Фелиция Кингсли

Брак по расчету

© Осминина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Тем, кто всегда верил в сказку.

Тем, кто в нее не верил никогда

1

Джемма

Я уже будто несколько часов жду на диване в приемной, в тишине. На столике гора газет, все о финансах, и старые выпуски юридического еженедельника Law Society [1], никому не нужные – мне, по крайней мере, точно.

Мне назначили встречу на час дня, с трудом втиснув в расписание Дерека Уортона, хотя я и объяснила, что должна быть в театре к дневному спектаклю, но другого окошка не было.

Честно говоря, я вообще не знаю ни что тут делаю, ни зачем он меня позвал, но секретарша – «ассистентка», как она кисло уточнила, – объяснять не захотела.

Надеюсь, маму и папу не задержала полиция из-за «ароматических трав», которые они заказали из Индии.

Наконец с глухим щелчком дверной ручки массивные створки распахиваются и выходит Дерек.

– Джемма, прошу, проходи, – тепло приглашает он меня.

Дерек всегда выглядел старше своего возраста, а с тех пор как он взял юридическую практику отца в свои руки, эта черта стала еще более заметна: вежливый, любезный, улыбающийся, но выглядит лет на сорок. Классического кроя костюм и строгие рубашки в полоску ситуацию не улучшают.

– Я бы хотела поболтать, узнать, как у тебя дела и все такое, но чуть больше чем через час актеры выходят на сцену, а мне еще грим наносить. Если я и сегодня опоздаю, Адриана меня уволит, поэтому быстрее начнем, быстрее закончим, – выпаливаю я.

Кроме того, что у меня мало времени, я правда обеспокоена, поэтому сразу пытаюсь перейти к сути. Я хочу знать, почему я здесь, ведь, слава богу, за двадцать пять лет адвокаты мне ни разу не потребовались.

– Конечно, уверен, тебе любопытно. Если коротко, то я тебя позвал по делу, касающемуся твоей бабушки Катрионы.

– Дерек, не знаю, в курсе ты или нет, но она умерла месяц назад.

– Я прекрасно об этом осведомлен. Поэтому и позвал тебя. В свое время она назначила моего отца исполнителем завещания, а сейчас делом руковожу я, и все его клиенты перешли ко мне. – Дерек замолкает, проверить, внимательно ли я его слушаю. – Твоя бабушка оставила завещание.

– Мне об этом ничего не известно. – Я годами не виделась с бабушкой, а в наши редкие встречи она определенно не затрагивала такие темы.

– Завещание обычно не подлежит оглашению, и часто бенефициары о нем ничего не знают.

– Бенефициары?

Дерек, листая бумаги в глянцевой папке, позволяет себе намек на улыбку:

– Для ясности: твоя бабушка лишила наследства твою мать из-за ее жизненного выбора.

– Тебя послушать, так моя мать преступница. А она всего лишь захотела выйти замуж по любви, а не за какого-то незнакомца, выбранного родителями.

– С тех пор твоя бабушка Катриона считала ее недостойной права наследования. И не оставила бы свое состояние – прости, процитирую: «…этой заблудшей душе и ее мужу как-его-там». – Потом он показывает мне листок: – Видишь? Так и написано ее рукой.

Смотрю на летящий почерк.

– Никогда не сомневалась, что бабушка была очаровательной женщиной, – иронично замечаю я.

– Однако Катриона распорядилась, чтобы ее наследство перешло к тебе.

У меня от изумления отвисает челюсть. Изо рта выпадает жвачка, но я быстро ее подхватываю и снова начинаю жевать.

– МНЕ?

– Да, она назначила тебя наследницей своего движимого и недвижимого имущества.

– Имущества? Охренеть! – Я живу в однокомнатной квартире-студии, куда, черт побери, мне девать ее вещи?

– Да, наследство весьма значительное. Когда у тебя будет больше времени, обязательно покажу тебе опись.

При одной мысли я начинаю ерзать на стуле, будто меня к нему привязали.

– Я был обязан вызвать тебя и спросить, намерена ли ты принять или отказаться от наследства.

– Ты меня за чокнутую держишь? Конечно, я согласна! Где подписать?

Дерек резко серьезнеет.

– Только есть одно условие.

– Условие?

– Да, условие, conditio sine qua non [2], – продолжает он.

– Не начинай говорить по-адвокатски…

– Твоя бабушка поставила условие, что наследство ты получишь, если выйдешь замуж. А до свадьбы вступить в права владения не сможешь.

– Вот так сразу? Прямо сейчас?

– Нет, Джемма. Времени сколько угодно.

– Ну хоть так! Мне еще надо убедить Алехандро. Мы встречаемся почти месяц, но кто знает. Любовь творит чудеса! – Мельком бросаю взгляд на часы на каминной полке за спиной Дерека. – А сейчас мне пора бежать. Арт-директор наверняка будет караулить у самых гримерок – возможность наорать на меня она не упустит.

На этих словах я встаю и быстро натягиваю лиловую куртку из экокожи.

– Прости, Джемма, у этого Алехандро есть титул?

– В каком смысле? – Не нравится мне этот испытующий тон.

– Твоя бабушка оставила тебе наследство только с условием, что ты выйдешь замуж за мужчину благородного происхождения, более того – с титулом.

– Что?! – пораженно восклицаю я.

– А то, что ты можешь выбирать мужа только среди пэров Соединенного Королевства… – Тут Дерек опускает взгляд и продолжает читать текст завещания: – А также Бельгии и Дании. Но не Франции, к тому же это республика.

Дерек, должно быть, сошел с ума. По крайней мере, мне так кажется. Но он выглядит серьезным.

– Выходит, я никогда не получу наследство! И тогда зачем ты меня позвал? Это просто абсурд!

– Мой долг – поставить тебя в известность. И твой отказ – всего лишь вероятность ответа в пятьдесят процентов. Кто знает, ты могла и согласиться.

– Но это смешно! С тем же успехом она могла лишить наследства и меня. Или даже вообще не упоминать. Моя мама не захотела выходить замуж по расчету, и я не собираюсь!

– Бабушка желала тебе другого будущего.

– К дьяволу бабушку и ее зацикленность на аристократии!

Провожая меня до двери, Дерек пытается меня успокоить:

– Завещание остается в силе, пока ты не откажешься официально. Послушай моего совета: обдумай все хорошенько, на свежую голову, завтра или послезавтра…

Рассеянно прощаюсь, думая о бабушке: я просто в ярости, такого розыгрыша точно от нее не ожидала!

Когда я добираюсь до театра, актеры уже заметно нервничают из-за моего опоздания на добрый час. Да, на час, потому что, выйдя из кабинета Дерека, я застряла в метро: поезд остановился в тоннеле между станциями «Эмбанкмент» и «Чаринг-Кросс». Лондон в часы пик никого не щадит.

Пытаюсь проскользнуть в гримерные, но Адриана уже ждет в коридоре, готовясь устроить мне взбучку. Она наш арт-директор, приехала из Милана, и все зовут ее «фальшивой итальянкой»: никакого чувства юмора, никогда не ест и постоянно работает.

– Спасибо, что почтила нас своим присутствием. Ближайшие четверть часа я бы хотела заставить тебя почувствовать всю свою неполноценность и прискорбную некомпетентность, но спектакль вот-вот начнется, а тебе всю труппу гримировать. По-ше-вели-вай-ся. И начни с Анжелики, пока с ней не случилась истерика и она не потеряла голос.

– Извини, Адриана. – Но она уже повернулась ко мне спиной, направляясь к Оливеру, режиссеру.

Актеры в истерике – это да… Я загримировала всех (двадцать три человека!) в рекордное время, за десять секунд до того, как поднялся занавес.

Беру свой портативный набор и перемещаюсь за кулисы, чтобы в случае чего подправить что-то прямо на месте. Вот уже два года как я здесь работаю, и, так как спектакль идет восемь раз в неделю, я этот мюзикл выучила уже наизусть и точно знаю, когда и откуда выходят на сцену актеры. Первый год был просто восторг: мы веселились, прикрывали друг друга и были одной большой командой.

Оливер тогда еще был женат на Медее – примадонне и сопрано мюзикла; Майкл, бешеный шотландец с опасной склонностью к алкоголю, работал арт-директором, а Сара, моя почти что лучшая подруга, – костюмером.

Потом Майкл впал в алкогольную кому, и Адриана заняла его место; Оливер с Медеей развелись, Медея ушла из спектакля, а вместо нее появилась неуравновешенная и чересчур эмоциональная Анжелика. Оливер впал в депрессию, и в довершение всего Сара решила попытать счастья в Бродвее и переехала в Нью-Йорк.

А я осталась здесь чинить костюмы в свободное время и справляться с истеричной примадонной, новым художественным директором-садистом, а также режиссером, подверженным паническим атакам.

Считая, что уже набралась достаточно опыта, хоть и во вторичном производстве, я начала рассылать резюме художественным руководителям основных мюзиклов Вест-Энда: «Мамма Мия!», «Отверженные», «Призрак оперы»…

Ответа я жду до сих пор, но они заверили, что обязательно со мной свяжутся. Не мог же мой ответ на вопрос: «Что вы думаете о стиле Эндрю Ллойда Уэббера?» повлиять на их решение? Я ведь просто уточнила, кто это такой.

С Сарой мы до сих пор на связи, и она обещала дать знать, если в Нью-Йорке подвернется что-то подходящее. Я бы все отдала в обмен на возможность поехать работать в Нью-Йорк. В Лондоне, с этим его туманом, степенностью и монархией, мне тесно. Конечно, Саре проще, она из богатой семьи, и жить на широкую ногу в Америке для них не проблема. А мне и здесь приходится сводить концы с концами.

Я всегда жила с родителями в небольшом домике в Луишеме, одном из юго-восточных боро Лондона [3], который, возможно, обладает не самой лучшей репутацией. Если правду говорят, что все лондонцы терпеть не могут южный берег Темзы, что ж, я живу прямо на крайнем юге. Получив свою первую работу, я все подсчитала, и вышло, что снять жилье поближе к центру все равно никак не получается. Тогда мама с папой договорились с владельцем дома, чтобы он разрешил превратить цокольный этаж в однокомнатную квартирку. Получилось не так и плохо, у меня даже окно есть! Ну ладно, периодически у этого окна засыпает какой-нибудь бездомный и света не так много, но оно же есть.

А Сара жила в потрясающей квартире-студии, настоящей, новенькой, в Фулхэме [4], и я часто оставалась на ночь у нее – во всяком случае, пока она не начала встречаться с Дереком. Да, тем самым Дереком, адвокатом. Они были соседями, он жил на этаж выше и в квартире побольше, поэтому, когда они начали встречаться, Сара перебралась к нему. Тогда я с ним и познакомилась, хотя в то время он был просто помощником в адвокатском бюро отца. Близкими друзьями мы не стали, но, когда Сара уехала в Нью-Йорк, он часто заглядывал в театр, отчасти по привычке, и мы шли выпить по пиву. Даже вместе по воскресеньям ходили на матчи «Арсенала», но потом его приняли в Юридическое общество, и он перестал появляться на трибунах, чтобы его не арестовали во время какой-нибудь потасовки. И только сегодня я узнала, что он еще и адвокат моей бабушки. Мир и впрямь тесен!

Бабушка. Мне постоянно попадается множество любящих бабулечек, которые выгуливают своих внуков, забирают их из школы, покупают им мешки подарков и всякие вредные вкусности. А бабушка Катриона всегда держала меня на расстоянии. Не «бабушка», а «Катриона». Только «Катриона».

Виделись мы редко, а разговаривали и того реже. Мама не заставляла меня с ней встречаться, только если это было необходимо, но бабушка и сама не горела желанием проводить со мной время. Возможно, еще реже она говорила только с одним человеком – моим отцом.

От Катрионы мне приходили конверты – каждый Новый год и на день рождения. Обычно там лежала записка с лаконичным «поздравляю» и чек на пятьдесят фунтов. Она оплатила мне брекеты, и следующие три года я ее ненавидела.

Я была так счастлива, что родители не могли позволить себе сводить меня к дантисту, и кривые зубы меня ничуть не беспокоили, если я и дальше могла жевать жвачку и мармеладных мишек.

И это не все: когда мне исполнилось шесть, Катриона предложила оплатить пансион в одной из, по ее словам, «приличных школ», и там я и училась четыре месяца. А вскоре после Рождества мои родители обнаружили, что школьный совет состоит из консерваторов – сторонников политики Маргарет Тэтчер, так что они забрали меня и отправили в государственную школу, к большому неодобрению бабушки.

Потом я уже виделась с ней, может, раз в год, для «осмотра»: насколько я выросла, здорова ли, хорошо ли учусь в школе. Почти всегда я ее разочаровывала, а стоило мне открыть рот, как она закатывала глаза.

Жила она в одном из тех внушительных особняков недалеко от Гросвенор-сквер. Вернись я туда сейчас, точно бы постучала не в ту дверь. Так случилось и на поминках: я позвонила в точно такой же дом, но улицей раньше. Катриона не была такой уж старой и даже не болела. С ней случился инфаркт, во всяком случае, так сказала прислуга.

Я не плакала. Я очень старалась, знаю, что, когда умирает бабушка, ты должен плакать. Даже попытки думать о чем-то грустном не помогли: я не сумела пролить ни слезинки. А вот мама – да. Она плакала много дней, может быть, потому что знала, что теперь возможности помириться уже не будет. Она еще долго оставалась у гроба, а я сбежала, как только смогла, так как мне надо было успеть в театр к вечернему спектаклю. Опять в театр – как и сегодня.

2

Эшфорд

Ненавижу ездить по городу. Сплошные пробки, а вместо водителей – пираты, игнорирующие правила дорожного движения, и окна открыть нельзя из-за смога. Особенно в час пик.

Я четко сказал Дереку, чтобы назначал встречи на приемлемое время, потому что я поеду из пригорода и не хочу проторчать в машине несколько часов.

Вчера в два часа дня было бы идеально, я в любом случае был в городе из-за заседания палаты лордов, но нет, он назначил встречу с другим клиентом за секунду до моего звонка.

Так что теперь я сижу, застряв в обеденной пробке, и считаю прохожих в ожидании, когда кто-то впереди решит пошевелиться.

Когда я захожу в кабинет, Дерек читает «Таймс».

– Эшфорд! Входи, садись! Я тебя уже заждался.

– Ты шутишь? Я минут сорок двинуться с места не мог! В следующий раз сам приезжай в Денби- холл!

– Кстати о Денби, все в порядке? Как твоя мама?

– Все более-менее, как и прежде. И мама тоже, невыносима, как и всегда.

Дерек с мамой знаком, поэтому не может сдержать смешка:

– Время идет, а она все не меняется!

– Ну да, – соглашаюсь я. – Разве что собирается поехать на пару месяцев в Бат, на межсезонье.

– В Бат? Спа? Чудесно!

– Ну разумеется, нет. Маму никакими угрозами не заставишь поехать в спа, куда сможет попасть кто-то кроме нее. Скажешь тоже! Она остановится в Верхнем Суэйнсвике, в нашем поместье в графстве Сомерсет.

Дерек выглядит озадаченным:

– Поместье в Бате?

– Да, Дерек. Оно примерно в пяти километрах от центра, георгианский особняк, четыре акра парка, помнишь?

Дерек явно в панике и с сосредоточенным видом наклоняется к стопке документов на столе и принимается ее перебирать.

– Как, ты сказал, называется?

– Блич-хаус, – напоминаю ему я. Он сегодня вообще в себе?

– Блич-хаус, Блич-хаус… – повторяет он про себя, точно мантру, а потом через пару минут, читая какой-то документ, хмурится: – Блич-хаус? В Верхнем Суэйнсвике?

– Именно так я и сказал, – подтверждаю я.

– Эшфорд, ты уверен, что твоя мать четко сказала, что поедет в Бат в ваше поместье?

– Иначе и быть не может… – Не понимаю, он будто бредит.

– Дело в том, что я тебя позвал обсудить твое финансовое положение. Когда ты последний раз встречался со своим финансовым консультантом? Давно?

Его тон меня настораживает, настолько, что я уже сам не уверен в том, что говорю.

– Когда я в последний раз общался со Смитом? Полгода назад, когда умер отец. Я собирался встретиться с ним еще через пару месяцев, узнать новости.

Дерек выглядит все более обеспокоенным.

– Через пару месяцев будет уже поздно. Эшфорд, я прекрасно осознаю, что ты поручил управление твоими финансовыми делами мне и Смиту и, таким образом, не должен беспокоиться о них сам, но вынужден просить тебя быть внимательнее на ваших встречах. – Дерек замолкает, но продолжает уже более серьезным тоном: – Мы со Смитом знаем друг друга с Оксфорда и нередко советуемся друг с другом по рабочим вопросам. Он отправил мне отчет, сообщив, что теряет контроль над ситуацией и что у него возникли большие трудности с твоими счетами. Нужно договориться с банком.

– Со счетами что-то не так? О чем ты говоришь? Полгода назад с ними все было в порядке!

– Все изменилось. – Дерек растерянно смотрит на меня. – Ты что, их никогда не проверяешь?!

– Я не проверяю! Я плачу за это Смиту! И плачу тебе за управление моим имуществом, – защищаюсь я. – Смит мне говорит, сколько я могу тратить, а с остальным разбирается сам. Ты можешь сказать, в чем конкретно проблема?

– Видишь ли, когда умер твой отец, герцогом Берлингемом стал ты и ты унаследовал все титулы, собственность и все остальное. При этом акции, в которые твой отец инвестировал практически все состояние, за последние месяцы резко упали, потому что организации, которые их выпустили, прогорели. После этого как твой поверенный я должен был действовать в твоих интересах и в качестве обеспечительных мер предложить банку поместье в Бате как залог по возвращению задолженности.

– Надеюсь, ты шутишь? – неверяще переспрашиваю я.

– К сожалению, нет, счет ушел в минус.

Я смотрю на цифры после значка «минус» со всевозрастающим изумлением.

– Но что случилось с деньгами? Отец же не мог инвестировать все!

– Слишком большие траты идут на налоги, содержание и обслуживание собственности, на оплату консультантов и служащих, не говоря уже о твоем довольно разорительном образе жизни. Банк согласился на выплаты в кредит, но теперь пришло время вернуть задолженность.

– Но речь идет о трех миллионах фунтов стерлингов! – возмущаюсь я.

– Если быть точным, банк требует вернуть пятьсот тысяч фунтов, а остальная сумма – это возможные потери, которые могут возникнуть в результате вероятного неисполнения обязательств по инвестициям, которые сделал твой отец. Банк – не спрашивай меня как, но знай, что это вполне вероятно, – мог узнать о ненадежном положении твоего портфеля ценных бумаг и по этой причине просит немедленно вернуть кредит наличными, угрожая его аннулировать и возбудить судебный иск. Или в качестве альтернативы предоставить соответствующие гарантии.

– Проклятье! – чертыхаюсь я, сдерживаясь, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

– Поэтому, когда ты сказал, что твоя матушка собирается отправиться в Бат, я понял, что вы со Смитом не общались. Среди твоих владений поместье в Бате кажется мне самым удачным вариантом для гарантии банку.

Я дергаюсь вперед, будто спинка кресла раскалилась.

– Но это невозможно! Если мама узнает, что мы на мели, ее хватит инфаркт!

– Тогда Денби-холл, – коротко возражает Дерек.

Мой адвокат сошел с ума, теперь уже никаких сомнений.

– Денби? Наша семья жила там испокон веков! Даже речи быть не может!

– Эшфорд, тебе нужны деньги, и немедленно, – добавляет он. – Советую начать оценивать что-то из недвижимости на продажу, иначе в случае твоей неплатежеспособности банк может дойти до лишения права выкупа, и совершенно законно.

– Дерек, мне нужно подумать.

– Тебе нужно съездить в банк и поговорить с управляющим, – продолжает он.

– Я этим займусь, но ты должен придумать, как все решить, – говорю я и выхожу из кабинета.

Я хотел заехать в клуб, посмотреть, кто там, и узнать последние новости, но желание уже пропало.

Я нищий. Ко мне, двенадцатому герцогу Берлингему, стучатся в дверь кредиторы!

Как я буду смотреть людям в глаза?

Если меня спросят: «Паркер, как дела?» – не отвечу же я: «Великолепно, я разорен!»

Не говоря уже о том, что я не могу позволить себе даже угостить друзей виски. Хорошенькая же будет картина, если мою кредитную карточку вот так при всех разрежут. Нет, это какая-то ошибка! Должно быть решение!

Сильнее положенного жму на газ, чтобы как можно скорее выбраться из Лондона, будто моя проблема связана именно с городом и я хочу поскорее сбежать на пару десятков миль от него.

Вернувшись в Денби-холл, я утыкаюсь в запертые ворота и никак не могу найти слугу, который мне бы их открыл.

Почему этот чертов дом переполнен людьми, но, когда что-то нужно, никого нет? Можно спросить, куда уходят мои деньги, если приходится выходить из машины и самому открывать ворота?

Хорошо, глупый вопрос. Достаточно подъехать к главному входу, и я замечаю, что моя мать устроила общий сбор – от конюхов до горничных, а также повара, водитель и садовник.

– Добрый день, ваша светлость, с возвращением, – приветствует меня Ланс, дворецкий, который занят транспортировкой того, что по виду напоминает всю обстановку восточного крыла целиком.

– Ланс? Можешь объяснить, что здесь происходит? – спрашиваю я, попав в вихрь спешащих, занятых слуг.

– Приказ герцогини.

– Естественно, но зачем? – настаиваю я.

– Для поездки в Бат, – отвечает Ланс, как всегда не вдаваясь в объяснения.

Слышу знакомый цокот каблуков по мраморным ступеням парадного входа.

– Необходимо сделать перестановку всей мебели и сменить интерьер. И здесь и в Бате, – произносит прямо у меня за спиной деспотичный женский голос.

Поворачиваюсь и вижу в дверном проеме свою мать, которая, скрестив руки на груди, вызывающе смотрит на меня.

– И почему же это необходимо? – спрашиваю я.

– Ты – новый герцог Берлингем, и я позаботилась о том, чтобы все обои, а также белье и домашний текстиль заменили: теперь на них должны быть твои инициалы под гербом. Разумеется, изменения коснутся и всего интерьера.

– Я никогда ничего из этого не просил, – возражаю я.

– А я – да. И уже вызвала архитектора: он приедет завтра, и мы вместе начнем разрабатывать план по реконструкции Денби-холла. Затем через пару дней я отправлюсь в Бат, где сделаю то же самое с Блич-хаусом, и…

– Ты не можешь ехать в Бат! – встревоженно перебиваю ее я.

– Что? – Она смотрит на меня так, будто я говорю задом наперед.

– Отмени все, ты не можешь ехать в Бат.

Господи, сделай что-нибудь! Заставь ее остолбенеть, пронзи ее молнией, но помешай ей уехать в Бат!

Она же явно не воспринимает меня всерьез.

– Ничего глупее в жизни не слышала.

Что же мне придумать?

– Ты не можешь! Мы ждем гостей, и мне нужно, чтобы ты осталась здесь и помогла принять их достойным образом.

– Вы с Порцией можете принять их сами, будет просто замечательно…

– Нет! Это о-о-очень важные гости, хозяйкой дома должна быть ты.

– Да кто же это? За эти полгода не было никаких визитов! – с досадой возражает она.

Это больной вопрос, и с каждым днем он огорчает мою мать все сильнее: я уже полгода как стал герцогом, но визитов от знатных гостей мы так и не дождались.

Я пытаюсь потянуть время:

– Я не могу тебе сказать, это секрет.

Мама поднимает глаза к потолку, теряя терпение.

– И когда же они приедут, можно узнать?

– Нет! Это сюрприз! Даже я этого не знаю. Они могут прибыть с минуты на минуту, поэтому ты нужна мне здесь.

Лицо мамы преображается, глаза расширяются, точно ей явилась сама Мадонна.

– Это королева! К нам едет королева! Со всей королевской семьей! И поэтому ты не можешь сказать, да? Это совершенно секретно!

Что я наделал? Но сейчас мне остается только подыграть:

– Э-э… Ну да, но я тебе ничего не говорил.

– Так, слушайте все, остановитесь и занесите все обратно, как было. Нам предстоит спланировать королевский визит. Маргарет, за мной! – кричит моя мать, решительным шагом возвращаясь в свой кабинет. За ней по пятам заходит ее компаньонка вместе со страдающими ожирением корги. Ненавижу этих собак.

Да, у моей матери есть компаньонка, но ей нравится называть ее «личным секретарем», потому что даже у нее есть свои границы и она понимает, что в двадцать первом веке называть ее «компаньонкой» просто смешно.

Все без толку, стоит мне предотвратить одно ее безумство, как ей приходит в голову другое, еще хуже.

Ну я хотя бы помешал ей потратить тысячи фунтов.

Но сейчас меня ждут более срочные проблемы.

Я переворачиваю кабинет отца вверх дном, отчаянно пытаясь найти следы произошедшего и понять, как могла случиться эта катастрофа. Но не нахожу ничего. Совсем ничего. Только бесполезную макулатуру, старые заплесневелые документы, несколько чеков, но ничего полезного. Он тоже всегда полагался на Смита, нашего финансового консультанта, а здесь ничего нет.

Только теперь я понимаю, насколько неправильно было перепоручать другим ведение подобных деликатных дел. Думал, что раз мой отец доверял ему, то и я могу. Как же я ошибался. Нет, теперь все: сам сяду за этот стол, больше ничего о консультантах и слышать не хочу.

И пока я ползаю по полу и роюсь в разбросанных кипах пожелтевших бумаг, у меня за спиной бесшумно появляется Ланс, и я подпрыгиваю.

– Прошу прощения, ваша светлость. Я увидел включенный свет и подумал, что кто-то забыл его выключить, и никак не предполагал, что помешаю вашей работе. Уже два часа ночи.

– Все нормально, Ланс, – говорю я, прислоняясь спиной к стене и опустив локти на колени.

– Если позволите, у вас усталый вид.

– Я так себя и чувствую… Ланс, мой отец никогда не говорил с тобой о своих инвестициях?

– Ваш отец часто делился со мной своими мыслями, но не о финансовых делах. Что-то не так?

– Ничего из того, что стоило бы обсуждать.

– Могу я предложить вам поспать, чтобы восстановить силы? С самого возвращения из Лондона у вас измученный вид.

Я киваю и отпускаю его. Задерживаюсь еще немного, спрашивая себя, как, черт побери, это могло случиться с моим отцом, таким сдержанным, осмотрительным. Как он мог позволить себя надуть с этими несчастными инвестициями?

И оставить меня без гроша в кармане. С матерью, которая постоянно заглядывает через плечо!

Возвращаюсь за письменный стол немного пораскинуть мозгами: мне нужен план «Б».

Я мог бы открыть замки для посещения. От этой мысли может и инфаркт хватить: с самого получения титула семья Паркер всегда гордилась тем, что им не пришлось превращать свои поместья в достопримечательности для толстяков в резиновых сандалиях, как большинству обнищавших дворян, которым приходилось любыми способами собирать деньги на починку крыши или системы отопления.

Прикидываю цифры, чтобы просчитать эту стратегию, но, даже если она сработает, потребуется слишком много времени: банку я должен сумму еще и с процентами, и водить организованные туры по поместьям пришлось бы не меньше шести лет. Слишком долго.

Комкаю исчерканный листок, бросаю через весь кабинет, и он врезается в деревянные резные панели стен.

Тяжелые взгляды предков провожают меня по пути до комнаты через портретную галерею. Все строгие, серьезные и осуждающе смотрят на меня сверху вниз. Знаю, о чем они думают: что я не подхожу на роль герцога Берлингема. И рискую запятнать честь фамилии Паркер.

Надо запомнить и в следующий раз пройти через оружейный зал! Так дольше, но, по крайней мере, не увижу раздраженные лица своих дражайших родственников.

Этой ночью я точно не усну.

3

Джемма

Обожаю устраивать сюрпризы! Что мне нравится в совместной жизни, так это праздники и вечеринки-сюрпризы.

А кому они не нравятся?

А подарки?

А конфеты?

А розы?

Знаю, те, кто по-настоящему любит друг друга, должны радоваться каждый день, а не только в дни рождения, годовщины знакомства и на День святого Валентина, но я верю в счастливый конец, в прекрасного принца и верю в сказку.

Думаю, когда Алехандро увидит меня в кружевном прозрачном белье, то сорвет его зубами.

Мы познакомились в кубинском ресторанчике в районе Камден ровно месяц назад. Он пригласил меня на танец, и мы не расставались до самого закрытия. Им пришлось выставить нас насильно, и мы поехали ко мне домой. Да, в общем, было понятно, что этим закончится: или ко мне, или к нему.

Алехандро из Каракаса, высокий, с длинными темными, вечно растрепанными волосами, с такими же темными проницательными глазами. И я утонула в них, стоило нам выйти на танцпол. А его сильные уверенные руки? Когда он держит меня за талию, я чувствую, будто принадлежу ему. Да, это любовь, я уверена. Просто не может быть ничем другим, раз я так чувствую.

Сегодня на удивление еще и представлений в театре нет, так что я решила устроить Алехандро сюрприз: еду к нему домой, в своем сексуальном белье и плаще. Мы устроимся на кровати и будем есть вкусности, которые я купила в «Фортнум и Мэйсон» [5] (хотя я и не могу их себе позволить, но ради особого случая часть сбережений можно потратить). Потом мы устроим что-то суперромантическое, примем ванну вместе, зажжем вокруг свечи. Правда, если подумать, я даже не знаю, есть ли в его квартире именно ванна… Но и душ сойдет, включим фоном какую-нибудь чувственную музыку.

Алехандро живет в Барнете, рядом с метро: ну хотя бы идти по улице недалеко, а то холодный воздух проникает под плащ, и я уже все себе отморозила.

Из дома, который вроде бы мне и нужен, выходит паренек. Я спрашиваю его, правильный ли это дом. Ладно, признаю, я никогда не была у Алехандро, но как-то раз мы ехали в такси, которое сначала высадило его, а потом довезло меня.

– Простите, Алехандро здесь живет? Высокий такой, темноволосый, с сильным латиноамериканским акцентом?

Парень неуверенно смотрит на меня:

– Не знаю, зовут его Алехандро или нет, но похожий парень живет на четвертом этаже.

Это Алехандро, я уверена.

Поспешно поднимаюсь, рискуя навернуться на ступеньках из-за высоченных каблуков.

Стучу в дверь и, услышав приближающиеся шаги, быстро расстегиваю плащ и как раз в тот момент, когда дверная ручка поворачивается, с гордостью распахиваю полы плаща.

– С нашим днем!

А потом в ужасе запахиваюсь.

– Вы не Алехандро!

Нет, определенно не он. Дверь открыл мужчина лет под шестьдесят, который сейчас ошарашенно на меня смотрит.

– Я, конечно, не Алехандро, но добро пожаловать!

– Прошу прощения, а Алехандро не здесь живет?

Мужчина выглядывает в коридор и кивает в сторону:

– Вон та дверь в глубине, дорогая.

Обнаружив, что на четвертом этаже есть еще три квартиры, я молча благодарю его за подсказку.

– А парень-то счастливчик, – слышу я вслед, пока иду к нужной двери.

Снова громко стучу и думаю, что Алехандро действительно счастливчик.

Он открывает дверь, величественный, полуобнаженный, с капельками воды на коже после душа.

– Джемма?

Сбрасываю плащ на пол:

– Отпразднуем?

Он неуверенно смотрит на меня:

– Э-э… прости, что?

Почему он не рад?

– Так наша годовщина же! Мы познакомились месяц назад! – Я пытаюсь вдохнуть в него свой энтузиазм и делаю шаг внутрь, мимо него, в квартиру.

– Я тебя не ждал.

– Ну конечно! Иначе, прости, но какой же это сюрприз? – говорю я.

Алехандро будто никак не может понять, зачем я пришла.

– Я тебе никогда не давал своего адреса.

– У меня свои источники. А теперь что скажешь, если мы зайдем внутрь и немного расслабимся? Я помогу тебе вытереться…

Я уже собираюсь толкнуть дверь в комнату, но вместо твердого дерева пальцы касаются чего-то горячего и мягкого.

– Кому нужно помочь вытереться? – У чего-то горячего еще и женский голос.

Оборачиваюсь и вижу девушку, судя по чертам лица, тоже латиноамериканку, голую, и с ужасом замечаю, что касаюсь ее груди. Я тут же отдергиваю руку.

– Алехандро! Кто… кто она? – в ужасе спрашиваю я.

– Я Шоана.

– Это Шоана, – эхом откликается он.

– Я поняла, что это Шоана, но что она тут делает, еще и голая?

– Она моя жена, – отвечает он, будто это самое естественное, что может быть.

Мне хочется провалиться сквозь землю: я стою тут в стрингах и подвязках для чулок со своим, как я считала, парнем и его женой.

– Ты не говорил, что женат! – обвиняю его я, подхватывая плащ и прикрываясь.

– Ты никогда и не спрашивала, – и глазом не моргнув отвечает Алехандро.

У меня падает челюсть, и я не знаю, что сказать. Вмешивается разглядывающая меня Шоана:

– Как по мне, она может и остаться, очень миленькая. Мне нравится.

Алехандро, похоже, идея нравится.

– Да, можешь присоединиться к нам, если хочешь, раз уж ты здесь…

– А-а, какая гадость! – восклицаю я, как можно скорее застегивая пуговицы до самой шеи. – Алехандро, ты мерзавец! – только это я и успеваю сказать, а потом бегу вниз по лестницам, торопясь поскорее оставить позади эту леденящую душу сцену.

Вот тебе и с праздником, Джемма! Нравится делать сюрпризы? Так мне и надо!

Холод поднимается по ногам, а я чувствую себя полной дурой. Скрючиваюсь, забившись на первое свободное место в метро, и пытаюсь натянуть пониже подол плаща, прикрыть кружево подвязок.

Мне кажется, что меня все разглядывают и что все люди вокруг могут видеть мое белье под плащом. Как же мне себя жалко!

Пока я радостно готовилась к сюрпризу, думая о страстной ночи, которую мы проведем, Алехандро разучивал Камасутру с Шоаной!

Захожу в дом и яростно топаю по ступенькам, пока не добираюсь до квартиры родителей.

– Я просто тупица! – заявляю я без приветствий, плюхнувшись на одну из разбросанных по ковру подушек.

Из кухни выглядывает мама:

– Что ты сказала, золотце?

– Что я полная дура, – бормочу я.

– Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты излучаешь негативные вибрации на закате. Уже почти пора медитировать!

У меня по щекам начинают катиться крупные слезы.

– А позже помедитировать нельзя?

– Могу синхронизироваться с часовым поясом Азорских островов. Но почему ты плачешь?

– Алехандро женат! – Мои рыдания становятся все более отчаянными.

– Женат?

– Я поехала к нему домой, хотела сделать сюрприз, сегодня месяц, как мы встречаемся, и обнаружила его в постели с другой! И это была его жена! – Мама наконец выходит из кухни обнять меня, но я отшатываюсь: – Мама! Прошу тебя, оденься! Мне на сегодня голых людей уже хватило!

Кроме цветного шарфа в длинных каштановых волосах с несколькими седеющими прядками на ней ничего нет. Примечание: мои родители – нудисты, или сторонники натуризма [6], как они себя называют.

Сейчас можно было бы рассказать о родителях подробнее, но у меня просто нет сил.

– Кстати, мам, а мне можешь что-нибудь одолжить? – Я расстегиваю несколько пуговиц, показать, что на мне тоже больше ничего не надето.

Мама выходит и вскоре возвращается из комнаты с двумя расшитыми платьями-балахонами. Я надеваю кислотно-зеленый, сильно пахнущий пачули.

Мама садится рядом в позу лотоса.

– А теперь напомни мне, Алехандро – это…

– Танцор сальсы.

– Разве его зовут не Роберто? – озадаченно уточняет мама.

– Вовсе нет. Роберто танцевал меренге [7].

– Меренге? Я была уверена, что это был Фернандо…

– Нет, мама. Фернандо танцевал пасодобль [8] на празднике в канун Рождества.

– Они все будто на одно лицо… Ну что ж! Это все возраст, – пожимает плечами мама, явно смирившись. – Итак, Алехандро женат?

– Вот… – Я не знаю, что еще сказать, но потом взрываюсь: – Да что со мной не так? Я мужчин что, сама отпугиваю?

– Джемма, ты идеальна! – говорит мой отец, только что вернувшийся с радио. – Я еще с лестницы слышал, как ты кричишь, – поясняет он и подходит поцеловать маму. – Что случилось?

