще говорит? Точно! В ту ночь я вспомнил, что произошло у Милерзов… Черт, они подумают, что…

– Мы вас слушаем, – настаивает прокурор.

Я сглатываю. Она выжидает несколько мучительно долгих секунд, а затем продолжает:

– Пытались ли вы в тот вечер напасть на Елену в первый раз, несмотря на то, что вы вот уже несколько недель жили с ней под одной крышей в рамках назначенного вам года условно-досрочного освобождения?

Стерва, гребаная стерва! Наступает полная тишина. Эта дрянь рассказывает какую-то чушь, а я просто сижу напротив и не двигаюсь. Я никогда бы не причинил Елене вреда, по крайней мере сознательно.

– Должны ли мы расценивать ваше молчание как согласие?

– Возражаю, Ваша честь! – кричит мой адвокат. – Обвинение в открытую издевается над психологическим недостатком моего клиента!

– Поддерживаю. Госпожа Белль, пожалуйста, придерживайтесь данных нашего дела и переходите к фактам, – поправляет судья прокурора.

– Да, Ваша честь… Мистер Доу уже нападал на Елену Хиллз до вечера трагедии. И на этот раз он достиг бы своей цели, если бы не вмешались Джейсон Дэш и его друзья! Не так ли, мистер Доу?

Я наклоняю голову набок и смотрю на нее. Спокойно, парень, она хочет вывести тебя из себя, чтобы доказать всем вокруг, что ты просто больной. Я делаю короткие вдохи. Больше эта стерва ни на что не способна? Она уверенно подходит к разделяющей нас перекладине, опирается на нее и тихо говорит мне:

– Елена Хиллз вас не хотела, и вас это бесило. Зачем вообще девушке из приличной семьи нужна сиротская шваль из Куинса?

Она приближается еще немного. Я слегка наклоняюсь и сразу замечаю, как копы подходят ко мне со спины. Прокурор мне улыбается. Давай, улыбайся, сволочь. Мне хотя бы в зеркало на себя смотреть не стыдно.

– Ну что, мистер Доу? Говорить будете? – шепчет она.

Тебе стоит поостеречься, я ведь могу воспользоваться своим ртом. Не для речи, конечно, но есть много других способов его использовать!

Не дожидаясь, пока прокурор снова заговорит, я наклоняюсь еще немного и плюю ей прямо в лицо. Отличное попадание! Спасибо Бенито и его конкурсам по плевкам.

Я не успеваю даже насладиться своей маленькой выходкой, как на меня набрасываются охранники. В зале суда поднимается шум. Прокурор разыгрывает целую драму, меня прижимают лицом к перекладине. Судья требует тишины. Стул, на котором я сидел, упал, а меня скрутили двое копов. Я даже не отбиваюсь, ведь прекрасно понимаю, что они могут со мной сделать при данных обстоятельствах.

– Мистер Доу! Ваше поведение неприемлемо! – кричит судья.

Копы поднимают и разворачивают меня лицом к ней. Я гляжу на судью не моргая. Ее взгляд сочится злостью, но также в нем присутствует нечто более глубокое, заставляющее меня отвернуться.

– Я прекрасно вас знаю, мистер Доу, и не потерплю подобного поведения в суде! Еще одна выходка, и я закрою заседание. Мы здесь сейчас решаем вашу судьбу, так что прошу вас держать себя в руках!

Через мгновение я снова сижу на стуле, а копы остаются стоять рядом. Прокурор объявляет, что у нее больше нет ко мне вопросов. Без преувеличений, посмешище. Мой адвокат возникает у меня перед носом. Он ведь по идее должен меня защищать, да?

В полной тишине он выжидает несколько секунд, а потом берет телевизионный пульт.

– Дамы и господа присяжные, прошу вас посмотреть на экран, – вежливо просит он.

От него можно ожидать чего угодно. Надеюсь только, что он не переусердствует. Я, как и все, утыкаюсь взглядом в экран и сразу узнаю хозяйственный магазин, в котором мы с Еленой как-то наткнулись на неприятности. Мне тогда пришлось разобраться с двумя верзилами, и все закончилось беседой с охранниками и ее отцом. На видео видно, как я нападаю на двоих парней, а потом мы с Еленой убегаем, взявшись за руки. В конце мы вместе с приемным отцом выходим из офиса охраны, она садится на пол, а я беру ее руками за щеки. Я смеюсь, видно, что Елена злится, но все равно улыбается мне в ответ.

Адвокат протягивает руку и ставит видео на паузу на этом моменте.

– Что вы видите на этой картинке? Не считая влюбленного молодого человека, который защищает свою подругу? Взгляните на них! Как они смотрят друг на друга! Вы правда думаете, что Тиган Доу планировал навредить Елене Хиллз? Я в этом очень сомневаюсь… А что, если на той вечеринке Тиган, как и на этой записи, всего лишь пытался защитить девушку, которую любит?

В зале повисает гробовая тишина. Все взгляды устремлены на экран телевизора. Даже взгляд судьи. Я мельком осматриваю людей, сидящих в зале, и успеваю заметить Солис и еще несколько смутно знакомых лиц, но Джейсона Дэша здесь нет. Этот сукин сын даже на заседание не явился. Я ищу глазами Бенито или Таню, но и их тоже нет. Я сглатываю слюну, скопившуюся во рту, однако даже это не может потушить пожар в моем пересохшем горле.

Я снова смотрю на экран, а адвокат продолжает свою речь.

– Я хочу вам показать еще одно видео. Действие в нем разворачивается в торговом центре за несколько дней до обсуждаемых событий.

Он запускает новый файл. В магазине мужской одежды мы с Еленой сталкиваемся с тремя подонками, которых я позже изобью в раздевалке. Видео очень короткое: они появляются, Елена замолкает, они к нам пристают, один из них прикасается к ней, и я, не рассчитав силу, ударом отправляю его на пол. Мама права, я слишком импульсивен. Затем охрана выкидывает нас из магазина.

– О чем нам говорит эта запись? Елена Хиллз и Тиган Доу встретили Джеймса Терна, Оливера Ванхагена, Тима Ригса и Софи Вуд в магазине. Очевидно, что и в этот раз Доу всего лишь пытался защитить Елену Хиллз.

Он выжидает несколько секунд, бросает на меня беглый взгляд, словно изучая мою реакцию, и запускает еще одно видео про нас с Еленой. Мы стоим у магазина одежды, я ее обнимаю. Елена встает на цыпочки и целует меня, а затем прижимает к себе. Черт возьми, сейчас все это кажется таким далеким и недоступным. Мне так ее не хватает. Адвокат делает паузу и произносит:

– Неужели на этом видео мисс Хиллз к чему-то принуждают? – спрашивает он. – Похож ли мистер Доу на человека, который собирается заставить ее сделать то, чего она делать не хочет? Ответ: нет! Я хотел бы обратить ваше внимание на следующие детали этой истории: почему Тиган Доу и Елена Хиллз отправились на вечеринку без соответствующих нарядов? Почему Тиган Доу отвел Елену Хиллз в раздевалку с целью изнасилования, если к тому моменту они уже несколько месяцев жили вместе?

– Возражаю, Ваша честь. Мне кажется смешным то, что мистер Вегас намекает, будто попытки изнасилования не было по той причине, что мисс Хиллз была до этого близка с мистером Доу. Надеюсь, мне не нужно напоминать, что она не давала показаний, а без них все это лишь гипотеза.

– Принято. Продолжайте, мистер Вегас.