– Алехандро женат, – серьезным тоном сообщает она.

– Разве его звали не Роберто? – удивляется папа.

– Нет, тот ей изменил с фигуристкой.

– Фигуристкой? Разве это не с ней ты застукала Фернандо?

– Нет, Фернандо завел интрижку с собственной сестрой, – поправляет его мама.

Папа хлопает себя ладонью по лбу:

– Точно, как я мог забыть!

– Не важно, кто или как. Всегда одно и то же: сохранить отношения я не могу, мне всегда изменяют с кем-то еще!

Мама заплетает мне волосы в косу, как делает всегда, когда хочет поговорить о каких-то важных жизненных вопросах.

– Ну, Джемма, сначала тебе стоило бы задуматься, можно ли назвать отношениями десятидневное знакомство.

– Мы знакомы месяц! – поправляю ее я. – И потом, вы с папой тоже поженились, еще толком не зная друг друга, – добавляю обвинительным тоном.

– Тогда было другое время, мы были духовными партнерами и сразу это почувствовали.

Ее замечания на меня не действуют.

– Мы с Алехандро тоже могли бы быть духовными партнерами! Вот только у него есть жена! И она предложила устроить тройничок! – возмущаюсь я.

Но мама с папой только заговорщицки переглядываются.

– Вы это чего? – Досаду в голосе скрыть не удается.

– Джемма, – пытается объяснить мама, – ты слишком зациклена на материальном обладании. Ты воспринимаешь любовь и отношения как физические ограничения своего спутника.

Я смотрю на них, запутавшись еще больше.

– Да, Джемма, – вставляет папа, – твоя мама хочет сказать, что в семидесятых годах любовь была свободной. У тебя могло быть даже пять или шесть партнеров.

– Групповая любовь, – продолжает она.

Папа ей улыбается:

– Телесное наслаждение может подарить кто угодно, но только твоя мать дарит мне наслаждение духовное…

– А мне – твой отец. Моногамия в твоем понимании полна ограничений.

– Бога ради! Прошу, нет! – Я пытаюсь избавиться от мысленной картинки своих двадцатилетних родителей, участвующих в оргии в семидесятых годах.

– Карли, возможно, нам всем надо чуточку успокоиться.

– Ты прав, Ванс, пойду поставлю чайник.

Отец ставит в проигрыватель диск Imagine Джона Леннона, а мама уже возвращается с кухни с подносом и тремя чашками исходящего паром чая.

Но только я делаю глоток, как тут же выплевываю его обратно.

– Джемма, милая, ошпаришься! Немного терпения, – укоряет меня отец.

– Мама, ты что туда положила? Свою специальную настойку, что ли?

Она пожимает плечами и делает знак рукой, почти соединив большой и указательный пальцы:

– Совсем чуточку…

– Мама! Что-то успокаивающее значит, что ромашки было бы более чем достаточно!

– Ты так хорошо спала в детстве!

Я люблю своих родителей, но их нужно принимать в маленьких дозах. Поднимаюсь с пола: лучше вернусь к себе, в свою каморку.

– Ты куда?

– К себе вниз. У меня болит голова. Приму душ и лягу спать.

– Но я приготовила хумус на ужин!

– Заманчиво, но нет, спасибо.

Бабушка Катриона хотела вырастить маму как девушку из высшего общества, чтобы она вышла замуж за дворянина. Да и вся семья моей матери, богатая, но без титула, надеялась подняться по ступенькам социальной лестницы, и бабушка Катриона всегда принимала эту тему близко к сердцу.

Как только мама стала совершеннолетней, ей выбрали жениха из аристократии, но свадьба не состоялась, так как, пока моя мама гостила в Саутгемптоне у подруги, она сбежала на концерт и там познакомилась с моим отцом. Они поженились и вернулись в Лондон, прямо под разгневанные очи моих бабушки и дедушки. Для тех, кто уже больше века производил оружие и осуществлял военные поставки, пацифистские убеждения дочери и к тому же свадьба с парнем-хиппи с волосами до бедер стали настоящей трагедией. Моя мама моментально стала парией в обществе. Какое-то время они с папой жили в кибуце Вади Ара [9], затем в коммуне на Гоа и, только когда моя мама забеременела, вернулись в Англию.

Папа работает диджеем на независимой радиостанции, где играют рок, носит обычно джинсы-клеш, а длинные волосы с проседью собирает в хвостик. Мама делает расслабляющий массаж для восстановления баланса чакр и готовит натуральные лекарства из трав, которые выращивает на балконе. Оба настоящие хиппи, воспитывали меня в абсолютной свободе и никогда не ругали, потому что в принципе против выговоров. Иногда я задаюсь вопросом, как вообще дожила до двадцати пяти лет.

Если на то пошло, родители были уверены, что родится мальчик, поэтому решили назвать меня Джими, как Джими Хендрикса [10]. А потом оказалось, что родилась девочка, и из Джими я стала Джеммой.

И когда я говорю «хиппи», то подразумеваю все вышеперечисленное: в нашем доме расслабляются всем известным способом, их машина – веселый фургончик дынного цвета, сами они нудисты, и я постоянно ездила на нудистские пляжи и в кемпинги. У них нет телевизора, они веганы, экологи, борцы за права животных и антимонархисты. Я говорю «они», потому что прелесть родителей-хиппи в том, что у меня всегда была свобода выбора. Когда в четырнадцать лет я попала на концерт Backstreet Boys, после него решила поесть в «Макдоналдсе» – и в итоге объявила о своей вечной любви к говядине и сыру.

К сожалению, в вопросе моногамии и измен – по крайней мере, физических – на поддержку родителей я рассчитывать не могу, учитывая их участие в сексуальной революции.

Почти полчаса проведя в душе, прислонившись к стене и подставив лицо шумным струям (которые превращаются в кипяток, если жилец с первого этажа нажимает на слив в туалете, или в ледяную воду, если туалет посетил жилец со второго этажа), я наконец заставляю себя дойти до кровати, надеясь похоронить воспоминания об этом дне под покровом простыней.

И едва не пропускаю сообщение.

Оно от Дерека.

«Ты сказала мне разобраться с вопросом о твоем наследстве. Кажется, я нашел выход. Обсудим завтра за ужином в «Бернерс» в восемь вечера».

4

Эшфорд

Как и предполагал, ночью я глаз не сомкнул. Уже перебрал все варианты, как можно было решить вопрос и найти деньги, и заглянул в лицо отчаянию, дойдя до того, что подумывал превратить Денби-холл в бордель, как Том Круз в «Рискованном бизнесе».

В пять утра я сдался и окончательно встал.

Включаю телефон и вижу сообщение от Дерека.

Там, на экране, – ответ на мои молитвы.

«Ты сказал мне разобраться с долгами твоего отца. Кажется, я нашел выход. Поговорим завтра за ужином в «Бернерс» в восемь».

Если придется вернуться в Лондон, так тому и быть. Это большая жертва, но в этот раз я ее принесу с радостью.

И сразу будто все напряженные мышцы разом расслабляются: я падаю в кровать и на сей раз глубоко засыпаю.

Будит меня Ланс – по настоянию моей матери.

Уже за полдень, а по ее мнению, просто недопустимо валяться в кровати, когда с минуты на минуту может нагрянуть с визитом королевская семья.

Когда-нибудь я наберусь смелости и признаюсь ей, что никакая королевская семья к нам не едет. Но не сегодня.

Встаю, и сейчас во мне бурлит энергия, которой я не ощущал со дня финала по поло в прошлом году.

Надеваю кашемировый свитер, рваные джинсы и подхватываю теннисную ракетку.

Да, сегодня на улице градусов десять, но внутри меня будто ядерный реактор, поэтому я выхожу немного размяться на корт.

Что мне больше всего нравится в Денби-холле, так это открытые пространства: вид с любого места уникален, и, откуда бы ты ни смотрел, кажется, что он постоянно меняется. Снаружи земли поместья обрамляет что-то вроде лабиринта, ведущего гостей по разным садам, разделенным по темам и зонам.

Денби-холл – поместье с особняком девятнадцатого века, который перестраивался и расширялся на протяжении многих лет различными герцогами Берлингемами без какого-либо общего плана. Именно это придает ему характер и уникальность по сравнению с классическими английскими особняками, выстроенными сперва на чертежных досках. Теннисный корт занимает один из внутренних двориков и с трех сторон закрыт каменными стенами, увитыми красным плющом. Четвертая сторона, открытая, выходит на озеро. А на первом этаже усадьбы есть галерея, которая служит трибуной.

Признаюсь, соблазн попасть мячиком в мать, когда она появляется в галерее, всегда велик. Рано или поздно я ему поддамся.

Мама как боль в животе: прекрасна, когда уходит.

Мой отец был великим человеком и сдерживал ее, как мог, целых сорок лет, после чего решил переложить задачу на меня. А я сейчас, в свои тридцать с небольшим, думаю, не податься ли в бега.

Мама помешана на контроле, и стоит ли говорить, что сперва она контролировала отца, теперь сосредоточила всю энергию на мне.

Да, ей ведь не хватило быть герцогиней половину своей жизни, теперь она всеми возможными способами играет роль герцогини-матери.

И пока я не женюсь, главной женщиной рода Берлингемов будет она.

Так что передо мной стоит выбор: либо на всю жизнь оставить все обязанности матери, либо заменить ее женой, которая и станет новой герцогиней.

А мама, в свою очередь, может одобрить только два типа женщин в качестве подобной кандидатуры.

Тип первый: робкая, покорная и бесхарактерная, еще лучше – немая, которая не будет мешать ей и дальше все контролировать.

Тип второй: сообщница. Кто-то, настолько похожий на нее, чтобы они могли взять меня в клещи, одна слева, другая справа, и заставить выполнять их желания. По сути, осада.

Вот уже почти десять лет, как я выскальзываю из рук дебютанток, точно кусок мыла, и уворачиваюсь от баронесс и графинь, которые, включая меня в свои семейные планы, даже не особенно это скрывают. Поскольку за все время мне еще не сумели надеть петлю на шею, я могу собой гордиться.

Вы бы видели, что происходит на каждом мероприятии: бесконечная вереница дочерей, племянниц, кузин, сестер, с которыми, по мнению матери, я не могу не познакомиться.

Конечно, если бы я действительно остался без гроша, как сутки назад пророчил мне Дерек, ни один отец не отдал бы мне свою дочь в жены.

Да, единственный плюс банкротства в том, что оно очень эффективно бы сдерживало этих охотниц за мужьями.

Одно можно сказать наверняка: как только Дерек расскажет, как планирует вернуть мое состояние, я отправлю маму в Бат и не хочу ее ни видеть, ни слышать ближайшие полгода.

Не поймите меня неправильно, я ее люблю, но кто же это все выдержит – уж точно не я, никакого терпения не хватит.

Я не привык жить с семьей.

Вокруг всегда были няни и гувернантки, и стоило только вырасти первому зубу, как меня отправили в интернат, а вышел я оттуда уже совершеннолетним.

Дома я бывал на Рождество, приезжал на весенние и летние каникулы, и обычно, кроме меня и родителей, там собиралось еще много людей.

Можете представить, как странно я себя чувствую, просыпаясь каждый день и постоянно натыкаясь на свою мать. Я не со зла – просто не привык.

Кроме того, она вбила себе в голову, что должна превратить меня в идеального герцога Берлингема, поэтому ее вмешательство в мою жизнь переходит всякие границы.

И сейчас она тоже стоит там, под арочными сводами галереи, наблюдает за мной и на глаз снимает мерки. Должно быть, прикидывает, позировать мне для официального портрета сидя или стоя.

Когда начинают падать первые капли дождя, ударом ракетки я собираю раскатившиеся теннисные мячики и направляюсь в свои покои.

Я чувствую себя в отличной форме и готовлюсь к вечеру так, словно меня будут награждать.

Когда я приезжаю в «Бернерс», Дерек уже сидит за столом и ждет.

– Эшфорд, с приездом! Ты точен как часы.

– Иначе и быть не могло. Знаешь, после твоих новостей вчера я глаз ночью не сомкнул. Поспешить сюда со всех ног – самое меньшее, что я мог сделать, хотя и…

– Хотя и… – хмурится Дерек.

– Хотя и нахожу твой выбор несколько необычным. Одним словом, я бы приехал в твой офис на встречу, ну или ладно, на обед. Но чтобы на ужин?

– Да, ты прав. За ужином для деловых разговоров встречаются нечасто, но так и дело у нас необычное.

– Я понял, понял, – перебиваю его я. – Ты узнал, что у моего отца был счет в офшорной зоне, – добавляю шепотом.

– Офшорной зоне? Что? Нет! То есть в смысле, а он у него был? – изумленно спрашивает Дерек.

– Черт побери, откуда мне знать! Адвокат же ты!

– Нет, никаких офшорных счетов нет, во всяком случае, мне о них неизвестно.

Я пожимаю плечами:

– Ну, я думал… ты же сказал о необычном деле!

Дерек кивает:

– Да, дело, скажем так, нетипичное, и обсудить его я хотел вот так, в неформальной обстановке.

Подходит официантка, и Дерек замолкает.

– Вот и я. Немного опоздала, но все же добралась, – извиняется она, запыхавшись.

Я решаю не терять времени и сразу сделать заказ:

– Да, мы уже заждались. В любом случае я возьму шатобриан, спаржу на гриле и пюре с трюфелем.

Она растерянно смотрит на меня, приподняв бровь.

– Что тебе непонятно? – спрашиваю я.

Дерек напротив меня тихонько кашляет.

– Все, – сухо отвечает она.

Я окидываю ее недоверчивым взглядом: кеды с блестками, обтягивающие легинсы из искусственной кожи, обтягивающий леопардовый свитер и яркий макияж. К обстановке не подходит никак, но кто знает, может, это ее первый рабочий день.

– Что ж, ничего сложного тут нет. Шатобриан – это бифштекс из говяжьей вырезки. Со спаржей, думаю, проблем не будет, а пюре с трюфелем – это просто пюре с трюфельным маслом.

Ее реакция повергает меня в шок. Она закрывает один глаз, вытягивает руку, остановившись в паре сантиметров от моего лица, и загибает все пальцы, кроме среднего.

– Оставлю так – вид явно лучше.

Дерек поднимается и берет официантку за плечи.

– Джемма, успокойся. Не хочешь присесть? Не делай так, мы же не на стадионе.

– Дерек, ты что творишь? – оторопело спрашиваю я.

– Джемма не официантка. Произошло недопонимание.

Я чувствую себя сбитым с толку.

– Прости, если она не официантка, то что она здесь делает?

– Что я тут делаю? – нахально вмешивается она. – Он же меня сюда и пригласил! Но могу спросить то же самое про тебя.

– Да, Эшфорд. Джемма – моя клиентка. Точнее, ее бабушка была моей клиенткой, но технически эта роль перешла к ней.

– И она будет ужинать с нами? – спрашиваю я.

– Да, и если мы хотим что-то заказать, вот идет официант. Настоящий.

– Хорошо бы, – отрезаю я. – Я возьму…

– Он возьмет шатобриан со спаржей на гриле и пюре с трюфелем. Это говяжья вырезка, спаржа просто спаржа, а пюре приправлено трюфельным маслом, – зло передразнивает меня Джемма.

– А ты далеко пойдешь, – рассерженно шиплю я.

– Мне морского окуня на гриле, – смущенно бормочет Дерек.

– У вас есть жареные крылышки? – спрашивает новая гостья, листая меню.

– Если синьора желает курицу, у нас есть великолепный coq au vin [11].

Она морщит лоб, а я едва сдерживаю смех. Я более чем уверен, что в подобном месте она в жизни не была.

– Можно узнать, что здесь смешного? – моргнув, спрашивает Джемма.

Я только пожимаю плечами.

Она решает не обращать на меня внимания и снова поворачивается к официанту:

– То, что вы назвали, коко-что-то-там, отлично подойдет. С картофелем фри.

Когда официант уходит, за столом воцаряется тишина, пока Дерек не решается разбить лед:

– Джемма работает гримершей в театре. В мюзикле.

– Очаровательно, – ровным тоном замечаю я.

– Она была лучшей подругой моей бывшей девушки, помнишь, той, которая переехала в Нью-Йорк?

– Не очень, – кратко отвечаю я.

– А ты прямо душа компании, Эшфорд! – саркастично замечает Джемма.

– А ты – образец воспитания. Ноги обычно ставят на пол, а не на сиденье, – неодобрительно покосившись на нее, возражаю я.

– Не ноги, а ногу. Мне так удобно.

– Пожалуйста, перестаньте ребячиться, – укоряет нас Дерек.

Я начинаю терять терпение:

– Дерек, не хочешь объяснить, почему мы собрались за ужином поговорить о моих делах, а я оказываюсь за одним столом с Тарзаном?

Но Джемма уступать не собирается:

– Нет, Дерек, о моих делах. И почему я оказываюсь за столом с Адольфом Гитлером?

Мы все сидим, напряженно опираясь о стол, и отодвигаемся, только когда официанты приносят и расставляют блюда.

Дерек медленно кромсает своего окуня на кусочки.

– Я сейчас вам все расскажу, но сначала дослушайте, не перебивайте.

Мы с Джеммой замолкаем, обратившись в слух.

– Как я упоминал, Джемма – внучка одной моей покойной клиентки. А Эшфорд – не только мой старый друг, но и сын покойного Генри Паркера, тоже клиента моего отца. У вас обоих ситуации крайне сложные, и, боюсь, если только не случится чуда – а чудеса в юридической сфере случаются крайне редко, – решения у них нет.

В голове звучит тревожный звоночек: какого черта тогда он написал в сообщении, что нашел решение, если это не так?

– Джемма теоретически может получить весьма значительное наследство: семья ее бабушки занималась производством оружия и играла не последнюю роль в военной промышленности, однако для получения наследства есть условие. У Эшфорда же ситуация обратная: он законный наследник своего отца, который сделал несколько неосторожных вложений, потерял основную часть капитала, а теперь Эшфорд должен выплачивать долги. Ситуация такая: если Джемма не выйдет замуж, то никогда не получит наследство; а если Эшфорд не поправит свое финансовое положение, на его имущество наложат арест, что определенно не пойдет на пользу его титулу. Мое предложение, как я вас и предупредил, нестандартное: Джемма должна выйти замуж за человека с дворянским титулом, чтобы получить наследство. Джемма, у тебя есть жених?

– Нет, со вчерашнего дня уже нет, – бормочет она.

После такого вступления Дерека у меня по спине пробежали мурашки.

– А вчера, Джемма, – продолжает Дерек, – ты была помолвлена с мужчиной с дворянским титулом?

– Он танцор сальсы.

– Отлично. Джемма не получит и пенни из наследства, потому что у нее нет супруга-аристократа. А ты, Эшфорд, официально после смерти отца стал герцогом Берлингемом. Вместе с тем, как мы выяснили вчера после финансового анализа, значительная часть твоего имущества находится под угрозой. Подтверждаешь?

Голова становится тяжелой.

– Подтверждаю.

– И ты подтверждаешь также, что за последние двадцать четыре часа не нашел денег, чтобы возместить долг банку?

– Не нашел, – раздраженно отвечаю я.

– И даже не думал о том, чтобы продать одно из твоих владений?

– Определенно нет. Маму тут же хватит удар, если она узнает.

– И ты также подтверждаешь, что, кроме тебя, никто не знает о твоем финансовом положении?

– Да, еще десять минут назад никто не знал, пока ты, Дерек, не выболтал все ей, – замечаю я, раздраженно кивнув на Джемму.

– Если так хочется попридираться, то и мое положение теперь не секрет! – возмущается она.

– Сейчас это второстепенный вопрос. В свете того, о чем я вам сказал, если Джемма выйдет замуж за тебя, Эшфорд, то получит наследство, а ты благодаря какой-то его части сможешь вернуть долги банку и восстановить свое положение. Ты останешься герцогом, сохранишь всю свою собственность, и никто ничего не узнает. А ты, Джемма, получишь то, что полагается тебе по завещанию, и сможешь больше никогда в жизни не работать.

И, хотя я считаю Джемму настоящей сумасшедшей, она выглядит столь же потрясенной, как и я, и мы одновременно разражаемся протестами:

– Погоди-ка! Вчера я просила тебя найти решение, а не мужа!

– Одно другому не мешает, Джемма, – кратко отзывается Дерек.

– Ты же не можешь считать, что единственный способ выплатить долги – это жениться на незнакомке ради денег!

– Конечно, Эшфорд, ты можешь попробовать сыграть в лотерею, если в самом деле считаешь, что там тебе больше повезет. – Друг и со мной миндальничать не собирается.

– Я верю в любовь, настоящую, с первого взгляда, верю в биение сердца, в бабочек в животе, в прекрасного принца, наконец! Ты не можешь положить передо мной чек, завещание и сказать: выйди замуж и станешь миллионершей!

– Миллиардершей, – поправляет ее Дерек.

– Я чувствую себя выставленной на продажу, на аукцион, – бормочет она.

Дерек пожимает плечами:

– Не я поставил тебя в такое положение, а твоя бабушка.

– Какая милая у тебя семья, – не могу сдержаться я.

– Кто бы говорил! – взрывается в ответ Джемма. – Человек, которого отец оставил без штанов!

– Туше.

Ситуация выглядит такой парадоксальной, что можно только посмеяться. Но Дерек сохраняет все то же бесстрастное выражение лица.

– Я считаю, вам нужно все обдумать.

– Дерек, представим самый абсурдный вариант, допустим, я соглашусь: ты ее видел? Ты представляешь ее в роли герцогини?

– А почему нет? – пожимает плечами Дерек.

Джемме обдумывать тоже ничего не хочется.

– Нет, Дерек, представим самый абсурдный вариант, допустим, это я соглашусь: ты хоть раз видел, чтобы принцесса спасала прекрасного принца и платила за него долги? Нет! И потом, прости, но кто от этого выигрывает? Я выйду за него замуж, получу свои – свои! – деньги, которые потом уйдут в оплату его долгов?

– Джемма, как-нибудь, когда захочешь, я сделаю тебе полную опись твоего наследства. Долги Эшфорда – капля в море того, что ты получишь!

За столом снова воцаряется тишина. Каждый погружен в свои мысли, и только Дерек поглядывает на нас в ожидании ответа.

– Это просто смешно, – бормочу я.

– Абсурд, – вторит мне Джемма.

– Не нужно было мне приезжать, – говорю я и поднимаюсь из-за стола.

5

Джемма

Я? Замуж за него?

Я хочу, чтобы в моей жизни была страсть, а не расчет и выгода. Мне хочется тепла объятий, мурашек от поцелуя!

А с этим Эшфордом все явно мимо. Весь такой собранный, в безупречной рубашке, с туго завязанным на шее галстуком, сидит степенно, как требует этикет. Нет уж, спасибо.

И вообще, мне нравятся мужчины с латинским типом внешности: темноволосые, загорелые, с темными глазами, которые так и излучают тестостерон. А с его каштановыми волосами и зелеными глазами что прикажете делать?

Не понимаю, какого дьявола Дереку вообще пришло в голову нечто подобное.

И потом, какой отвратительный характер! Обращается со всеми как со слугами. Если это не высокомерие, то тогда и не знаю, что это слово означает. Будь ты хоть герцогом, но нельзя обращаться со всеми так, будто они хуже тебя. И хотя я ниже его по социальному статусу, но таковой себя не ощущаю.

Не знаю, злюсь я или больше расстроена. Когда вчера я прочитала сообщение от Дерека, то всерьез поверила, что он придумал, как обойти условие со свадьбой, а вместо этого мне пришлось столкнуться с разочарованием. Никакого решения у Дерека не было, кроме как мне выйти замуж за Эшфорда, что означает, что я никогда не получу ни пенни.

Я не корыстный человек и не считаю, что в деньгах счастье, и даже никогда не предполагала, что могу стать богатой, но теперь не перестаю думать только об этом. С наследством бабушки я могла бы снять прекрасную квартиру в центре, загородный домик для родителей, с фермой и кучей животных, купить себе шикарную машину, может, даже «порше» (интересно, делают ли их розовыми?). Можно было бы выбрать платья от известных брендов, как те, что я вижу в «Космополитене», никаких больше блошиных рынков и секонд-хенда!

И потом, я могла бы вместе с остальными болельщиками ездить за «Арсеналом» во все их поездки каждое воскресенье!

И поехать отдыхать на Карибы! Да куда угодно, поехать отдыхать, и все.

Это всегда было моей мечтой, и сейчас, когда я так близка к ней, взять и отказаться – просто мука.

Если бы я приняла предложение Дерека, то стала бы просто куском мяса в мясной лавке.

Я хочу видеть рядом мужчину, который меня обожает, хочу быть светом его очей, а не занозой в одном месте. Да, потому что именно так я себя и чувствую с Эшфордом: бесполезной, нежеланной, лишней и раздражающей. А мечтаю я о человеке, для которого стану необходима как воздух.

Я хочу, чтобы он был как Ретт, который спасает Скарлетт О’Хару от опасности; как Джек, который тонет, чтобы спасти Розу; как Ромео, который принимает яд ради Джульетты. Я хочу сказки! Всегда о ней мечтала и не перестану в нее верить, пока наконец не получу.

Мои родители бросили вызов своим семьям ради того, чтобы быть вместе, и тридцать лет спустя они любят друг друга, как и в первый день.

А Эшфорду не нужно восхищаться женщиной – очевидно же, что он восхищается самим собой, и этого ему хватает с лихвой. Ему нужна красивая статуэтка, чтобы выставлять напоказ, манекен, который можно возить повсюду с собой. Может, он и прав: на роль герцогини я не подхожу, во мне слишком много от человека, я слишком многого хочу и не готова брать на себя роль фарфоровой куклы.

За завтраком, жуя гречневые хлебцы, которые приготовила мама, думаю, не рассказать ли обо всем этом родителям, вот бы они посмеялись.

Уже половина второго, так что я нехотя снимаю пижаму, одеваюсь и иду в театр кошмаров.

Сегодня перед дневным спектаклем назначено общее собрание.

Надеюсь, там нам скажут, что со следующего года мы поставим более веселый мюзикл с новыми костюмами, и я смогу придумать новый грим, поярче. То, что мы ставим сейчас – история семьи, разлученной во время эпидемии испанки, – убивает меня изнутри, и идет мюзикл слишком давно. Постоянно задаюсь вопросом, почему зрители вообще приходят его смотреть. Положа руку на сердце очереди у касс нет, и причина очевидна. Мюзиклы должны веселить, а не вгонять в тоску.

Для разнообразия я приезжаю почти вовремя, точнее, опаздывая не так сильно, как обычно, – но вина не совсем моя: я стараюсь изо всех сил, но метро с автобусами никак не могут договориться!

Адриана при виде меня закатывает глаза, поэтому я поспешно сажусь и вжимаюсь в стул в надежде спрятаться от ее взгляда.

Оливер со своим обычным флегматичным видом объявляет, что придумал идею для нового спектакля: последние часы Рут Эллис, последней женщины, получившей смертный приговор в Англии в 1955 году. Суть спектакля в том, что главная героиня рассказывает историю своей жизни, находясь уже в камере. И все это с минимальными декорациями и почти без костюмов.

У меня возникает желание высказаться.

– Рут Эллис прожила достаточно насыщенную жизнь. Она была моделью, танцовщицей в ночных клубах, оказалось, что еще и в борделе, потом у нее было два мужа, куча любовников и она управляла клубом… На мой взгляд, из подобной жизни можно сделать прекрасный спектакль, динамичный и захватывающий. Создадим на сцене Лондон начала пятидесятых годов с ритмичной музыкой, которая запомнится и застрянет в голове!

Идея меня воодушевляет, и я думаю, что над таким спектаклем трудилась бы с большей мотивацией.

Но Оливер, похоже, моего мнения не разделяет.

– Я хочу сосредоточиться на внутренней драме.

После этих слов я замолкаю. Не будет никаких красивых декораций, классных мелодий, вообще ничего не будет.

Причина: ему вдруг захотелось заняться современным искусством.

Продюсер: предыдущий отказался, так что этот спектакль будет самодельным, и ставить его будут Оливер вместе с Адрианой.

Театр: тот же, но с более высокой арендной платой.

Бюджет: мизерный.

После завершения собрания я набираюсь храбрости и иду к Адриане задать несколько вопросов, но она смотрит на меня отсутствующим взглядом.

– Адриана, так как ты художественный директор и раз мы начинаем готовиться к новому спектаклю, я бы хотела спросить, каким ты видишь грим и костюмы, чтобы подготовить предложения.

– Ты о чем?

– О том, что мне делать: о гриме актеров и костюмах.

– Костюмы будут самые простые, а грим не понадобится. Лицо без макияжа гораздо сильнее передает внутренние муки персонажей.

– В таком случае… прости, но раз нет ни макияжа, ни костюмов… Мне что делать?

Адриана барабанит пальцами по дверному косяку:

– Мы обсуждали это с Оливером, твои услуги больше не требуются. Считай, что ты свободна.

– Но… ты увольняешь меня вот так, ни с того ни с сего?

Адриана смотрит на меня с каменным лицом, без единой эмоции.

– Нет, «ни с того ни с сего» значило бы уволить тебя без причин. А причины я тебе назвала. – После чего она скрывается в гримерной, закрыв дверь у меня перед носом.

Я не верю своим ушам, и мозг отказывается обрабатывать только что полученную информацию, поэтому я бегу к Оливеру.

– Адриана меня уволила! – налетаю я на него без какого-либо вступления. – Она сказала, что вы это обсуждали и я вам больше не нужна!

Оливер кивает, тряхнув немытой гривой волос.

– Да, ну слушай, ты не должна злиться. Это вопрос бюджета, мы должны были урезать лишние траты…

– Лишние? Ты сейчас мне говоришь, что я лишняя?

– Джемма, в новом спектакле твоя работа не так необходима, ты должна это признать.

Высказав все, что думаю, я все равно не смогла бы его задеть так, как хотела, поэтому разворачиваюсь и иду к выходу и оборачиваюсь только у дверей:

– Знаете, что я вам скажу? Старый мюзикл был ужасен, а этот будет еще хуже. Вы смываете свой последний шанс в унитаз. Рано или поздно кто-то возьмет эту вашу идею, но реализует ее лучше! Вы из тех, кто только «хочет, но не может», и мне даже не нужно желать вам провала, потому что я и так знаю, что произойдет! Когда в последний раз на спектакль приходило больше пятнадцати человек, исключая родственников? Вы меня увольняете? Отлично! С удовольствием ухожу с этих похорон!

А потом я оказываюсь одна на тротуаре, вне себя от ярости, под дождем, без работы. И без зонтика.

6

Эшфорд

Вторую ночь подряд я лежу на кровати без сна и смотрю в темноту.

Ничего унизительнее банкротства со мной просто не могло произойти: это одна из причин, по которой меня могут исключить из палаты лордов и я стану посмешищем всего парламента, еще и титул могу потерять.

Тут все просто: дворянский титул – это честь, а не платить долги бесчестно, и твое слово уже ничего не стоит.

Ночью накануне я был всего лишь обеспокоен новостями о банкротстве, но в этот раз могу сказать, что определенно зол на Дерека. Он не нашел никакого решения, даже не пытался! Выудил откуда-то из своих клиентов эту чокнутую, чья ситуация хуже моей, притащил ее на ужин, посмотреть, что из этого выйдет.

Мужчина плюс женщина, долги плюс наследство – равно свадьба. Бинго! И стоило учиться в Оксфорде, чтобы стать настолько посредственным юристом. Можно было просто посмотреть «Перри Мейсона» [12], и то бы лучше получилось!

Как он мог даже подумать о том, чтобы заставить меня жениться на той девчонке!

Эта Джемма меня просто потрясла. Не будем вспоминать о ее манерах – мне казалось, я сижу за столом с дальнобойщиком, при всем уважении к их профессии.

Но как же внешний вид? Тридцать лет я прожил в счастливой уверенности, что женщины о своей внешности заботятся, но Джемме удалось ее пошатнуть. Этот клоунский макияж, несочетающийся наряд, слишком провокационный даже для танцовщицы в ночном клубе, эти длинные, ниже талии волосы, наполовину розовые… Неудачная версия певицы из Spice Girls.

А Spice Girls олицетворяют всю безвкусицу девяностых годов. Вы можете представить себе, что кто-то из участниц группы становится герцогиней?

Нет. Убедившись, что Дерек фигурально бродит в потемках, я должен взять ситуацию в свои руки.

Перед завтраком я надеваю один из лучших костюмов от портного, решив, что сегодня объеду все банки, где счета ушли в минус, и разберусь с ситуацией.

И именно в тот момент, когда я завязываю узел галстука, слышу настойчивый стук в дверь: это Ланс.

– Ваша светлость, прошу простить за беспокойство, но ваше присутствие требуется внизу.

– Спущусь через десять минут. Уверен, какой бы предлог ни выдумала моя мать, это может подождать.

– Герцогиня отправилась в ателье гобеленов и внутренней отделки, а у входа ждут двое посетителей, они приехали именно к вам.

Фыркаю, застегивая запонку:

– Какая морока! Раз уж они столь нелюбезно явились без приглашения и даже предупреждения, подождут столько, сколько потребуется.

– Они сказали, что представляют Королевский банк.

Эти слова звучат для меня точно сигнал воздушной тревоги.

Бросаю запонки на кровать и выбегаю из комнаты, сбив по дороге самого Ланса.

При виде двух серьезных банковских служащих, которые стоят у подножия лестницы каждый с черным блестящим дипломатом в руке, у меня перехватывает дыхание.

– Господа, добро пожаловать в Денби-холл. Вы из Королевского банка?

Они обмениваются взглядами, а затем один из них щелкает замком и извлекает из портфеля лист бумаги.

– Да, герцог Берлингем, мы представляем юридический отдел. Банк направил вашему консультанту и адвокату множество уведомлений, призывая как можно скорее погасить задолженность. Вам об этом сообщили?

– Мы это обсуждали, – признаю я, стараясь не сообщать ничего конкретного, чтобы не слишком их беспокоить.

– Хорошо, в таком случае вам также должно быть известно, что, так как ответа с планом по возвращению средств получено не было, мы вынуждены перейти к более решительным действиям. Прошу. – Тот, что повыше, протягивает мне бумагу.

Я скорее смотрю на нее, чем читаю, потому что охватившая меня паника мешает воспринимать слова.

Но представитель банка не собирается ждать моей реакции и объявляет о неизбежном:

– Это последнее уведомление, в котором банк извещает вас, что подает судебный иск. Если ответа не последует, банк будет вынужден начать процедуру взыскания причитающейся задолженности до получения исполнительного приговора от суда по данному вопросу.

– Взыскание долгов? Вы имеете в виду… – Спазм стискивает горло, и продолжить не получается.

– Путем наложения ареста на имущество.

– Что? Нет! Так нельзя! – Я не знаю, как возразить, как помешать.

– Вы сможете высказать свои возражения судье, когда он вас вызовет. Но мой вам совет: воспользуйтесь последней возможностью и погасите долги. Арест имущества вряд ли благоприятно скажется на вашей репутации.

– Послушайте. Я знаю, что после смерти моего отца ситуация ухудшилась, я сегодня сам собирался к вам в банк, поговорить о положении дел. Давайте сядем и все обсудим и найдем решение. Я герцог Берлингем, среди моих владений, безусловно…

– Владений, которые, по данным Королевского банка, находятся в большой опасности, – с энтузиазмом гробовщика вмешивается высокий и худощавый сотрудник банка.

В конце подъездной дорожки я вижу легкое облачко пыли из-под колес маминой машины. Еще чуть-чуть – и в одной комнате окажутся моя мать и сотрудники банка, которые говорят об аресте имущества.

– Сорок восемь часов. Дайте мне двое суток, и вы получите деньги с процентами. Остановите ход дела! Я даю вам слово, что вы получите все до последнего фунта.

– Сорок восемь часов – довольно мало для той суммы, о которой мы говорим.

Думай, Эшфорд, и побыстрее.

– Я собираюсь жениться, – вдруг слышу я собственный голос. – Моя невеста очень богатая женщина. Я гарантирую вам правдивость своих слов.

Сотрудники банка переглядываются, красноречиво приподняв брови.

– Банк отнесся к делу крайне серьезно, подумайте над тем, что мы вам сообщили. Ситуация весьма непростая. Ни одной из сторон не нужно, чтобы ее освещали в СМИ. И вам, я полагаю, прежде всего.

Гробовщики прощаются и собираются уходить, как входит моя мать.

– Эшфорд, ты не хочешь мне сказать, кто эти люди? – изумленно спрашивает она.

Я отвожу ее в сторону, чтобы служащие нас не услышали.

– Я вызвал сотрудников безопасности для проверки. Для будущего визита в Денби-холл потребуется установить наблюдение, – говорю я, подчеркнув слово «визит».

– Королевского визита, – уточняет она с сияющими глазами, будто так событие стало еще более осязаемым и возможным.

– Именно, и эти два джентльмена в костюмах с портфелями – представители компании, я показывал им поместье, чтобы они могли продумать, как обеспечить безопасность.

– О, Эшфорд, великолепное решение! А я думала, тебе это неинтересно.

– Я шутил, мама. Ты никогда не понимаешь, шучу я или говорю всерьез.

Стоит заметить, и слава богу.

Моя мать уходит в оранжерею, а я со смесью облегчения и ужаса наблюдаю, как удаляется по дорожке машина банкиров. По-кошачьи неслышно ко мне подходит Ланс.

– Ее светлость герцогиня не должна узнать об этом, не так ли?

– Ты унесешь тайну с собой в могилу, Ланс.

– Я так и подумал.

Удивленный и раздосадованный сам на себя, я достаю мобильный телефон и собираюсь звонить Дереку.

7

Джемма

В офисе Дерека царит благоговейная тишина. Мы с Эшфордом сидим друг напротив друга, а Дерек – во главе длинного отполированного стола, на другом конце – его секретарша.

– Джемма Пирс после свадьбы с присутствующим здесь Эшфордом Паркером, двенадцатым герцогом Берлингемом, получает доступ к наследству, оставленному ее бабушкой Катрионой. Наследство включает в себя: поместье…

Да, я старалась внимательно слушать, но не получается. Дерек читает опись имущества строчку за строчкой, папку из восьмидесяти девяти страниц с кучей цифр и таких слов, как «усадьба», «парк», «дом», «Моне», «яхта», «ценные бумаги», «акции»… и я уже ничего не понимаю.

Тем более когда он протягивает мне лист бумаги с банковскими выписками, плотно заполненный неразборчивыми строками цифр.

Когда Дерек замечает, что я остекленевшим взглядом морской рыбки смотрю на стопку бумаги, он берет блокнот, пишет на нем крупно цифры и протягивает мне.

– Ладно, Джемма, поскольку ты явно не в состоянии воспринимать то, что я говорю, вот все, что тебе нужно знать: это сумма, которая завтра появится на счету, открытом на твое имя.

Я круглыми глазами смотрю на цифру: никогда в жизни не видела таких чисел! Похоже на международный номер телефона. Мы с Эшфордом недоверчиво склоняемся над столом.

Увидев его растерянное выражение, я хватаю листок и прижимаю к груди:

– Руки прочь, это мое! Ты получишь деньги, только когда – и если – я так скажу, – угрожаю я с собственническим видом.

– Если бы не я, эти деньги тебе бы только снились!

Дерек вырывает у меня листок, комкает в шарик и раздраженно выкидывает.

– Продолжаем. Эшфорд Паркер, герцог Берлингем, благодаря браку, заключенному с присутствующей здесь Джеммой Пирс, получает согласованную сумму для выплаты накопленного перед банками долга, не меньше той, которая позволит ему вернуть полное право владения над своей собственностью.

Дерек по очереди смотрит на нас, проверить, все ли нам понятно.

– И остается только один вопрос, – начинает Эшфорд с этим его высокомерным выражением. – Супружеская жизнь. Мы здесь вчетвером, и только мы четверо знаем, что это брак по расчету, поэтому после подписания документов в мэрии я посчитал бы целесообразным продолжить жить так, как и до этого.

– Согласна. Лучше, чтобы никто ничего не знал, – эхом вторю я.

Дерек нервно откашливается.

– Ну, Эшфорд, ну хотя бы Порции ты должен что-то сказать?

– При чем здесь Порция?

– А кто такая Порция? – с любопытством спрашиваю я.

– Нельзя ли оставить Порцию в покое? Не нужно, чтобы она о чем-либо знала!

– Ладно, – сдается Дерек, поднимая руки. – Я только думал, что…

– Ты ошибался, и это часто происходит в последнее время! – огрызается Эшфорд.

– В любом случае меня устраивает делать вид, что ничего не произошло, – говорю я. – Представляешь, если мои родители узнают, что я вышла замуж ради денег? Эта новость их убьет!

– А моя мать? Если она увидит Джемму, уедет в изгнание в колонии!

– У нас больше нет колоний, – замечает Дерек.

– В мире моей матери есть.

Дерек переводит тему, сосредоточившись на плюсах ситуации:

– Выше нос, друзья! К завтрашнему дню все ваши проблемы решатся! Джемма, тебе больше не придется искать работу во второсортных театрах. А ты, Эшфорд, вернешься в общество с высоко поднятой головой.

Эшфорд смотрит мне прямо в глаза:

– И рассчитываю после завтрашнего дня никогда тебя больше не видеть.

В моем ответном взгляде ненависти не меньше:

– Можешь не сомневаться.

Как одеваются на фальшивую свадьбу? Ну, то есть свадьба настоящая, но причина-то нет. Я не люблю Эшфорда, он не любит меня, и жить вместе мы совсем не собираемся.

Так что из присутствующих будем только мы с Эшфордом, Дерек и чиновник, все пройдет в безликом зале и займет не больше пятнадцати минут, так что никаких нарядов не нужно, обычная одежда и никаких намеков на «новобрачную».

Когда я подхожу к мэрии, Эшфорд с заскучавшим видом уже меряет шагами ступеньки, а Дерек поодаль говорит по телефону.

– А ты не торопилась! – приветствует меня Эшфорд, любезен, как всегда.

– Пришлось подождать, пока мои уйдут, чтобы ничего не объяснять.

– Это твоя проблема, и причину я знать не хотел – лишь указал на нее.

Его слова вызывают во мне чистую ярость и желание ответить ему в том же духе.

– Так или иначе, опоздала я или нет, разницы никакой. Я передумала. Может, мне и придется вкалывать в худших театрах Лондона и в будущем меня ждут только латиноамериканские танцоры и пицца навынос в моем подвальчике, но у меня никогда не было денег, я к этому привыкла и не боюсь так прожить всю жизнь. Ночью я все обдумала и решила, что хочу выйти замуж по любви. Тебе придется одолжить денег у кого-нибудь другого. А я вообще могу жить так, будто никакого наследства бабушки никогда и не существовало.

Высокомерие на его лице сменяется чистым ужасом.

Он хватает ртом воздух, хочет что-то сказать, но не выходит. Господи, спасибо тебе за это зрелище. Впервые за все время этот заносчивый сноб-аристократ потерял дар речи.

– Видишь, Эшфорд, я тебе показала, что не всегда последнее слово остается за тобой. И, так как после этой церемонии я тебя больше никогда не увижу, я доставила себе это удовольствие. Кстати, я все еще согласна выйти за тебя замуж, так что пойдем покончим с этим – и до нескорого свидания.

Эшфорд хватает меня за локоть и тащит ко входу.

– Ты знаешь, кто ты?! Причина нервного срыва!

– Дорогой мой, будь нежнее, мы же собираемся пожениться! – подкалываю его я. – Любовь моя-а-а!

– Не говори так больше, у меня мурашки по коже.

Мы отдаем копии своих паспортов и другие документы и заполняем все бюрократические формуляры для свадьбы. Служащая мэрии при этом смотрит на нас квадратными глазами: мы, наверное, самая странная пара новобрачных. Мрачные, кислые, говорим отстраненно и вырываем друг у друга ручку, точно дети в начальной школе.

– Вы женитесь? – уточняет служащая.

– А вам как кажется? – язвительно отзывается Эшфорд.

– Я лишь хотела убедиться…

Скупым жестом Эшфорд передает ей подписанные документы:

– Теперь убедились?

– Джемма Пирс и Эшфорд Паркер. Герцог Берлингем! Ух ты, и вправду вы! Синьорина, вам встретился прекрасный принц! – восклицает женщина.

– Да, прекрасный. Как айсберг в океане.

Женщина, явно растерянная, перестает задавать вопросы и выдает нам номерок.

– Проходите в очередь, вас вызовут.

Очередь перед нами кажется бесконечной, так что мы молча встаем в хвост.

– Я стою в очереди, точно в миграционном центре. Как же низко я пал, – бормочет стоящий рядом Эшфорд.

– Что касается тебя, подтверждаю. А я тут внизу была всегда, поэтому разницы не замечаю, кроме твоего назойливого присутствия.

Он фыркает, а потом отворачивается в другую сторону.

Проходит добрый час, убийственная пытка для меня – присесть негде, и туфли на каблуках не снимешь, а еще и Эшфорд все это время молчит! Дерек как вошел в кабинет к прокурору, так оттуда и не вышел, поэтому убить время за беседой мне не с кем. Я отхожу от Эшфорда и иду играть в машинки с малышом четырех лет, чья мама стоит в очереди впереди нас. Она была только рада отдать мне сыночка на время, так что я наконец снимаю туфли и сажусь на пол рядом с ним. Мы притворяемся, что я работаю в автосервисе, а он должен припарковать машины. Проблема возникает, когда Келиб решает, что блестящая туфля Эшфорда – это «лежачий полицейский» и все машинки должны через нее проехать.

На первом же разе Эшфорд подпрыгивает как ужаленный.

– Да что с тобой такое? Это же просто детская машинка, а не бензопила!

– Если ты деградировала до ступени детского сада, то хотя бы меня в это не втягивай.

– Тебе стоит задуматься, раз я после часа в твоем обществе предпочитаю компанию четырехлетнего ребенка, – замечаю я.

Он пожимает плечами, сдерживая смешок.

– Тут не о чем задумываться – я прекрасно понимаю, почему тебе комфортно общаться с ребенком четырех лет.

Мама Келиба поднимает своего сына, и они исчезают в одной из комнат, после чего металлический голос объявляет наш номер.

Я поднимаюсь с пола, а Эшфорд тем временем уже широким шагом идет к двери; так что мне приходится догонять его как есть, босиком, и так я и появляюсь перед чиновником, который оформит наш брак. Я и не замечала, насколько Эшфорд высокий. Пусть я сейчас без каблуков, но он действительно очень высокий. И оттого, что из-за его спины ничего не видно, чувствую я себя необъяснимо неловко.

Дерек протягивает чиновнику папку со всеми нашими документами.

– А второй свидетель? – спрашивает чиновник, не поднимая взгляда от бумаг.

Дерек только закатывает глаза, утомленно фыркнув.

– Одного не хватит, нужны двое, – уточняет служащий.

Дерек пытается выиграть время:

– Я знаю. Моя ассистентка запаздывает, но должна прибыть с минуты на минуту…

– Я не могу вас ждать целый день! – раздраженно замечает чиновник. – У нас есть Клэр, наша сотрудница. Парочки нередко заявляются сюда, даже правила не прочитав. И в таких случаях помогает кто-то из сотрудников.

Дерек выбегает из кабинета и возвращается с Клэр, секретаршей, которая выдавала нам формы на заполнение.

За четверть часа чиновник зачитывает нам наши права, спрашивает Эшфорда, согласен ли он (его ответное «да» радостным не назовешь), потом спрашивает меня (на мгновение мне очень хочется ошарашить жениха и сказать «нет»), потом мы расписываемся в журнале регистрации, нас объявляют мужем и женой, после чего выставляют вон.

И все закончилось. Я замужем.

И Я БОГАТА!

8

Эшфорд

Я не настолько убогий человек, чтобы спокойно принять деньги от женщины без угрызений совести. Пока Джемма подписывала все те чеки, мне хотелось вырыть себе могилу прямо в полу банка. Однако необходимо также и уметь мыслить рационально: технически это было простой сделкой. Я ей, скажем так, одолжил свой титул, чтобы она получила наследство, поэтому эти деньги я могу считать своим вознаграждением.

Именно так я и думал до вчерашнего дня, когда вернулся домой с легким сердцем, вновь примирившись сам с собой и с банками.

Утром же я ощущаю настоящую эйфорию. Прежде всего я заверил маму, что о королевском визите меня предупредят не меньше чем за неделю, поэтому она может спокойно ехать в Бат, как и собиралась. Так что примерно через четыре часа нас будут разделять сто шестьдесят километров любви и нежности.

Кроме того, я вдруг понял кое-что, и это кое-что звучит как полная победа.

До начала всей этой истории на меня охотились все дебютантки Хартфордшира. И хотел я того или нет, какой-нибудь из них удалось бы меня на себе женить, пусть и с помощью хлороформа, окажись это необходимым. И я был бы вынужден вести такую же жизнь, как и мои родители.

А теперь все. По закону я уже женат, хоть и по факту свободен, но теперь никто не сможет заявлять на меня права.

Не думал, что я когда-нибудь произнесу эти слова, но благодаря браку я стал свободным человеком.

У моей матери характер обременительный, это правда, но он – ничто по сравнению с герцогиней-женой, больше герцогиней, чем женой. Если я чего и не хочу, так это видеть рядом перфоратор в платье от Шанель, который будет говорить мне, куда идти, что делать, как делать – целый день, даже днями напролет.

Я не преувеличиваю, эти герцогини-графини-баронессы все такие. Принцесс из сказок, которые собирают цветочки и поют, не существует. Вместо них есть кучка сварливых скандалисток, всегда готовых посоревноваться с такими же курицами, как и они: кто элегантнее одет, чей праздник больше всех удался, кто лучше танцует, кто стройнее…

Меня настолько переполняет энергия, что я поднялся на рассвете, успел объехать все поместье верхом и, возвращаясь, уже предвкушаю настоящее пиршество на завтрак, которое специально попросил приготовить. Вот только, входя в двери, я слышу, как женский голос громко на что-то жалуется.

Голос моей матери.

В лучшем случае она обнаружила, что в погребе закончились бутылки шато-лафита 1986 года и королевскую семью будет нечем угощать.

В худшем же масштабы очередной катастрофы могут быть неизмеримы.

Я нахожу ее вместе с Маргарет в кабинете, в окружении корги и в сильнейшем волнении.

Мама меряет шагами кабинет, сжимая платок в одной руке и газету в другой.

Господи, прошу тебя, надеюсь, она не узнала, что королева навестила поместье одной из ее давних соперниц!

– Это навсегда разрушит мою репутацию! Подобные мероприятия планируются заранее, тщательно, а не просто так! В какое положение это меня ставит? А всю семью? Мы даже ничего не знаем! – в отчаянии восклицает она.

Маргарет пытается подать мне знак, чтобы я успел исчезнуть, пока моя мать стоит ко мне спиной, но она оказывается быстрее и резко оборачивается, лишая меня шанса.

– Мой непутевый сын! Как ты мог так со мной поступить! Втоптать в грязь доброе имя Паркеров!

Я потрясенно смотрю на нее, ничего не понимая:

– Мама? О чем ты говоришь?

– А, ты решил прикинуться дурачком? Я тоже утром не знала, что сказать лорду Фэйрфексу и леди Уэстбридж, когда они позвонили мне с поздравлениями! А потом я открываю газету, – говорит она, протягивая мне фрагмент страницы, – и вижу это!

Прочитав первые строки, я бледнею. Там статья, в которой четко и ясно говорится, что я, Эшфорд Паркер, двенадцатый граф Берлингем, вчера взял в жены загадочную и никому не известную Джемму Пирс.

– Мой сын, наследник вековой династии, тайно женится в мэрии! На мисс Никто, Джемме Пис!

– Пирс, – поправляет ее Маргарет.

– Да какая разница! – Моя мать вне себя. – Ты отдаешь себе отчет? Как будто ты цыган! Берешь, едешь в Лондон, женишься непонятно на ком и ничего не говоришь! Я только не могу понять, если бы я не прочитала об этом в газете, когда бы ты сам рассказал?

– Я… – Ответ простой: никогда.

– О, я знала, что тут что-то не так! За три дня ты ездил в Лондон три раза! Что случилось? Какая-то легкомысленная девчонка вскружила тебе голову?

– Ты меня за дурака держишь? – Не знаю, что сказать, ничего подобного я не планировал. Пока что мой единственный план «Б» – дать ей покипеть и успокоиться.

– Так что, она беременна? – Останавливаться в своем расследовании мама не собирается.

– Нет, мама. Не говори глупостей. Давай ты успокоишься и пойдешь собираться в Бат.

– Как ты можешь рассчитывать, что я успокоюсь! Твоя свадьба должна была стать событием первостепенной важности! Ты должен был жениться на девушке из хорошей семьи, известной в нашем окружении, которая была бы готова стать герцогиней. Это было бы торжественное мероприятие, достойное твоего титула и статуса…

– Мама, послушай, статус всегда волновал тебя больше всего, и все эти помпезные роскошные церемонии всегда существовали только в твоей голове, поэтому я умываю руки!

– А как же Порция? – добавляет она.

– При чем тут Порция! – взрываюсь я.

– Она бы стала идеальной герцогиней.

– Для кого-то другого – возможно, – возражаю я.

– То есть ты хочешь сказать, что для тебя идеальная герцогиня как раз вот эта Джемма.

– Она-то уж точно не имеет ничего общего с теми раскрашенными манекенами, которых ты мне подсовываешь на каждом приеме, а они потом осыпают меня подхалимажем и лестью, уверенные, что это правильная стратегия и я тут же сделаю им предложение!

– По крайней мере, я знаю, кто они и откуда, знакома с их родителями и знаю, что они уважаемые люди! – восклицает она.

– Раз ты незнакома с родителями Джеммы, это не значит, что они неуважаемые люди!

Я вдруг ловлю себя на том, что защищаю Джемму, но вы же знаете, как говорят: враг твоего врага – твой друг.

– Так вот оно что: ты потерял голову от любви и женился. Что ж, теперь, раз у тебя есть жена, можешь мне объяснить, что нам делать?

– В каком смысле, мама?

– У меня есть друзья, знакомые, представители высшего сословия, как и мы, которые будут приезжать сюда день за днем, рассчитывая увидеть твою герцогиню. Что прикажешь мне делать? Как работает этот твой трюк с внезапной женитьбой?

Никак он не работает. Не работает, потому что в моем плане никакого «после» не было.

В моем плане не было и любопытных проныр, которые тут же помчались докладывать новость в газеты.

Выхожу из кабинета, и тут в кармане вибрирует телефон: звонит Дерек.

Я даже не даю ему времени поздороваться:

– А теперь объясни, какого дьявола произошло! Святой боже, эта новость во всех газетах!

– Утечка информации. Сотрудница паспортного отдела обо всем рассказала. Позвонила в какую-то бульварную газетенку и сказала, что была свидетельницей и у нее есть копии документов, подтверждающие заключение брака.

– Буду у тебя через час, – говорю я и сбрасываю звонок, не прощаясь.

9

Джемма

Мои родители совершают искупительный обряд, вознося молитвы богине Парвати, защитнице супружеских союзов.

Я сижу, скрестив ноги, с завязанными глазами: в правой руке у меня свеча, а в левой перо. Родители кружат вокруг под ритм бубна, который задает отец, а мама тем временем зажигает ароматические палочки.

Они заставили меня принять очищающую ванну – точнее, душ – с эфирными маслами, чтобы начать новую жизнь в качестве жены, и теперь я пахну как хвойный лес.

Родители восприняли новость хорошо. Они довольны, что я нашла своего духовного спутника, пусть он и лорд.

Все это застало меня врасплох: я спала себе спокойненько, и тут они ворвались ко мне в квартирку. Мама вышла за авокадо в магазинчик напротив дома, и продавец газет поздравил ее с моим замужеством, помахав у нее перед носом статьей, где было опубликовано свидетельство о браке с нашими с Эшфордом подписями.

Не важно, что их реакция была положительной. Теперь, зная, что я вышла замуж, они думают, что у меня появился готовый к употреблению муж и что я перееду из своего дома в любовное гнездышко. В этом вся проблема, так как эта история вообще не должна была выплыть наружу, поэтому я и не подготовилась. Посмотрим… Я могла бы переехать в один из домов бабушки или снять умопомрачительный пентхаус с видом на Гайд-парк и сделать вид, что мой любимый муж ездит по заграничным командировкам. Лорды же этим занимаются, нет?

Как только я чувствую вибрацию телефона и читаю сообщение от Дерека, который зовет меня в офис, тут же хватаюсь за этот предлог и бегу из дома от всех этих свечей и благовоний, как от стихийного бедствия.

В офисе, к моему большому разочарованию, я сталкиваюсь с Эшфордом, а сам Дерек выглядит довольно смущенным.

– Прошу прощения у вас обоих за случившееся, утечка информации в газеты нарушила часть соглашения.

– Что это за запах? – спрашивает Эшфорд, принюхиваясь.

– Ароматические масла, – сухо отвечаю я. – Дерек, продолжай, не терпится услышать все твои извинения до последнего слова.

– Сотрудница, которая была свидетельницей, побежала в газеты. Судя по всему, у нее маниакальное пристрастие к светской хронике, и когда она столкнулась с герцогом Берлингемом, который подписывал бумаги для тайной свадьбы, то не поверила своим глазам.

– Дерек, из-за этой «утечки информации» мою мать сегодня можно было запихивать в смирительную рубашку. Не говоря уже обо всех тех людях, которые позвонили мне с поздравлениями и спрашивали о подробностях – а их я совсем не хочу раскрывать.

– Могу представить, – сухо замечает Дерек.

– А нам никто не звонил, – замечаю я.

– На мой взгляд, это очевидно, – все тем же напыщенным тоном произносит Эшфорд. Высокомерный сноб.

– Вопрос вот в чем, – перебивает нас Дерек. – Развод не обсуждается. Учитывая сумму, которую она тебе дала, у Джеммы есть права, поэтому при разводе она может попросить всю сумму назад с процентами, и немедленно. Тебе пришлось бы заложить одно из своих поместий, но я бы сказал, что это не вариант. Что касается тебя, Джемма, то, разведись ты в течение суток после свадьбы, сделавшей тебя миллиардершей, – и любой судья усмотрит в этом достаточное основание для обвинений в мошенничестве.

– Ну все, когда он начинает так тарахтеть, значит, скоро выдаст одну из своих гениальных идей, – бормочет себе под нос Эшфорд.

– Извини, что ты сказал? – уязвленно переспрашивает Дерек.

– Ничего, продолжай, – пожимает плечами Эшфорд.

– Вам остается только сделать хорошую мину при плохой игре.

Мы с Эшфордом скептически смотрим на него.

– То есть?

– То есть, раз твои родители, Джемма, ожидают, что ты переедешь к мужу, и раз все вокруг тебя, Эшфорд, жаждут познакомиться с твоей женой, единственное решение – притвориться, что вы пара, и жить как пара. По крайней мере, пока не пройдет достаточно времени, после чего вы сможете спокойно развестись. Скажем, год – и тогда благодаря доходу с земель ты сможешь возместить Джемме всю сумму.

Мы оба теряем дар речи. Напряжение в комнате становится практически осязаемым.

– Ну же, Эшфорд, у тебя громадное поместье! Там можно днями даже не сталкиваться друг с другом.

– Об этом не может быть и речи! В свой дом я ее не пущу!

– О, прекрасно, в таком случае вы обоснуетесь у Джеммы, в ее однокомнатной квартирке на цокольном этаже.

– Я с ним жить не хочу! – Потом, обращаясь к Дереку, тихо добавляю: – У меня пик половой зрелости, я не собираюсь на год уходить в монастырь!

– И я тоже, – вмешивается Эшфорд, шагнув вперед. – У меня есть своя частная жизнь, и я хочу, чтобы она таковой и осталась.

– Не делай из мухи слона! Если я не ошибаюсь, твои родители жили в разных покоях весь свой брак, ты должен быть экспертом в этом вопросе! И это ненадолго. Никто не станет возмущаться, если после скоропалительной женитьбы во время совместной жизни вы поймете, что не созданы друг для друга, и разведетесь. А пока постарайтесь соблюдать приличия, так ты сохранишь лицо!

Несколько минут мы размышляем, затем Эшфорд объявляет:

– Это выполнимо, но у меня есть условия.

– И у меня, – поспешно вставляю я.

– Отдельные комнаты, – объявляет он.

– Я не буду сообщать тебе, что делаю и куда иду.

– На официальных мероприятиях ты моя жена, в остальное время у тебя своя жизнь, у меня своя.

– У меня должно быть право встречаться с другими мужчинами, – продолжаю я.

– Хорошо, но не в моем поместье. Там много слуг, и я не хочу сплетен.

– Не хочу никак пересекаться с твоей матерью, той, которой не помешала бы смирительная рубашка.

– Моя мать уже собирается в Бат, ты ее даже не увидишь – а если нам повезет, то после сегодняшнего нервного срыва она останется там так надолго, что встретимся мы не скоро.

– В таком случае договорились, – объявляет Дерек. – С этого момента живете в Денби-холле, у каждого своя жизнь, но на официальных мероприятиях будете вести себя как муж и жена. – Потом он окидывает нас удовлетворенным взглядом. – И на этот раз мы отлично справились.

10

Эшфорд

Меня загнали в угол. Все мои планы пошли прахом.

Пока Джемма забирается в машину, готовясь ехать в Денби, я с трудом сдерживаю гнев.

Я отвез ее домой, там она покидала в спортивную сумку свои вещи, бросила сумку в салон, а сама уселась на пассажирское сиденье рядом со мной, вся в облаке благовоний, точно мы в курильне опиума в Шанхае.

– Ты далеко живешь? – тут же спрашивает она.

– Зависит от того, что ты подразумеваешь под «далеко».

– Ну не знаю, далеко. Обычное далеко.

– Далеко относительного чего? – не сдаюсь я.

– Ты не можешь просто взять и ответить на вопрос? Обязательно устраивать из всего судебный процесс?

Я пропускаю подколку мимо ушей, но потом, повернувшись к ней, вздрагиваю от ужаса:

– Эй, убери ноги с приборной панели, ты ее испортишь!

– Подумаешь, машина-то старая.

Вздор!

– Она старинная! А не старая.

Джемма пожимает плечами:

– Как скажешь.

– Не как скажу, так и есть – и точка! Это «ягуар», родстер тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. И это не простые слова, у него есть сертификат.

– Почему не купишь себе новый? – нахально спрашивает она.

– Потому что мне нравится этот.

Но она и не собирается успокаиваться:

– Сколько не хватает?

– Ты будешь всю дорогу болтать?

– Как тут включается радио?

– Ничего не трогай, я сам включу, – говорю я, отодвигая ее руку, опасно близко подобравшуюся к кнопкам.

Точно как с ребенком, стоит включить музыку – и Джемма затихает на сиденье словно загипнотизированная.

Разве она не понимает, что я даже смотреть на нее не могу? Хоть бы она стала невидимой.

Уже подъезжая к поместью, я чувствую себя обязанным немного ее подготовить. Она же никогда не была в подобных местах – и чтобы это понять, никакой Нобелевской премии не нужно.

– Послушай, Джемма, мы почти приехали, поэтому я должен тебе сообщить, что, во‐первых, Денби-холл – историческое поместье нашей семьи с главным домом и парком. Считая сторожей, садовников, домашних служащих и поваров, там работают двадцать человек. Это означает, что мы никогда не останемся в одиночестве: повсюду будут глаза и уши, поэтому постарайся следить за языком, чтобы не наболтать лишнего. Ты никогда не будешь ни в чем нуждаться, тебя все будут уважать и выполнять все поручения, и ты сможешь вести более чем комфортную жизнь – увидишь, жаловаться будет не на что. Я только прошу тебя быть сдержанной, не устраивать сцен, и, хотя мы не сильно ладим, постарайся держать лицо. Не спорь со мной открыто, не пытайся поссориться – это подорвет доверие к нашей легенде. Все сработает, если я буду уважать твое личное пространство, а ты – мое. Надеюсь, ты со мной согласна.

Скрещиваю пальцы, надеясь, что она поняла, что я сказал.

– Да, да, я поняла про слуг и все остальное, но слушай! Я не закатываю сцены, за кого ты меня принимаешь?

Мне не хватает духу ответить.

Но Джемму, похоже, я задел за живое.

– Слушай, раскроем карты: ты мне не нравишься, я не нравлюсь тебе, и, на мой взгляд, я делаю тебе одолжение, поэтому была бы очень рада, если бы ты перестал читать мне проповеди.

Эта война проиграна до ее начала.

Когда мы въезжаем в поместье и едем по подъездной дорожке, Джемма сидит, прижавшись лицом к стеклу:

– Черт возьми, это все твое?

– Да.

– Но сколько же времени нужно, чтобы все обойти?

– Дни.

– Не волнуйся, Эшфорд, если ты так и будешь отвечать по слову в час, мы точно не сможем поссориться.

Получается, тактика такая? Полная немота?

Оставляю ключи от автомобиля Полу, чтобы он завел «ягуар» в гараж, и вижу спешащего к нам Ланса.

– Ваша светлость, с возвращением! Вижу, у вас гостья.

– Поправлю тебя, Ланс, – с самым нахальным выражением, которое в последние дни получается у меня очень естественно, заявляю я. – Это не гостья, она останется здесь жить. Это Джемма Пирс, моя жена.

– Так слухи, что я слышал, правдивы?

– Абсолютно, – дерзко подтверждаю я.

– В таком случае приветствую и герцогиню. – С этими словами он коротко кланяется Джемме.

Она, ничего не поняв, крутит головой, оборачивается.

– Кого? – шепотом уточняет она.

– Тебя, это ты.

– А, поняла, – говорит Джемма, протягивая руку Лансу: – Очень приятно.

Ланс ошеломленно смотрит на нее, потом переводит вопросительный взгляд на меня, пытаясь понять, что же ему делать.

Я едва заметно киваю, так что он пожимает руку Джеммы в ответ.

– Я могу взять ваш багаж, если позволите?

– Я бы предпочла сама, это мои вещи, и я не хочу, чтобы они куда-нибудь делись. Я как-то отдала хостес свою косметичку и больше ее не видела. Не хочу наступать на те же грабли.

– Мы не в аэропорту, Джемма, – замечаю я.

– Без разницы, мои вещи остаются со мной.

Отличное начало…

Нас застает врасплох стук каблуков на верхних ступенях лестницы, и раздается слишком знакомый голос:

– Эшфорд, ты подобрал попутчицу по дороге? Разве ты не знаешь, что они все психопаты с уголовным прошлым? – Моя мать смотрит на нас сверху вниз, точно спустившийся на землю бог.

– Мама! Ты разве не уехала в Бат? – настороженно спрашиваю я.

– Смирительная рубашка, – шепчет Джемма.

Моя мать не торопится отвечать. Спускается к нам и произносит:

– Я подумала, что неразумно оставлять твою жену в поместье в одиночестве перед самым королевским визитом. И решила остаться, чтобы разъяснить ей ее обязанности и задачи. Кстати, когда мы ее ждем? – Она замолкает на какое-то время, затем переводит взгляд на Ланса и указывает на Джемму: – Это новая помощница конюха? Ланс, проводи ее к Джону, так она сразу сможет приступить к работе.

– Мама, позволь представить тебе Джемму, мою жену, – невозмутимо сообщаю я.

Холодная маска матери с идеальным макияжем разлетается вдребезги.

Она только что осознала, что перед ней не помощница конюха, а новая герцогиня Берлингем.

– Привет, – здоровается Джемма.

Моя мама смотрит на нее, побледнев от ужаса, и ничего не говорит. Люди ниже ее по рангу приветствуют ее легким поклоном, а мещане – полным поклоном. Джемма же, с гордо поднятой головой, протягивает ей руку и смело улыбается.

– Эшфорд… – начинает моя мать, не зная, как продолжить.

– Да, мама?

– Предстоит много, очень много работы. – Она едва сдерживается.

– Мама… – Я пытаюсь ее опередить, зная, что одно неверное слово может превратить Джемму в бомбу замедленного действия.

– Более чем очевидно, что она понятия не имеет ни о своих обязанностях, ни о положении нашей семьи, ни о том, как вести себя в обществе – и бог знает, о чем еще. Боюсь, что ты привез ящик Пандоры. Эшфорд, ты сделал очень опасный выбор.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, представьте, что меня здесь нет, – иронизирует Джемма.

– Конечно, – ледяным тоном отвечает моя мать.

– Мама, возможно, это не самый верный подход в данной ситуации.

– Я жду ее в своем кабинете для осмотра. – Сказав это, моя мать разворачивается на каблуках и уходит.

11

Джемма

Я чувствую себя маленькой. Все вокруг просто гигантское. Поместье необъятное, сам особняк громадный, комнаты безразмерные, Эшфорд высокий, а его мать – засранка олимпийского масштаба.

– Добро пожаловать в Денби, Джемма, – объявляет Эшфорд.

– Твоя мать, которая должна быть в смирительной рубашке, в соглашение не входила, – укоряю его я.

– Ты скоро обнаружишь, что моя мать контролю не поддается, к моему разочарованию.

– Но ты ее слышал? Она сказала, что хочет разъяснить мне обязанности! Непохоже, что ей хочется прыгать от радости, и не пытайся убедить меня, что во всем виноват артрит.

Эшфорд фыркает.

– Признаю, спина у нее уже не та, что прежде, но представь, какой это для нее сюрприз!

– Так же как и для меня. Эшфорд, слушай внимательно: меня не надо ничему учить, и тем более я этого не хочу! – возмущаюсь я, скрестив руки на груди.

Эшфорд вновь поднимает бровь в этой своей отвратительной манере.

– По поводу твоих желаний я и не сомневался, что касается необходимости, если позволишь, у меня есть некоторые сомнения.

Ланс, видя, что напряжение между нами только нарастает, считает нужным вмешаться:

– Могу я предложить герцогам, возможно, уставшим с дороги, немного отдохнуть – и, быть может, принять горячую ванну?

Эшфорд шумно вздыхает:

– Спасибо, Ланс.

Ланс кивает и знаком приглашает нас следовать за ним по лестнице.

Ладно, лестницы у меня дома настолько узкие, что ходить по ним можно только по одному, ступеньки там все щербатые, перила шатаются – из четырех столбиков отсутствуют три. Эта же лестница будто из торгового центра: широкие повороты, красный ковер и скульптуры на перилах. По сути, она сама по себе памятник.

– Я позволил себе подготовить хозяйские апартаменты в восточном крыле, – произносит Ланс с ноткой гордости.

Поднявшись на этаж, мы идем по длинному коридору: пол здесь вымощен мрамором в шахматном порядке, с черными и белыми квадратами. По бокам тянутся ряды тяжелых резных дверей. Не могу избавиться от мысли о замке из «Красавицы и чудовища». Смотрю на Эшфорда, который идет на шаг позади меня, мрачный и нелюдимый. Чудовище у нас есть.

Театральным жестом Ланс распахивает одну из дверей и ведет нас в комнату.

– Это апартаменты леди Джеммы.

– Достаточно просто Джеммы, – говорю я, чтобы растопить лед.

Но Ланс не смущается:

– Я вынужден настаивать, леди Джемма.

– Не пытайся подорвать устои, которые старше тебя, – вмешивается Эшфорд до того, как я успеваю возразить. – Никто из домашних слуг не станет звать тебя Джеммой, даже если ты это на стенах напишешь.

Ланс тихонько кашляет, привлекая внимание, и отдергивает тяжелые гардины.

Я стою остолбенев и с открытым ртом. Это и в самом деле замок из «Красавицы и чудовища»!

Комната просторная, полы укрыты коврами с ворсом в ладонь толщиной, с двумя громадными арочными окнами и мягкими подоконниками. Справа от меня кровать с балдахином – трехместная, не иначе! К дьяволу Эшфорда! Я могу месяцами жить в этой комнате и умереть счастливой.

– Вам нравится комната?

– Черт побери, Ланс, ты серьезно спрашиваешь? Ты бы видел, где я жила раньше! У меня было окно размером с поднос из кафе быстрого питания, и к тому же на него постоянно писали собаки!

Ланс озадаченно поворачивается к Эшфорду, но тот безразлично машет рукой.

Я начинаю открывать двери: та, что справа от кровати, ведет в комнатку со множеством полок.

– Это ваша гардеробная, миледи.

– Не верю своим глазам! Эй, Ланс, вот это больше похоже на мою старую квартиру, можешь мне поверить! – заявляю я, бросив сумку с вещами прямо в центр огромной пустой гардеробной.

– А здесь ванная комната, – объявляет Ланс, указывая на дверь слева от широченной кровати.

Ванная? Это же просто спа-салон! Ванна олимпийских размеров, душ, в котором можно жить, и туалетный столик в точности как у кинодивы.

– Думаю, я начну с этой комнаты, – объявляю я, разглядывая бутылочки и пузырьки разного назначения, собираясь как можно скорее плюхнуться в ванну и отмокать.