– Если мой клиент хотел изнасиловать Елену Хиллз, зачем выбирать местом действия лицей? Он мог сделать это много где без риска быть обнаруженным… если, конечно, эта история не сфабрикована от начала и до конца. Если только мой клиент не является идеальным козлом отпущения, чтобы правосудие вдруг не заинтересовалось кем-то другим, сыном губернатора, например…

– Возражаю, Ваша честь! – взрывается прокурор. – Защита высказывает собственные домыслы!

– Продолжайте, мистер Вегас, а суд присяжных просим не принимать во внимание эту ремарку.

Я почти не вслушиваюсь в этот прокурорский крик отчаяния. Я пытаюсь переварить то, что сейчас сказал адвокат. Черт возьми, откуда он это знает? Неужели Елена все-таки заговорила? Теперь сомнений нет.

По залу прокатывается волнение. Мои руки дрожат – я не могу понять из-за чего. Я делаю глубокий вдох, а адвокат продолжает свою речь. Дьявол, неужели он еще не закончил?

Глава 54

Елена

– Черт побери! Откуда взялись все эти бездари? – не выдерживает Бенито.

Улицы переполнены людьми, а мы теряем драгоценное время.

Он хотел срезать, вопреки совету Салли, но короткий путь обернулся ловушкой из демонстрантов, выступающих против абортов. Плакаты обступили машину со всех сторон, и впереди ничего не видно.

– Ну вот, очередная отличная идея Мексиканца! – злится Салли. – Я тебе говорила, что не стоит сюда ехать!

– Эй, хватит меня пилить, Мисс Готика, я же тебе не навигатор! – отвечает он, давя на клаксон, как сумасшедший.

– Хватит меня так называть, поедатель тако!

– Я не люблю тако, вампирша!

– Муж и жена – одна сатана, – вздыхаю я на заднем сиденье. – Так мы будем искать выход или продолжим просто орать друг на друга?

Они тут же замолкают и отворачиваются каждый к своему окну. Снова наступает тишина.

– Дойдем пешком, – предлагаю я.

– Да ну! Это далеко. Мы не…

– Мы поедем на метро, – предлагает Салли, уставившись в мобильный. – Здесь есть станция в километре ходьбы. Дойдем до нее пешком, а там сделаем пересадку на метро и доедем до здания суда.

– Конечно, меня слушать совсем не обязательно. Тебе, может, еще котенка найти для жертвоприношения?

Она впивается в него взглядом.

– Ты зачем это сказал, дурень? – восклицает она.

– Хватит! Поцелуйтесь уже и закончим на этом, – говорю я им, открывая дверь.

Я выхожу из машины и пробираюсь через толпу, прокладывая путь локтями. Краем глаза замечаю, что они следуют за мной. Дьявол, надеюсь, мы успеем!

* * *

Бенито первым запрыгивает в вагон, мы вбегаем сразу за ним. Едва успели. Я слышу, как двери с глухим стуком закрываются, и контролеры кричат по ту сторону двери. Поезд набирает ход, и они постепенно исчезают вместе с платформой.

– Чуть не попались, – облегченно выдыхаю я, оборачиваясь на Бена и Салли.

Ой, кажется, я их отвлекаю от очень важного дела. Я быстро поворачиваюсь обратно к ним спиной. Похоже, я смутилась гораздо больше них. Я думала, сейчас мне придется разрешать их очередной спор, но вынуждена констатировать, что они последовали моему совету в буквальном смысле.

– Больше никогда так не делай! – вдруг начинает ругаться Салли.

Они закончили, а значит, можно опять повернуться к ним лицом. Бен умирает со смеху.

– У меня такой обычай. Я никогда не плачу за метро! Кто тебе вообще сказал, что оно платное? Тебя нагло обманули, солнышко.

Она ударяет его по плечу и отворачивается, чтобы посмотреть, сколько нам еще предстоит проехать.

– Выходим через три станции, потом бегом на пересадку на другую линию, – сообщает она.

Поезд притормаживает, и Бен пользуется моментом, чтобы схватить ее за талию и притянуть к себе. Я чувствую укол ревности. Не то чтобы я хотела оказаться на месте Салли, – я рада за нее, ведь Бен – хороший парень, когда не творит глупостей, – однако мне ужасно не хватает Тига. Мне так тяжело смотреть на чужую близость, помня о том, что мне нужно еще подождать, чтобы вновь ощутить ее. И все же я приложу все свои силы, чтобы это закончилось как можно скорее. Я всем расскажу, что сделал Джейсон, и Тига отпустят.

На переходе между станциями мы несемся по коридору, как сумасшедшие, пытаясь успеть на другую ветку, сопровождаемые раздраженными взглядами пассажиров, и залетаем в поезд в последний момент. Впереди еще восемь станций. Это так много! Мы приедем – и все закончится.

Я сажусь на свободное место. Я вся вспотела, одежда испачкалась из-за падения на навес. Мое тело напряжено до предела, одна нога сильно трясется.

Чуть поодаль Бен тоже нашел свободное место, Салли уселась к нему на колени. Он ей что-то рассказывает, а она в ответ хмуро качает головой. Кажется, ничем хорошим это не закончится, и все в вагоне станут свидетелями их новой ссоры. Пожалуй, буду звать эту парочку – «я тебя люблю, я тебя тоже нет».

От вибрации мой телефон выскальзывает из руки. Бен поднимает его с пола и передает мне.

– Расслабься, мы почти приехали.

Я улыбаюсь через силу и смотрю на экран. Мама прислала сообщение с вопросом, все ли в порядке, и, пока я набираю в ответ, что мы почти на месте, приходит еще одно:

«Лучше бы тебе молчать, шлюха».

Подписи нет, но и так понятно, от кого оно. Как ему удалось узнать мой новый номер?

Нет, Джейсон, я не буду молчать.

На этот раз я все расскажу.

* * *

На ступенях здания суда собралась целая толпа, через которую так просто не пробраться. Я лавирую между людьми, приближаясь к своей цели. Бен и Салли толкаются где-то позади меня.

Бен хватает меня за рукав и тянет в сторону.

– Сюда, Елена, – говорит он.

Справа появляется неприметный проход, к которому мы бросаемся, огибая толпу. Салли указывает на что-то, я оборачиваюсь и вижу двух женщин, держащих большой плакат с надписью: «Мы все – сироты и засранцы». Никогда раньше не видела этих людей.

Отлично, Салли, задумка с соцсетями сработала. Они не смогут отправить Тига в тюрьму из-за всеобщего неведения!

Мы поднимаемся по ступеням и входим в здание суда. Холл переполнен журналистами и фотографами.

– Нам сюда, пойдемте! – Бен указывает дорогу.

Мы локтями прокладываем себе путь, расталкивая всех подряд. Салли, кажется, налетела на парня, сидящего на сумке. После минутной борьбы с плотной толпой мы оказываемся у поста охраны: у двери дежурят двое полицейских.

Бен, не раздумывая, бросается вперед. Копы реагируют сразу же. Он увлекает их за собой влево, потом вправо, заставляя отойти от двери. Да что он творит?

– Давай, Елена! – кричит он, показывая на дверь.

Давай, Елена!

Глава 55

Тиг

Адвокат не замечает, как какой-то тип проникает в зал суда через маленькую дверь и что-то нашептывает судье, а она, в свою очередь, вдруг объявляет перерыв.

Мне это не нравится, очень подозрительно.

Меня молча отводят в зал позади скамьи для обвиняемых, и вот уже полчаса я торчу тут, сидя на старом дряхлом стуле.