– Хорошо, вижу, ты всем довольна. Могу оставить тебя обустраиваться. Увидимся за ужином, мне надо заняться делами, – говорит Эшфорд, выходя из комнаты. Ланс идет следом.

– Погодите, а это? – спрашиваю я, указывая на двустворчатую дверь в стене напротив кровати.

Ланс, невозмутимо повернувшись ко мне, отвечает:

– Она ведет в спальню его светлости герцога.

Эшфорд выглядит так, будто на него вылили ведро ледяной воды.

– Прости, Ланс, а как же моя комната в западном крыле?

– Ваша мать герцогиня распорядилась приготовить хозяйские апартаменты для вас и вашей супруги. Разумеется, решать, кхм, какой комнатой пользоваться, только вам. – И Ланс меняет тему на менее щекотливую. – Нам также дали распоряжение приготовить все гостевые комнаты в западном крыле в преддверии… – Ланс понижает голос и почти шепотом продолжает: – королевского визита.

Эшфорд начинает крутиться на месте, точно кот без усов.

– В этом доме все с ума посходили! Я никогда не говорил о том, что перееду в другую комнату! Я вообще хоть что-то здесь еще решаю?

Ланс не уступает:

– Распоряжение звучало достаточно разумно.

Эшфорд широким шагом пересекает мою комнату и резко дергает на себя створки дверей, ведущих в смежную комнату. За ними оказывается еще одна такая же двустворчатая дверь, которую он столь же яростно распахивает.

– Они это взаправду, – раздраженно бормочет он про себя, видя, что все его вещи перенесли в эту комнату.

И я тоже с ужасом осознаю, что Эшфорд, который должен был находиться в километрах от меня, будет спать в соседней комнате.

Эшфорд с силой хлопает дверью и в ярости выходит в коридор.

Мы с Лансом остаемся стоять, обмениваясь изумленными взглядами.

– Если леди Джемма позволит, я откланяюсь. Герцогиня-мать ждет вас в своем кабинете для краткой беседы.

– А у Смирительной Рубашки имя-то есть?

– Что, простите?

– У Смирительной Рубашки, матери Эшфорда, есть имя?

По напряженному выражению Ланса я понимаю, что он с трудом сдерживает смех.

– Леди Дельфина.

Уверена, выходя, Ланс шептал себе под нос: «Смирительная Рубашка», – и посмеивался.

Позвонив родителям и сообщив о своем переезде, я заверяю их, что вернусь проведать их при первой возможности, а потом собираюсь с духом перед встречей со Смирительной Рубашкой.

Ее кабинет я искала сорок пять минут!

Обнаружила, что лестница здесь не одна, а по одной на каждые двадцать шагов, и готова поклясться, что, когда я приехала, их тут не было.

А коридоры? Их тут больше, чем на вокзале Кингс-Кросс!

Снова натыкаюсь на Ланса, который, поняв мои затруднения, показывает мне дорогу к пресловутому кабинету Смирительной Рубашки.

Он объявляет о моем прибытии, а потом бросает меня на растерзание леди Дельфине.

Она сидит в кресле у окна, а за ее спиной стоит великанша с тугим пучком на голове.

Лицо Дельфины не выражает ничего: кожа подтянутая (подозреваю, из-за пластической операции), пепельно-русое каре (свежеокрашенное) неподвижно, затвердевшее от лака для волос, а из белого костюма, на котором нет и тени складки, словно он вылеплен из гипса, торчат две худые ноги с острыми коленями (она вообще ест?).

– Дженна. – Она делает мне знак сесть в кресло напротив нее.

– Меня зовут Джемма. Через «эм». Я должна была родиться мальчиком и носить имя Джими, как Джими Хендрикс. А потом акушерка объявила, что родилась девочка, и Джими превратился в Джем-му, – четко произношу я.

Леди Дельфина скептически приподнимает бровь.

– Можем начинать.

– А она кто? – спрашиваю я, указывая на женщину у нее за спиной.

– Маргарет. Моя секретарша по особым поручениям. – Леди Дельфина какое-то время молча осматривает меня. – Встань и повернись вокруг, медленно.

– Зачем?

Свекровь пронзает меня суровым взглядом.

– Потому что так говорю я, и этого основания достаточно. Хочу рассмотреть тебя получше.

Эти аристократы так пыжатся, а волшебное слово «пожалуйста» не произносят никогда.

Я нехотя поднимаюсь и начинаю лениво поворачиваться.

– И долго это еще будет продолжаться? – кисло спрашивает Смирительная Рубашка.

– Я медленно поворачиваюсь, – объясняю я. – Вы сами попросили!

– Это слишком, – фыркает она.

– А мне не уточнили, насколько медленно, – замечаю я, продолжая вращение.

– Довольно, садись. Маргарет, записывай: все переделать. Волосы, руки, лицо, одежду, осанку. Все.

Я плюхаюсь в кресло, закинув ноги на один подлокотник и уперевшись спиной в другой. Дельфина поворачивается ко мне, и ее глаза чуть не вылезают из орбит:

– Это кресло королевы Виктории!

– Что-то я не видела в нем никакой Виктории, когда вошла.

Смирительная Рубашка, не обращая на меня внимания, говорит Маргарет:

– Запиши еще вот что: необразованная и не умеет держать себя в обществе.

– Сколько комплиментов сразу, – иронично замечаю я.

– Что у тебя за семья? Мать, отец, бабушки, дедушки?

– Маму зовут Карли, она преподает йогу и работает в центре холистического массажа. Папа, Ванс, работает диджеем на независимом рок-радио. Бабушку и дедушку со стороны папы я никогда не видела, они умерли, когда папа был совсем маленьким, но знаю, что дедушка был шотландец.

– Шо…тландец? – задушенно переспрашивает свекровь.

– Ну да, фамилия папы – Мак-Пирс, но сотрудница из бюро регистрации ошиблась и записала меня как Джемму Пирс. Просто Пирс, про «Мак» она забыла.

– Хоть раз небрежность госслужащей оказалась полезной предусмотрительностью! Если не будешь всем об этом трезвонить, твое происхождение со стороны отца можно будет опустить, – вздыхает мегера.

– Мой дедушка жил в Эдинбурге, – не обращая на нее внимания, продолжаю я, но она так же равнодушно меня игнорирует.

– Маргарет, записывай: со стороны отца никакого выдающегося родства. – Потом снова смотрит на меня: – Родственники со стороны матери?

– Бабушка недавно умерла, Катриона Строу.

– Я уже слышала это имя.

– Ее семья производила оружие и военное снаряжение. Пушки, ружья, танки…

Смирительная Рубашка безутешно прижимает ладонь к голове.

– Принц Чарльз – пацифист, защитник окружающей среды и животных. Как мы ему объясним, что мой сын женился на девчонке из семьи милитаристов?

Не могу упустить возможность и не подколоть ее еще:

– Не исключаю, что среди моей родни было и сколько-то преступников.

– Сделаю вид, что я этого не слышала. А твое образование? Какой пансион ты посещала?

– Пансион? Никакой. Мои родители выбрали государственную школу, чтобы я могла по вечерам возвращаться домой и проводить время с семьей.

– А университет? Оксфорд, Кембридж?

– Никакого университета, – кратко отвечаю я.

– В каком смысле?

– Я не ходила в университет. После учебы я пошла на курсы косметологии.

Дельфина тяжело вздыхает, переглянувшись с Маргарет.

– Насколько я вижу, зря потраченное время.

– Я бы не сказала, еще несколько дней назад это была моя работа. Я работала гримером в театре, мы ставили мюзиклы.

Дельфину будто бьет разряд тока в тысячу вольт.

– Гр…гримером в театре?

– Да! Я готовила актеров к выходу на сцену, – продолжаю я.

– Непостижимо… – бормочет свекровь себе под нос. И это та самая капля, которая переполняет чашу моего терпения.

– Да, разумеется, непостижимо – для женщины вроде вас, как это, зарабатывать себе на жизнь. Держитесь, сейчас я скажу кое-что, что вас потрясет: человек перед вами, вышеупомянутая Джемма Пирс, никогда не стыдилась своей работы и сейчас уж точно не станет.

Глаза Дельфины метают молнии, и она с суровым видом скрещивает руки на груди.

– Буду краткой. Мой сын на тебе женился, но я не понимаю почему. Любовь? Сомневаюсь. Помешательство? Возможно. В любом случае, узнав тебя, он осознает, что ты ему не подходишь. У меня уже есть длинный список того, что в тебе не так, а я провела с тобой всего десять минут. В любом случае, пока к моему сыну не вернется разум, я должна убедиться, что ты не поставишь всю семью в еще более неловкое положение, чем сейчас.

Семью? Мы что, в фильме «Крестный отец»?

– Могу гарантировать вам вот что, – говорю я, угрожающе указывая на Дельфину и ее компаньонку, – не в ваших интересах начинать войну против меня. – Спрыгиваю с кресла и направляюсь к двери: – А теперь, дамы, я иду посвящать время самой себе в прекрасной ванне, и, если это так обязательно, увидимся за ужином.

С этими словами я выхожу.

Но как мне теперь вернуться в свою комнату?

12

Эшфорд

Однажды мне подарили книгу «Хуже не придумаешь» [13] – руководство с краткими и лаконичными инструкциями о том, как поступать в чрезвычайных ситуациях: как обезвредить бомбу, посадить самолет, помочь родить женщине в такси. Но ни в одной главе не было совета, что делать с помешанной на контроле матерью, которая вдруг получает невестку-аборигенку.

Чего бы я не отдал ради такой инструкции сейчас! Правда, я более чем уверен, будь там глава на эту тему, совет был бы: развернитесь и бегите как можно дальше.

Джемма с моей матерью встретились меньше двух часов назад, а в доме уже установилась такая же легкая и безмятежная атмосфера, как на поле боя: ракеты класса «земля – воздух» и вооруженные до зубов люди. В частности, мы с Лансом.

Я в растерянности. Обычно я всегда вполне уверен в себе, но недавние события поставили меня в тупик: слишком много хаоса, слишком много угроз и ультиматумов. Если бы меня спросили, как я себя чувствую, я бы не знал, что ответить.

Чувствую облегчение: долги перед банками закрыты.

Чувствую себя заложником: я женат на человеческом аналоге запущенной ядерной боеголовки.

Чувствую себя освобожденным: больше девушки не будут соревноваться за право сесть рядом со мной за ужином.

Ощущаю себя движущейся мишенью: моя мать теперь не отстанет от меня со своими жалобами на Джемму.

Чувствую себя отомщенным: с Джеммой в роли невестки моя мать идет по прямой дорожке к язве желудка.

Чувствую себя лишенным власти: в собственном доме у меня больше нет авторитета. Я герцог, но, похоже, никого это не волнует.

И как я ухитрился так осложнить себе жизнь?

Еще хуже то, что в замке площадью в две тысячи квадратных метров, нас с Джеммой разделяет лишь стена.

А, ну и моя мать больше не едет в Бат.

Об этом всем я и думаю, пока мы ждем Джемму к ужину.

Я сижу во главе длинного стола, моя мама – на другом конце, как обычно.

Между нами целых семь пустых мест.

Мама вполне бы могла сесть справа от меня, но ее выбор места – достаточно явный сигнал, что она не собирается уступать ни толики своей власти в этом доме, хотя она лишь вдова моего отца, а герцог теперь я.

Джемме сервировали место ровно посередине, ее от каждого из нас отделяют по три пустых стула, разумный компромисс – она близко к нам обоим и в то же время ни к кому. По крайней мере, разговаривать не придется.

– Слушайте, ребята, вы должны дать мне карту, путеводитель, нарисовать схему со стрелочками – что вы, сломаетесь, что ли? Я просто так ориентироваться не могу. Слава богу, что у меня туалет в комнате, а то пришлось бы пользоваться вазой!

Вот и Джемма. Как всегда, появляется эффектно. Я-то уже к такому готов, а вот мою мать она застала врасплох.

– Ты опоздала, Джемма. Мы садимся за стол ровно в шесть тридцать вечера, – указывает она.

– А во сколько завтракаете? Потому что я могу поспать под столом и тогда уж точно не опоздаю – тем более что места предостаточно.

Я решаю вмешаться, предвосхищая ответ матери, у которой вот-вот пена изо рта пойдет:

– Джемма, на завтрак мы спустимся вместе, так ты не заблудишься. – Да, в конце концов, мы же женаты, что о нас подумают, если после первой ночи в Денби завтракать будет каждый сам по себе?

Джемма уже собирается сесть на первое свободное место, то, что рядом с моей матерью, которая застывает в ужасе, прижавшись к спинке стула.

– Леди Джемма, прошу, мы сервировали для вас стол здесь, – зовет ее Ланс, отодвигая ей стул посередине.

– Ого, – замечает Джемма. – Вы меня прямо на безопасное расстояние отодвинули! Слушайте, я же приняла душ!

– Меня не интересуют подробности твоих омовений, пока они регулярны. Что касается приемов пищи, так принято расставлять приборы. – Ну вот, моя мать уже пытается распространить свою власть со скоростью лесного пожара.

– Это с тремя-то свободными местами между каждым? А когда приходят гости, вы что делаете? Снимаете стадион «Уэмбли»?

– В подобных случаях протокол отличается. Если у тебя закончились вопросы, можно подавать блюда. Ланс, начинай, – велит моя мать.

Я уже вонзаю вилку в студень и краем глаза вижу, как Джемма застывает над тарелкой.

– Тебе не нравится? – спрашиваю я, не глядя на нее – если поднять голову, еще подумает, что меня в самом деле беспокоит ее аппетит.

– Не знаю, а должно?

Ну вот, опять отвечает вопросом на вопрос, как всегда желая поспорить.

– Ответить «нет» было бы более уместно, – упрекаю ее я.

– Было бы неплохо знать, что у меня в тарелке, – замечает она, с подозрением толкнув вилкой желатиновый цилиндр перед собой.

– Это студень. Заливное из телятины, яиц и артишоков в желатине.

– Если подвигать тарелку, он трясется, как задница моей тети Джин, когда она поднимается по лестнице, – замечает Джемма, глядя на закуску со все меньшим интересом.

Моя мать шокированно роняет вилку в тарелку:

– Господь Всемогущий, что за пошлость мне приходится выслушивать!

– Но это правда, – возражает Джемма.

Я решаю вмешаться с дипломатическим предложением:

– Принесите моей жене следующее блюдо. Студень ей не по вкусу.

Когда перед ней ставят второе блюдо, она радостно хлопает в ладоши:

– Куриные крылышки! Какая прелесть!

– Это перепел, – поправляю я.

Джемма хватает кусок рукой и скептически рассматривает:

– А издалека казались крылышками.

И кусает. Да. Крепко сжимает перепелку в руке и кусает зубами.

Мама чуть не падает в обморок и даже просит принести ей воды с лимоном.

– Джемма. – Я пытаюсь привлечь ее внимание и делаю ей знак, покрутив в руках вилку, чтобы она воспользовалась приборами.

В голову приходит только одно слово: неандерталец.

Джемма принимается возиться с приборами, и я слышу, как она бормочет себе под нос:

– Вот же дурацкие косточки!

Потом, сдавшись, отставляет тарелку вместе с приборами.

– Подавайте десерт, – сухо приказываю я, отчасти чувствуя облегчение, потому что, к счастью, после этого ужин закончится.

Джемма погружает ложку в вазочку с белой пеной, нюхает, а потом бросает ложку обратно:

– Так, и где настоящий десерт?

– Джемма, это он и есть, – раздраженно шепчу я.

– Ну знаете, розыгрышами с пеной для бритья в вазочке для мороженого и я баловалась, но мне было четыре года!

– Это силлабаб [14]. Традиционный рецепт семьи Паркер, – ровным тоном сообщает моя мать.

– А что-нибудь шоколадное в вашем семейном сборнике рецептов есть?

Моя мать делает медленный вдох, стараясь сохранить самообладание:

– Не сегодня.

Я чищу яблоко от кожуры, мечтая, чтобы пол разверзся и поглотил их обеих.

– А завтра? Что, будут печенья с зубной пастой? Или мороженое со вкусом мыла?

– Я не потерплю насмешек над нашими кулинарными традициями от любительницы куриных крылышек! – выпаливает моя мать.

– Лучше куриные крылышки, чем эти сплошные кости!

На лице моей матери появляется брезгливое выражение.

– Юная леди, прежде чем решать, какие блюда подавать, научитесь сначала вести себя за столом. Я не привыкла ужинать с дикарями!

– Дамы, – вмешиваюсь я, вставая, – я иду в клуб.

Выбрался! Я на воле! На воле! Сбежал из этой психушки, от этих двух сумасшедших! Всю дорогу до клуба я стискиваю руль автомобиля, точно заключенный – простыню, на которой висит, спасаясь бегством.

Я был уверен, что женщины с характером хуже, чем у моей матери, не сыскать, но мне доказали обратное. А теперь обе эти женщины живут под одной крышей – моей.

Они никогда не замолкают, имеют мнение обо всем на свете и испытывают неудержимое желание поделиться им со мной. За полдня они довели меня до изнеможения.

Никогда не думал, что мне когда-нибудь придется прятаться в собственном доме, но, чтобы не столкнуться с ними, приходится идти на всякие ухищрения.

Зато сегодня вечером я провел их обеих: взял куртку, ключи – и до свидания! И сейчас еду в клуб. И вход туда доступен только джентльменам!

– Герцог Берлингем, – с поклоном приветствует меня Фербер, дворецкий в клубе, когда я вручаю ему зонтик и непромокаемый плащ.

– Фербер, что слышно? Есть сегодня кто-нибудь? – спрашиваю я, бросив взгляд на полупустые комнаты второго этажа.

– Пока гостей не слишком много.

– Харринг здесь?

– Виконт еще не прибыл. Вы его ожидаете?

– Да, мы договорились о встрече. Странно. Так или иначе, пожалуй, пойду наверх, в бильярдную. Когда Харринг приедет, передай ему, что я его жду.

– Будет исполнено, ваша светлость.

Поднимаюсь по ступенькам винтовой лестницы, перешагивая по три зараз, и наконец дохожу до длинного коридора с белыми дверями. Открываю ту, что ведет в бильярдную, но, как только поворачиваю ручку, замираю от неожиданности: люди стоят и на столе, и в несколько рядов вокруг, достают коньяк из мини-бара в углу, а их слова заглушают звуки Just a Gigolo / I ain’t got nobody.

Те, что стоят на столе, пускаются в импровизированный нелепый танец.

Тяжелый хлопок по спине застает меня врасплох:

– Эшфорд Паркер! Чертяка! Женишься и ничего нам не говоришь!

– Харринг! – изумленно восклицаю я, когда друг стискивает меня в медвежьей хватке.

– Что за история? Взял сбежал в Лондон, никому ничего не сказав, нашел себе красотку и женился на ней спустя сорок восемь часов?

Проклятые газетчики.

– Харринг, на самом деле…

– Нам стоило бы перестать с тобой здороваться!

– Знаю, надо было пригласить тебя на церемонию, – говорю я, выставляя руки вперед.

– К черту церемонию! – перебивает меня Харринг. – Я говорю про мальчишник! Если бы мы знали заранее, устроили бы тебе шикарную вечеринку! И сегодня мы собрались, чтобы как-то это компенсировать. – И он тянет меня на бильярдный стол к остальным. – I… ain’t got nobo-o-o-o-оdy… [15] Фербер! Шампанское! – непринужденно кричит он. – Так и что? Что ты сделал с Порцией? Ты ее бросил? Знаешь, что я тебе скажу, приятель? И правильно! – А потом обращается к остальным: – Нам больше достанется!

Толпа оглушительно ревет.

Позвольте объяснить, как работает этот тонкий механизм: на светских приемах, официальных вечерах и публичных мероприятиях каждый из присутствующих – образец хорошего тона и поведения, но в четырех стенах джентльменского клуба – слово «джентльмены» оставим за скобками – они превращаются в орду вандалов, которые предаются тем еще мерзостям, похлеще, чем в борделе.

В точности как сегодня вечером.

Меня тащат от одной компании к другой, наливают щедрые порции коньяка, запихивают в рот гаванские сигары и хлопают по плечам и рукам, точно боксерскую грушу.

– Итак? – продолжает с энтузиазмом Харринг. – Когда ты покажешь нам свою невесту? Ты ее скрываешь?

Честно говоря, да.

– Э-э, Харринг, когда придет время, вы обязательно познакомитесь.

– Ну зачем всегда вести себя так загадочно? Какой у нас сдержанный герой торжества! Эй, налейте ему еще выпить, так он немного расслабится! Шампанское, коньяк, бренди, бензин… что угодно!

– Харринг… – пытаюсь остановить его я.

– Не скрывай от нас радости брака. Если кто-то вроде тебя, который, как я думал, никогда-а-а-а не женится, вдруг возвращается с кольцом на безымянном пальце, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее! Настоящее событие!

Конечно, например, банкротство! В такие моменты мне хочется его утопить.

– Что-то просто происходит, и все, это неизбежно.

– Ребята! Старина Эшфорд влюбился, слышали?

Гости вокруг хватают меня и подбрасывают в воздух, сопровождая действо пошлыми шутками.

– Эй, Эш, знаешь, что ты пропустил? Частный рейс в Париж, вечер в Crazy Horse с этими прекрасными дикими кобылками, полностью обнаженными, затем «Конкорд» [16] – и Рио-де-Жанейро. А перед возвращением в Лондон – последняя остановка в Таиланде. Вот дуралей, если бы ты рассказал нам о свадьбе заранее, ты бы этот мальчишник не забыл бы и после смерти!

Харринг зациклился на Рио-де-Жанейро с тех пор, как мы окончили университет. На самом деле я знал, что он обязательно снова вспомнит о Рио-де-Жанейро через полчаса максимум. У Харринга на уме только одно.

Я похлопываю друга по спине в ответ:

– Ну что сказать, Харринг? Прибережем его для тебя!

– Нет, дружище, не родилась еще такая женщина!

– А фотография у тебя есть? – спрашивает меня Сэмюэль Коулсен.

– Чья?

– Твоей жены, конечно! Чья же еще? – отвечает он, хлопнув меня по шее.

– Нет-нет, простите, – признаюсь я, подняв руки.

– Ну давай же! Покажи ее нам!

– Покажи! Покажи! Покажи-и-и! – поднимается хор голосов под предводительством Сэмюэля и Харринга.

– Парни, нет у меня фото! – повторяю я.

Сэмюэль поворачивается к толпе позади него:

– Ребята! У него нет фото.

– Не-э-эт! – Рев и разочарование в нем нарастает.

– Наказание! Наказание! Наказание! – кричат все.

– В Темзу его! – кричит Харринг.

– Ох, ребята, ну хватит! Какая Темза?

– А какие проводы холостяцкой жизни без ареста за купание в запрещенном месте?

И вот эти джентльмены, от которых осталось одно название, во главе с Сэмюэлем и Харрингом хватают меня за ноги, другие двое – за плечи, выносят из клуба и несут по Стрэнду, крича:

– Новобрачный муженек идет купаться!

Должен сказать, ничего больше я не помню.

13

Джемма

После ужина я бродила по всему Денби добрый час. Вообще я планировала вернуться к себе в комнату, но потом вспомнила, что сегодня вечером матч кубка: «Боруссия» (Дортмунд) – «Арсенал». Мне надо было найти телевизор!

Я наугад зашла в какой-то коридор и начала открывать двери: картины, статуи, музыкальные инструменты, письменные столы, книги, еще обеденные столы, ковры, но ничего похожего на телевизор.

Потом я нашла лестницу и поднялась наверх. Еще диваны, кресла, камины, затем кровати, кровати, еще кровати (что, черт побери, это за место? Гостиница?).

Я уже начала нервничать, свисток о начале матча прозвучал целых пять минут назад, а я не хотела верить, что во всем этом замке не найдется одного несчастного телевизора!

Впереди оказалась другая лестница, и я снова поднялась и оказалась в коридоре еще более узком и снова с кучей дверей.

Без особых надежд начала их открывать, пока в одной не нашла телевизор с маленьким выпуклым экранчиком, не плазменный. Комната выглядит пустой, мебели мало, но есть все, что мне нужно: диван и розетка.

Я торжествующе хватаю пульт и ищу программу, надеясь, что это не один из тех матчей, которые начинаются с гола на первой минуте. И с облегчением выдыхаю, когда вверху экрана появляются обнадеживающие цифры 0:0. Ничего не пропустила, фух!

Господи, как бы мне хотелось сейчас миску с куриными крылышками!

Чтоб ее, эту Дельфину, вместе с ее сборником рецептов всякой резиновой дряни!

Кричу на полузащитников, которые, похоже, не собираются касаться мяча, и тут слышу, как за спиной щелкает замок.

– Ну что, Мартин? Разделаем под орех этих капустников? Элвин поспорил, что одного из них удалят с поля к концу первого тайма… Ой, простите, леди Джемма, э-э… не знал, что вы здесь. Я… – запинается мужской голос.

Я удивленно оборачиваюсь: это Ланс. Он сменил свою униформу и теперь одет в удобную спортивную футболку с вышитым на груди гербом «Арсенала».

– Не выгоняй меня, Ланс. Это единственная комната с телевизором. Пожалуйста, сегодня же кубок! Только девяносто минут, и я уйду.

– Разумеется, если желаете, я предоставлю вам эту комнату в личное пользование!

– Нет, Ланс. Смотреть матчи в одиночку очень грустно. Мне нравится болеть за команду вместе, так моя поддержка будто усиливается! – Я жестом приглашаю его сесть рядом. – Я и так едва успела. Могла пропустить первый тайм! Во всем доме телевизора не найдешь.

– Это комнаты прислуги, – нерешительно сообщает мне Ланс.

– Что ж, позвольте заметить, к вам относятся лучше, чем к гостям внизу! Так что? Нас только двое? Никто больше не придет поддержать «Канониров» [17]? Давайте, играем не дома, поддержка нужна вдвойне!

– Сейчас придут еще Кэмпбелл и Боуэн… – Ланс не успевает закончить фразу, как двое вышеупомянутых появляются, запыхавшись, в дверях.

– Ну что, какой счет? Нам уже забили?

Я быстро пересказываю игру:

– По нулям с тех пор, как я включила телевизор. Ни желтых карточек, ни красных. Только штрафной пробили высоко над перекладиной. Вратарь-фриц и глазом не моргнул, – сообщаю я, не отрывая глаз от экрана. – Судья, тебе нужна собака-поводырь? Все видели фол! – Я поворачиваюсь к Боуэну и Кэмпбеллу, все еще стоящим в дверях: – Вы чего не садитесь?

Они ошарашенно смотрят на меня.

– Леди… леди Джемма…

– Все в порядке, садитесь, – торопит их Ланс.

В комнате царит абсолютная тишина, и впервые в жизни во время футбольного матча я вижу трех мужчин среднего возраста, одеревеневших, точно вяленая рыба.

– Слушайте, все в порядке, я просто женщина, которая любит футбол, а не чудище с тремя глазами! Да, я разбираюсь в простом механизме игры, когда две команды в разных футболках должны забить мяч в сетку команды противоположного цвета. Теперь можете расслабиться!

Они смотрят на меня, окаменев еще сильнее прежнего, и даже глаза у них почти не двигаются. Садятся они, только когда Ланс подбадривает их кивком.

– Подавай мяч! Подавай, ради бога! Ты разве не видишь, что Санчес уже у ворот? – кричу я, и остальные трое подпрыгивают на диване. Кэмпбелл, невысокий мужчина лет сорока с волосами медно-рыжего оттенка, даже задевает ногой пластиковый пакет у своих ног, и тот отзывается знакомым звоном.

– Кэмпбелл! У тебя есть пиво, а нам не предлагаешь? Так не делается! Фанаты – это большая семья! А в семье принято делиться, – дразню его я.

Кэмпбелл краснеет до кончиков ушей.

– Э-э, да, но я не думал, что вы любите пиво. – Он тянется к пакету и протягивает мне бутылку: – Подойдет?

– «Гиннесс»! Еще как! – Я беру бутылку и открываю ее об край журнального столика, а потом поднимаю вверх, повернувшись к нему: – Огромное спасибо, Кэмпбелл, с меня причитается! За «Канониров»!

Остальная троица в ответ поднимает свои бутылки:

– За «Канониров».

Не успеваем мы выпить и глотка, как…

– ГОЛ!! – кричим мы все вместе, вскочив на ноги, будто под диваном началось землетрясение.

Теперь у нас преимущество, садимся мы уже спокойнее и наслаждаемся игрой до конца первого тайма.

– Так, получается, леди Джемма, вы любите футбол? – спрашивает Ланс, как только начинается реклама.

– А разве не заметно? – улыбаюсь я, подчеркивая очевидное.

– Скажем, это неожиданная черта.

– Да, одним словом, не то чтобы у нас часто тут бывают герцогини! – наконец вступает в разговор Пол Боуэн. – И уж точно не ради просмотра матча. Когда мы с Кэмпом зашли, нас чуть удар не хватил!

– Да, Боуэн, я заметила. Со своей стороны, скажу, что никак не ожидала встретить столько болельщиков «Арсенала» в этих холодных стенах.

– Давно вы следите за футболом? – с любопытством спрашивает Боуэн.

– Всю жизнь.

Впервые за все время Ланс мне открыто улыбается:

– Папа-болельщик?

– Нет, признаться, мой папа не сходит с ума по футболу, а дома у нас даже телевизора нет. Просто в школе я всегда оказывалась в компании мальчишек. Девчонки говорили, что я воняю, поэтому на переменках я играла с мальчиками. Они говорили о матчах, футболистах, командах, и я тоже увлеклась.

Кэмпбелл с трудом сдерживает смешок:

– Леди Джемма, простите за дерзость, но… Вы сказали, что воняли?

– Да, моя мама – сторонница защиты окружающей среды, и она слышать не хотела о мыле и фабричных чистящих средствах. Стирала она только с использованием органических средств, и единственное, к чему это приводило – так это то, что вся моя одежда пахла мокрой псиной. Поэтому девочки не хотели, чтобы я с ними играла. А мальчикам было все равно, они сами всегда были в поту, в грязи и траве, поэтому на меня внимания не обращали. Я маскировалась…

– И со мной такое в школе случалось, из-за бутербродов. Мама всегда делала мне бутерброды со стилтоном [18], – посмеивается Боуэн и показывает на свой круглый живот: – Как видите, съел я их немало!

На экране вновь появляется стадион, и мы замолкаем, точно в церкви.

По крайней мере, до следующего гола, который по чистой случайности забивают на девяностой минуте. Под три свистка судьи мы бросаемся друг к другу и обнимаемся так, словно выиграли войну.

После интервью, когда команда возвращается в раздевалку, мы выключаем телевизор и переглядываемся. Точнее, я наблюдаю, как Ланс, Кэмпбелл и Боуэн пытаются тянуть время. Да, мне пора уходить, я здесь чужак. Хотя и, честно говоря, здесь, среди слуг, в этой комнатке, за эти девяносто минут я чувствовала себя больше дома, чем за весь день в роскошных покоях поместья.

– Я… наверное… – начинаю я.

– Желаете, чтобы я проводил вас в ваши апартаменты? – спрашивает Ланс.

– Э-э, да, но, Ланс, мы же только что посмотрели вместе матч и вместе пили пиво, может, будешь обращаться ко мне на «ты» [19]?

– Протокол это запрещает.

– Мне из-за этого очень неловко, – признаю я.

– Вы привыкнете, – понимающе сообщает он, после чего открывает дверь и делает мне знак следовать за ним.

Я желаю доброй ночи Кэмпбеллу и Боуэну и иду за Лансом по коридорам.

В Денби-холле царят тишина и полумрак, приглушенный свет канделябров на стенах – единственное освещение. Раньше, должно быть, туда вставляли свечи, но сейчас повсюду красивые лампочки тонкой работы в форме бутонов.

Ланс впереди меня двигается быстро и бесшумно, и я, понимая, сколько шума от меня, снимаю каблуки и иду босиком по холодному мрамору.

– Спасибо за компанию, Ланс. Я так получила от матча гораздо больше удовольствия, чем если бы смотрела одна. Привыкла сидеть на стадионе в первых рядах вместе с болельщиками. Прошу прощения, что вторглась к вам. Просто абсурд, что телевизор есть только у вас!

– Вы нас ничуть не побеспокоили. Мне тоже было приятно, и, думаю, могу сказать то же самое о Кэмпбелле и Боуэне. Вы всегда желанная гостья.

– В таком случае бронирую себе место на все следующие матчи кубка!

– Я позабочусь о том, чтобы вам досталось лучшее место, а Боуэн принесет пиво. «Гиннесс» – или предпочитаете что-то другое?

– «Гиннесс» – идеально, – сообщаю я, падая на свою кровать и впервые за весь день чувствуя полноту жизни.

– Что ж, тогда желаю вам доброй ночи, ваша светлость.

– Спокойной ночи, Ланс, до завтра.

Ланс уже собирается закрыть за собой дверь, но потом возвращается:

– Еще кое-что. Открою вам секрет. – Он нажимает на переключатель рядом с прикроватной тумбочкой, и с легким «дзинь» в стене открываются створки, из которых появляется телевизор – большой, как картина в музее.

14

Эшфорд

Вернулся я тайком, чтобы никто не заметил, точно Арсен Люпен [20]. Почему? Потому что вся одежда после купания в Темзе еще не высохла и источала неописуемый запах канализации, настолько сильный, что по дороге в Денби мне пришлось снять брюки, чтобы не испачкать сиденье автомобиля.

Сдергиваю с одного из столов у входа дамасскую скатерть и заворачиваюсь в нее.

Образцом мужественности в этом шелке лососевого цвета меня не назовешь, более того – я скорее похож на Мату Хари на задании, но еще не хватало, чтобы меня поймали в таком полуголом виде – так я потеряю последние крупицы авторитета, которые у меня еще остались в этом доме.

Не будь Харринг моим лучшим другом со времен учебы, после сегодняшнего вечера ему бы не поздоровилось. Но только он из всех людей в этом мрачном мире может рассмешить меня даже в самое неподходящее время. Да, талант Харринга – неуместные шутки на королевских приемах, церковных службах или похоронах, и он заботится о том, чтобы хоть кто-нибудь его да услышал.

У каждого из нас своя роль, и за правила приличия и примерное поведение из нас двоих отвечаю я.

Дело в том, что новость о моей свадьбе Харринг воспринял плохо. У нас с ним будто было негласное соглашение никогда не жениться или, по крайней мере, жениться как можно позже. И мой поступок оказался для него как кинжал в спину. Может, я не такой беспринципный, как он, и не такой одержимый, но все наши проделки и преступления мы придумывали вместе. Преступления, канувшие в Лету. Поэтому ему было особенно приятно бросить меня в реку, пусть и в другую.

Потребовалось все мое расположение и желание, чтобы, как только мы вернулись в клуб и остались одни, убедить его, что я все еще тот же Эш, которого он знает.

– Так вот, значит, как, обрекаешь меня одного остаться закоренелым холостяком?

– Не заставляй меня чувствовать себя виноватым, ты справишься.

– А я не за себя переживаю, а за тебя. Тридцать лет – и уже в кандалах! Не надейся, что сможешь прийти ко мне за помощью. Я тебя еще в незапамятные времена предупреждал. – Харринг прекрасно умеет скрывать разочарование за маской шута.

– Давай так, если мне понадобится помощь, я приду не к тебе.

– Конечно, если ты в самом деле влюбился… – Так вот что, он хотел доказательств, хотел услышать это от меня. А инстинкт Харринга всегда безошибочно разоблачал мою ложь. И если бы я сказал, что люблю Джемму, он бы мне не поверил.

– Харринг, так просто случилось. Я женился. Это произошло спонтанно, порывом. Я просто захотел это сделать, и все. Теперь у меня есть жена, но все не так, как ты думаешь. Ты представляешь традиционный брак, обычную жизнь женатой пары со всеми соответствующими ограничениями. Так вот знай, что я женился на женщине необычной, и история у нас нетрадиционная. Наша история столь же бурная, сколь невероятная, и, возможно, Джемма – единственная, на ком я когда-либо мог жениться. Любой другой захотел бы свадьбу как по учебнику. Но не Джемма.

На этих словах Харринг скептически приподнимает бровь:

– Что ты имеешь в виду?

– Она нонконформистка и полностью поддерживает открытые отношения. Вот что я имею в виду, когда говорю, что ничего не изменилось.

Выражение лица Харринга сменилось со скептического на недоверчивое.

– Позволь мне прояснить: вы поженились, «согласен ли ты» и так далее, «пока смерть не разлучит вас», и теперь говоришь мне, что брак у вас открытый?

Я просто киваю, чтобы не раскрывать карты. Опустив при этом тот факт, что поженились мы из-за денег, и что на самом деле мы друг друга презираем, и у нас нет ничего общего, не говоря уже о кровати.

– Тебе улыбнулась удача, мой друг. Ты не представляешь, сколько бедолаг хотели бы оказаться на твоем месте.

Блин, похоже, у меня получилось искренне!

– Да, но, Харринг, это останется между нами: все, что я сказал, не должно покинуть эту комнату. Разговоров о моей свадьбе и так предостаточно, не хватало еще, чтобы и эти детали утекли.

– Старик, мне никогда еще так не хотелось встретиться с твоей женой. Я хочу своими глазами увидеть это чудо!

Чудо? Падая на кровать, не могу не думать о словах Харринга. Джемма храпит, как товарный поезд.

Одна из отрицательных сторон (если положительные вообще есть) смежных комнат в том, что всего пара дверей отделяет меня от Джеммы и от глубокого сна.

Харрингу не терпится с ней встретиться. Я уже знаю, что он воображает ее воплощением женственности, парализующей движение транспорта, но я бы Джемму так не описал. Изящная, грациозная – ага, как фура на четырех осях. Я могу только надеяться, что Харринг не вынесет ее болтливости и потеряет сознание через три минуты после рукопожатия.

За миг до сна меня посещает ужасная мысль: завтра слуги придут убирать наши комнаты и, хотя спальни у нас отдельные, им может показаться необычным, если не подозрительным, что первую ночь под одной крышей новые герцог и герцогиня провели каждый в своей постели, запершись в комнатах. Хотя бы одежду надо повсюду разбросать, а простыни сбить так, чтобы были видны признаки неудержимой страсти. Следовательно, хотя бы одна из кроватей должна выглядеть нетронутой.

Я не могу спать в кровати. Просто безумие, в собственном доме я не могу спать со всеми удобствами на своей же трехспальной кровати! Вот о чем я думаю, пытаясь устроиться на диванчике. Придется с Джеммой как-то договориться: не могу же я следующие несколько месяцев спать еще неудобнее, чем мои охотничьи собаки; придется поделить: одну ночь я, одну ночь она – более чем демократично.

По крайней мере, первые недели, когда молодожены должны давать волю страсти. А потом можно перейти к политически приемлемому показателю в пару раз в неделю.

Наконец, составив мысленный достоверный календарь наших сексуальных имитаций, я засыпаю.

В дверь стучат, и стучат они будто мне прямо по черепу. Чтоб тебя, Харринг, и твое бренди с шампанским. «Бренданское», как он его называет. Надо не забыть сказать ему, что вкус столь же ужасен, как и название. Если я все же не умер, то чувствую себя немногим лучше трупа.

– Входите, – стону я. Но ничего не происходит.

С трудом тащу себя к двери, открываю – но в коридоре никого нет. Неужели мой авторитет уже настолько подорван, что слуги подшучивают надо мной, стучат и убегают?

Стук продолжается, и я начинаю думать, что это всего лишь плод моего воображения, но потом понимаю, что раздается он позади: стучат в дверь между моей комнатой и комнатой Джеммы.

Поворачиваю ключ и вижу Джемму в проходе между комнатами, на своего рода нейтральной территории, которая, как я уже чувствую, станет нашим тайным полем битвы.

– Выглядишь ужасно, – спокойно замечает она.

– Я только проснулся, еще даже в душе не был. А у тебя какое оправдание? – отвечаю я, разглядывая ее смелый макияж и какие-то невероятные кудри.

– Я уже готова, – отвечает она, не уловив сарказма.

Я пожимаю плечами:

– Вот именно.

– Ну, если я правильно помню, вчера вечером ты сказал, что мы вместе спустимся на завтрак. Я бы предпочла, чтобы ты сдержал обещание, потому что вряд ли смогу вынести еще одну тираду от твоей матери о пунктуальности, расписаниях, этикете и обо всем том, что так нравится вам, аристократам.

– Дай мне пять минут.

Направляюсь в душ, ругаясь про себя, и уже собираюсь бросить одежду в стирку, как ко мне приходит озарение: я выворачиваю одежду наизнанку и разбрасываю по полу в комнате Джеммы, оставляя четкий след от своей комнаты к ее кровати.

– Ты что удумал? – возмущается она.

– Где твоя вчерашняя одежда? Можешь дать?

– Нет, если не скажешь, что ты делаешь!

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, театрально указывая на одежду на полу.

Она поднимает руки в знак капитуляции.

– Скоро придут слуги убирать комнаты, и, если мы хотим, чтобы они поверили в нашу историю о любви с первого взгляда, лучше создать впечатление, что мы исполняли трюки в духе «Цирка дю солей». Так что если ты не из тех редких женщин, которые занимаются сексом одетыми, как лыжница на зимних Олимпийских играх, не будешь ли ты столь любезна передать мне свою одежду?

– Я сделаю кое-что получше! – И правда, Джемма не просто бросает свои вещи на пол рядом с моими, но и начинает яростно ворошить кровать, сдергивая с нее подушки и простыни. Что ж, во всяком случае, она меня поняла и согласилась. Пришлось попотеть, но она согласилась.

Секундочку. Что она делает с этой простыней? Почему она привязывает ее к столбику балдахина?

– Джемма, какого черта?

– Ты никогда не слышал про бондаж? – отвечает она как ни в чем не бывало.

– Нет! Точнее, да, но нет! – возражаю я. – Слушай, Джемма, ценю твои усилия, но достаточно того, чтобы слуги вообразили, что мы занимались самым обычным сексом, не обязательно просвещать их на счет моих сексуальных предпочтений!

– Никакого бондажа?

– Нет, – кратко отвечаю я.

– А это? – уточняет она, помахивая кричащими красными туфлями на шпильках.

– Нет, никаких фетишей.

– Ну ты и зануда! – возмущается она, бросив туфли обратно в гардеробную.

– Не волнуйся, эти подробности ты никогда не узнаешь.

– Надеюсь, – отвечает Джемма, поморщившись.

– Отвращение взаимно. – Я первым спускаюсь по лестнице, но перед зимним садом нас ждет Ланс. – Джемма, – сквозь зубы шепчу я, – можешь, пожалуйста, не возмущаясь и не споря, сделать вид, что ты довольная и счастливая новобрачная?

– Чтобы почувствовать себя альфа-самцом, тебе всегда нужно обращаться со мной как со слабоумной?

Так и знал, что все закончится спором.

15

Джемма

Все оказалось гораздо сложнее, чем планировалось. Мне надо было просто какое-то время пожить в уединенном загородном особняке, а вместо этого предстоит бег с препятствиями, при этом меня еще и к Эшфорду за лодыжку привязали.

Что я имею в виду? То, что нас заставляют поддерживать этот фарс с влюбленными новобрачными, а энтузиазма при этом как у приговоренного к смерти.

У меня дома завтрак был самой лучшей частью дня: бутерброды с шоколадной пастой, горячее молоко с медовыми злаками, модные журналы и звездные хроники по телевизору.

Нет, только не в Денби. Сегодня я обнаружила, что на завтрак едят копченую ветчину и лосось, пьют морковный сок и водянистый кофе. И никаких журналов, только газеты, которые Эшфорд не столько читает, сколько – я в этом уверена – использует в качестве баррикады против меня. Кто вообще их читает? Они такие скучные, черно-белые, буковки маленькие и картинок нет.

Дельфина сидит на безопасном расстоянии и встречает нас сухим приветствием, не поднимая глаз от тарелки, а как только мы садимся, отодвигает блюдо и собирается вставать. Но входит Ланс и со своим обычным достоинством объявляет:

– Лорд Давенпорт и его супруга прибыли с визитом. Я могу предложить им разместиться в голубой гостиной и подождать, пока вы не сможете их принять?

Дельфина падает обратно на стул, будто у нее подгибаются колени.

– Мюррей и Одри Давенпорт? Именно они? – потрясенно переспрашивает она.

– Точно так. Они только что вернулись из своего последнего путешествия и заехали поздороваться, – подтверждает Ланс, слегка поклонившись.

– Пригласи их, – шепчет она едва слышно, а потом впервые поворачивается к нам: – Я сама приму их. Поприветствую и постараюсь представить им правдоподобную версию вашей свадьбы. Через полчаса, не раньше, когда они до последней капли впитают в себя мои слова, вы зайдете, быстро и вежливо поздороваетесь и вернетесь к своим делам. Задерживаться не стоит – по крайней мере, пока мы официально не представим вас в обществе, – решительно объявляет она.

Эшфорд даже не выглядывает из-за своей газеты «Таймс» и только отмахивается от матери:

– Делай, как считаешь нужным.

Дельфина выходит из комнаты, ворча:

– Конечно, «делай, как считаешь нужным» говорит! Всегда я должна залатывать прорехи. Это мне приходится тушить пожары и останавливать бушующие реки!

– Мама, когда ты доберешься до таяния полярных льдов и дыр в озоновом слое, Давенпорты уже уйдут, – остужает ее пыл Эшфорд.

Нечто общее у нас все же есть: отношение к Дельфине.

Я наблюдаю за этой интермедией матери и сына, пока Эшфорд не складывает газету и не обращается ко мне своим обычным резким тоном:

– Когда мы пойдем туда, говорить с Давенпортами буду я. Ты только поздороваешься, а я позабочусь обо всем остальном.

– Отлично, запишу себе в список дел, на которые мне наплевать, – с фальшивой улыбочкой отвечаю я.

– Рано или поздно, Джемма, до тебя дойдет. Давенпорты лишь первые из длинной очереди тех, кто под предлогом краткого неформального визита будут стучаться к нам в двери посмотреть на счастливых молодоженов. Давенпорты – друзья нашей семьи уже много лет, и потом, поверь, лучше, если ты познакомишься с нашим кругом вот так, постепенно, а не на большом приеме, где помимо них тебе придется встретиться с еще двумя сотнями незнакомцев.

– Эшфорд, мы договорились, что я буду жить своей жизнью.

– Мы договорились создать правдоподобную картинку супружеской жизни. И я вынужден настаивать, чтобы ты больше не упоминала эту историю. Повсюду всегда есть уши.

– Я чувствую себя заложницей.

– Не изображай из себя жертву.

– Если ты так хочешь, чтобы я играла роль счастливой жены, мог бы хотя бы на людях обращаться со мной без этого твоего высокомерия и, по крайней мере, не как со слабоумной.

– Я не обращаюсь с тобой как со слабоумной, – возражает Эшфорд, потягивая кофе.

– Ах, значит, нет? Ты говоришь со мной, только чтобы раскритиковать, унизить или отдать приказ, как собаке.

– А ты – только чтобы съязвить или поспорить. Ты бы очень упростила всю ситуацию, если бы просто делала то, что я тебе говорю, без лишних возражений.

– Лишних возра… Хорошо, что ж, не думала, что придется сделать это так скоро, но я вынуждена сыграть эту карту. – Закатываю рукава, чтобы придать больше важности следующей фразе: – Эшфорд, должна тебе напомнить, что это мои деньги покрыли твои долги, возможно, я заслуживаю хотя бы минимального уважения.

Он поднимается, стряхивая воображаемые крошки со своего голубого кашемирового свитера.

– Твои деньги связаны с моим титулом, так что, если ты на данный момент закончила разыгрывать драму, можем идти. Если не доведешь Давенпортов до инфаркта, буду тебе благодарен. – И он выходит из столовой, не дожидаясь меня.

В гостиной, или, точнее, малой гостиной, как ее называют аристократы (целая комната, предназначенная только для встреч с близкими друзьями, целая комната, просто чтобы поговорить, представляете?), Дельфина уже устроила театр одного актера, развлекая гостей в роли любящей матери.

– И вот уже когда я смирилась с тем, что он останется холостяком и будет просто болтаться по дому, он меня удивил! Эшфорд вошел в Денби под руку со своей женой, улыбаясь, точно ребенок в рождественское утро! Должна признаться… Я уже какое-то время замечала в нем перемены. Он часто ездил в Лондон без явных поводов, возвращался когда ему вздумается, всегда с таким таинственным и мечтательным видом. От матери такое не утаишь, и я почувствовала, что здесь не обошлось без девушки, но про свадьбу я и подумать не могла. Она такая необычная личность. Человек искусства, так занята в театре! Там все плакали, узнав, что Эшфорд увезет ее от них!

Сидящая на диванчике рядом с Дельфиной женщина сжимает в руках чашку чая, но не делает и глотка.

– И все же мы все готовы были поставить состояние на то, что Эшфорд женится на Порции.

– Не представляю, как это возможно! – замечает моя свекровь. Какова лгунья! И продолжает рассказывать свою версию событий: – Эшфорду сложно угодить, порой даже я не понимаю, что или кто ему нравится, но точно не Порция. Они просто друзья и дружат уже столько лет, что сейчас скорее как брат и сестра! – И она смеется, на мой взгляд, крайне наигранно. А потом поворачивается к нам – мы ждем за дверью. – О! А вот и наши голубки! Эшфорд, Джемма, входите, поприветствуйте наших гостей!

Черт бы побрал эту Дельфину, которая пытается изображать идеальную свекровь. Но она хотя бы умеет играть роль – Эшфорд этого таланта лишен или, по крайней мере, утруждаться не хочет.

Эшфорд делает вид, что нежно кладет руку мне на спину и ведет внутрь, при этом на самом деле меня не касается. Интересно, что будет, если я отклонюсь назад и коснусь его ладони? Наверняка он с паническим воплем подпрыгнет до потолка!

– Одри, Мюррей, какой сюрприз! – сердечно здоровается Эшфорд.

– И это ты говоришь про сюрпризы? Мы только-только вернулись из Индии, как нам говорят, что сын моего дорогого друга женился!

– Позвольте вас представить. Вот она, моя Джемма. – И кивком головы он приглашает меня сделать шаг вперед.

– Привет! – Но не успеваю я поздороваться, как тут же замечаю по выпученным глазам и Эшфорда и Дельфины, что что-то не так.

– Надо сказать «большая честь», – сквозь зубы выдыхает Эшфорд.

– Это большая честь для меня, – повторяю я и склоняюсь в реверансе, как на моих глазах тысячу раз делали актеры театра.

Эшфорд, схватив меня за локоть, поднимает меня в прежнее положение.

– Не выставляй себя на посмешище! – продолжает шептать он.

Леди Давенпорт поправляет очки на носу:

– Какая поразительная девушка.

– Еще бы, второй такой… не сыскать. Сразу видно, что вы человек искусства, – продолжает Мюррей. – Вам будет не хватать театра?

Я пытаюсь не расхохотаться ему в лицо и ответить в соответствии с версией Дельфины:

– Театр был частью моей жизни, и я до сих пор не уверена, что поступила правильно, отказавшись от него. Эшфорду предстоит доказать мне, что я сделала правильный выбор! – Я поворачиваюсь к своему мужу и подмигиваю.

Но беспристрастное выражение его лица не меняется.

– Думаю, я тебе уже это доказал, солнышко.

– Ты можешь лучше, – шепчу я.

Мюррей растерянно смотрит на нас, а потом возвращается к теме театра:

– Мы могли видеть спектакль, над которым вы работали?

Зависит от разных факторов. У вас есть маниакально-депрессивные наклонности? Нет, вряд ли.

– Это довольно нишевые спектакли, очень сильные по работе и содержанию…

После моего расплывчатого ответа на краткий миг воцаряется тишина, затем вопрос задает уже Одри:

– Вы скоро планируете отправиться в свадебное путешествие?

– Да, – отвечает Эшфорд.

– Нет, – говорю я.

Мюррей покашливает, будто чтобы скрыть наш двусмысленный ответ.

– И куда хотите поехать?

– На Кубу, – тут же откликаюсь я.

– В Афины, – в тот же миг заявляет Эшфорд.

Тут уже вмешивается Дельфина и заметает сор под ковер:

– Они еще не решили, даже сегодня за завтраком это обсуждали! Они хотят увидеть весь мир, но еще не знают, с чего начать. – И снова этот наигранный смешок.

– И правильно. Мы с моей Одри тоже обожаем путешествовать. Женаты больше тридцати лет, а еще не устали от самолетов, поездов и смены часовых поясов.

– Как вы познакомились? – спрашивает Одри, чтобы сменить тему.

– В театре, – отвечает Эшфорд.

– На танцах, – произношу я.

Тут уже и Мюррей, и Одри, и Дельфина озадаченно смотрят на нас, и Эшфорд бросается исправлять ситуацию:

– Я пошел в театр, а затем заглянул в гримерную навестить друга, а там была она.

Я продолжаю, чтобы поддержать эту версию:

– Да, но нельзя сказать, что там мы узнали друг друга. Мы увиделись, нас представили, потом кто-то предложил поехать в аргентинский бар выпить, и только тогда мы познакомились по-настоящему. Мы болтали, смеялись и танцевали танго.

Все трое будто бы приходят в себя, оживившись от наших объяснений. Особенно Мюррей:

– Эшфорд! Ты умеешь танцевать танго?

– Так и не скажешь, да, Мюррей?

– Как бы я хотела, чтобы мой муж танцевал танго, – вздыхает Одри.

– Дорогая, я пытался, чтобы порадовать тебя, но мне просто не дано! – Потом Мюррей вновь поворачивается ко мне: – Ты родилась в Лондоне, Джемма?

– Да, моя мама из Лондона, а папа из Ш… – Но не успеваю я закончить фразу, как Эшфорд опять хватает меня за локоть и тащит к выходу.

– Нам пора. Нужно обсудить детали свадебного путешествия.

Я едва успеваю уловить последние слова беседы:

– Ее отец из Ш…? – переспрашивает Одри.

– Исчез, – сообщает Дельфина. – Ужасная история, чудовищная потеря. Но не будем грустить в такой счастливый день. Кто-нибудь хочет еще чаю?

16

Эшфорд

Я хочу впасть в кому и проснуться завтра. Или войти в какой-нибудь транс. Что угодно, что лишит меня сознания на следующие четыре часа.

Нет, на нас не надвигается армагеддон. Хуже. Вот-вот начнется официальный прием в честь нас с Джеммой: представление новых герцогов Берлингемов обществу.

Глядя на лестничные пролеты, мне хочется броситься головой вниз с тройным кульбитом, но тогда я приземлюсь прямо в кучу гостей в зале, которых развлекает моя мать в ожидании нашего появления. А от Джеммы ни слуха ни духа. Больше не мешкая, я стучусь к ней: тишина, ничего.

Это, вообще, мой дом или нет? И комната моей жены, так? Так что я имею право войти, если хочу (знаю, правильнее сказать «когда хочу», а не «если», но я же никогда не хочу)!

Открываю дверь, но внутри ни души – только телевизор, включенный на канале МТV, где показывают Ники Минаж во всем ее блеске.

– Джемма? – зову ее я.

– Я здесь!

Черт! Со мной разговаривает шкаф.

На долю секунды я надеялся, что ее поглотил пол.

– Не хочешь выйти? Мы уже настолько опаздываем, что таким темпом придем аккурат к приему следующего года! – Я настойчиво стучу в гардеробную.

– Я еще не готова! Дай мне десять минут, – нахально, как и всегда, просит Джемма.

– Можешь выйти и без всех своих десяти слоев макияжа на лице! Я женился на тебе не ради твоей красоты.

– Знаю. Ты женился на мне ради денег.

– Да, Джемма. Как и ты.

«Ты тоже женился на мне из-за денег» – теперь наша ежедневная мантра. Мы непринужденно бросаем эту фразу в беседах вместо знаков препинания. Не знаю, как это началось, но теперь она стала регулярной. Возможно, это необходимо, чтобы вернуться в реальность и держать дистанцию после всех этих тошнотворных «любимый» и «солнышко», которыми мы вынуждены обмениваться на людях.

Я бы обошелся и без этого, но Джемма настолько меня раздражает, что с ней во мне просыпаются худшие черты. С каждым днем я все больше чувствую себя дистиллированной желчью.

Прислонившись к дверному косяку, оглядываю комнату: все перевернуто вверх дном. Апофеоз хаоса. Неудивительно, что она всегда выглядит, как… как… как будто ее нарисовал Пикассо! Да, когда я ее вижу, я будто смотрю на картину Пикассо: все в беспорядке, сплошные углы и неправильные пропорции. Вот только у Пикассо такой художественный стиль, а у Джеммы, думаю, получается случайно: эта кричащая одежда, либо слишком провокационная, либо не подходящая к случаю, эти волосы непонятного цвета, чрезмерный макияж. Я, правда, не понимаю, зачем она часами напролет ухудшает свою внешность.

– Джемма, я тут состарюсь, тебя дожидаясь!

– Вряд ли, – с сарказмом отвечает она. – Еще больше не получится.

Эшфорд, спокойно. Ты должен сохранять спокойствие. Нет.

– Знаешь, что я скажу? Что пойду один! – объявляю я и собираюсь выйти из комнаты.

– Стой, я готова! – говорит она, выходя. – Пошли.

Я приостанавливаюсь и озадаченно смотрю на нее:

– Ты пойдешь так?

Она собрала волосы в высоченный хвост, и ее крашеные светлые, переходящие в ярко-розовые пряди выглядят еще более фосфоресцирующими, чем обычно. Проклятый неоновый цвет. Платье, которое я заказал ей из ателье, так и валяется позабытое в коробке, на ней же ярко-фиолетовый наряд с глубоким декольте и короткий, так что бо́льшая часть ног тоже открыта. Не говоря уже о чудовищно-безвкусной бижутерии, которую она откопала на худших барахолках Лондона.

– Тебе что-то не нравится? – вызывающе уточняет Джемма, качнув головой так, что волосы мотнулись в одну сторону, а большие сережки-кольца в другую. Как же она меня раздражает.

– А ты сама что скажешь? – автоматически приподняв бровь, интересуюсь я.

– Скажу, что пойду так.

– Я же отправил тебе идеальное платье для приема! – восклицаю я, терпение уже находится на грани.

– Видела, но предпочитаю это. Не беспокойся, у меня еще будет возможность надеть то.

– Например?

– Например, на похороны, – с самым естественным видом отвечает она.

Я не слишком бережно хватаю ее за запястье, накручиваю на шею шелковый платок, прикрывая часть декольте, и тащу в коридор.

– Идем. А то проспорим всю ночь. Я знаю, ты это можешь, поэтому лучше закончим сейчас!

Она не отвечает, только раздраженно пыхтит до самого конца пути.

Когда гости собираются у подножия лестницы, мы слышим голос моей матери:

– И вот, после долгого ожидания, встречайте моего сына Эшфорда, герцога Берлингема!

Ланс, стоящий позади, довольно однозначно кашляет.

– И его жену, очаровательную Джемму, – сухо добавляет мама, на этот раз гораздо тише и раздраженнее.

Гости у входа замирают в тишине, и не думаю, что от восхищения – скорее, от замешательства.

Я знаю, что́ все они думают: этот вечер должен был состояться не после, а до свадьбы, для объявления о помолвке. Будущую герцогиню следует представлять задолго до события, в элегантном платье, сшитом на заказ. Все ожидали увидеть рядом со мной другую женщину, но стоит там Джемма, нравится им это или нет.

Она здесь, и они обязаны относиться к ней со всем уважением, так как любое оскорбление по отношению к ней будет оскорблением и по отношению ко мне.

Я мельком смотрю на нее и замечаю, что она уже ведет себя по-другому. Это уже не тот флегматичный и ленивый вид, как раньше в коридоре. Она напряжена, глаза широко распахнуты, а ладонь со всей силы сжимает мою.

В холле полно народу, и все взгляды направлены на нее.

– Ты сломаешь мне руку, – шепчу я.

– Что, черт побери, это за толпа? Мы на параде? – тихонько бормочет Джемма.

– Не преувеличивай, мама пригласила лишь немногих близких знакомых, неформальный вечер только для своих.

Да, человек сорок наберется, но на официальных приемах спокойно может быть и сто, и сто пятьдесят приглашенных. Не то чтобы мне это нравилось. Мама пригласила всех своих древних развалин, и самая младшая из них, Сесилия Фэнсворт, жена лорда Фэнсворта, судя по багровеющим щекам, как раз вступила в менопаузу.

Также пришли Давенпорты, Портеры (хотя Антонию можно назвать королевой слухов, и я не понимаю, зачем мама ее пригласила… Видимо, из чистого мазохизма), Норфолки, лорд Бальфур со своей третьей женой и – внимание, фанфары! – герцог Маутморский и Уильямширский, его королевское высочество лорд Седрик Невилл.

Моя мать пытается впечатлить лорда Невилла целую вечность. Он дальний родственник правящей королевской семьи, а в голове матери это достаточно близкая связь с королевой. Следовательно, она приглашает бедного Невилла на каждое мероприятие, а он с той же неизменной регулярностью эти приглашения отклоняет. То, что сегодня он пришел, выводит меня из равновесия. А рядом с ним сгорает от нетерпения его жена, леди Летиция, которая, если это вообще возможно, еще бо́льшая сплетница, чем леди Антония. Теперь мне вполне ясно, почему он здесь и, судя по выражению его лица, не особенно этому рад: моя свадьба – главный скандал сезона, и каждый хочет своими глазами увидеть, да и унести кусочек истории домой, на память, почти как туристы, разбирающие Берлинскую стену на камушки.

Знаю, вам эти имена ничего не скажут, но с самого моего рождения эти люди, хочу я того или нет, являются частью моей жизни, и эта константа лишний раз напоминает мне о порочном круге, в котором я заперт без шанса на побег.

Все было бы более сносно, будь здесь Харринг, но он уже летит со своей командой на следующий этап «Формулы‐1».

Мы спускаемся по лестнице, и моя мать вцепляется в Джемму как стервятник, надеясь таким образом удержать ее под контролем, а леди Антония тем временем хватает меня за правую руку под предлогом сопроводить в зал.

– Итак, самый желанный холостяк королевства устроил нам сюрприз? Знаешь, было много ставок на то, когда же ты решишь жениться.

– Это меня не удивляет, леди Антония. Насколько я помню, вы превращаетесь в заядлого букмекера, стоит только случиться событию, достойному ставок.

– Никто не выиграл. – В ее тоне я различаю затаенное разочарование.

– Банк всегда выигрывает, – уклончиво замечаю я.

– И тебе неинтересно, кто был главной претенденткой? – Голос ее становится все более визгливым.

– Удивите меня. – Готов поставить свою почку, что имя начинается на «П».

– Порция.

– В самом деле? – Уловит она мой сарказм или нет?

– Все поставили на нее.

– В таком случае никто не сорвал куш.

– И тем не менее все были уверены, что к концу этого сезона ты поведешь ее к алтарю. Я сама…

Я провожаю ее до места за столом и помогаю сесть.

– Леди Антония, приятно было пообщаться, но, если позволите, я пойду поищу свою жену, боюсь, моя мать ее монополизировала, – перебиваю ее я и отхожу. – Знаете, она ее обожает! – Не могу удержаться.

17

Джемма

Это просто цирк. Чертов мерзкий цирк!

А я – танцующий медведь. Или тюлень с мячиком, как хотите.

Куда бы я ни взглянула, везде вижу направленные на себя взгляды, а Дельфина дергает меня то налево, то направо, представляя всем этим древним мощам, которых она наприглашала. А сегодня, между прочим, матч чемпионата по футболу! И очень важный, если мы наберем три очка, то войдем в число лидеров лиги, будем играть весь сезон, а я… А я тут должна ходить пожимать морщинистые руки титулованных манекенов, пока «Арсенал» выходит на поле для решающей игры! Бога не существует, а если и существует, то он меня ненавидит!

Дельфина обращает ко мне зловещую улыбку, больше похожую на оскал или на частичный паралич, и, когда никто на нас не смотрит, дергает подол моего платья вниз, а вырез – наверх.

Она не дает мне говорить, а стоит только попытаться, отвечает за меня сама.

Но Эшфорду я не завидую. За него соревнуется кучка женщин, которые дергают его в разные стороны и истерично вскрикивают, стоит ему открыть рот. На лице его явно читается отчаяние. Что ж, не могу же только я страдать. Это карма, солнышко.

Одного мрачного насупленного типа Дельфина мне представила еще более торжественно, чем обычно. Имя длиннющее, Седрик Невилл что-то там, который только что-то буркнул в ответ, и все.

Обменявшись парой фраз о погоде, Невилл ушел занимать свое место за столом, а Дельфина разочарованно застонала.

– Что такое, Дельфина? Вы что, влюблены в этого типа и разочарованы, что он не удостоил вас и взглядом?

Дельфина потрясенно вытаращивается на меня:

– У тебя мозги отключились? Это герцог Маутморский и Уильямширский! Он женат!

– Жалкое оправдание. Как будто вы такая первая! – Мне вспоминается Алехандро.

– О, замолчи. Чем меньше ты открываешь рот, тем лучше, – огрызается Дельфина.

– Сколько шума из-за одной фразы. И вообще все как взбесились! Вы всегда такие?

Она мне не отвечает и только коротко сообщает:

– Пора садиться за стол.

Я сижу напротив Эшфорда, между лордом Мюрреем и леди Валери Фрэзер. Она тоже, скорее всего, застала обе мировые войны, судя по тому, как поджимает губы, стараясь удержать вставную челюсть.

Слава богу, Дельфина сидит достаточно далеко, играя хозяйку дома, вся такая радостная, устроив по обе стороны от себя своих драгоценных герцога и герцогиню Маутморских.

При этом стоит герцогу подняться из-за стола, как моя любимая свекровь корчится, точно капризная девочка. А случается это достаточно часто. Что ж, должно быть, у лорда простатит. А что, и у герцогов он бывает!

Кстати, пора бы самой пойти проверить, какой счет в матче!

И, как только уносят закуски (учитывая размеры порций, не понимаю, зачем вообще была нужна тарелка), у меня выдается минут пять – как раз могу успеть добраться до кухни. Не сомневаюсь, что Ланс уже включил спортивный телеканал.

– Прошу прощения, – говорю я, отодвигая стул, и выскальзываю из столовой, пока Эшфорд не успел ничего спросить.

Если не считать столовой, особняк стоит пустой, так что я сбрасываю каблуки и бегу по коридору до кухни. Внутри все суетятся у плит, сервируют блюда, а Ланс, предусмотрительный, как и всегда, уже ждет у дверей и протягивает мне пакетик картошки фри.

– Один – ноль в пользу «Арсенала». Если бы вы пришли десять минут назад, увидели бы сами, сожалею.

– Не страшно, важен ведь результат!

Я сажусь на железный разделочный столик, устроившись между гор тарелок, чтобы хоть немного посмотреть матч, но вскоре со скорбным выражением появляется Ланс:

– Крайне сожалею прерывать вас, но уже время подавать суп.

Иду следом за шеренгой официантов до самого зала и сталкиваюсь с хмурым герцогом, подошедшим с другой стороны. И вдруг осознаю, что туфли я по-прежнему держу в руке и они как раз падают на пол, а я со скоростью света пытаюсь их надеть, но неуклюже спотыкаюсь и роняю доспехи, стоящие вдоль коридора.

Герцог заходит в столовую, бросив на меня неодобрительный взгляд. Пф-ф, зануда, как и все остальные.

– Солнышко, ты снова заблудилась? – спрашивает меня Эшфорд, как только я сажусь. Раздражения в голосе он даже не скрывает.

– А ты уже заскучал без меня, любимый? – «Солнышко» и «любимый» мы произносим все более демонстративно.

Эшфорд приклеивает на лицо улыбку:

– Секунды считал.

Леди Валери вмешивается в нашу сцену:

– Какие новобрачные пары милые! Вы напомнили мне нас с Гарольдом, мы тоже всегда искали друг друга взглядом! Ты помнишь, Гарольд? – спрашивает она, толкнув локтем своего соседа, напоминающего набитое чучело филина.

Беседа продолжается, обсуждают предстоящие события светского сезона, лошадей, регаты, что лучше использовать – питч или лоб в гольфе на поле в восемнадцать лунок – вот все темы, к которым я отношения не имею.

Стоило только убрать суповые тарелки, как я вскакиваю и под мрачным взглядом Эшфорда выбегаю на кухню.

Ланс снова ждет меня, на этот раз с дымящимися куриными крылышками, и я устраиваюсь на том же месте. И сердито кряхчу, заметив, что счет сравнялся и пока ничья.

Ланс тем временем готовит хот-дог, который щедро поливает горчицей, и я двигаюсь, освободив ему место на столике:

– Давай садись, составь мне компанию!

Он качает головой и встает у дверей. В следующую секунду створки распахиваются, и входит герцог Седрик Невилл. Я так и застываю на месте, вгрызшись в куриное крылышко.

– Ваша светлость. – Ланс протягивает ему хот-дог.

– Спасибо, Ланс.

– Если желаете, можете присесть на столик, ее светлость герцогиня уже следит за счетом матча.

В этот раз лицо герцога выражает не привычное неодобрение, а скорее любопытство:

– «Манчестер Юнайтед»? – осторожно спрашивает он.

– Шутите! «Арсенал» с рождения! – восклицаю я, комкая жирную упаковку из-под крылышек.

Герцог широко улыбается.

– Очень хорошо, в таком случае я бы охотно присел рядом с вами, но, боюсь, бедро мне не позволит. – И он устраивается на стуле у двери. – Приятный сюрприз, что новая хозяйка Денби-холла болеет за «Канониров».

– До мозга костей, господин герцог.

– Зови меня Седрик, – подмигивает мне он.

– Дельфине это не понравится, – замечаю я.

Сердрик улыбается, не отводя глаз от телевизора.

– Держу пари.

Кашлянув, Ланс указывает мне на дверь:

– Уже прошло больше десяти минут.

Седрик кивает мне:

– Я останусь на страже.

Когда я сажусь на свое место, Эшфорд, дотянувшись под столом, пинает меня в голень, на что я только улыбаюсь до ушей.

Он тоже улыбается и шепчет мне сквозь зубы:

– Мне что, приклеить тебя к этому стулу, а, солнышко?

– Если хочешь быть уверенным, что я никуда не уйду, тебе придется посадить меня к себе на колени.

– Если ты снова исчезнешь, именно так я и сделаю, не сомневайся. А теперь ешь свое филе а-ля Воронофф [21].

– А если не буду? С ложечки покормишь? – Должно быть, я произнесла последнюю фразу слишком эмоционально, так как Эшфорд вместо ответа отрезает кусочек филе и запихивает его мне в рот.

– Любое твое желание – закон, любовь моя.

И, чтобы убедиться, что я больше никуда не уйду, Эшфорд держит меня за руку, прижав ее к столу, весь оставшийся ужин. И эту железную хватку нежной точно не назовешь.

Наши соседи по столу рассыпаются в умиленных комплиментах и слащавых комментариях по поводу того, какой мой муж романтичный. Тьфу.

Едва ли я когда-нибудь буду любить Дельфину больше, чем в тот момент, когда она объявила, что десерт и кофе будут поданы в зимнем саду.

Пока гости роятся в коридоре, я крадусь в противоположном направлении, заверив Седрика, что вернусь с финальным результатом матча.

В этот раз времени мало: только зайти, спросить у Ланса счет и выйти, учитывая, что девяносто минут матча уже давно прошли. Будь в этом платье карман, я бы взяла с собой телефон!

– Ну что? Сколько? Сколько? – кричу я почти в истерике, врываясь в кухню.

– Два – один в пользу «Арсенала». Гол на восемьдесят шестой минуте. Нервный матч, – сообщает он.

– Спасибо! – выкрикиваю я и бегу обратно по коридору к зимнему саду.

Осторожно вхожу, стараясь слиться со стеной и пробираясь между растениями, но тут меня хватают за руку.

– Джемма, у моего терпения есть предел.

– Отпусти меня, я никуда больше не собираюсь! Матч закончился!

Эшфорд точно просыпается от транса:

– Так ты ходила узнать счет?

– Поздравляю, Эйнштейн.

– А теперь стой здесь и изображай мою жену.

– Да, хозяин.

Нахожу среди голов с начесом Седрика и тут же показываю ему на пальцах счет и поднимаю большие пальцы.

Он чуть не роняет чашку от изумления, невозможным образом вытаращив глаза и подняв брови. Он даже побагровел от радости.

Хотя почему-то сразу начал издавать задушенные звуки и размахивать руками, указывая себе на грудь.

В комнате наступает тишина, все собираются вокруг него, и мне удается уловить только хриплые стоны.

– Герцогу нехорошо!

– Он подавился пралине.

– Ради всего святого! Позовите врача!

Я встаю на стул, чтобы лучше видеть, и Седрик действительно выглядит так, будто задыхается.

– Расступитесь, с дороги! – требую я, ввинчиваясь в толпу. Эшфорд идет за мной, так и не отпустив мою руку.