Вдруг появляется коп и приносит мне маленькую бутылку воды. Я опустошаю ее практически залпом. Черт побери, как давно я не пил нормальной воды, а не той, что течет в камере из-под грязного крана!

– Пять минут и назад, – сообщает мне он.

Я разглядываю наручники на запястьях. У меня от них уже все болит!

Полицейский не соврал. Проходит совсем немного времени, и меня возвращают обратно на эту скамью позора. Люди, переговариваясь, возвращаются на свои места в зале. Адвокат, прокурор и судья появляются одновременно. Я слежу взглядом за адвокатом, и вдруг мое внимание привлекает нечто лежащее на столе судьи: кажется, это ноутбук моей львицы. Может, я ошибся, и он просто похож?

Все встают, и я в том числе. Пристав произносит:

– Слушайте и будете услышаны! Судебное заседание возглавляет судья Аманда Чанг.

Я делаю глубокий вдох. Пора уже со всем этим кончать, черт возьми! Я не понимаю, насколько благоприятно мое положение на данный момент. Все эти события, произошедшие за время заседания, совсем сбили меня с толку.

– Мистер Вегас внес в дело новую улику, – говорит судья.

Адвокат уже стоит напротив, указывая на ноутбук с биркой, висящей на боку. Он берет его в руки.

– Это ноутбук жертвы, Елены Хиллз, – произносит он.

Дьявол, почему он принес его только сейчас?

– В нем Елена Хиллз ведет дневник, записывая туда свои ежедневные заботы. Я позволю себе прочесть некоторые выдержки из него.

Я узнаю то, что уже читал. Моя львица пишет обо мне, о том, что постоянно происходит внутри меня, пишет, что любит. Как я на нее смотрю, что мои слова многое ей говорят, что ей меня не хватает, что она часто плачет из-за моего ареста…

Я сглатываю. Этого я еще не читал.

Вегас делает паузу, над залом нависает зловещая тишина.

– Есть еще один отрывок, с которым я хочу вас ознакомить. Написанное сложно прочесть, и, полагаю, прожить такое было гораздо сложнее, – произносит он. – Прошу вас самостоятельно прочитать две страницы, которые я вам раздал.

Присяжные погружаются в протянутые им листы бумаги. Если он выбрал тот отрывок, о котором я думаю, после такого с ними точно случится приступ тошноты. Но я не могу быть уверен – мне на ознакомление никто ничего не давал. Судья отрывает взгляд от своего экземпляра с расстроенным выражением лица.

– Когда это было написано?

– В октябре, Ваша честь. В подтверждение у нас есть резервная копия ноутбука на соответствующую дату.

Она его благодарит, а затем молча кладет листы рядом с собой. Теперь она знает, что Елена жила в настоящем аду задолго до моего появления в Статене, но она не знает, кто именно поставил Елену на колени тогда в раздевалке. Она дает присяжным время дочитать до конца, затем пристав встает и объявляет:

– Суд вызывает Елену Хиллз для дачи показаний.

Что? Она здесь?

Я инстинктивно встаю, чтобы увидеть ее. Копы за моей спиной хватаю меня за плечи, но я отбиваюсь. Где она?

Проходят минуты. Кажется, весь зал, как и я, застыл в ожидании. Дверь открывается, и появляется моя львица. Она похудела, волосы наскоро убраны назад. Кажется, она вымотана не меньше меня. Ее осторожно отводят к месту, на котором совсем недавно сидел я. Я часто дышу, словно только что пробежал марафон, а в груди начинает колоть, когда Елена поднимает глаза на зал, даже не взглянув в мою сторону.

Пристав подходит к ней, и она сглатывает. Проклятье, да ей страшно!

Давай, моя львица, ты сильная!

– Мисс Елена Хиллз, клянетесь ли вы говорить только правду и ничего, кроме правды?

Она поднимает дрожащую правую руку и едва слышно шепчет в микрофон: «Да». Я сажусь обратно на стул, пытаясь подавить желание перескочить эту перегородку и заключить ее в свои объятия.

– Елена Хиллз, это вы написали текст, который мы только что раздали присяжным? – спрашивает Вегас.

– Да, – выдыхает она.

– Тиган Доу нападал на вас? – задает он вдруг прямой вопрос.

– Нет.

Люди в зале начинают перешептываться, до меня долетают удивленные возгласы. Судья призывает всех к порядку, а затем адвокат продолжает допрос:

– Кем он вам приходится?

– Он мой парень.

– Вы его любите?

– Да.

Настает полная тишина, можно даже услышать, как мимо пролетает муха. Все жадно прислушиваются к словам моей девушки.

– Расскажите нам, что произошло на той вечеринке в лицее, – просит адвокат.

Елена вытирает щеки, отодвигает упавшие на лицо волосы и поднимает голову.

– Тиган был у… Натали, у его матери. Я просила его встретиться со мной на вечеринке.

– Зачем?

– Чтобы поговорить. За несколько дней до того ему приснился кошмар, и он непроизвольно меня ударил, пока я пыталась его разбудить. Он себя за это очень винил.

– Хотите сказать, что он ударил вас неспециально, что он не желал вам зла?

– Нет, он еще спал в тот момент. После этого я решила, что Тигу нужно какое-то время провести наедине с собой. Он подумал, что я его бросаю, но все было совсем не так. Он был мне очень нужен. Поэтому я отправила сообщение на телефон Натали – свой он потерял вечером в День благодарения – и ждала его на парковке лицея.

– Что произошло потом?

– Я увидела Софи. Она спросила, что я там делаю, и я призналась, что жду Тигана. На что она мне сообщила, что Тиган уже в лицее. Я пошла ко входу через парковку, но еще до того, как прошла через двери, какой-то парень обнял меня сзади. И я подумала, что это Тиг…

Последнюю фразу она произносит шепотом, но внутри меня это звучит как крик.

– А кто это был на самом деле? – спрашивает Вегас.

– Это был Джейсон и…

Дьявол, она плачет! Я начинаю закипать.

– И что же сделал Джейсон, Елена?

– Он сказал, что… я как раз вовремя, праздник сейчас начнется. От него пахло алкоголем, и он прижимал меня к себе, даже когда я пыталась освободиться. Джейсон сказал, что если я буду брыкаться, то Тиг проведет свою жизнь в тюрьме… Я очень испугалась за него, поэтому делала все, что мне говорили.

Елена непроизвольно всхлипывает. Я неосознанно пытаюсь встать, чтобы подойти и обнять ее. Полицейские силой удерживают меня на стуле.

Оставьте меня!

– Что случилось после этого?

– Джейсон отвел меня в раздевалку… точно так же, как в предыдущие разы…

Она начинает говорить еще тише и делает небольшую паузу, прежде чем продолжить:

– Сначала я думала, что он один, но там были еще трое парней. Они стояли и смотрели, как он зажимает меня у стены… и смеялись. А потом пришел Тиг. Он побежал к нам, но я не успела его предупредить, что Джейсон с друзьями, и…

Я громко дышу. Остальное я знаю и сам и никогда не забуду взгляд моей львицы в тот вечер.

– Держите…

Судья протягивает Елене платок, чтобы вытереть щеки.

– Тиг ничего не мог сделать. Они избили его до крови, а потом… заставили его смотреть.

– Смотреть на что, Елена?

– На то, что Джейсон собирался сделать со мной.

Я содрогаюсь от ужаса при воспоминании об этом зрелище. Елена продолжает рассказывать, как оказалась на коленях, как он ее ударил и как я потом вышел из себя. Что я нокаутировал их всех одного за другим.

– И в этот момент прибыли полицейские?