– Вызовите скорую! – кричит одна из женщин.

– Нет времени ждать врачей. Я сама справлюсь.

Я встаю позади Седрика и обхватываю его за талию. А потом несколькими резкими нажатиями сдавливаю его живот, пока несчастное пралине не приземляется у ног лорда Мюррея, и Седрик глубоко и с облегчением вздыхает.

По крайней мере, герцог не такой высокий и достаточно тщедушный, поэтому у меня получилось. Случись это с верзилой вроде Мюррея, я бы сдалась еще до начала.

Дельфина с безумным взглядом бежит к нам и бросается на колени перед Седриком.

– Ваше высочество, прошу прощения за вольность моей невестки, я даже не знаю, что сказать!

Седрик делает глоток кофе, будто это не он только что выплюнул «Аполлона‐13» на пол при всех.

– Это я должен кое-что сказать. Ее находчивость спасла мне жизнь. Да здравствуют вольности, если такой результат!

Дельфина озадаченно на него смотрит:

– Э-э… Конечно… Вы…

Пока она не успела сказать ничего ужасного, я решаю высказаться в свою защиту:

– После того как Дуг, глава группы поддержки, чуть не задохнулся, подавившись арахисом на выездном матче против «Эвертона», клуб обязал всех болельщиков пройти курс первой помощи. Вы хоть представляете, сколько времени пройдет, прежде чем врач сможет добраться до пациента на трибунах?

Гости пораженно смотрят сначала на меня, потом на Эшфорда, затем снова на меня и снова на Эшфорда, пока их внимание не привлекают аплодисменты: не слишком энергичные, но четко различимые. Лорд Мюррей хлопает мне, и вскоре к нему присоединяется леди Летиция, затем жена Седрика, а потом все остальные. Эшфорд с облегчением улыбается под направленными на него взглядами.

– Что ж, я и женился на ней, потому что она очень находчивая.

По завершении вечера все прощаются, а я иду в свою комнату и падаю на кровать.

И вдруг слышу стук в смежную дверь.

Это Эшфорд, и стоит он в пространстве между нашими дверями.

– Я должен тебя поблагодарить. Ты спасла лорда Седрика, не дала ему задохнуться. Молодец.

– Я не опозорила имя Берлингем? – с сарказмом уточняю я.

– Конечно же да. Твои недостатки просто не поддаются счету, ты неадекватно реагируешь почти в каждой ситуации, и кажется, будто мозг не успевает фильтровать твой поток слов, но ты толковая, и, похоже, одно хорошее дело спасло ужасный сам по себе вечер.

– Знаю, как тяжело тебе даются комплименты, так что спасибо! Пожалуйста, закончи на этом, не обязательно оскорблять меня еще больше.

– В таком случае спокойной ночи.

– Да, спокойной ночи. – И мы с облегчением закрываем двери, каждый со своей стороны.

18

Эшфорд

С того абсурдного вечера прошла неделя.

На следующий день мама мрачно удалилась в свой кабинет размышлять, как избавиться от трупа Джеммы.

А потом прибыл почтальон.

Кроме обычной рекламы и писем для меня там была также записка от лорда Седрика, написанная им лично, в которой он благодарил мою мать за приятный вечер и восхвалял Джемму. Моя мать все еще хочет ее убить, но уже не причиняя боли.

Теперь, когда Джемму взял под свое непробиваемое крыло лорд Невилл, похоже, все остальные тоже пусть и не с радостью, но приняли ее аномальное присутствие. Но кто находится на вершине социальной лестницы, тот и диктует правила, а лорд Седрик свое одобрение дал.

Сказать правду? Я думал, что вечер окажется полной катастрофой, и не сомневался в этом до последней четверти часа, когда уже воображал себе общественное порицание и ссылку без права обжалования. Не то чтобы я был сильно против.

Я всегда был убежден, что из всех недостатков Джеммы фанатичное обожание «Арсенала» – один из самых раздражающих: и так-то нельзя сказать, что она образец женственности, а теперь представьте, как она кричит и ругается в толпе потных толстяков. Понимаете, о чем я?

И вот оказалось, что именно ее страсть к футболу и к «Арсеналу» растопила сердце лорда Седрика.

После записки с благодарностями телефон не умолкал и следовали все новые и новые благодарности и приглашения на главные мероприятия сезона.

Так что, когда я спускаюсь на завтрак, меня встречает стол – накрытый, да, но горой бумаг, писем и уведомлений всех видов, которые со всем вниманием изучают моя мать и Маргарет, точно союзники, планирующие высадку войск в Нормандии.

– Если мы примем приглашение на прием в саду Уолсингхемов, то не сможем отказаться от чая у Сен-Жерменов, титулы у них одинаковые, но у Сен-Жерменов древнее. Леди Полсон организовывает камерный концерт в то же время, на которое Бакстер-Кольриджи запланировали вечер живых картин [22], что и неудивительно, учитывая соперничество между их семьями. Так что принять любое из этих двух приглашений будет означать явную поддержку одних или других, тут надо подумать. Отметь себе все важные даты – на следующей встрече ассоциации мы должны утвердить календарь благотворительных инициатив, чтобы не было накладок с другими мероприятиями. Не говоря уже о датах, которые занимать никак нельзя: регата Хенли, Аскот, дерби в Эпсоме, финал Уимблдона [23], цветочная выставка в Челси, премьеры в театре, ежегодное торжество в «Серпентайн»…

– И мои турниры по поло, – вмешиваюсь я и добавляю, равнодушно взглянув на приглашения: – И вообще-то я хотел позавтракать.

– В самом деле. Я распорядилась накрыть в малой гостиной. Тут у нас много дел, разве не видишь? – Она указывает на папку в кожаном переплете, в которой делает записи. – Похоже, мы нужны просто всем и каждому. Только небу известно, какие мероприятия мне придется организовать взамен!

И, пока она не попыталась вовлечь в свои козни и меня, я направляюсь к выходу, но это маму не останавливает.

– У меня для тебя поручение. То нечто, на котором ты женился, Джемма, хотя она не подходит ни по одному параметру, все же получила общественное одобрение. По крайней мере, от лорда Седрика, но остальные мне и не важны. Если она нравится ему, и другим сойдет, но мы не можем допустить, чтобы из-за нее мы попадали в неловкое положение и о нас все судачили.

– Мама, я хочу есть, – перебиваю ее я, но она даже не слышит.

– Обучи ее. Ты должен научить ее ездить верхом и танцевать, как положено. Не дай бог, она заберется на стол и начнет отплясывать, как в каком-нибудь развязном клубе Ист-Энда.

– Найму преподавателя, – отмахиваюсь я.

– Ни в коем случае. Нельзя, чтобы кто-то узнал о том, что твоя жена ничего не умеет!

Из-за нудного задания с Джеммой мне даже приходится отложить игру в гольф с Харрингом.

– Хаз! Привет, это я. Слушай, сегодня днем никак не могу. Придется тебе найти другого партнера на восемнадцать лунок. – Из телефона слышится рокот мотора. – Хаз? Ты меня слышал?

– Да, слышал, я в гараже – проверяю, в порядке ли автомобиль. То есть придется перенести визит к портному на пораньше. – После паузы он уточняет: – Слушай, но почему? Чем ты сегодня занят?

– Джеммой. Учу ее ездить верхом.

– Паркер! Мы знакомы двадцать пять лет, мог бы со мной эти метафоры не использовать! Я понял, старый развратник, иди-иди, учи свою милую женушку взбираться на тебя. Завтра на сквоше встретимся?

Не будь Харринг моим лучшим другом, я бы его возненавидел, но он один из немногих людей, благодаря которым я терплю ежедневную рутину.

– Завтра не могу. Во вторник у меня тренировка с командой по поло.

– Тогда, может, заскочу в клуб, выпьем чего-нибудь, когда закончишь. – Он прощается и кладет трубку.

Мне нужно посадить Джемму в седло, а она, мягко говоря, упрямится. Я три раза отправлял за ней слуг, прежде чем она спустилась.

– Там «Друзей» по телевизору повторяют! Что такого срочного случилось? – Вот он, все тот же привычный нахальный взгляд.

– Иди за мной. – Из-за ее поведения мне даже отвечать расхотелось.

– Поздравляю, Эшфорд, общение явно твоя сильная сторона, я тебе об этом уже говорила? – саркастично интересуется она, идя позади.

Мы доходим до конюшен, не поссорившись, и я веду ее между стойлами, пока она тихонько вскрикивает от изумления, приветствуя лошадей словами типа «милые животинки».

– Это чистокровные скакуны, их родители – чемпионы. Никакие они не «животинки» – это тебе не мини-пони с фермы, которым можно заплетать косички.

Джемма не обращает на меня внимания – слишком занята скармливанием морковки Вестфалии, любимой арабской кобыле моей матери.

– Светская жизнь полна мероприятий, на которых требуется использование или присутствие лошадей, поэтому ты должна как можно лучше изучить этот предмет. Я не требую, чтобы ты скакала во главе всех во время охоты на лис, но держаться уверенно хотя бы в хвосте процессии будет по меньшей мере достойно.

– Как великодушно с твоей стороны дать мне шанс подняться над своим скромным происхождением.

– Не за что, – отвечаю я.

– Эшфорд, я пошутила, – уточняет она.

– А я нет.

– Да-да, ты никогда не шутишь, я заметила.

– Джон уже приготовил лошадей. Ты возьмешь Поппи, я буду тебя сопровождать на Азенкуре.

– Но мне нравится эта! – возражает Джемма, указывая на Вестфалию.

– Вестфалия – лошадь моей матери. И не говори так, Поппи обидится, – укоряю я Джемму, успокаивающе гладя коня по морде.

Джемма подходит ко мне, бурча себе под нос:

– Что за дурацкие имена…

– У них всех есть значения. Поппи – мак, в память о погибших на войне, Азенкур – в честь великой битвы, которую выиграл Генрих Пятый в тысяча четыреста пятнадцатом году.

– А Вестфалия?

– Ее там купили.

Джон помогает Джемме сесть в седло, я присоединяюсь к ней на Азенкуре.

– Крепко держи вожжи и ногами сжимай бока. Вожжи тяни на себя, чтобы остановиться, направо или налево – чтобы повернуть. В седле не вертись, сохраняй центр тяжести: лошадь очень чувствительна к смещению веса и может пойти не туда, куда тебе нужно. Не беспокойся, сейчас мы пройдем шагом до ограды.

Я указываю в направлении забора и выезжаю на поле, но тут слышу стремительный цокот копыт, оборачиваюсь и вижу позади лишь облако пыли.

– Джемма! – кричу я и пускаю коня в галоп по ее следу.

Какого лешего она устроила, что такого надо было сделать, чтобы Поппи пустился с места в карьер? Я мчусь, точно на дерби в Эпсоме, и хватаю Поппи под уздцы за секунду до того, как он успевает нырнуть под сень леса поместья.

– Джемма, с тобой все в порядке? Что случилось? Ты напугала Поппи? – спрашиваю я, удерживая вожжи.

Выражение лица у Джеммы издевательское, почти вызывающее. А Поппи невозмутим и спокоен, как и всегда.

– Какого?..

– Дорогой мой герцог-всезнайка, ты завел свою пластинку, а мне и слова не дал сказать, но я уже поняла, что пытаться бессмысленно. И я позволила тебе разглагольствовать, раз уж так хочется, а потом сделать по-своему. И, в то время как ты нес чушь о моей неполноценности и неумении, мог бы также поинтересоваться, сидела ли я когда-нибудь в седле, но очевидно же, что тебе это или неинтересно, или ты настолько самоуверен, что считаешь, будто знаешь все на свете. – Она замолкает, глядя мне в глаза. – Когда я была маленькой, моя мама работала зоопсихологом на ферме в Кенте. И все свободное от школы время я проводила в седле – и, поверь, прекрасно умею ездить верхом и без твоих ценнейших указаний для идиотов.

Я чувствую, что уже не контролирую собственную челюсть, которая теперь подвластна лишь силе притяжения.

– Жаль, нет зеркала, показать бы тебе твое лицо – с такими выпученными глазами ты похож на треску. Впрочем, должна тебя поблагодарить: среди этой скуки сегодня ты наконец предложил мне неплохое развлечение. Так и будешь сидеть и ловить мух? – С этими словами она забирает вожжи и вместе с Поппи направляется в лес.

Развернуться бы и поехать в конюшню. Да, я обидчивый, и да, меня задело, что я выставил себя дураком. Но все же я следую за Джеммой, хотя и на приличном расстоянии.

В чаще леса ее следы потерялись, поэтому еду, пытаясь представить, куда она могла бы направиться. Ведь Джемма даже не знает, насколько поместье огромно!

Выезжаю из леса возле озера, окруженного ивами, у зеркальной глади которого я в детстве играл с моделями лодок.

На мгновение кажется, что я тут один, но отражение в воде подсказывает, что Джемма на другом берегу, под каскадами глициний.

Невероятно, когда она молчит и находится так далеко, она не так и ужасна.

Секундочку… О чем я, черт возьми, думаю?

19

Джемма

Возможно, здесь все же не как в морге. Благодаря Лансу, другим слугам и лошадям можно сказать, что и в Денби-холле есть разумная жизнь.

Я до смерти скучала, проводя почти все дни, закрывшись в комнате с телевизором и смотря кулинарные передачи и повторы сериалов.

Сейчас, по крайней мере, я хорошо прокатилась верхом и нашла себе занятие на будущее. Когда кто-нибудь, Дельфина или Эшфорд снова меня достанут, пойду в конюшни, возьму лошадь и исчезну в лесу на несколько часов.

Но счастьем это не назовешь. Мои родители полностью чокнутые и живут в лимбе где-то между шестидесятыми и восьмидесятыми годами, но это самые добрые и щедрые люди в мире, и мне их до ужаса не хватает.

Дельфина такая же мать, как самка богомола, и Эшфорд бежит от нее как от чумы, кроме тех редких (хотя и не очень) случаев, когда он использует ее против меня, просто чтобы позлить.

Поездка на лошади напомнила мне о тех временах, когда я была маленькой и вместе с родителями участвовала в их безумствах. Для меня они были героями. Лечили животных.

Такие странные люди, выросшие в условиях еще более странных, чем я, с трудом находят друзей, и те, что были у меня, появились и исчезли из моей жизни довольно быстро и почти бесследно. Не в последнюю очередь Сара. Когда работали вместе, мы были неразлучны, но с тех пор, как она уехала в Нью-Йорк, Сара будто испарилась. Сперва я ей звонила, но она все время куда-то спешила, говорила, что перезвонит, но никогда не перезванивала. В действительности же в Лондоне у меня много знакомых, назовем их так, но ни одного настоящего друга. Это цена за то, что ты не такой, как все, как еще пел Джим Моррисон в People Are Strange. И моих ненормальных родителей в этих толстых каменных стенах Денби мне очень сильно не хватает.

Скрючиваюсь на маленькой скамейке у эркера и смотрю в окно, пытаясь прогнать меланхолию. Но от стука в дверь состояние депрессии лишь усиливается. Не хочу очередной взбучки от Эшфорда или оценочных комментариев Дельфины. С неохотой я разрешаю войти.

Слава небу, это Ланс.

– Я пришел спросить, какие у ее светлости герцогини распоряжения на ужин.

– Ее тут нет. Должно быть, она в теплице, мучает свои бегонии, – уклончиво отвечаю я.

Кашлянув, Ланс подходит ближе:

– Позволите кое-что сказать?

– Конечно.

– Когда мы с остальными слугами говорим об ее светлости или о герцогине, очевидно, что мы имеем в виду вас, – говорит он, указывая на меня.

Я скептично поднимаю бровь.

– Для лучшего понимания уточняю, что герцогиня Берлингем – та, кто вышла замуж за герцога Берлингема. Леди Дельфина была замужем за старым лордом Генри Паркером, и, когда он умер, титул герцога перешел к его сыну, Эшфорду Паркеру, который и является сейчас герцогом Берлингемом. А вы, леди Джемма, став его женой, получили также и титул ее светлости герцогини. Причем, осмелюсь заметить, одной-единственной.

– Одной-единственной? А Дельфина?

– С момента смерти лорда Генри она просто леди Дельфина Паркер или, более официально, вдовствующая герцогиня.

– Так, получается, – уточняю я для полной ясности, – герцогиня Берлингем это я, и только я?

– Именно.

– И во всех отношениях хозяйка дома?

– Именно это следует из титула.

И прежде чем Ланс успевает выйти из комнаты, я его останавливаю:

– Ланс, очевидно же, что тебе не нужны были распоряжения насчет ужина от меня. Зачем ты пришел?

– Ваша светлость, неопределенность, установившаяся в этом доме, должна прекратиться. Слуги испытывают значительный стресс, не зная, слушать ли леди Дельфину или новую герцогиню, которой, что более чем очевидно, не сообщили о значимости своего положения. Это вопрос порядка, и я как дворецкий обязан восстанавливать его в случае необходимости.

Сказав это, Ланс с кратким поклоном выходит.

Я – герцогиня. Одна-единственная. Дельфина только вдовствующая герцогиня. Отлично, у меня уже появились некоторые идеи.

20

Эшфорд

Счета начинают пополняться. Я изучаю банковские выписки, разложенные на кожаной поверхности письменного стола, и вот наконец никакие отрицательные цифры не угрожают моему спокойствию. Конечно, гораздо удобнее было бы оставить все вопросы с наследством Смиту и Дереку, но, учитывая произошедшую катастрофу, я больше не намерен выпускать эти дела из виду.

Мой отец им доверился и, хоть и был человеком благоразумным, не владел ситуацией и потом допустил то, что с его наследством обошлись неосторожно.

Негромкий стук вырывает меня из размышлений.

– Входите.

– Эшфорд.

Это Джемма. Я в самом деле удивлен ее видеть. Обычно если она и стучит, то так не деликатничает.

– Чем могу быть тебе полезен?

Джемма отвечает не сразу, а медленно кружит по кабинету без какой-либо цели, проводя пальцами по корешкам счетных книг в твердом переплете и по архивным папкам, а потом садится в кресло напротив меня.

– Так вот куда ты прячешься от меня подальше.

– В Денби полно мест, где я мог бы спрятаться от тебя, не думай, что ты сделала какое-то открытие.

– Не то чтобы я против. У меня нет причин желать твоего общества.

– Можно узнать, зачем ты тогда пришла?

Джемма крутит в руках шариковую авторучку, которую подобрала на книжной полке.

– Меня должны официально представить в высшем обществе, мне придется участвовать в балах и мероприятиях…

– Разумеется, ты ведь моя жена.

– Но также самое время тебе познакомиться и с моей семьей.

– Что, прости? – оторопело переспрашиваю я.

– Я не прошу тебя участвовать в пышных приемах и пожимать руки всяким стариканам, а просто поужинать с моими родителями.

Я хочу ответить ей, но у меня выходит лишь тихий хрип.

– Мне кажется, это минимум. Любой нормальный муж знаком с родителями жены. Я уже достаточно узнала Дельфину, теперь твоя очередь.

– Нас нормальной парой не назовешь.

– Приложи усилие, Эшфорд. – Тон Джеммы становится выше на пару октав.

– Ну ладно! Когда?

– Сегодня вечером, – уверенно заявляет она.

– Сегодня? – жалуюсь я.

– Если бы я предложила тебе ужин на удобную дату заранее, ты бы воспользовался случаем и изобрел какую-нибудь отмазку, чтобы не идти. А сегодня вечером у тебя никаких дел нет, я знаю.

– Ты играешь не по правилам.

Джемма встает, опирается о стол и рассматривает бумаги:

– Это счета из банка? – и улыбается во все тридцать два зуба.

Я собираю документы и прячу их в ящик стола.

– А это, Эшфорд, называется играть грязно. Как видишь, я умею, если вынуждают.

– Джемма…

– Это вопрос уважения, Эшфорд. Подумай о моих родителях: их единственная дочь выходит замуж за сутки, а муж увозит ее жить черт-те куда и сам при этом даже не хочет с ними познакомиться.

– Ты права. Скажи им, что сегодня мы придем, – сдаюсь я.

– И твоя мама тоже.

Смешок сдержать не удается.

– А сейчас-то что на тебя нашло?

– Джемма, ты сама наивность. Я, может, и смогу единственный вечер обращаться с тобой как с единственной женщиной в мире, но пригласить мою мать – значит вырыть самой себе могилу.

– Она должна там быть. Она тоже теперь их родня.

– Как хочешь. – Я выхожу из-за стола, пожав плечами, и собираюсь уходить.

– И куда ты идешь?

– В конюшни. Через двадцать минут мама будет пить чай – попрошу у Джона седативный препарат для лошадей.

– Мама, сегодня мы ужинаем вне дома, – объявляю я.

– О, в самом деле? Куда-то идете? – спрашивает она скорее из страха, чем из интереса. Боится, что я поведу Джемму куда-то в людное место, куда ходят наши знакомые, и что она опозорит семью Паркер.

– Не «идете». А «идем». – Я делаю паузу, чтобы подготовиться к драме, которая вот-вот разразится. – Все втроем.

– Не помню, чтобы сегодня в календаре было запланировано мероприятие. Я о чем-то забыла?

– Вовсе нет, мама. Это совершенно уникальный вечер. Мы едем на ужин к родителям Джеммы, в Лондон.

Мама так вытаращивает глаза, что начинает напоминать Чаки, куклу-убийцу.

– Невозможно.

– Очень даже возможно, – отрезаю я.

– Чтобы мы знакомились с родителями Джеммы? Это смешно. Пусть вы и поженились молниеносно, если ты так хочешь познакомиться с тестем и тещей, пожалуйста, но при чем тут я? – И начинает мешать ложечкой чай, со звоном задевая фарфор.

– Именно так и произошло! – взрывается Джемма. – Я вышла замуж, живу в замке у черта на куличиках, мои родители меня сто лет не видели и понятия не имеют, как выглядит мой муж… поэтому я считаю, что приехать на пару часов и познакомиться – минимум, что можно сделать.

– Меня не интересует знакомство с ними. Я не поеду в лачугу к деревенщинам. Я и так достаточно занимаюсь благотворительностью.

Лицо Джеммы застывает в маске оторопи и гнева, и даже я признаю, что ответ моей матери вышел слишком далеко за рамки простого хамства.

– Мои родители тоже бы не захотели знакомиться с вами, если бы знали, что у моей свекрови лицо как задница, но я не люблю навязывать предвзятое мнение, поэтому оставлю им самим решать, на какую часть тела похожа ваша голова. Возможно, они окажутся великодушнее меня.

У Джеммы множество недостатков, но не могу отрицать, некоторой фантазией она обладает. В самом деле, после стольких подтяжек лицо моей матери выглядит несколько двусмысленно.

– Эшфорд, твоя жена меня оскорбила, ты слышал?

Джемма сделала то, на что у меня не хватало храбрости все тридцать лет, и уж точно не мне ей указывать, забирать слова назад или нет.

– Что ж, мама, если я верно услышал, сначала ты оскорбила ее и всю ее семью, поэтому, на мой взгляд, вы в расчете.

– Это просто бред. – Моя мать встает и собирается выйти.

– Эшфорд, – шепчет Джемма. – Помнишь тот момент про уважение? Что ж, если ты не убедишь свою мать поехать на ужин к моим родителям, я вывалю на нее всю правду о том, что, если бы я не вышла за тебя замуж, вы бы вскоре оказались под мостом и если весь этот сарай еще как-то держится, то только благодаря моим деньгам, после чего она должна будет целовать землю, по которой я хожу. Я достаточно ясно выразилась?

– Мама. – Я резко поднимаюсь на ноги. – Сегодня вечером мы идем на ужин к Пирсам все втроем, нравится тебе это или нет. Ты познакомишься со своими новыми родственниками, нужны они тебе или нет. И извинишься перед Джеммой, потому что ты не имеешь никакого права оскорблять ее и ее семью.

– Ничего из этого делать не собираюсь.

– Превосходно. В таком случае я в два счета прямо сегодня продам твое поместье в Бате. Мне ни к чему эта громадина, которую ты используешь только для наведения красоты и чтобы похвастаться перед своими друзьями. И ни на одно из полученных приглашений никаких ответных приемов мы устраивать не будем, так что твоя репутация окажется непоправимо подорвана.

– Ты не посмеешь, – цедит она сквозь зубы.

– Посмею. И в довершение всего отменю королевский визит в Денби. Клянусь богом, ее величество королева уткнется в запертые двери.

Услышав про королевский визит, моя мать колеблется. Эта история, выдуманная от начала и до конца, пустила в ее разуме такие глубокие корни, что сейчас она уже ждет королевскую семью с минуты на минуту. Это ее желание стало для меня козырной картой.

– Пусть так, – цедит она, сдаваясь. – Поедем к Пирсам.

– И вы будете вести себя любезно, – подчеркивает Джемма.

– Отлично, – замечает моя мать.

– Отлично, – повторяет Джемма, только чтобы оставить последнее слово за собой.

И, как раз когда эти две фурии направляются к противоположным выходам, прочь от накрытого стола, шаг вперед делает Ланс:

– Ваша светлость герцогиня?

– Да, Ланс? – хором отвечают Джемма и Дельфина, повернувшись одновременно.

И на зал опускается ледяная стужа.

Мы с Лансом не решаемся переглянуться. Эти двое сверлят друг друга полными злобы взглядами в этот идеальный миг, когда одна женщина понимает статус другой.

Моя мать всегда знала, что титул герцогини Берлингем перейдет к моей жене, в точности как она сама получила его, выйдя замуж за моего отца. Но, учитывая ее привязанность к титулу и отвращение к невестке, мама воспользовалась незнанием Джеммы и продолжила обладать всеми правами герцогини.

Джемме понадобилось время, но, похоже, на нее снизошло внезапное прозрение, и меня потрясают следующие ее слова, которые я никогда не думал услышать.

– Уверена, что Ланс под обращением «ваша светлость» обращался ко мне. И, думаю, то же самое можно сказать про «герцогиню Берлингем» и остальные мои титулы.

– Мои титулы, – уязвленно возражает моя мать.

– Которые включают в себя «леди Дельфину» или «вдовствующую герцогиню», смотря что вы предпочитаете. – И с этим последним уколом Джемма украдкой бросает взгляд на Ланса, который чинно стоит на пороге.

Моя мать, точно дракон, выдыхает через нос и разгневанно поднимается по парадной лестнице, напряженная и холодная, как кусок мрамора.

Вечером, пока мы едем в Лондон на машине, мама не произносит ни слова. Мы останавливаемся у невысокого дома, где обитают Пирсы, в пригородном районе, неухоженном и со странного вида людьми на улицах.

Джемма выпрыгивает из машины, бурля энергией.

– Дом, милый дом!

– Не вижу, что здесь вообще можно назвать домом, – ворчит моя мать, оглядывая квартал взглядом с пассажирского сиденья.

– Мама, – рычу я сквозь зубы.

– Очаровательное местечко! Просто конфетка, – фальшиво произносит она.

Джемма вставляет ключ в замочную скважину, но ничего не происходит.

– Они, наверное, снова поменяли замок. Чертовы медвежатники. – А потом Джемма громко и пронзительно свистит. Тут же с последнего этажа, точно брошенный рукой Господней, падает новый ключ.

В этот раз замок поддается, и дверь со скрипом открывается, скрежетнув по полу.

– Дверь просаживается все сильнее. Держите ее крепче, иначе она закроется у вас перед носом.

Открывшийся холл выглядит пустым, кроме стен в нем только подставка для зонтиков и качающаяся электрическая лампочка под потолком.

– Нам на последний этаж. Не забывайте ровно дышать, лифта нет, но там зато посмотрите какой вид!

Моя мать неловко оглядывается, точно девочка, потерявшаяся на вокзале:

– А это безопасно?

Джемма уже на середине лестничного пролета отвечает:

– Если не считать стрельбы в девяносто седьмом, тут все спокойно. На третьем этаже жил наркодилер, но с тех пор они тщательнее выбирают жильцов.

– Мама имела в виду лестницу, – уточняю я.

– А, конечно! Только перила в некоторых местах не закреплены, поэтому лучше держаться за веревку. Сянь постоянно обещает ее починить, вот уже сколько лет.

У меня не хватает сил спросить, кто такой Сянь.

Не знаю, сколько ступенек мы прошли, но уж точно поднялись высоко.

Джемма открывает дверь в квартиру:

– Мама, папа, мы пришли! О боже! – И она тут же захлопывает дверь. – Мы не можем войти.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Вечер отменяется? Какая жалость. – Моя мать уже готовится спускаться обратно.

– Мои родители голые, – шепчет мне Джемма.

– Мы приехали раньше? Вроде бы нет, – с сомнением смотрю на часы я.

– Нет! Голые-голые. Понимаешь, они нудисты, поэтому в основном ходят без одежды.

Не знаю почему, но меня эта ситуация не беспокоит, а скорее веселит:

– Пожалуйста, пусть мама войдет первой.

– Нет, я сейчас сама войду и заставлю их одеться.

Несколько минут мы ждем на лестничной площадке, а потом Джемма открывает дверь:

– Входите, пожалуйста! Представляю вам моего папу Ванса и маму Карли!

– Добро пожаловать! – встречает нас женщина в индийском сари.

– Пожалуйста, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Снимайте обувь.

– Мы у себя дома обычно обувь не снимаем, – сухо отвечает моя мать.

– О, ну конечно, в таком случае оставьте. Главное, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

– Я Ванс, отец Джеммы. Нам не терпелось с вами познакомиться! Разумеется, мы не давили на Джемму и знали, что возможность появится, все в свое время.

Я делаю шаг вперед и представляюсь:

– Эшфорд, муж Джеммы.

Моя мать протягивает руку ладонью вниз, как и привыкла – для поцелуя:

– Леди Дельфина Паркер, вдовствующая герцогиня Берлингем.

Но Ванс не только крепко пожимает ей руку, но еще и обхватывает за шею, притягивая в жаркие объятия. Надеюсь, больница тут недалеко.

– Наша сватья! Карли, иди сюда, познакомься!

– Я мешаю булгур! Дай мне минутку!

– Так вы из деревни, да? Как чудесно! Нам с Карли не хватает открытых пространств, свободы.

Мама откашливается:

– Мы из нашего семейного поместья, Денби-холла. Это не деревня.

– Моя мама имела в виду, что живем мы действительно за городом, и по сравнению с хаосом мегаполиса места у нас более зеленые и спокойные, чем в Лондоне, хотя округа довольно населенная и соседей у нас много. Мы не живем оторванные от света на каком-нибудь болоте. – Ванс кажется человеком симпатичным, и мне не нравится, что из-за холодных язвительных ответов моей матери эти люди чувствуют себя неловко в собственном доме.

Верно, такую обстановку мы сами домом не назовем, но мы же гости, поэтому вежливость должна быть превыше любых предубеждений.

Джемма и Карли возвращаются в гостиную с большой пиалой.

– Все за стол! – приглашает моя теща и с этими словами ставит блюдо на низенький столик, вокруг которого разбросаны подушки всех видов.

Джемма с родителями тут же садятся прямо на них, и Ванс приглашает нас присоединиться.

– Ну же, вы же не хотите, чтобы мы все сами съели!

Я сажусь между Джеммой и Вансом, а Карли притягивает мою мать к себе, точно сестру.

– Дельфина, садись здесь! Эта подушка поудобнее. Из самого Казахстана! – А потом она начинает накладывать еду ей на тарелку: – Ну вот! Поешь как следует.

Джемма с Вансом тоже кладут себе щедрые порции и глазом не моргнув.

– Что это? – подозрительно спрашивает моя мать, водя вилкой по деревянному блюду.

– Табуле, – объясняет Джемма. – Традиционное ливанское блюдо на основе булгура, цельного злака. Приправлен смесью специй и зеленью!

Моя мать слегка отталкивает тарелку от себя:

– У меня может быть аллергия.

Уже второй раз мама ведет себя грубо, и в ответ я беру ложку и накладываю себе более чем обильную порцию.

– Что ж, нам больше достанется. – В армии, когда мы базировались в Кандагаре, я ел блюда и более странные. Думаю, цельные злаки как-нибудь переживу.

21

Джемма

Я думала, что мне будет комфортно, в конце концов, это мой дом, но все вышло совсем не так, и причины прекрасно ясны, будто кто-то зажег в голове слова неоновыми лампочками: во‐первых, я боюсь, что Дельфина выкинет что-то в своем стиле. Мои родители добрые и милые, но неглупые, и если испытывать их терпение, то даже у него обнаружится предел. Во-вторых, меня пугает, что родители могут поставить меня в неловкое положение, начав обсуждать интимные подробности нашей с Эшфордом жизни, что для них, ветеранов сексуальной революции, так же естественно, как и обсудить прогноз погоды. И, в‐третьих, мне непостижимым образом хочется произвести на Эшфорда хорошее впечатление.

Не могу понять почему, но я готовлюсь уловить любой сигнал, раскрывший бы его мысли.

И из-за этого последнего пункта мне крайне не по себе. Наш герцог, эта открытая книга, в которой я научилась различать все оттенки ненависти, отвращения, неприязни и раздражения, этим вечером не проявляет никакой реакции.

Сидит себе тут, осматривается, вежливо отвечает моему папе, хвалит блюда моей мамы (серьезно, что ли?), и никаких тебе привычных язвительных замечаний. Он почти что расслаблен.

За ужином родители рассказывают о своих путешествиях в молодости, о концертах, на которых бывали, о жизни в общинах и кибуцах, а Эшфорд заинтересованно слушает. Потом, так как Дельфина к еде едва прикоснулась, моя мама диагностировала у нее нарушение частоты колебаний ауры и отвела на террасу показать свои растения по системе Баха [24], из которых собралась приготовить ей экстракт.

Эшфорд же остался за столом, подкладывая себе ржаного хлеба с рисовым сыром.

Беспокоясь, что все это обман, связанный с моим присутствием (потому что Эшфорд знает, что в случае чего я заставлю его пережить худшие четверть часа в своей жизни), я ухожу на кухню под предлогом помыть посуду и встаю у двери послушать.

Слышу я голос своего отца, четкий и чистый:

– Знаешь, Эшфорд, ты так не похож на мужчин, которые обычно нравятся Джемме.

– Не сомневаюсь.

– Обычно ее тянет к типам ненадежным и патологическим врунам, которые исчезают за пару недель.

– Она их распугивает?

Ну вот! Я знала, что рано или поздно эта его жгучая язвительность вернется.

– Вероятно.

Я прикусываю язык, сдерживаясь, чтобы не ворваться в комнату и не выпалить: «Папа, ты что говоришь?!»

– С нашей дочерью никогда не было просто. Мы с Карли это хорошо знаем, потому что это также и наша вина, ведь мы ее так воспитали. Она стремительна, инстинктивна, и, стоит ей выбрать направление, она уже с него не сворачивает и не смотрит по сторонам. Джемма доверяет с первого момента и безоговорочно, но часто не получает того же в ответ.

– Это не секрет, мы два очень разных человека, из совершенно разных семей, – уклончиво отвечает Эшфорд.

– Во всем мире нет ни одного человека – точной копии другого. Прошлое не имеет значения, важно будущее, которое нужно строить вместе – вот что создает из вас настоящую пару. Постоянно оглядываться назад, на прошлое – самый верный способ врезаться в стену, не видя, куда идешь. У нас с Карли никогда не было будущего. Я это говорю положа руку на сердце: когда мы с ней познакомились, Карли устала от жизни, полной формальностей и требований семьи, но она не знала, как сбежать от ожиданий, которые все возлагали на нее с самого детства. Не стану скрывать, у нас были свои взлеты и падения и не всегда все шло хорошо, но в конце концов Карли пришлось выбирать: жить прошлым, ожиданиями своей семьи, или пойти своим путем. Я был рабочим, а по вечерам играл в гараже со своей группой. Что я мог предложить девушке из Мейфэра [25]?

– Концерт, – в шутку отвечает Эшфорд.

– Это я и сделал. Вот видишь, ты меня понимаешь.

– Не уверен, – нерешительно замечает Эшфорд.

– Сейчас, возможно, нет, но через пару лет поймешь. Если ты женился на Джемме вот так неожиданно, значит, это понимание уже есть внутри тебя, а тебе нужно лишь дать ему созреть.

– Надеюсь, мне выпадет такая честь.

– А теперь я должен тебе сказать кое-что как отец: если из-за тебя Джемма будет страдать, ты за это поплатишься. Ты же видишь, где мы живем? Я знаю кучу людей, которые бесплатно готовы сделать так, что в лучшем случае тебя найдут в контейнере с консервированным тунцом. Если подумать, банок будет немало.

– Я не собираюсь заставлять Джемму страдать.

– Поначалу никто не собирается.

Я решаю, что разговор уже достаточно затянулся, и возвращаюсь в гостиную.

– Вы по мне скучали?

– Ты женщина нашей жизни, конечно, мы скучали по тебе, – с ослепительной улыбкой отвечает Эшфорд.

Сволочь. Если бы он не был настолько фальшивым, прямо насквозь, кто-то мог бы и поверить.

– Так что? Папа показал тебе свою коллекцию пластинок? – Я пытаюсь увести разговор в сторону, чтобы никто не понял, что я подслушивала.

– Пластинки? – переспрашивает Эшфорд.

– И за всю жизнь не переслушать. – Папа встает, и мы с Эшфордом идем за ним на чердак, где стоят ящики и ящики с виниловыми пластинками. – Ты только посмотри. Здесь лучшая музыка, когда-либо звучавшая на земле.

– Их же тут сотни. – Эшфорд пораженно оглядывается.

– Три тысячи четыреста семьдесят две, – отвечаю я.

– Семьдесят три, – поправляет меня папа. – На той неделе мне удалось заполучить вот эту малышку, – говорит он, помахивая пластинкой Space Oddity Дэвида Боуи на сорок пять оборотов. – Сингл с Wild Eyed Boy.

Не успеваю я взять пластинку в руки, как Эшфорд выхватывает ее у меня.

– Невозможно! – Он крутит ее в руках, разглядывая со всех сторон. – Это же копия с оригинальной обложкой, очень редкая!

– И как хорошо сохранилась! – ликует папа, копаясь в ящиках. – Вижу, ты оценил. А что про эту скажешь? – И передает ему один из своих святых Граалей.

– Tinkerbell’s Fairydust [26]! – Эшфорд выглядит еще более изумленным. – Тысяча девятьсот шестьдесят девятого года! Но ее же так и не выпустили официально!

– У меня было много друзей-бездельников, частенько заглядывающих в «Декку» [27], а в архивах можно найти все что угодно.

– Поразительно. – Теперь и Эшфорд ныряет в ящики, рассматривая альбомы моего отца.

– Десерт! – кричит мама из комнаты.

Когда мы садимся, на тарелках у всех уже лежит по кусочку кростаты [28].

Дельфина, до этого отказавшаяся от еды, решает рискнуть и попробовать сладкое – из всех блюд единственное неопасное на вид и внушающее доверие.

Но, откусив кусочек, я ощущаю знакомый вкус, да и консистенция на песочное тесто не похожа.

Обеспокоенно кладу свою порцию обратно на тарелку и останавливаю Эшфорда, который уже собирается попробовать торт.

– Солнышко, ты что? – спрашивает он.

– Э-э, ты на диете… помнишь? – уклончиво отвечаю я.

– Нет, не помню. – И он снова берется за десерт.

– Тебе нужно сдавать анализ крови, и лучше сладкое не есть!

– Джемма, что за глупости! – смеется мама.

– Да уж, – соглашается Эшфорд. – От чего-то все равно умереть придется.

– Но уж точно не от кростаты! Я приготовила ее из самых натуральных ингредиентов домашнего производства, биологических и экологичных!

– Именно в этом и проблема, – шепчу я. – Эшфорд, можешь на минутку выйти в кухню?

Как только мы оказываемся за дверью, Эшфорд набрасывается на меня:

– Да что с тобой такое? Я веду себя мило с твоими, разве нет? И вечер, на мой взгляд, вполне неплох, и странно это признавать, но у меня больше общего с твоим отцом, чем с тобой. И я хочу съесть торт, который приготовила твоя мама, и покончить с этой шарадой!

– Но ты не можешь его есть!

– Почему это?

– Потому что мама использовала необычную муку! Вот почему! Если съешь его, через четверть часа окажешься на крыше, напевая Lucy In The Sky With Diamonds, с цветочной короной на голове, считая себя пятым членом «Битлз»!

Эшфорд начинает хохотать так, что устоять на ногах может, лишь оперевшись о стену.

– Да что смешного-то?

Эшфорд не отвечает, его все еще сотрясают приступы хохота.

– Мог бы хотя бы сказать спасибо, – укоряю его я.

Он тянет меня за руку к двери показать гостиную:

– Слишком поздно, Джемма.

Дельфина уже доела свою порцию и протянула тарелку для добавки.

– Синьора Пирс, примите мои комплименты. Десерт великолепен, а мармелад из индийских фиников просто превосходен.

Эшфорд уже рыдает от смеха.

– Мама наелась торта!

Мы возвращаемся за стол, пытаясь следить за ситуацией, но, возможно, я зря беспокоилась, потому что вечер проходит спокойно.

Моя мама, образец безмятежности, похоже, вечером довольна.

– Кто-нибудь хочет травяной чай для пищеварения? Дельфина, тебе я добавлю немного пассифлоры, она успокаивает.

– А в тот вечер с Миком Джаггером было не расслабиться, – говорит Дельфина.

Мы все озадаченно смотрим на нее, не понимая.

Эшфорд растерянно смотрит на нее:

– Мама? При чем тут Мик Джаггер и травяной чай?

– «Роллинг стоунз» были в Париже с туром, а я приехала к своей подруге, ей предстоял первый выход в свет. Праздник проходил в отеле «Ритц», а я его продолжила в номере с Миком, – рассказывает Дельфина, устремив взгляд в пустоту.

Мы все ошалело переглядываемся.

– Мама, ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

– Ну конечно же да! В восемнадцать лет я была красавицей. На самом деле мне и восемнадцати еще не было, но какая разница! Если речь о Мике Джаггере, о возрасте можно и забыть.

– Твоя мать спала с Миком Джаггером, – повторяю я, глядя на Эшфорда квадратными глазами.

– Это не доказано, – шокированно бормочет он.

– У нас тут есть еще одна ценительница великой музыки! – пытается разрядить обстановку папа.

– А, эти «Роллинг стоунз» могут оставить музыку себе. Главное было увидеть их полуобнаженными, а в моем случае и не полу… – Дельфина закатывает глаза, отдавшись воспоминаниям. – Ах, какая ночь!

– Вы же с папой еще не были вместе, да? – В голосе Эшфорда звучит искренняя тревога.

– Нет! Но даже если бы были? Мик Джаггер – это Мик Джаггер, некоторые шансы выпадают всего раз в жизни! И потом, что случилось в Париже, остается в Париже!

Эшфорд поражен.

– Так, мы знакомимся с «Темными хрониками Парижа». Глава первая: я мог бы быть сыном Мика Джаггера.

– Или Кита Ричардса, – добавляет Дельфина.

– Мама! – рявкает Эшфорд.

– Необычная мука́, – говорю я, хлопая себя по лбу рукой.

Эшфорд поднимает свою мать на ноги и подталкивает ее к двери.

– Мистер и миссис Пирс, было очень приятно познакомиться. Не будем больше вас утруждать. Джемма, идем?

22

Эшфорд

Сегодня днем открывается сезон, и у нас с командой первый матч. И первый выход Джеммы в свет. Все взгляды обращены на нас как на победителей чемпионата прошлого года и на меня в частности – так как теперь обо мне и Джемме знают все. Многие придут на мероприятие, только чтобы увидеть ее.

Часть меня хотела бы, чтобы Джемма сидела себе дома, но нельзя же ее прятать вечно.

Гости «из числа немногих близких друзей», бывшие на ужине, рассказали достаточно, чтобы вызвать всеобщее любопытство.

Сейчас я в загородном клубе, в конюшне, готовлю своего коня Фолкленда – это красивый аргентинский криолло цвета темного шоколада, мускулистый и энергичный, и уже не один человек просил меня продать его.

Особенно после выступления в прошлом сезоне.

Я сам забочусь о нем, в отличие от других игроков, которые предоставляют это конюхам.

Сейчас я чищу его скребницей, чтобы потом оседлать, и тут слышу стук в стену стойла:

– О капитан, мой капитан! [29] – Это Харринг.

– Хаз! Ты вернулся! – Я иду ему навстречу и пожимаю руку: – Поздравляю с поулом [30] на Гран-при в России!

Он пожимает плечами:

– Ничего особенного.

Харринг – пилот «Формулы‐1». Как наследнику титула виконта живется ему скучно. Его дядя, такой же эксцентричный, как и он, завел собственную конюшню, а Харринг рос со страстью к моторам и автомобилям и, как только стал достаточно взрослым, стал водить сам.

При этом его вождение напоминает представление. К примеру, как-то раз он был впереди всех на трассе Сильверстоун, оторвавшись от «макларенов» [31] на целых сорок секунд, но за один круг до финиша взял и уехал в бокс. А когда журналисты брали у него интервью, он сказал: «Мне стало скучно».

В другой раз, в Бахрейне, его оштрафовали за то, что он не явился на тренировочный заезд (был занят другими делами с моделью нижнего белья), а на следующий день в гонке обогнал всех и поднялся с предпоследнего места на второе.

Возможно, это не очень профессионально, но, когда он за рулем, – он побеждает. Невероятное сочетание чистого таланта, сказочного везения и полного отсутствия чувства опасности. Пару раз он даже был на волосок от смерти. Харринг непостоянен, гарантий никаких нет, но пилотирует настолько зрелищно, что спонсоры выстраиваются в очередь, а на корпусе его болида уже не осталось места. И к тому же он пилотирует с фамильным гербом на крыле.

– Ты разве не должен быть на трассе сегодня? Пропускаешь свободные заезды? – спрашиваю я.

Харринг пожимает плечами:

– С самого начала чемпионата я выигрывал все гонки. В этой не участвую. Надо и остальным дать подняться на пьедестал, иначе в чем веселье?

– Скромен, как всегда…

– И потом, мне нужно к портному.

– Ты каждую среду к нему ходишь! – напоминаю я.

– Ты же знаешь мой девиз: «Чума настигнет того, на ком плохо сидит куртка», – гордо заявляет он.

Во времена учебы в колледже у нас с Харрингом был период дендизма, и кульминацией этого времени стала маниакальная одержимость костюмами, сшитыми на заказ. Вот только я, как и все нормальные люди, открыв скобку, потом ее закрываю. А Харринг открывает все новые.

Хаз ходит по стойлу туда и обратно:

– Во вторник вечером я был в клубе и ждал тебя! Почему ты не заглянул? Обычно после заседания парламента всегда заходишь.

– После собрания сразу вернулся домой. Начались светские мероприятия, а моя мать ведет себя точно запертый в клетке тигр. И потом, Джемма…

– Ах да, теперь, когда ты стал муженьком, уже больше не проводишь вечера с нами, разгильдяями, а? Кстати о твоей жене…

– Что такое? – обеспокоенно уточняю я. Она что, уже успела отличиться?

– Сегодня-то ты нас познакомишь?

– Ну… да, – мешкаю я.

– Мои родители вернулись из Канкуна, мама встретилась с леди Летицией, и та рассказала ей о, цитирую, экстравагантном ужине в Денби-холле.

– Я бы скорее сказал сюрреалистичном.

– Она сказала, что при виде твоей жены все рты пораскрывали. Даже герцог Невилл был восхищен. По крайней мере, после того, как чуть не задохнулся.

– Ты и это знаешь?

– В общих чертах. А теперь послушай, Паркер, я не из тех, кто любит судить, и мне совершенно все равно, на ком ты женился, лишь бы ты был счастлив, но то, что я хочу тебе сказать, ты знаешь даже лучше меня.

– Почему же ты тогда так хочешь сам мне это сказать?

– Потому что иногда необходимо подчеркнуть очевидное. – Харринг смотрит мне прямо в глаза и кивком указывает на зрителей, которые уже начали занимать трибуны. – Они твою жену на завтрак съедят и не подавятся.

– Ты не знаешь Джемму! – смеюсь я.

– Но я знаю их. Они презирают всех, у кого не голубая кровь, для них ты стоишь столько, сколько у тебя в банке на счету. Ты можешь даже любить эту очаровательную Золушку из Луишема, но они ее разорвут на кусочки. Для меня она уже лучшая подруга, но не для них: для них она паразит, что несколько парадоксально, учитывая, что дворянство веками жило за счет этой страны.

– А этим ты что хочешь сказать?

– Что ты должен держать удар. И не один.

– Спасибо, Хаз.

– Не за что. – Мой друг собирается закурить.

– Даже не думай зажигать эту чертову сигарету! Тут сплошное сено, придурок!

– Привычка. – Харринг вынимает сигарету изо рта и выглядывает из стойла посмотреть на гостей. – Ты посмотри, все собрались.

– Хочешь сказать мне что-то еще? – За годы дружбы я уже понимаю, когда Харринг ходит вокруг да около чего-то и чувство долга борется в нем с нежеланием говорить.

– Собрались все, кроме Порции, – добавляет он.

Я с искренним удивлением поднимаю бровь:

– Серьезно?

– Я тебе больше скажу: похоже, с тех пор как распространилась новость о твоей свадьбе, она собрала вещи и уехала в ЮАР к каким-то родственникам.

– В Южную Африку?

– Видимо, в более отдаленном месте знакомых у нее не было, – отвечает Хаз.

– Не могу поверить…

– Чему? Что у нее родственники в Африке?

– Нет! Не могу поверить, что она поехала туда из-за меня!

– Подожди. По официальной версии она отправилась туда, чтобы поучаствовать в переписи львов в заповеднике Шамвари [32].

– Это Порция-то? – скептично уточняю я. Порция борется за окружающую среду? С каких это пор?

– Существуют разные версии, но ты предстаешь не в лучшем свете.

– Слушай, давай проясним как следует: мы с Порцией не были вместе, и я никогда не давал ей оснований считать, что мы поженимся.

Харринг поднимает руки:

– Эй, я тебе верю, но прояснять что-то ты должен не мне.

– А некому больше. Это моя жизнь и мой выбор, и в ад я пойду так, как сам считаю нужным.

– Знаешь, Паркер, у тебя будет отличная компания.

Я протягиваю Харрингу руку в перчатке:

– К дьяволу?

– К дьяволу, – отвечает мне друг тем, что уже стало нашим девизом.

23

Джемма

Перед моим первым официальным выходом в доме творилась настоящая суматоха: первый матч чемпионата по поло, в котором примет участие команда Эшфорда. И когда я говорю «команда Эшфорда», то имею в виду, что он ни много ни мало капитан. Еще бы, как он мог быть кем-то другим? Конечно, нет, я уже не удивляюсь, такие люди, как он, всегда занимают самые важные посты.

А я там присутствую в роли влюбленной новобрачной, которая следит за матчем из первых рядов.

– Как Виктория, когда она посещала матчи Дэвида Бекхэма? – спросила я за завтраком.

– Конечно же нет! Ты уж точно не будешь одета как какая-то вульгарная выскочка, которой только-только всучили дворянский титул! – с отвращением отвечает Дельфина.

Но я не хотела никого обидеть, только разобраться!

– Я велела приготовить тебе идеальный наряд, и, конечно же, постараемся сделать тебе такую прическу, чтобы этот жуткий окрас фуксии не так бросался в глаза.

И вот я здесь, в «идеальном наряде»: он, по крайней мере, на два размера больше моего и всех оттенков овсяной каши! Бэ-э!

Даже бюстгальтер один из тех корректирующих, в котором даже не понять, что я женщина.

Туфли ужасны: такие я видела на занятиях танцами только у тех, кто был из какой-то религиозной общины.

Я смотрю в зеркало. Еще и волосы собраны в пучок. Печально фыркаю. Не могу поверить, что мне действительно нужно выйти на улицу вот так!

Увы. Когда автомобиль останавливается, чтобы выпустить нас с Дельфиной у клуба по поло, я бросаю последний раз взгляд в зеркало автомобиля и будто умираю внутри.

Стоит прекрасный солнечный день, и мы укрываемся под огромными тентами – не какими-то цирковыми, нас ждет элегантный шатер из кованого железа с безупречными развевающимися занавесями изо льна и органзы.

Небольшие группки людей уже расселись по плетеным креслам, расставленным тут и там, вокруг снуют официанты, предлагая бокалы шампанского и свежие фрукты.

Дельфина, похоже, знает тут всех. Машет рукой направо и налево, и каждый раз, когда она поворачивает голову, мне приходится уворачиваться от ее широкополой шляпы.

Кстати о шляпах! У всех тут памятники на голове! И у меня тоже – еще секунду назад я чувствовала себя полной идиоткой с этой лодкой на голове в натуральную величину, которая все время норовит соскользнуть. Но теперь вижу, что моя шляпа одна из самых скромных.

Занимаю место на одном из диванчиков в первом ряду, в окружении дряхлых подружек Дельфины. По крайней мере, леди Одри Давенпорт и леди Валери со мной очень любезны, а как только герцог Седрик Невилл подходит меня поприветствовать, сразу же начинают ерзать на сиденьях.

– Джемма, дорогая, какая честь! Его светлость герцог Невилл лично подошел с тобой поздороваться! – щебечет леди Одри.

– И разрешил звать его Седриком! – эхом отзывается леди Валери.

– У нашей Джеммы врожденный дар очаровывать людей с первого взгляда, – с фальшивой улыбочкой замечает Дельфина. – О да, Седрик Невилл такой утонченный человек. Он всегда питал к нашей семье большое уважение, но, с тех пор как Эшфорд женился на Джемме, могу с точностью утверждать, что мы практически породнились.

Дельфина продолжает зудеть и зудеть про Седрика, который, сказать по правде, с ней даже не поздоровался. Интересно, насколько достоверно звучат все эти россказни.

– Кстати об Эшфорде! Мы его еще не видели! – произносит леди Валери, оглядываясь по сторонам.

– Мы приехали по отдельности – ему нужно подготовить своего скакуна, он в конюшне.

Вот он, мой шанс отделаться от них!

– Если вы не возражаете, я пойду позову его, так он сможет заглянуть поздороваться перед матчем.

Леди Одри хлопает в ладоши:

– Какая чудесная идея!

Прошу официанта показать мне, где конюшни, и вижу там целую вереницу мужчин, хлопочущих вокруг лошадей.

Из одного денника доносится знакомый голос Эшфорда, и я растерянно останавливаюсь: он смеется или со мной играет воображение? Заглядываю в стойло, и точно, Эшфорд действительно смеется.

Он стоит вместе с кем-то, но из-за лошади не вижу с кем.

Стоит только Эшфорду меня заметить, как он тут же перестает веселиться и, кашлянув, приветствует меня привычным напряженным тоном:

– Джемма. Ты пришла.

Ах, какой наблюдательный!

– Да, я тебя искала. Дамы за столиком хотели увидеться с тобой до матча.

Из-за лошади показывается молодой человек, ровесник Эшфорда, блондин, с растрепанными волосами (с той самой долей небрежности, для которой требуются часы работы парикмахеров), с серо-голубыми глазами и хулиганским выражением лица.

– Вот и наша новобрачная, жена Паркера, полагаю? – Молодой человек идет ко мне и пожимает руку. – Кеннет Харринг, для друзей Кид. Или Харринг. Или везучий гад для врагов.

Я не могу удержаться и смеюсь.

– А я Джемма.

Харринг поворачивается к девушке, которая ведет пони по проходу между денниками.

– Эгей, мы сегодня принарядились?

Девушка краснеет:

– Ничего нового со вчерашнего вечера.

– Я говорил о лошади, – замечает Харринг.

Девушка смотрит на него, сильно прищурившись:

– Ну и сволочь.

Вопросительно смотрю по очереди на Эшфорда и Харринга, не понимая, потом Эшфорд объясняет:

– Харринг у нас искушенный плейбой, и никаких сдерживающих факторов у него нет.

– Зато есть особая предрасположенность к шуткам грубым, вульгарным и политически некорректным, – уточняет его друг.

– Мы дружим еще с колледжа, потом вместе учились в Оксфорде со всеми вытекающими.

– Но ты не в форме команды по поло, – замечаю я.

– Ты что, шутишь! Я пилот «Формулы‐1» и не могу рисковать – что, если упаду с лошади и сломаю запястье? – возражает он, поправляя пиджак цвета хаки поверх белой льняной рубашки и таких же брюк и опуская на глаза солнечные очки.

– Это одно из многих противоречий Харринга. В каждом заезде он рискует своей жизнью и при этом беспокоится, как бы не упасть с лошади.

– Но рискую-то я, Паркер, или нет?

– Именно ты, я не претендую.

– Ладно, итак, вот и твоя Джемма! Если могу быть бессовестно откровенен, на уроженку Лондона она не похожа.

Я чувствую, что с Харрингом могу говорить открыто.

– Его матери не нравится мой внешний вид, и при помощи этой болезненной трансформации она попыталась превратить меня в молодую версию себя. – И, сказав это, я вытаскиваю шпильки, и волосы рассыпаются по плечам. – Она их терпеть не может, – говорю я, указывая на кончики цвета фуксии.

– Дельфину, должно быть, хватил инфаркт! – замечает Харринг, глядя на мои локоны.

– К сожалению, нет, – отвечает Эшфорд.

Раздаются звуки труб: игроков созывают на поле.

– Игра вот-вот начнется, – замечает Эшфорд.

– Раз ты не играешь, то можешь присоединиться к группе старикашек и помочь мне снизить средний возраст по больнице, – предлагаю я Харрингу. Он милый и, думаю, мог бы рассказать мне парочку щекотливых историй об Эшфорде.

– По правде сказать, у меня в планах кое-что другое, – отвечает он, вытянувшись и пытаясь разглядеть кого-то за нашими спинами. – Алисия Трахерн сегодня сногсшибательна!

Эшфорд скептично смотрит на него:

– Трахерн? Ты же всегда говорил, что у нее оттопыренные уши, как у слона!

– Но сегодня она распустила волосы, так что ушей не видно. – И с этими словами Харринг исчезает в толпе зрителей.

Эшфорд пожимает плечами:

– Такой уж Харринг.

Пока Эшфорд направляется на поле вместе со своей командой, я иду обратно к своей очаровательной компании из дома престарелых, но натыкаюсь на группу девушек примерно моего возраста, и… боже, я хочу провалиться сквозь землю!

Эта чокнутая Дельфина заставила меня поверить, что я должна ходить, завернувшись в выцветшие обои, а все эти девушки одеты по последней моде в яркие короткие платья с развевающимися юбками с воланами! Они будто сошли с первой полосы журнала Vogue.

Когда они меня замечают, то собираются в круг, и я оказываюсь в центре.

– Леди Берлингем, я полагаю. Новая хозяйка Денби-холла, – произносит самая высокая, глядя на меня. – София Скайпер-Кенситт. Я знаю Эшфорда всю свою жизнь. – Она снова оглядывает меня с ног до головы. – Какой ошеломительный выбор.

– Исключительный, – вторит ей кто-то. – Мы все с нетерпением ждали возможности познакомиться с новой герцогиней.

– И какой прелестный вид! – добавляет третья.

– Вы тоже отлично выглядите. Я видела похожие платья в «Селфриджес» [33].

Они замолкают, и Софи (кажется) говорит:

– Я не хожу в «Селфриджес». Платье сшил портной на заказ.

Растерянно смотрю на них, колеблясь: не хочу возвращаться к бабулькам! Я хочу быть здесь, с этим девушками, и говорить о моде и вечеринках.

– О, ну тогда мы могли бы посмотреть игру вместе, не знаю, поболтать, может, вы порекомендуете мне хорошего портного и на следующем мероприятии я тоже буду не среди тех, кто пережил Первую мировую войну!

На лице Софи появляется удрученное выражение.

– Наш шатер полон. Обычно всегда кого-то не хватает, но сегодня первый чемпионат и пришли абсолютно все, – выделяет она последние слова. – Даже для собаки места нет – причем маленькой. – И все вокруг смеются, будто услышали шутку века.

Это что, оскорбление?

– В таком случае в следующий раз, – говорю я, поправляя ненавистную шляпину, сползшую мне на лоб.

– Ждем с нетерпением, – отвечают они, направляясь к шатру.

А я возвращаюсь к своим старушкам.

Бюстгальтер расстегнулся, и все время матча я чувствую, как он болтается на спине, доводя меня практически до исступления, но поправить его прямо здесь нельзя, поэтому, как только заканчивается первый тайм, я бегу к туалетным комнатам.

Закрывшись в кабинке, наконец снимаю верхнюю часть наряда и пытаюсь застегнуть крючки. Чтоб ее, эту Дельфину с ее корректирующими бюстгальтерами неправильного размера! И, пока снимаю белье и пытаюсь отрегулировать лямки, дверь в туалет распахивается, впуская внутрь смех и перестук каблуков.

Как ее там зовут, ту тощую метлу с вялым рукопожатием, с которой я познакомилась? Софи? Да, должно быть, она – узнаю этот голос с поставленным произношением, а с ней, должно быть, и остальные фарфоровые куклы.

– Стоило прийти, только чтобы увидеть ее. Ну и цирк!

– Уродов, ты хочешь сказать, – добавляет второй, незнакомый голос.

– Или зоопарк! – вторит третья.

Я пытаюсь сдержать смешок, думая о ничего не подозревающей жертве сплетен.

– Серьезно, вы видели, как она ходит? Качается, точно с похмелья!

– Не говоря уже о наряде! За километр видно, что ее заставили это надеть. Вся ерзает, точно хочет сбросить одежду.

– Я думала, у Эшфорда вкус получше. Эта Джемма определенно ничем не выделяется!

– Готова спорить, она даже не говорит по-французски! Или по-немецки, – замечает еще один, более пронзительный голос.

Осознав, что объект их колкостей именно я, смеяться мне уже не хочется. Боже, какая ярость поднимается внутри! И как мне хочется выйти и сказать им пару ласковых, схватить за волосы и потрепать! Да, будь мы на стадионе, и вопросы решали бы по-моему. Будь на мне моя одежда, я могла бы защититься. Но вместо этого на мне какой-то мешок, в котором мне хочется умереть от стыда, и да, приходится с ними согласиться: меня заставили его надеть. Да, я не говорю по-французски и даже по-немецки. Но я не такая сволочь, как вы!

Болтовня и хихиканье смолкают, когда неожиданно распахивается дверь другой кабинки и звучит еще один незнакомый голос:

– Знаешь, Линда, я как-то имела неудовольствие сталкиваться с твоим немецким, что устным, что письменным, и ты в обоих случаях в пролете. Про твой французский вообще молчу. Ведь это мой родной язык, так что сравнение неравное.

Трое сплетниц замолкают, а потом, после краткого плеска воды и шума сушилки для рук, четвертая участница разговора, похоже, выходит.

– Еще этой лягушатницы не хватало.

– Чтоб ей сквозь землю провалиться, этой Сесиль Локсли! На Джемму хотя бы смотреть весело. Неподходящая жена Эшфорду Паркеру!

Я с трудом сглатываю, сидя на крышке унитаза и прижимая руки к груди, так и не справившись с лифчиком, прислушиваясь, что еще скажут.

– Я была уверена, что он женится на Порции, – замечает одна.

– Да, все так думали.

– Я разговаривала с Порцией перед Рождеством, и она была уверена, что Эшфорд к весне сделает ей предложение!

– Что ж, надо быть попроворнее. Торговка рыбой оказалась быстрее!

– Кажется, она работала гримером в театре, – сообщает другой голос.

– Какая разница, – небрежно отмахивается Софи. – И, раз уж Эшфорд больше Порции не принадлежит, скажу вот что. – И, значительно понизив голос, она продолжает: – Его форменные бриджи для поло такие обтягивающие, что не оставляют никакого простора воображению! Видно прямо все, и, черт возьми, ему повезло! Есть с чем поразвлечься!

И все закатываются в истерическом хохоте.

– Готова спорить, эта Джемма даже не знает, с чего начинать!

– Почему? А ты что, знаешь? – спрашивает одна.

– Ты бросаешь мне вызов, Линда? – ехидно отвечает Софи.

Я чувствую, как пылают щеки. Эти трое считают Эшфорда привлекательным! Более того, беззастенчиво рассматривают все его части тела!

Теперь мне ясно: вот почему женщины на матчах по поло всегда держат бинокли. Чтобы следить не за соревнованиями, а за игроками в узких штанах!

Как только путь оказывается свободен, возвращаюсь на свое место. Оглядываю зрителей под шатром. Софи и ее отряд гарпий сгрудились у ограды со своим взводом снобов, пьют шампанское и смеются, возможно, надо мной. А я заперта вместе с экспонатами из Британского музея, которые стучат вставными челюстями через слово, точно кастаньетами.

Второй тайм начинается через несколько минут: под аплодисменты публики игроки выходят на поле. Несмотря на все прогнозы, за матчем я слежу уже с бо́льшим интересом. Если до этого я отвлеченно рассматривала небо, то теперь сосредоточена на игре и, в частности, на Эшфорде. Я наблюдаю, как уверенно он держится, раздавая указания членам своей команды и подбадривая их. Он единственный стоит в стременах, одной рукой держит поводья, а в другой сжимает клюшку. Вот Эшфорд резко меняет направление и наклоняется для удара. Он мой муж, но я никогда не думала о нем как о мужчине, как и о том, что другие женщины считают его интересным. Или привлекательным. Или сексуальным! И, главное, что они знают о состоянии его «оборудования» лучше меня.

Рядом со мной сидит леди Валери с тростью для ходьбы в левой руке и биноклем в правой, который она так прижимает к глазам, будто никогда не видела ничего более захватывающего.

– Простите, леди Валери, могу я вас попросить об услуге? Вы не одолжите мне свой бинокль на минутку?

– Ну конечно, дорогая, – отвечает она, передавая мне серебристый инструмент и понимающе подмигнув. – И… поздравляю, девочка моя!

Как только заканчивается матч, я тихонько встаю в углу шатра, притворяясь мебелью рядом с фуршетом. По крайней мере, эти напыщенные аристократы умеют устраивать банкеты! Те, на которые обычно хожу я, организовывают либо в честь открытия магазинов, и тогда надо драться за каждое канапе, либо в барах, где, чтобы поесть, нужно заказать, по крайней мере, один коктейль за десять фунтов, а потом довольствоваться крошечными сэндвичами, разогретыми и оставшимися с обеда. Не понимаю, почему никто не подходит к столам! Разве что они дома поели.

Эшфорд в конюшне, готовит свою лошадь к переезду обратно в замок, так что, пока жду, я ставлю пустой бокал на поднос и беру себе еще белого вина. Кроме как есть и пить делать здесь больше нечего, никто со мной не разговаривает, а в кругу старичков я чувствую себя жалкой.

Потом чья-то рука касается моего плеча, и я слышу голос – тот же самый, что слышала в туалете, когда те три сплетницы поносили меня.

– Джемма?

Я медленно и осторожно поворачиваюсь.

– Да?

– Сесиль Локсли, – представляется девушка передо мной.

У нее пышные медно-рыжие волосы, прозрачно-белая кожа, высокие скулы, серые глаза, большие и проницательные, телосложения она спортивного, а ее улыбка, как ни странно, искренняя.

И она единственная из присутствующих одета в темное: платье цвета бронзы и шляпка с вуалью.

– Джемма Пирс, э-э, Па… Па… Паркер, – непонятно почему заикаюсь я.

– Скажи мне, Джемма Па-Па-Паркер, сколько ты там сидела в кабинке и слушала злопыхательства «шесть-шесть-шесть»?

– Так это ты была там?

Она поднимает бровь, будто я задала самый глупый вопрос века.

– А ты что скажешь?

– «Шесть-шесть-шесть»? Что это? – непонимающе спрашиваю я.

– Софи Скайпер-Кенситт, Линда Риксон и Джулия Бромли. Родились, соответственно, шестого апреля, шестого июня и шестого июля. Мне гораздо удобнее называть их всех «шесть-шесть-шесть».

Число дьявола! Этой троице подходит.

Пока я пытаюсь придумать, что сказать единственному человеку, который, кажется, рад моему обществу, Сесиль кивает кому-то позади меня, затем достает из сумочки визитку и протягивает мне:

– Вот мой номер. Домашний и сотовый. Позвони на днях. Есть и адрес, но без предупреждения не приезжай, можешь меня не застать. Сейчас мне пора, до скорого!

И она уходит, а я так и остаюсь, в замешательстве разглядывая элегантную золотисто-серую карточку с выдавленными блестящими буквами и геральдическим символом:

Сесиль Марго Локсли, маркиза Ханджфорд

Поместье Фауярд, Аптон-Хилл, Глостер

Олстром-хаус, Грили-роуд, Хартфордшир 2,

Ганновер-сквер, Лондон

24

Эшфорд

Сегодня после заседания палаты лордов мне опять не удалось заглянуть в клуб.

Обычно мы с Харрингом встречаемся там, выпить чего-нибудь или поболтать, но он не в городе – уехал в Монако на Гран-при.

Если не будет пробок, доберусь до Денби вовремя и как раз успею посмотреть «Ролан Гаррос» [34].

Ланс уже предупрежден: меня нет ни для кого, кроме пиццы.

Оставляю машину у входа, бросаю ключи Джону и поднимаюсь по лестнице через три ступеньки.

Но застываю в холле, услышав приближающиеся женские голоса.

Это моя мать со всем благотворительным комитетом в полном составе.

– О, Эшфорд! Как приятно тебя видеть! – щебечет леди Летиция.

– Да, какой чудесный сюрприз! – вторит ей леди Антония. – Что ты здесь делаешь?

Ей что, лоботомию сделали?

– Я здесь живу, – нахмурившись, отвечаю я.

– О, конечно! Я хотела сказать… – сконфуженно произносит она, не зная, как остроумно закончить этот диалог.

– У вас разве не назначена встреча? – беру быка за рога я.

– Именно так, – подтверждает моя мать. – Сегодня мы должны утвердить календарь благотворительных мероприятий и назначить всех организаторов.

– Уверен, вы отлично справитесь, – говорю я, стремясь поскорее уйти.

– Эшфорд, ты уходишь? – спрашивает Софи из-за свиты матрон.

– Вообще-то я только что вернулся со встречи в парламенте.

– Ой, и вы обсуждали что-то интересное? – кудахчет как-ее-там рядом с Софи.

– Только внедрение мер антитеррористической безопасности, – едва сдерживаю фырканье я.

– О, в таком случае повезло, что ты в составе совета! Лорд Коннорс последний раз служил когда – во время Крымской войны? – спрашивает Софи, вызвав взрыв истерического смеха.

Бедный старина Коннорс.

– Адмирал Коннорс пользуется огромным уважением как со стороны парламента, так и короны, и, по моему мнению, его многолетний опыт работы в этой области – не что иное, как дополнительное преимущество. – С этими курицами я не стал бы говорить и о прогнозе погоды, не то что о стратегических планах.

– Ну, я имела в виду, что твоя точка зрения, разумеется, более актуальна и динамична, – отвечает как-ее-там.

Я смотрю на нее и молчу. Жалкая попытка завязать разговор – их я различать умею.

Клянусь, с Джеммой ссориться и то интереснее – она хотя бы говорит то, что думает, без прикрас.

– Так или иначе, раз ты только что вернулся, можешь присоединиться к нам! – предлагает Софи под аплодисменты остальных.

– Какая превосходная идея, – соглашается Челси.

Нет! Они не могут так со мной поступить.

– Я… вообще-то…

– Софи правильно говорит, – вмешивается эта зараза, моя мама. – Присоединяйся к нам, напомнишь, когда запланированы остальные матчи чемпионата по поло, чтобы не было накладок.

– Они все отмечены в твоем календаре, мама, – рычу я сквозь зубы, но она делает вид, что не слышит.

– Не дай бог, мы как-то перепутаем даты!

– А Джемма? Она не участвует? – спрашивает леди Одри.

– Думаю, Джемму не очень интересует организация подобных мероприятий, – возражаю я. Я и сам с трудом выношу эту круговерть вечеров, которые устраивает благотворительное сообщество «Юнион Джек», чего уж говорить о Джемме. Да, я ее терпеть не могу, но даже злейшему врагу не пожелал бы заниматься подобным.

– Брось, Эшфорд, не говори ерунды! Это же благотворительность! А она – новая герцогиня Берлингем! Устроить вечер по сбору средств – это практически ее моральный долг, если она хочет войти в общество! – Эта идея захватывает леди Одри все сильнее.

Моя мать в ужасе закатывает глаза при мысли о том, что придется впустить Джемму в свое драгоценное сообщество выскочек-филантропов, но леди Антония и леди Одри непреклонны.

– Итак, Эшфорд, не окажешь ли нам любезность сопроводить Джемму в малую гостиную? Ждем вас через пять минут.

Поднимаюсь по лестнице, проклиная всех святых. В такие моменты я не чувствую себя хозяином в собственном доме. Я хочу просто заниматься своими делами, но всем от меня что-то нужно.

Джемма, в розовом махровом халате и с завернутыми в полотенце волосами, лежит на кровати и листает Cosmopolitan.