– Да, они были везде и кричали на Тига.

– Что он делал, когда они приехали?

– Он сидел на корточках рядом со мной, плакал и тихо разговаривал со мной.

– Чтобы вас приободрить?

– Да.

– Спасибо, Елена. Ваша честь, я закончил.

Прокурор начинает свой допрос, бросая вопрос за вопросом. Но она не спрашивает Елену о той вечеринке в лицее, прокурора интересуют ее проблемы с весом и взаимоотношения с учащимися лицея. Голос моей львицы дрожит. Прокурор выставляет ее слабой, привыкшей к издевательствам девушкой, на которую наконец обратил внимание парень. Не очень хороший парень. Стерва давит на ее слабые места, дабы доказать, что Елена неуравновешенная. Она старается держать удар, но я вижу, как слезы катятся по ее щекам.

Не зря я плюнул в лицо этой стерве, она заслуживает еще чего-то похуже!

В конце концов эта дрянь просит присяжных обратить внимание на новую улику в деле. Это выдержка из медицинского отчета о состоянии Елены. В нем говорится, что после всего пережитого Елена до сих пор не способна бороться с агрессией, поэтому ее показания ненадежны и не заслуживают доверия. Она сообщает, мол, Елена вот уже несколько лет влюблена в Джейсона, который ее всегда игнорировал, и ее выступление не более чем попытка отомстить за его издевательства над ее физическими недостатками. Прокурор делает вид, будто сочувствует Елене, ведь это так ужасно – быть объектом насмешек в школе, но это никак не может служить оправданием ложных показаний перед лицом присяжных. И в завершение прокурор выдумывает, что рассказ Елены – отличное доказательство того, как я смог за несколько месяцев оказать на нее столь сильное влияние.

Как будто на Елену вообще можно как-то влиять…

То есть, помимо образа насильника, она приписывает мне роль психологического манипулятора, который промыл мозги своей подружке, чтоб удовлетворить собственные неосознанные желания. Она именует меня неоднократным рецидивистом, тогда как Джейсон – мальчик из хорошей семьи и не имеет ни одного привода в полицию, поэтому суд присяжных не должен позволить себя обмануть представленными ранее уликами.

Эта женщина просто сумасшедшая! Как присяжные вообще могут это терпеть?

Однако же среди них я вижу нескольких, согласно качающих головами, они с жалостью поглядывают на мою львицу, а на меня смотрят с пренебрежением.

Да у нее же нет никаких доказательств! Разуйте глаза! Ее свидетели просто актеры, их показания противоречат друг другу, а вы проглатываете это все, словно виски!

Елена, сидя за трибуной, морщится от всего происходящего.

Это все неважно, моя львица, ты сделала все, что могла. Это главное. Я уже посидел в тюрьме и могу тебе поклясться, что больше мне ничего не страшно. Даже если придется провести все оставшиеся дни под надзором дока.

Прокурор сообщает, что она закончила с Еленой, и моя львица покидает зал в слезах. Она на мгновение пересекается со мной взглядом и одними губами произносит: «Я тебя люблю», а затем выходит из зала.

Глава 56

Елена

Бенито ждал меня снаружи у здания суда. Как только я проскочила внутрь, он перестал вести себя как дурак, и охрана на удивление тоже успокоилась и всего лишь вывела его наружу. Как только я появилась, он сразу обнял меня и поблагодарил за дачу показаний в пользу Тига, несмотря на угрозы губернатора.

Салли не видно. Надеюсь, это хороший знак.

Когда я вошла в здание суда, начался перерыв, и я смогла переброситься парой слов с адвокатом. Судья согласилась принять мои показания, но их будет недостаточно. Вегас – наша последняя надежда: он должен убедить судью выслушать Салли, иначе Тиг пропал.

– Ты вся бледная, – говорит Бен, протягивая мне бутылку воды.

– Мм…

Я делаю глоток, но чертовы руки до сих пор дрожат.

– Видела его? – спрашивает Бен.

Я киваю, и слезы тут же подступают к глазам.

– Как он?

– Не очень… Похудел, лицо опухшее. У меня не получалось долго на него смотреть. Не знаю почему.

Бенито хлопает меня по плечу.

– Ты винишь себя, но совершенно напрасно, дорогая. Ты сделала все, что должна была, поняла?

– Ага… А если этого будет недостаточно?

Вдруг я замечаю родителей, они бегут к нам.

– Слава богу, с вами все в порядке! – бросает мама.

Она крепко обнимает меня, пока Бен рассказывает папе, как нам удалось добраться. Он даже хвастает тем, что угнал машину прямо из-под носа у полицейских.

– Мама, я все рассказала, это было ужасно. Прокурор сделала из меня сумасшедшую, которая сама не знает, что говорит. Мне очень полегчало от того, что я, в конце концов, рассказала правду… но вдруг они мне не поверят?

Мама улыбается в ответ.

– Я так горжусь тобой, милая! Ты очень сильная, и, что бы там ни решили присяжные, главное, что ты в итоге пришла в согласие с самой собой.

Глава 57

Тиг

– Дамы и господа присяжные, Ваша честь, прокурор только что пыталась убедить вас, что показания Елены Хиллз не имеют никаких доказательств, а Джейсон Дэш чист, как первый снег. Я докажу вам обратное.

Вегас остается один перед присяжными. Я поворачиваю голову к телевизору, на который он вновь указывает. На экране снова торговый центр. Камера снимала сверху, видно Софи и троих подлецов: они разглядывают нас, а Елена их не замечает. Ясно видно, как парень посередине проводит пальцем вдоль горла, указывая на меня. Адвокат комментирует происходящее на видео.

– Стоит ли мне уточнить, что на видео четко видно, как Джеймс Терн угрожает Тигану Доу? Надо ли мне обратить ваше внимание, что сразу после этого к Софи Вуд подходит Джейсон Дэш? Все главные действующие лица здесь. Стоят и наблюдают за Тиганом Доу и Еленой Хиллз… Все это похоже на безвкусное кино, не так ли? Прошу вас внимательно следить за тем, что будет происходить дальше.

Я видел этого ублюдка Джейсона в тот день. Я тогда подумал, что он парень Софи. Черт возьми, я мог просто избить его в торговом центре, если бы только Елена мне все рассказала! Или на обеде в День благодарения! А я просто подумал, что у нее еще кто-то есть… Этот гад, ранивший ее, сидел прямо рядом с ней, а я сбежал. Оставил ее один на один с ним и думал только о себе. Ненавижу себя за собственную глупость.

Крики публики вынуждают меня оторваться от мыслей и поднять голову.

– Некоторые из вас уже прочитали по губам слова, произнесенные Джейсоном Дэшем. Но, чтобы не было разночтений, я попросил эксперта расшифровать для нас то, что он сказал: «В следующий раз я заставлю ее взять в рот, а он пусть смотрит». Вот еще одно доказательство невиновности Тигана Доу и вины Джейсона Дэша. Также эта улика подразумевает, что мистер Дэш планировал совершить свое злодеяние задолго до этого и…

– Возражаю, Ваша честь. Здесь суд не над Джейсоном Дэшем, а над Тиганом Доу!

– Принято, госпожа прокурор. Но мистер Дэш должен будет ответить за свои действия! Продолжайте, мистер Вегас.

– Перед тем, как начать свою заключительную речь, я бы хотел попросить разрешения представить еще одного свидетеля. Я не заявлял о нем, но, похоже, его показания окажутся поворотными для всей этой истории.

Судья дает знак адвокату и прокурору, чтобы те подошли к ней. Они некоторое время тихо переговариваются. Когда они возвращаются на свои места, жуткая прокурорша выглядит взбешенной.

– Суд вызывает Салли Кадиган, – произносит секретарь, и зал в недоумении замолкает.

Салли? Кто эта Салли?

Невысокая девушка с черными волосами садится на место свидетелей и клянется говорить только правду. Я узнаю ее лишь в тот момент, когда она поднимает руку для клятвы. Ее ногти окрашены в черный. Да это же готическая Салли из лицея! Что она здесь забыла?

– Мисс Кадиган, можете нам рассказать, что было надето на Елене Хиллз в тот вечер?

– Я не помню, что именно, но точно не платье.

– А в чем был Тиган Доу?

– Широкие джинсы и серый свитер.

Откуда она знает?

– Как вы об этом узнали?

– Я их видела.

– Где конкретно?

– В раздевалке.

Она сейчас сказала: «В раздевалке»? Что это за чертовщина?

– Именно, дамы и господа. Перед нами сидит единственный непредвзятый свидетель того, что случилось на той вечеринке!

Судья призывает зал к порядку, и адвокат продолжает:

– Расскажите нам, как все произошло, мисс Кадиган.

– Когда я пришла на вечеринку, то столкнулась с Софи Вуд, она с кем-то говорила по телефону о Елене. По всей видимости, это был ее двоюродный брат, потому что перед тем, как повесить трубку, она сказала: «Да не за что, кузен!» И после этого, пройдя сквозь толпу празднующих, стала ждать у входных дверей. Когда приехал Тиган, охрана не хотела его пускать, но Софи сказала, что он с ней, и его все же пропустили. Я также слышала, как она ему сказала, что его ждет Елена и чтобы он шел за ней.

– А что делали вы в это время?

– Я отправилась к своим друзьям, но не успела даже ничего выпить, как услышала слова какого-то типа, мол, толстушка Хиллз сейчас опять кое-что положит в рот.

Черт возьми, они все были в курсе?

– Вы можете нам объяснить, что это значит?

– В лицее ходили слухи, будто Елена ублажает всю бейсбольную команду. Вообще-то это не было на нее похоже, но об этом твердили все, так что я тоже верила. Даже Софи подтверждала эти слухи, хотя была ее лучшей подругой. Мне же очень нравился Тиган, и я хотела доказать ему, что его подружка была совсем не такой, как ему казалось, поэтому мне нужно было какое-нибудь доказательство, чтобы убедить его в этом. Кто-то сказал, что Елену видели на пути к раздевалке вместе с Джейсоном. Ну, я и пошла туда. Хотела зайти внутрь, но Софи заблокировала выход снаружи бейсбольной битой, пока изнутри кто-то явно пытался выйти. Это все было очень странно. Я смогла улизнуть незамеченной, обошла здание с другой стороны и взобралась на кондиционер, оттуда через верхнее окно была видна вся раздевалка.

– И что вы увидели?

– Все…

Салли опускает голову и больше не произносит ни слова.

– Мисс, уточните, пожалуйста.

– Джейсон прижал Елену к стене и лапал ее везде. Она плакала и отбивалась, но какие у нее были шансы против огромного парня, тем более что в комнате их было четверо: Джеймс Терн, Оливер Ванхаген и Тим Ригс. А потом появился Тиган.

Она молча вытирает слезы.

– Прости меня, Тиган. Это я вызвала полицию, я хотела помочь вам с Еленой. И не думала, что они тебя арестуют! – Салли вдруг поворачивается ко мне.

– Мисс, пожалуйста, не обращайтесь к обвиняемому, – прерывает ее судья.

Я отвожу взгляд от ее полных слез глаз.

– Что произошло в раздевалке после появления Тигана?

Она привстает и что-то передает адвокату.

– Я не могу рассказать, это было слишком ужасно… Но большую часть я сняла на видео. Маленький отрывок из этого видео я выложила в Интернет, чтобы люди перестали считать Джейсона героем. Я хотела передать видео в полицию, но они отказались принимать мои показания. А потом ко мне в дом ворвались какие-то мужчины и похитили мой компьютер. Но я сохранила копию на этой флешке.

Дьявол, она засняла всю эту бойню?

Судья просит принести что-нибудь, чтобы можно было просмотреть содержимое флешки, и уже через мгновение внимание всего зала приковано к экрану. Я не могу на это смотреть! Свинцовая тишина сопровождает просмотр записи. Затем Вегас задает Салли еще несколько уточняющих вопросов. Прокурор от допроса отказывается: видео оказывается достаточно красноречивым.

Я не вслушиваюсь в заключительную речь прокурора: хватит с меня на сегодня чуши. Я лишь успеваю уловить, что она опускает пункты об изнасиловании и теперь делает акцент на нанесении побоев, требуя соответствующего наказания. Затем слово берет Вегас:

– Дамы и господа присяжные, Ваша честь, мой клиент не заслужил провести всю свою жизнь в тюрьме за то, чего он не совершал. Не стоит обманываться его внешним видом, не поддавайтесь ошибочным суждениям о нем: татуировки и неспособность разговаривать не делают из него негодяя. Он не отрицает, что напал на Джейсона Дэша, Оливера Ванхагена, Тима Ригса, Джеймса Терна и Софи Вуд, но важно то, что он сделал это с целью защитить женщину, которую любит. Он заслуживает наказания за совершенное им насилие, но нельзя забывать, какие условия его спровоцировали на это. Также не забывайте о его прошлом, о том, что он вырос в приюте в Куинсе, где его избивали с самого раннего возраста, о том, что на его глазах муж убил собственную жену. Всю жизнь для Тигана Доу единственным средством защиты от этого мира было насилие. И именно общество ответственно за это. Сегодня общество вновь пытается напасть на него. Под эгидой предвыборной кампании на пост губернатора Тиган Доу был объявлен виновным еще даже до заседания суда. Хотя виновен во всей этой ситуации Джейсон Дэш. И теперь выпад губернатора против Тигана Доу вдруг принимает совершенно новый оборот. После окончания заседания, имея на руках неопровержимые доказательства, мистер и миссис Хиллз подадут в суд на губернатора Дэша. Поскольку тот, будучи в курсе действий своего сына, угрожал Елене Хиллз и ее близким и пытался помешать им дать показания, чиня препятствия правосудию.

– Госпожа судья, это все зашло слишком далеко, – возмущается прокурор.

– На этом все! – восклицает Вегас, пока судья не успела его остановить. – Дамы и господа присяжные, Тиган Доу уже оплатил обществу сверх того, что был должен!

Такими словами мой адвокат заканчивает свою речь. Ненавижу его за все, что он наговорил про меня, но черт меня дери, если он не прав. Кто бы еще смог пережить все это? Я мог бы свихнуться, точно так же, как Джейсон, но я остаюсь Тиганом Доу, парнем, который пришел из ниоткуда, но который знает теперь, куда должен идти. И я пойду, пусть и без своей львицы, но зато без сожалений.

– Заседание объявляется закрытым! – провозглашает судья. – Присяжные отправляется на совещание.

Эпилог

Тиг

Я прохожу контрольно-пропускной пункт в Райкерс с прозрачным пакетом в руках, в моем багаже мало вещей: неработающая зажигалка, связка высушенных сигарет, фотография, книга и два письма. Передо мной раскинулся тот же коридор, через который я сюда входил. Изменилось только одно: я прохожу по нему в обратном направлении и больше сюда не вернусь. Я оплатил все свои долги обществу.

Кажется, я даже отработал с авансом, с учетом того, что со мной произошло за это время. Следы всего пережитого еще долго будут заживать на моем теле, а о рассудке я даже не говорю. Но я готов закрыть на это глаза, ведь заветное «невиновен», вылетевшее из уст одного из присяжных, я не забуду никогда.

И, хоть они и поняли, что я не насильник, все же меня обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений. Помимо этого, я нарушил правила своего условно-досрочного освобождения, так что бесплатный билет в тюрьму был мне обеспечен, ведь самооборона не то же самое, что вседозволенность.

– Проходи, Немой, и чтобы я тебя здесь больше не видел, усвоил?

Обещаю! Я даже клянусь, что буду отныне оплачивать проезд в автобусе, если это убережет меня от возвращения сюда!

Охранник протягивает мне бумаги, сложенные в конверт.

– Твой Грааль, сынок… – произносит он, передавая мне билет на свободу.

Мужчина открывает передо мной дверь наружу, о которой мечтают все негодяи, томящиеся внутри.

С тех пор как я сюда вернулся, посещение душа каждый день становилось пыткой для меня. Отвратительную местную еду я проглатывал не жуя. Еще несколько раз я видел Антона издали. Меня поздравляли по поводу Дэша. Этого мерзавца Джейсона уже на следующий день после суда взяли под стражу, а в отношении его отца начали расследование. Так просто они из этого не выпутаются. Позже я узнал, что Джейсона перевели в какое-то крыло Райкерса, возможно, там его путь когда-нибудь пересечется с тем самым хирургом по членам. Лично я ему желаю именно этого.

Одна неделя. Семь дней. Более ста шестидесяти часов. Именно столько мне предстояло еще провести в этих стенах после вынесения вердикта. И, если кто-либо посмеет мне заявить, что этот срок совсем мал, я точно познакомлю его лицо со своим кулаком!

После оглашения решения суда присяжных за нанесение побоев этим уродам в лицее судья приговорила меня к семи неделям в тюрьме закрытого типа, также я должен пройти курс по управлению гневом. Плюс испытательный срок продолжительностью в год – мало приятного. Но, поскольку я уже провел в тюрьме полтора месяца, мне осталась всего одна неделя.

Как ни странно, вытерпеть эту неделю было не самым сложным. Эта чертова судья также назначила мне в качестве наказания двести часов общественных работ и шестьсот долларов компенсации за плевок в лицо проклятого прокурора. Шестьсот долларов! Да за такие деньги можно весь гардероб обновить, а не только один костюм!

Хотя, возможно, это не так уж дорого за собственную гордость!

Я поднимаю глаза и смотрю прямо перед собой. Я столько раз мечтал пройти сквозь эту дверь, а теперь, щурясь, разглядываю ее. От этого немного болят еще не зажившие на лице швы. Назад пути нет. Я сотни раз представлял себе, как буду отсюда выходить, как побегу со всех ног к последней решетке, но почему-то теперь я иду медленно, словно мне до сих пор мешают цепи, сковывающие лодыжки и запястья.

Ну вот…

Черт возьми, я вышел! Я свободен! Вся эта чертовщина только что закончилась, я ощущаю нечто большее, чем облегчение. Это какой-то наивысший кайф, который приходит крайне редко.

Я направляюсь к автобусной остановке, приходится долгое время провести на холоде в ожидании автобуса, но я стою здесь свободным человеком. Я мог бы проторчать тут еще дней шесть, и глупая улыбка все это время не сходила бы с моего лица.

Дьявол, я свободен!

Звук выхлопной трубы выводит меня из собственных мыслей, и я поднимаю глаза: вдалеке виднеется автобус. Он подъезжает ко мне, противно звеня тормозами, и двери открываются. Я отправляюсь в заднюю часть автобуса под любопытные взгляды нескольких недоумков. Сегодня никто не сможет вывести меня из себя, даже косые взгляды или нечто подобное.

Я свободен.

Дорога долгая, но мне нравится рассматривать жизнь и солнце напрямую, без решеток, которые разделяют нас. Я выхожу на остановке в самом центре Куинса. Мои кеды касаются тротуара, и я просто замираю на месте. Я не знаю, куда мне идти и что делать.

Я не разрешил Солис приехать встречать меня на выходе из тюрьмы. Я пытался строить из себя самостоятельного, но на самом деле я просто не хотел, чтобы она страдала, когда увидит меня с этими шрамами на лице. Она отнеслась к этому решению с уважением, и, хотя мне и не хватает ее разглагольствований, я горжусь, что не разревелся как ребенок, как только оказался за пределами тюрьмы.

Я оглядываюсь кругом: солнце, идущие люди, дилеры, машины, собака лает на балконе, шум – в общем, жизнь. Я глубоко вдыхаю грязный воздух. Черт возьми, как же мне его не хватало! Я пытаюсь прикурить сигарету, но зажигалка не работает.

– Привет, болван. Дать прикурить?

Я поднимаю глаза и смотрю на противоположный тротуар. Бенито. Этот подлец точно знал, где меня искать. Он уже выучил меня наизусть. Парень быстро перебегает на мою сторону и вырывает сигарету из моего рта.

– Не кури эту мерзость, она вся крошится, чувак!

Я смеюсь, а он протягивает мне настоящую сигарету, прикурив ее вместе со своей.

– Держи, насладись, – говорит он, подмигнув. – Ну так что, ты раскидал кучку бейсболистов, а меня даже не позвал? – с наигранной злостью спрашивает Бенито.

Я толкаю его. Придурок! Ты бы тогда тоже попал в тюрьму!

Он вырывает сигарету у меня из руки и бросает ее в канаву. Я смотрю, как она тонет в грязной воде. Он что ли издевается надо мной? Как только я поворачиваю к нему голову, Бен бьет меня кулаком прямо по лицу. Я уже готов ударить его в ответ, как он отступает назад, тряся рукой. Этот дурень никогда не умел нормально бить.

– Ты переспал с моей сестрой, придурок! Даже не заговаривай с ней больше, понял? – гневно произносит он.

А, ладно! Ну и дурень!

Бенито только что запретил мне с ней говорить? Он, видимо, долго готовился, перед тем как приложить свой кулак к моему лицу, судя по силе удара. А потом он не придумал ничего лучше, чем запретить мне с ней разговаривать…

Обожаю этого парня!

Он подходит ближе и передает мне новую сигарету.

– Переспать с Таней… Черт, если бы ты попался мне под руку, когда она мне об этом рассказала, дружище, я бы тебя… – бормочет он себе под нос. – Короче, ладно. Поехали, мне нужно тебе кое-что показать!

Я вытираю кровь, стекающую с губы. Куда он собрался меня отвести? Мы садимся в колымагу, припаркованную неподалеку, и отъезжаем. Бенито молчит, а я просто разглядываю проплывающий мимо нас пейзаж.

Через какое-то время я начинаю всерьез задаваться вопросом, куда мы едем. Я узнаю дорогу, но не уверен, что готов к этой встрече. Я толкаю его в плечо.

– Что?

Эй, куда мы едем, дружище?

Кажется, он читает этот вопрос на моем лице, мельком глянув на меня, а затем вновь продолжает следить за дорогой.

– Да не трусь ты, они все тебя ждут!

В горле опять засел ком, и я остаюсь парализованным до тех пор, пока мы не подъезжаем к большому дому. Я остаюсь сидеть в машине.

– Ну, давай, поднимай задницу, – кричит Бенито снаружи.

Он толкает калитку и идет по дорожке, словно он у себя дома. Да что здесь вообще происходит? Дыши, парень. Я хотел сначала принять душ и немного подумать, прежде чем оказаться здесь.

Бенито снова меня окликает, затем проходит через сад и отправляется прямиком на террасу. Я выхожу из машины и неспешно иду следом, а он исчезает за углом. Слышны чьи-то голоса, разговоры. Сердце заходится в бешеном ритме, пытаясь выскочить из груди.

Навес упал? Разбит в щепки. Что с ним могло случиться?

Когда передо мной открывается терраса, я останавливаюсь. Они все здесь, разодетые в теплую одежду, увлеченные беседой. Появление Бенито заставляет всех отвлечься от своих дел, и, пока я соображаю, что должен делать, Солис подходит и крепко обнимает меня:

– Наконец, сынок! Я так скучала по тебе.

Я отворачиваюсь. Мне бы очень хотелось ответить, что я тоже скучал, но слова не идут. Кажется, она не сильно на это обижается или очень хорошо скрывает.

Натали берет меня за руку.

– Пойдем…

Мы подходим к директору. Ну что ж, теперь все или ничего. Две долгие секунды он молча глядит на меня, а затем крепко пожимает мою руку. Уф… Он знает, как нагнать на меня страху.

– Рад видеть тебя, сынок, – говорит он. – Можно я буду звать тебя «сынок»? Ты же, в конце концов, – часть моей семьи.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами. Затем появляется мелкий и повторяет за отцом слово в слово. Ему удается даже рассмешить меня, хотя я напряжен до предела. Энджи со слезами на глазах обнимает меня.

– Боже мой, ты весь исхудал! Голоден?

Я вновь улыбаюсь и непроизвольно отрицательно качаю головой. На самом деле, я очень хочу есть, и я так сильно скучал по ее стряпне, что при одной мысли об этом начинаю истекать слюной.

Лукас, муж Солис, кивает мне вместо приветствия. У него на руках сидит малышка – точная копия мамы. Нора, моя младшая сестра. Она с интересом рассматривает меня, хмурится, а потом вдруг заливается смехом. С ума сойти, как она выросла, по сравнению с фотографией. Кажется, и времени-то прошло не так много, но меня гложет чувство, будто я успел пропустить тысячу важных мелочей.

– Мам, я не смогла найти лопатку для тор…

Мы все оборачиваемся к двери, ведущей в столовую, из которой выходит моя львица с гигантским тортом в руках. Она замирает, одетая в свой толстый пуховик. Торт падает на землю.

– Какого гребаного черта! – вскрикивает Елена.

Она смотрит прямо мне в глаза, и вдруг они наполняются крупными слезами.

– Елена, следи за языком! – бросает ей Энджи.

Я смеюсь, а уже через секунду моя львица бежит ко мне и бросается в мои объятия. Я хватаю ее и приподнимаю над землей, прислонив свой лоб к ее и скидывая с ее головы шапку.

– Ты здесь! – восклицает она. – Я люблю тебя!

Думаю, она может прочесть ответ в моем молчании, но это и неважно: она и так знает, что я тоже ее люблю.

Елена, мне так тебя не хватало. Мне столько нужно тебе рассказать, но, боюсь, не смогу…

Она выпрямляется, смотрит мне в глаза и стирает рукой слезу с моей щеки, а затем дарит мне крепкий, страстный поцелуй. Я целую ее в ответ, и мы растворяемся друг в друге. Все вокруг исчезают для нас, есть только она, ее запах, ее жар, ее рот, в который я впиваюсь, не дыша. Дьявол, львица моя, мы выкарабкались из всего этого, и теперь я знаю, что никогда не смогу тебя оставить.

Когда мы, наконец, задыхаясь, отодвигаемся друг от друга, приемный отец со странной улыбкой смотрит на нас. Мне все равно, что он думает об этом. Пусть хоть тысячу правил еще придумает, но я больше не стану таиться: я люблю его дочь, и она меня тоже.

* * *

Солнце потихоньку клонится к закату.

Я весь день ни на шаг не отходил от Елены. Куда бы она ни пошла, я бегу за ней: мне нужно восполнить время, проведенное врозь. Мы держимся за руки и обнимаемся, ее губы неторопливо стирают воспоминания последних недель. И, хотя ее отец постоянно посматривает на нас с улыбкой, он до сих пор не выставил меня из дома, и это странно. Может, у него есть какой-то план, чтобы заставить меня исчезнуть позднее?

Когда вся еда заканчивается, у меня остается лишь одно желание – залезть в кровать вместе с моей львицей и заснуть, уткнувшись носом в ее шею. Но вместо этого я вслед за всеми просто перемещаюсь в гостиную. Кажется, эти полдня – первые, что я проведу в кругу семьи. Я надеялся, что больше мне этого делать не придется, но Елена здесь, а ради нее я готов на все.

Пока она увлечена разговором с Беном и Солис, я встречаюсь взглядом с Дэниэлом. Кивком головы он просит меня присоединиться к нему, незамысловато изображая руками курение.

Да, я понял, о чем ты, директор. Хочешь выкурить косячок в своем кабинете и заодно прочитать мне нотации.

Я колеблюсь несколько секунд, но в итоге целую Елену в лоб и оставляю ее. Пусть кричит, сколько ему вздумается. Она – моя львица, и ничто не сможет нас разлучить, даже его дурацкие правила.

Мы заходим в его логово, и Дэниэл выдает мне материал для скручивания. Черт возьми, это первый косяк за… я даже не знаю за какое время! Это на меня не похоже. Я не тороплюсь, с удовольствием проводя нужные манипуляции. Я думал, мои руки уже позабыли, как надо крутить правильно. Закончив косяк, я протягиваю его приемному отцу. Кое-что еще осталось в памяти: первым трубку мира прикуривает старший!

Он жестом предлагает мне начать самому.

Как это? Дьявол, все хуже, чем я ожидал, он совсем сбил меня с толку.

– Забудь все правила, которые я для тебя выдумывал, Тиг. Теперь из них всех останется только одно, если ты, конечно, хочешь стать частью этой семьи. И, если ты его нарушишь, никто и никогда не найдет твой труп.

Угрозы на меня не действуют, мужик. Кому, как не тебе, об этом знать!

Я прикуриваю косяк и делаю глубокую затяжку. Дьявол! Я захожусь кашлем: набил слишком крепко.

– Сделай мою дочь счастливой, и пусть так будет всегда.

А? Я внимательно смотрю на косяк. Что там внутри? Я правильно расслышал, или у меня уже крыша едет?

– Кажется, меня уже разнесло, – сообщаю ему я.

Он смеется.

– Нет, просто ты теперь мой зять. А насчет этого правила я пошутил! А теперь передай косячок тестю, – приказывает он.

Я умираю со смеху. Курить траву с тестем – о таком можно только мечтать!

Дверь вдруг распахивается, и мы оба вскакиваем: если это Энджи, нам конец.

– Здесь так вкусно пахнет, – бросает Бенито.

– А вот и наш новый жилец! Садись, Бен, сейчас я тебя быстро познакомлю с правилами, – сообщает директор.

Благодарности

Наконец настало время выразить благодарность, и я просто схожу с ума! Я совершенно не представляю, с чего начать, и еще меньше представляю, чем закончить. Меня разрывают радость, гордость и грусть. Именно грусть. Ведь приключения «Приемной любви» закончились, и я уже очень скучаю по кролику и его львице. Гордость – потому что я отдала все, что имела, как спортсмен, который слишком много тренировался. Хотя с меня не сошло ни капли пота и я всего лишь набирала текст на компьютере, сидя на диване (но это ведь тоже можно назвать спортом, не так ли?). И, наконец, радость. Ведь это приключение оказалось таким невероятным от начала и до конца. И теперь настало время поблагодарить каждого человека, встреченного мною за этот долгий литературный путь.

В первую очередь спасибо моим верным читательницам (и читателям, хотя таковых совсем немного) на сайте fyctia.com, которые постоянно поддерживали Тигана и его львицу с самого начала проводившегося там конкурса «О мужчинах». Я также выражаю благодарность читателям и читательницам с сайта Wattpad, переехавшим на сайт Fyctia, чтобы следить за тем, как Тиг и Елена ненавидят, любят и молчаливо спасают друг друга. Во время написания романов я также встретила многих новых читательниц и писателей (и писательниц), которые своими комментариями и советами помогли мне сохранить мотивацию и продолжать двигаться в правильном направлении. Я с наслаждением наблюдала, как «Приемная любовь» рождалась под вашими взглядами в процессе конкурса, и с удовольствием знакомилась с вами через ваши комментарии. Я смеялась, часто была тронута и научилась многому новому. Большое вам за это спасибо!

Я также очень рада, что в моей жизни появилась Марина. Она издатель на вес золота, которую впечатляет все на свете. Наше сотрудничество было изумительным, а твои романы по переписке стали для меня чем-то уникальным! Надеюсь, мы на этом не остановимся!

Команда сайта Fyctia, вы лучшие! Спасибо за эту невероятную, предоставленную вами возможность.

А теперь поговорим серьезно…

В этот путь со мной отправилась моя семья. Мой молодой человек последовал за мной беспрекословно (на самом деле, почти беспрекословно, но я ни на секунду его в этом не виню, я все понимаю). Он поддерживал меня с самого начала этого приключения. Бытовые мелочи, в которых он помогал, тронули меня до глубины души: пара своевременных вопросов здесь, подмигивания там и комментарии на сайте Fyctia, которые я никогда не забуду. За все эти неприметные мелочи спасибо тебе, сердце мое. Спасибо, что подарил мне любовь и позволил пережить все эти романтические моменты, о которых ты и не предполагал (ведь пол – это лава, правда?).

Моя дочь однажды сказала мне: «Мам, ты так устала, хочешь, я допишу историю за тебя? И ты тогда сможешь хоть немного поспать». Спасибо тебе за эту простодушную поддержку. Однажды ты прочтешь эту книгу (Надеюсь, тебе к тому времени уже исполнится шестнадцать! Я ведь узнаю, если ты будешь читать ее тайком от меня!). У меня впереди есть еще как минимум десять лет, чтобы смириться с тем, что ты очень быстро растешь и что однажды мы совместно напишем какой-нибудь суперский роман. Тогда мы сможем провести больше времени вместе, ведь нам так редко удается это делать, девочка моя.

Мои родители были удивлены не меньше меня, когда я сообщила, что выиграла в конкурсе на сайте Fyctia. Спасибо, что были рядом со мной, в каждой сложной ситуации, в которой мне приходилось делать выбор, даже если этот выбор оказывался неверным. Вы не просто поддержка, вы – моя опора, и никакой благодарности не хватит, дабы оценить, что вы сделали для меня и продолжаете делать по сей день. Спасибо за веру в меня!

Моя сестра – самая смелая девушка из всех, кого я знаю. Если она задалась целью, она свое не упустит. Обожаю твою решительность. Спасибо за поддержку и за то, что избавила меня от дурацких советов! Ха-ха!

Моя бабушка. Супербабуля с планшетом и ноутбуком с сенсорным экраном. Она круче всех, ведь она победила меня в игре «Candy crush saga»! Спасибо, бабуля, за твою поддержку!

Мои тетушки. Мы редко видимся, но я часто вспоминаю о них. Спасибо Доминике, она моя самая ярая читательница с тех пор, как я начала выкладывать свои творения в Интернете. Обещаю, однажды ты возьмешь в руки книгу «Baby Random»[5], и в ней не будет ни единой ошибки! Спасибо Беатрис за мотивацию и Кристель за поддержку в тот момент, когда я стала мамой. Также спасибо Коринн, надеюсь, вам понравилось читать этот роман.

Мой кузен Гаэль, спасибо за то, что был рядом всегда, даже в одиннадцать часов вечера, и давал советы по медицине.

Мои друзья: Манду, Карлош, Ви, Джесс. Вы мое подспорье, у вас получается шагать со мной в ногу. Огромное вам СПАСИБО!

Спасибо совам, разбросанным по миру, вы себя, конечно же, узнаете. Это клан сильных женщин, у каждой из которых – своя история. Ничто не проходит мимо них под слова песни: «Я знаю, чего хочу, в моем сердце отражается эхо моих желаний. Я забочусь о тех, кто искренен, и избегаю лживых. Мне никто не нужен, в моем сердце отражается эхо моих желаний, эхо моих…». Ой, кажется, я снова забыла слова! «…безумств» или нет?

Спасибо всем тем людям, которые заставляли меня переживать бурю эмоций. Хелене – за привязанность к моим сочинениям, Тибун – за ее слова: «Пока он там, надо пробовать». Пожалуйста, сядь за мой письменный стол! Риго из «Марио Бросс»![6] И всем тем, кого я знаю уже долгие годы.

Даже тот неверный осел, что когда-то разбил мое сердце, заслуживает отдельного «спасибо» за то, что продемонстрировал мне все грани любви (но ты все еще остаешься ослом, парень).

Чем закончить список благодарностей: «Спасибо всем остальным» или «Если я забыла тебя упомянуть, пожалуйся мне в “Фейсбук”»? Я еще не определилась, так что оставлю оба варианта.

Надеюсь, скоро из-под моего пера выйдет еще множество захватывающих литературных приключений (Да! Я пишу еще!).

Пока я не выложила ничего нового, можете найти меня на «Фейсбуке»: Gaia Alexia Books. С нетерпением жду ваших отзывов!

И, наконец, самые крутые хэштеги для вас:

#jeudisacré [7]Ведь это и вправду священный день, и точка! (Хорошо бы он стал выходным на каждой неделе, правда?)

#iamanorphanasshole [8]У меня уже есть футболка в поддержку Тига, а у тебя?

#Fyctia Ведь с ними выпадает шанс на миллион!

Гайя Алексия

Примечания

1

«Ходячие мертвецы» (англ. The Walking Dead) – американский постапокалиптический телесериал, разработанный Фрэнком Дарабонтом и основанный на одноименной серии комиксов, созданной Робертом Киркманом, Тони Муром и Чарли Адлардом. В центре сюжета небольшая группа людей, пытающаяся выжить во время зомби-апокалипсиса.

2

«Молодые и дерзкие» – американская «мыльная опера», впервые вышедшая в эфир на канале CBS 26 марта 1973, что делает ее шестым шоу в мире по количеству эпизодов, пятой по продолжительности в истории мыльных опер США, и третьей – находящейся в производстве, которая транслируется до сих пор.

3

«Труп невесты» (англ. Tim Burton’s Corpse Bride, дословно «Труп-невеста» Тима Бертона) – мультфильм Тима Бертона 2005 года.

4

Матадор (исп.)

5

Случайный ребенок (англ.) – роман автора Гайя Алексия.

6

Популярная видеоигра «Super Mario Bros».

7

Священный четверг (фр.)

8

Я – сирота и засранец (англ.)

Content

Гайя Алексия
Обретенная любовь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Эпилог

Благодарности

Примечания