– И по какой же причине ты пришел помешать мне в этот драгоценный миг размышлений? – спрашивает она, не дав мне и шанса что-то сказать.

– Ты меня возненавидишь, – признаю я.

– Чтоб ты знал, это и так почти произошло, – замечает Джемма, не глядя на меня.

– Моя мама собрала свой благотворительный комитет, и они хотят, чтобы ты к ним присоединилась.

– Слушай, я миллиардерша! Не знаю, что там они вбили себе в голову, но мне от вас, снобов, благотворительность не нужна, – оскорбленно отвечает Джемма, садясь на кровати.

– Джемма, тебе никто ничего давать не собирается. Они хотят привлечь тебя к организации благотворительных вечеров. Как герцогиня Берлингем, по их мнению, ты должна активно влиться в общество, как и положено каждой хорошей жене – или тем, кто хочет ими стать.

Джемма бросает на меня гневный взгляд.

– В свою защиту скажу, что я был против.

– Не сомневаюсь, ты грудью встал на мою защиту.

Да, возможно, я не так и настаивал.

– Если тебя это утешит, меня они тоже загнали в угол. Решили, что мое присутствие по каким-то необъяснимым причинам необходимо.

– Что ж, Бог все-таки существует.

– Так ты спустишься? – спрашиваю я ее в который раз.

– Дай мне минутку. Оденусь и приду.

Минутка превратилась в четверть часа, и все ради результата, как и всегда, сомнительного.

Джемма входит в малую гостиную в обтягивающем комбинезоне из серебристого велюра, с по-прежнему мокрыми распущенными волосами. Встречают ее потрясенные взгляды гостей.

Я уже собираюсь сесть на стул подальше, но тут меня визгливо окликает Челси:

– Тут на диване полно места! Тебе будет удобнее, – щебечет она.

– Предпочитаю участвовать в качестве слушателя, – отвечаю я и сажусь на безопасном расстоянии.

Им ни за что не сделать из меня активного участника. Тогда я живым не выберусь.

Весь следующий час десять женщин кудахчут и квохчут, пытаясь перекричать друг друга, и я с трудом улавливаю такие слава, как «тафта», «живая картина», «ледяные скульптуры», «памятные вещи», но соединить их в осмысленное предложение не могу.

Джемма со своего стула, на котором сидит, скрестив ноги, бросает на меня мрачные, полные ненависти взгляды.

Не могу ее винить, я тоже себя ненавижу. Если бы я только пришел домой на пять минут позже!

Моя мать призывает всех к порядку при помощи колокольчика – что за раздражающий звук!

– Дамы, могу сказать, что нам удалось составить достойный список мероприятий по сбору средств. Теперь осталось только разделить их между собой. Одно мероприятие на человека – это, как мне кажется, более чем разумно. Я готова взять на себя первый вечер, который откроет сезон: он уже не за горами, так что не хочу никому из вас усложнять задачу сжатыми сроками.

Затем каждая из присутствующих дам по часовой стрелке выбирает себе мероприятие, пока не подходит очередь Джеммы, которая, когда ее окликают, падает с облаков с мечтательным видом.

– Джемма? – торопит ее моя мать. – Ну что?

– Ну что – что? – откликается она.

– Какое благотворительное мероприятие ты выбираешь?

Джемма пожимает плечами:

– Я думала, будет праздник.

– Это все праздники! – выпаливает Софи.

Софи начинает действовать мне на нервы, к тому же это вообще она виновата, что я должен сидеть здесь, поэтому мне хочется вмешаться и поставить ее на место.

– А ты, Софи, считаешь своим моральным долгом комментировать каждое слово?

Я явно застал ее врасплох.

– Я только хотела…

– Я спросил не потому, что мне интересно, – перебиваю ее я, а затем обращаюсь к Джемме, которая смотрит на меня во все глаза: – Пожалуйста, Джемма, продолжай, что ты хотела сказать?

– Что в календаре свободно? – спрашивает она подозрительно покорно.

– Посмотрим, итак, вечер григорианских песнопений, похоже, сложновато. – Моя мать с леди Венецией листают список. – На ужине в честь двадцатилетней годовщины должен быть особый регламент.

Выглядят они при этом точно два хирурга во время операции на открытом сердце.

– Ну конечно! – восклицает леди Венеция.

– Благотворительный показ мод! Идеально.

– Ты серьезно? – скептически спрашивает моя мать.

– Разумеется! Каждый год сценарий один и тот же. Джемме просто нужно будет распределить наряды, которые передадут в качестве пожертвований, и решить, в каком порядке их наденут и покажут.

– Ты готова? – вздыхает мама, обращаясь к Джемме.

Джемма пожимает плечами:

– Почему нет? Это показ мод, мне же не придется обезвреживать бомбу?

– Что ж, пусть будет показ, – сдается мама, нехотя вписывая имя Джеммы в таблицу.

Встреча закончена, и мы с Джеммой выходим.

– Скажи мне вот что, Эшфорд. Ты только что публично встал на мою сторону или мне просто показалось?

– Как бы ты ни трепала мне нервы, ты все равно моя жена, и неуважение к тебе означает неуважение и ко мне. И потом, из-за этой слабоумной Софи и ее идиотской идеи я пропустил сегодняшний турнир «Ролан Гаррос». Она заслужила наказание.

– Защищать меня – это минимум, что ты можешь сделать, после того как втянул меня в очередной балаган.

– Мне нет оправданий, – признаю я.

– Вот именно. Я должна лишить тебя карманных расходов.

К нам подходит Ланс.

– Почта, – произносит он и начинает раскладывать конверты на подносе. – Вот эти для герцога, – говорит он, протягивая мне довольно объемную стопку. – А это для герцогини. – Он отдает Джемме один конверт.

Красивый, элегантный, из креповой бумаги и с большим гербом – следовательно, это точно не знакомые из Лондона.

– Кто тебе пишет?

Джемма прижимает конверт к себе:

– Может, займешься своими делами?

– Нет, – отрезаю я.

Джемма отходит в угол и встает спиной ко мне, чтобы скрыть конверт. Я встаю прямо за ней: я выше ее на добрую голову, поэтому прочитать записку мне совсем не сложно.

Почерк изящный, наклоненный. Летящий, но четкий. Писали перьевой ручкой с черными чернилами.

«На матче по поло я говорила тебе не пропадать. Куда ты, черт возьми, делась? Потеряла мою визитку? Я была бы рада выпить с тобой чая, как насчет встретиться у меня в Олстром-хаус в пятницу днем? Ответ «нет» не принимается. Я тебя жду.

Сесиль Локсли».

– Сесиль Локсли? – удивленно-неодобрительно спрашиваю я.

– Не могу поверить! Ты прочитал! Это нарушение права на личную жизнь!

– Успокойся! Ты же не третью тайну Фатимы [35] раскрыла!

Джемма вызывающе смотрит на меня, уперев руки в бока.

– Да, Сесиль Локсли. А что такого?

Да, действительно, что такого.

– Это же Сесиль Локсли!

Ладно, возможно, аргумент не самый удачный, но, если бы вы знали Сесиль Локсли, вам бы его хватило. Она странная! Она самая большая чудачка, которую я когда-либо встречал. Неврастеничка, постоянно спорит, идет против большинства и просто асоциальная. Нет никого, кто мог бы с ней ужиться… Никого, кроме, возможно… Джеммы.

25

Джемма

Армстронг, дворецкий Олстром-хауса, ведет меня в оранжерею.

Леди Локсли сидит за белым кованым столиком, обильно накрытым к чаю. Хозяйка дома одета в темное, как и в прошлый раз, – теперь в длинное шелковое кимоно, черное.

– Леди Локсли, добрый день, – уважительно приветствую ее я. Обычно у меня такой привычки нет, но она первая из аристократов пригласила меня к себе в гости.

– Джемма, проходи, садись! – приглашает она меня почти по-дружески.

– Спасибо. – Я сажусь напротив и молчу. Леди Локсли тоже молчит, но внимательно разглядывает меня своими глубокими серо-голубыми глазами.

– Ты не узнала меня, да, Джемма?

– Мы виделись на матче по поло…

– Да. Но и тогда ты меня не узнала. Оно и понятно, прошло так много лет, почти двадцать, – замечает она, подняв глаза к потолку для быстрого подсчета.

– Нет, наверное, нет…

– Начальная школа Святого Франциска. Первый класс. Мы учились в одном классе, но после рождественских каникул тебя забрали в другую школу.

Я киваю:

– Да, меня перевели в обычную.

– Задиры из класса каждый день крали у меня десерт, и ты всегда делилась со мной своим полдником. Я тебя никогда ни о чем не просила, ты просто как-то неожиданно предложила мне половину своего кусочка гречневого торта, а потом делала так каждый день, пока не ушла.

Я роюсь в воспоминаниях, пытаясь выудить оттуда что-то про начальные классы. В частной школе, куда меня записала бабушка, со мной почти никто не дружил. Они считали меня странной, потому что я ходила пешком или ездила на велосипеде, а не на машине с водителем, гувернантки тоже не было, а на каникулы я ходила в походы.

Но была там одна девочка, слишком маленькая для своего возраста, которой дома повар-француз всегда готовил вкуснейшие сладости и каждый день кто-то их крал.

– Это ты! – удивленно восклицаю я.

Под этими длинными, идеально уложенными медно-рыжими волосами прячется та самая испуганная девочка из школы.

Она смотрит на меня и кивает:

– Зови меня просто Сесиль. Для официоза нет причин!

– Я не верю! Это просто немыслимо! Никогда бы тебя не узнала! Ты… Ну… у тебя все еще рыжие волосы и голубые глаза… но теперь ты такая высокая! – Какая глупость, прошло двадцать лет, конечно, она выросла! – И ты такая спортивная и теперь уж точно не позволяешь никому собой помыкать.

– Я многому научилась…

– Почему ты хотела меня видеть? – смущенно интересуюсь я.

– Ты еще спрашиваешь! Я не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу, и вдруг – пуф, ты замужем за Берлингемом! – Веселье Сесиль заразительно, даже если она говорит о мужчине, который выворачивает мне душу.

– Да уж, думаю, никто не ожидал, что Эшфорд женится на ком-то вроде меня.

– Даже не зная, кто ты, я уже хотела с тобой познакомиться. Когда я услышала первые сплетни, ты уже мне понравилась. Все только и делали, что спрашивали друг друга: «А ты уже слышала новость? Эшфорд Паркер женился! На девушке из Лондона, в порыве любви! Совершенно обычной, никаких титулов и аристократов в роду. Я специально приехала на турнир по поло, чтобы увидеть тебя. Все говорили о Джемме: Джемма тут, Джемма там… а потом, когда я тебя увидела, сразу вспомнила!

– Да уж. В тот день почти все болтали, точнее, даже ругали меня, – говорю я со сдерживаемой злобой, вспомнив о сплетницах в туалете.

– Ты про «шесть-шесть-шесть»? Господи! Ты же не станешь слушать этих чучел?

– Конечно, нет. Они просто кучка скучающих снобов, – соглашаюсь я, делая вид, что их колкости меня не тронули.

– Они весьма ограниченные, – говорит она, касаясь пальцем виска. – Назвать их снобами – это ничего не сказать.

– Так, значит, Сесиль, ты с ними не дружишь? – уточняю я.

Сесиль широко раскрывает глаза в ответ, будто я ляпнула ерунду.

– А должна?

– Откуда мне знать? У вас один круг общения, одни знакомые… у вас много общего, точно больше, чем со мной.

– Джемма, у меня с ними нет ничего общего. – Сесиль замолкает, потягивая лимонад. – На самом деле был один период, когда я думала, что мы подруги. Мы ходили в один колледж, и я всегда была с Софи, Линдой, Джулией и, разумеется, Порцией – их пчелиной королевой. Мы жили в одной комнате, и мне казалось, что я наконец стала частью дружной компании. Потом я узнала, что они обсуждали меня за спиной и рылись в моих вещах, пока меня не было. Они просто засранки, так что не слушай их, они питаются злобой. Отвратительная диета.

– Я знаю, почему сплетничают обо мне, это не секрет, но не понимаю, почему так поступили с тобой.

– Ничего сложного. Я маркиза Ханджфорд – это один из немногих титулов, которые может унаследовать женщина. Мои родители, к несчастью, умерли, но это свершившийся факт, и я получила титул без каких-либо брачных связей. А им приходится участвовать в гонке, чтобы закрепить за собой титул при помощи брака. Поэтому пункт первый: они завидуют. А еще моя семья наполовину французы, уже три поколения, а эти засранки считают, что маркизат запятнал себя французской кровью. Ничего не поделаешь, мужчины Локсли всегда с ума сходили по парижанкам. Следовательно, второй момент: они расисты.

– Ничего себе, в любом случае знай, что эти предрассудки меня не касаются. Я никогда в жизни не думала о дворянском титуле, и тот, что я получила, – это лишь следствие моего брака. Я вышла замуж за герцога и оказалась герцогиней. Как «возьми две упаковки по цене одной» в «Теско» [36]!

Сесиль разражается звучным хохотом:

– Бедный Берлингем! Два по цене одного из «Теско»! Не просто скидка, а подарок!

Я пожимаю плечами.

– И я точно не расистка: в доме, где я жила, у нас среди соседей семья турков, одна вьетнамка и одна итальянка, и они не просто знакомые, а уже друзья или даже родственники.

Делаю глоток лимонада и вдруг понимаю, что впервые за все время, с тех пор как я живу этой двойной жизнью, чувствую себя легко.

– А чем ты занималась после начальной школы? – спрашиваю я.

– Пошла в среднюю и старшую школу, – слегка улыбается она шутке. – Потом в университет. Закончила факультет журналистики, сейчас пишу статьи в The Guardian под псевдонимом. Веду колонку под названием «Страдания и аристократия», где пишу о положительных и отрицательных сторонах дворянства, о добродетелях, которые выпячивают, и пороках, которые скрывают. А ты? Как ты оказалась в этом кругу ада?

– Я работала гримером в не самом популярном мюзикле. После одного спектакля познакомилась с Эшфордом, и между нами проскочила искра. Я не знала ни кто он, ни что у него есть титул. И всего за неделю получила кольцо на палец и переехала в Денби-холл – под всеобщими изумленными взглядами.

– Конечно, тебя сложно не заметить.

– Удивление в глазах смотрящего, – перефразирую известную фразу я.

– Мудро.

– Представляешь, свекровь меня даже затащила в это их благотворительное общество, и знаешь, кто в него входит? «Шесть-шесть-шесть».

– Могу представить! Все зеленые от зависти – грызет их, что ты хозяйка Денби.

– Кстати об этой троице, сегодня вечером очередной скучнейший элегантный прием в доме одной из них. Лошадиной… Софи.

– Не завидую тебе.

– Как так? Ты не идешь? – разочарованно спрашиваю я.

– Меня не приглашали. Наши с Софи семьи поддерживают вежливую неприязнь.

– И мне придется столкнуться с этим дьявольским трио одной?

– Разумеется, нет. Каждый раз, когда они будут действовать тебе на нервы, висни на Эшфорде и строй ему глазки. Они лопнут от зависти.

«Лопнут», – сказала Сесиль. Про это не знаю, но кое в чем я уверена: в этот раз меня не запихнут в наряды Дельфины даже в виде трупа. Пойду в своем платье. Я купила его в Сохо по скидке, всего за одиннадцать фунтов, причем оно очень похоже на то, что как-то надевала Ким Кардашьян: очень облегающее, цвета зеленого яблока и с вырезом на спине до самой талии, а на груди перекрещено. И у меня как раз к нему есть клатч в золотых блестках и малинового цвета босоножки – идеально. Нет, в этот раз я не позволю назвать себя мешком для мусора.

– Хотел бы я найти слова, чтобы описать твой наряд, но я просто окаменел, – сухо замечает Эшфорд, пока мы едем в Крэйн-хаус.

– Объясни мне, и в честь какого же бессмысленного события организован сегодняшний вечер? – спрашиваю я, переводя тему. То, что мой наряд ему не нравится, я и так знаю, и углубляться в детали не хочу.

– В честь годовщины свадьбы Скайпер-Кенситт, – в телеграфном стиле отвечает Эшфорд.

– Что за ерунда! Годовщина – это личное дело! Вот если мне доведется отмечать свою годовщину, захочу провести ее только с мужем, а не с еще полсотней людей, которым плевать на то, что «и в этот год нам удалось не развестись». Романтический ужин, только я и он, обмен подарками, ночь страсти…

– Муж рядом с тобой, и твою идею он не разделяет, – замечает он, указав на себя.

– Как будто я про тебя говорила! Я говорю о следующем муже.

– Ты всерьез думаешь, что найдется другой чокнутый, кто согласится на тебе жениться?

– Если не ради меня самой, то ради моих денег. Один так уже нашелся, – отвечаю я, глядя ему в глаза.

– Перестанешь ты когда-нибудь или нет?

– Никогда. Ты постоянно меня провоцируешь, – возражаю я.

– От этого порока избавиться не могу.

– Возвращаясь к предыдущей теме, мне кажется полным бредом созывать толпу в пятьдесят человек, чтобы отметить личный праздник.

– Они назвали прием праздником в честь годовщины, потому что «приходите все посмотреть на наши новые фрески в гостиной за двести тысяч фунтов» звучало не очень.

– Двести тысяч фунтов за пару картин на потолке? Мне кажется, их надули.

Эшфорд, к моему удивлению, смеется:

– Мне тоже.

Когда мы входим в великолепный особняк Скайпер-Кенситтов, зал уже полон гостей. Софи, стоит ей увидеть Эшфорда, тут же идет навстречу.

– Эшфорд! У тебя получилось! – взвизгивает она.

– Получилось что? – уточняет Эшфорд.

– Как что? Приехать!

– Да, мне удалось совершить этот невероятный подвиг и успешно проехать примерно сорок километров от Денби до вас, и в этот раз не умерев, если ты это имела в виду.

Меня удивила быстрая реакция и находчивость Эшфорда – и сам его сарказм по отношению к Софи. Я-то думала, что все эти подлизы ему нравятся.

Софи не обращает внимания и кладет руку ему на предплечье:

– Ты всегда такой шутник! Твоя мама не приехала?

– Она не могла пропустить концерт в Лондоне. Выступает Станев Кучера.

– Вот это событие! Если бы не торжество, обязательно бы пошла! Но родителям так хотелось отпраздновать годовщину, что они даже попросили ускорить работы по реконструкции гостиной! Ты заметил лепнину на потолке?

– Э-э… это просто… – Эшфорд смотрит наверх, пытаясь подобрать слово, но выходит не очень убедительно: – Очень тонкая работа.

– И запах краски еще чувствуется, – добавляю я.

– А, Джемма, и ты здесь! – Наконец Софи снисходит и до меня.

– Представляешь! С того же времени, что и Эшфорд.

Он замечает напряжение между нами. С ним Софи – само очарование, а мне даже обычной вежливости не достается.

– Кажется, пора садиться за стол? – спрашивает он, ведя меня к указанному месту.

Почти все уже нашли свои места, а я все еще выискиваю свое имя на расставленных карточках. Готова спорить, что эта паршивка «случайно» забыла внести мое имя в списки приглашенных.

– О нет! – вмешивается Софи, влезая между нами. – Места распределены неправильно! Я готовила план рассадки гостей вчера, но сегодня барон Райнхард фон Хофманшталь в последний момент решил почтить нас своим присутствием. Он прибыл прямо из Нюрнберга! – И с этими словами она берет карточку, на которой написано «Герцог Берлингем, лорд Эшфорд Паркер», и заменяет ее на ту, где написано имя барона.

– И где тогда сядем мы с Эшфордом? – спрашиваю я, подозревая, что Софи хочет унизить нас и отправить домой как нежеланных гостей.

– О, моя дорогая, конечно же, здесь! Мне пришлось быстро организовывать перестановку, но я подумала, что для тебя знакомство с бароном может оказаться очень перспективным! Это выдающийся человек! А ты, Эшфорд, можешь сесть вон там, между лордом Уиндэмом и мной! – говорит она, снова доверительно касаясь его руки.

Я смотрю на карточку на месте слева от меня. «Картер Уиллоуби» значится там. Кто такой этот Картер Уиллоуби? Отлично, меня посадили между двумя абсолютными незнакомцами! Да, я не знаю всех, но других гостей я видела хотя бы раз в жизни.

– Эшфорд может сесть вместо вот этого! – указываю на место Уиллоуби.

– Но, Джемма! Это невозможно! – восклицает она с таким видом, будто только что услышала анекдот.

– И почему же? – раздраженно уточняю я.

– Ну, знаешь, из-за этикета… – Софи смотрит по сторонам, будто пытается избежать моих вопросов. – Позволь представить тебя барону! Он такой интересный человек!

Софи исчезает в толпе и тут же появляется с высоченным мужчиной, при этом лысым, со светло-голубыми, почти белыми глазами.

– Lassen Sie mich inhen die Herzogin von Burlingham vorstellen, die Sie noch nicht kennen.

– Die Herzogin von Burlingham! Es ist schön, Sie endlich zu treffen [37], – говорит барон, повернувшись ко мне, и берет меня за руку с любезным поклоном.

Что он сказал? Я в панике смотрю на Эшфорда, но Софи уже поспешно утащила его за собой. Теперь понимаю, в чем заключался ее план: специально оставить меня с бароном, зная, что я не смогу вымолвить ни слова.

Барон смотрит на меня с выражением вежливым, но вопросительным, ожидая моего ответа.

– Э-э… Hallo, барон! – Боже, а теперь что говорить? Кроме Sachertorte [38] я ничего не знаю!

Дворецкий объявляет, что ужин подан, и, когда гости усаживаются на места, барон придвигает мне стул, помогая устроиться:

– Bitte [39].

Я киваю в знак благодарности. Чувствую себя так, будто проглотила язык.

Нахожу Эшфорда на другом конце стола и бросаю на него отчаянные взгляды, прося о помощи, но Софи и ее соседи вовлекли его в оживленную беседу, специально, чтобы он не обращал на меня внимания.

Барон вскоре понимает, что молчу я не из-за скромности, а потому, что не понимаю ни слова по-немецки, поэтому начинает общаться с другим своим соседом, графом Уорлоком.

Ужин тянется скучно и долго, никто не обращает на меня внимания. Стол такой широкий, что гости напротив сидят будто в километре, а посередине стола еще и цветочные украшения расставлены, такие внушительные, что полностью скрывают остальных. Сосед по левую руку, некий Картер Уиллоуби, так и не явился. Я начинаю думать, что это воображаемый гость, которого Софи специально придумала, чтобы оставить меня в изоляции.

26

Эшфорд

Голова просто раскалывается. У Софи не закрывается рот, а через каждые три слова ее подружки разражаются визгливыми смешками. Остальные же гости, напротив, общительны, как филе камбалы.

Харринга нет, завтра у него гонка.

И этот чертов потолок настолько безвкусен, что превосходит все мыслимые ожидания. Торжество искусственного позолоченного барокко и зрительной иллюзии в здании эпохи позднего неоклассицизма. Хотел бы я иметь возможность свободно высказаться и сообщить, что от всей этой золотой лепнины идет кровь из глаз, но вежливость и воспитание велят сидеть молча и улыбаться.

И кивать в ответ на всю эту болтовню, которую я даже не слушаю.

Я беспокоюсь за Джемму. Ее посадили рядом с бароном фон Хофманшталем, а она не знает немецкого, поэтому, наверное, общается жестами.

После ужина мужчины удаляются в зал для бильярда с более крепкими напитками, а дамы уходят в будуар, где за десертом смогут обменяться сплетнями.

Как же я рад, что я не женщина.

Разве что пирожные жалко – их бы я с удовольствием попробовал.

Будь здесь моя мать, странным образом я бы чувствовал себя спокойнее, потому что так у Джеммы была бы спутница, которая смогла бы направить ее и помочь, а также удерживать в нужном русле, но, как всегда, августейшей родительницы нет, когда она так нужна.

Из-за не самого интересного разговора и моего изначального нежелания присутствовать на этом вечере, как только часы показывают приемлемое для ухода время, я прощаюсь со всеми и отправляюсь на поиски Джеммы, чтобы вместе вернуться в Денби.

Вот только когда я стучусь в комнатку к дамам, Джеммы там нет.

Господи! Ну и где она теперь безобразничает?

27

Джемма

Крайне неохотно я иду за дамами в малую гостиную, где мать Софи уже с энтузиазмом предлагает всем кофе и шоколад.

Как будто я смогу хотеть что-то еще после всех тех ужасных блюд, которые мне пришлось есть за ужином.

Будь проклят этот бесконечный обман: подносы и подносы всяких вкусностей, а трогать нельзя!

Гостьи уже разбились на группки и теперь шепчутся.

Особенно усердствуют «шесть-шесть-шесть».

Вскоре я остаюсь одна в конце очереди, растянувшейся по коридору.

Инстинктивно я отступаю. Не хочу забиваться в угол и просто смотреть на них. Когда же закончится этот вечер…

Сворачиваю в какой-то коридор, затем иду по лестнице вверх и выхожу в галерею. Куда иду, я не знаю, но уж точно не хочу сидеть в змеином логове.

Поэтому я просто брожу, с любопытством осматриваясь, а потом решаю открыть какую-нибудь дверь наугад и перевести дух. Может, немного вздремнуть – ужин был тяжелый, точно кусок бетона.

Я вхожу в комнату, которая выглядит как нечто среднее между кабинетом, библиотекой и гостиной. В ней есть камин, кресла и застекленные шкафы с книгами.

Если я чего и запомнила за это время, так это что в таких особняках полно похожих друг на друга комнат с непонятным предназначением.

– Добрый вечер. – Голос раздается из-за высокой спинки одного из кресел. Немного хрипловатый баритон, но определенно мужской.

– А… э-э… До… Добрый вечер. – Черт! Я-то думала, что одна здесь.

– Неплохие поминки там внизу, правда?

Эта шутка застает меня врасплох. Что за напыщенный гость может думать, как я?

– Что-что?

Кресло поворачивается, и собеседник смотрит на меня:

– Прием. Вы же оттуда поднялись, верно?

– Д… – Слово застревает у меня в горле. Я поражена, мало того что не ожидала здесь никого увидеть, так тем более никого настолько молодого. Или настолько привлекательного.

У моего собеседника притягательные, голубые как лед глаза, выразительно изогнутые губы, точеные черты лица. Тонкое лицо обрамляют пепельно-русые волосы до плеч, растрепанная прядь закрывает лоб. Даже одет он не так, как остальные: да, он выглядит элегантно, и наверняка его одежда не с барахолки или с распродажи популярного бренда. Нет, но под сшитым на заказ и распахнутым пиджаком видна простая белая футболка, а вместо стандартного галстука на шее повязан длинный шелковый шарф.

И в кресле он сидит не чопорно, как остальные, а закинув ногу на ногу, руки удобно устроились на подлокотниках, в пальцах небрежно зажата сигарета.

– Да, скука смертная, – подтверждаю я, пытаясь собраться с мыслями.

– Вот именно. Не удивлен, что ты сбежала. – Незнакомец поднимается и подходит ко мне широкими шагами: – Не стой у двери. Устраивайся. Эта комната точно так же не моя, как и не твоя. Будем как у себя дома.

Он улыбается мне и, проведя рукой по волосам, указывает на мини-бар в большом глобусе.

– Полагаю, раз я первый сюда пришел, то мне и играть роль хозяина. Виски?

– Э-э… – Да в кого я превратилась? В механическую куклу? Почему мне никак не удается выдавить хоть пару слов! Я уже не говорю про фразу, хотя бы пару слов!

– Прошу прощения, виски – не дамский напиток. Возможно, «Ширли Темпл» предпочтительнее [40].

– Виски подойдет. Чистый. Двойной.

– Дамы и господа, встречайте гостью с крепким желудком! – И он непринужденно наливает алкоголь в бокал. – Должно быть, вечер выдался невыносимым, – позабавленный, замечает он.

– Тебя разве не было среди гостей? – растерянно спрашиваю я.

– Меня приглашали, но в последний момент я передумал. И предпочел общество себя самого. – Он протягивает мне руку: – Картер Уиллоуби.

Картер Уиллоуби! Тот самый, который должен был сидеть рядом за столом!

– Джемма.

– Что ж, Джемма, – говорит он, поднимая бокал и чокаясь с моим: – За невыносимые приемы.

– Позволь полюбопытствовать, это у тебя привычка такая – появляться на мероприятиях, а потом растворяться в воздухе?

– Хотелось бы, но, к сожалению, большинство приемов требуют моего присутствия, поэтому избежать рукопожатий не удается. Этот вечер стал приятным исключением. И за последние пять минут стал еще приятнее.

Я вкратце рассказываю, как прошел вечер:

– Мужчины отправились в бильярдную выпить бренди, а дамы удалились пить кофе в гостиную. Что, впрочем, лишь предлог посплетничать в группках по трое и четверо.

– А ты в группе из троих или четверых?

– Ни в какой, но, по всей вероятности, я тот предмет сплетен, который объединяет их всех.

– Не то чтобы меня это интересовало, поэтому даже не стану спрашивать причину, но позволь сказать тебе кое-что: если бы я слушал все, что обо мне говорят, к этому моменту меня бы уже закрыли в психиатрической клинике.

– Понимаю, что этим людям смертельно скучно и что я своим скромным присутствием привнесла в их жизнь глоток свежего воздуха, даже если они упорно это отрицают.

Ярко-голубые глаза внимательно смотрят на меня.

– Не сомневаюсь.

– Скорее, мне следовало бы злиться на тебя.

– В самом деле? И почему, если мне позволено спросить? – с любопытством интересуется он.

– Меня определили за стол между двумя людьми: господином Картером Уиллоуби, который не явился на ужин, и бароном фон Хофманшталем. И весь вечер барон бормотал что-то по-немецки, а я, не понимая ни слова, была вынуждена изображать достойную жалости немую сцену.

Картер склоняет голову, извиняясь, и золотистые пряди падают на лицо.

– Сожалею. Если бы я знал, что за ужином меня ждала такая приятная компания, я бы точно его не пропустил. Я твой должник.

– Скажи мне вот что, я могу надеяться встретить тебя на других подобных мероприятиях? – не могу удержаться от вопроса я.

– Вероятность довольно высокая.

– В таком случае теперь буду относиться к приглашениям по-другому. Это просто открытие вечера – узнать, что есть кто-то, кто не выносит эти приемы, как и я.

Когда мы готовимся произнести еще один тост, чтобы скрепить наше соглашение, я слышу, как поворачивается дверная ручка.

– Джемма, ты… – раздается голос Эшфорда. При виде меня вопрос повисает в воздухе: – Здесь. – После паузы он добавляет: – Уиллоуби?

Взгляд Эшфорда перемещается с меня на Картера, и смотрит он на него со смесью холода и презрения. Странно, что Эшфорд может кого-то презирать, он ладит со всеми.

Высокомерен, как и всегда.

– Да, Эшфорд, как видишь, я именно здесь, – подтверждаю я, привлекая его внимание.

– Вы знакомы? – спрашивает меня Картер.

– Это моя жена, – как обычно, грубо отрезает Эшфорд.

Картер смотрит на меня с загадочной улыбкой, и на мгновение я пугаюсь, что его симпатия превратится в неприязнь.

– Если бы я знал, что беседую с герцогиней Берлингем, вел бы себя более почтительно. – И, коротко кивнув мне, он выходит из комнаты. – Паркер, – кивает он Эшфорду так же холодно, как и тот его приветствовал.

Эшфорд не отвечает и, как только Картер исчезает в коридоре за пределами слышимости, обращается ко мне чуть ли не яростно:

– Уже поздно, пора ехать.

– Как желает господин. – Я первой выхожу из комнаты и тут чувствую, как Эшфорд хватает меня за подол и дергает вниз, бормоча:

– Вот чертово платье!

Джон подъезжает к парадному входу, мы садимся в машину и отправляемся в Денби.

Какое-то время Эшфорд молчит, а потом выпаливает:

– Чем ты занималась в этой комнате с Уиллоуби?

– Тем, чем никто не хотел заниматься со мной: разговаривала.

– Что за ерунда, ты исчезла сразу после ужина! Могла бы хотя бы попробовать присоединиться к остальным и социализироваться!

– Ерунда? А себя ты вообще слышишь? Ты тоже был на том ужине, и не говори, что не заметил, как я просидела все время молча, так как слева от меня было пустое место, а справа – немецкий барон, а я ни слова не говорю по-немецки!

– Что ж, тогда научись! Это уж точно не моя вина, что ты его не знаешь.

– Конечно, тебе-то какая разница? Ты устроился в километре от меня на другом конце стола со своей шайкой снобов! Не сомневаюсь, эта зараза Софи специально меня посадила отдельно!

– Ты всегда строишь из себя жертву, – обвиняет меня Эшфорд.

– Я не строю, я ей являюсь! Все твое любимое высшее общество только и делает, что сплетничает обо мне и будто специально старается подстроить самые неловкие ситуации.

– Если ты не приложишь усилия, чтобы войти в общество, никто тебя никогда не примет, поймешь ты это или нет? Сидишь себе там в уголке и надеешься, что кто-то пожалеет тебя, посочувствует твоей неловкой ситуации и подойдет поговорить! Внимание, сейчас будет новость-молния: на твои неудобства всем наплевать!

– А вот и другая новость-молния: а Картеру – нет!

– Оставь в покое Картера, – презрительно бросает он.

– А ты бы и рад, да? Ревнуешь? Ты завидуешь, потому что Картер не придает высшему обществу такого значения, как ты, но, поверь мне, так он живет гораздо лучше тебя!

– Слушай, Джемма, ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – отрезает он.

– Типичный твой подход: когда тебя загоняют в угол в разговоре, ты его заканчиваешь.

– На сегодня мы в принципе закончили разговаривать. – Эшфорд поворачивается к окну, и я тоже, и беседу мы завершаем уже со своими отражениями.

– Поверь, я так только «за»! – Еще чего, больно мне надо что-то обсуждать с этим бараном.

– А уж я-то как рад. Когда ты замолкаешь.

– Всегда стараешься последнее слово оставить за собой, а?

– Похоже, не один я.

– Отлично! – рычу я.

– Отлично.

28

Эшфорд

Опять Уиллоуби. Снова. Сволочь.

29

Джемма

Сегодня вечером очередной прием. Я так и не поняла, на кой черт они нужны!

Мне никогда не хочется на них идти, но сегодня вечер обещает быть сносным: придет Сесиль, и мне, по крайней мере, не нужно будет сливаться с обоями.

А потом, кто знает? Может, и Картер будет среди гостей. Мне не удается выбросить из головы его взгляд, пронизывающий и лукавый.

Прием организован в резиденции графа Уорлока, и из того, что я поняла, будет и концерт русской оперной дивы Ольги Вишневской (сопрано). Я записала имя себе на руке, чтобы не забыть, вдруг кто спросит.

Когда мы приезжаем, для разнообразия нас встречают радушно, и я не могу не заметить, как все гости в зале замолкают, когда герцог Невилл – мой дружище Седрик – идет со мной поздороваться и поболтать.

– После такой ужасной недели, как эта, у меня нет никакого желания слушать визги этой советской курицы, – ворчит он.

– Соглашусь. Проиграть в Лиге чемпионов [41] – до сих пор не могу прийти в себя. Мы в Денби готовились праздновать победу! И уж точно не ожидали, что нас вышибут, обыграв всухую! Три – ноль, а! Мы с Лансом месяц мечтали об этом мощном финале между «Арсеналом» и «Реал Мадридом». Готовились кричать так, что сровняли бы Денби-холл с землей, – соглашаюсь я.

– Как там старина Ланс?

– До сих пор не пришел в себя, – качаю головой я.

– Прошу прощения, мне нужно вернуться к жене – если она не перестанет подавать мне знаки веером, то, боюсь, может снести кому-нибудь голову.

Мы с Эшфордом направляемся к креслам, и тут позади раздается голос:

– Паркер! Бритву принес? – Это Харринг, который сразу же обнимает Эшфорда за плечи. – Сегодня вечером от скуки вены можно будет резать.

Я замечаю знакомые рыжие кудри и машу ей руками в толпе, приглашая подойти.

– Сесиль! – окликаю ее я.

Она в вечернем платье, снова в черном, как я уже поняла, это и есть ее стиль.

– Кстати о самоубийстве, – слышу я позади, как Эшфорд шепчет Харрингу.

– Сесиль, это мой муж Эшфорд и его друг Харринг, – говорю я, представляя их обоих.

Все молчат. Все, кроме Харринга:

– Старая гарпия! Вылетела из своего склепа?

Эшфорд толкает Харринга локтем, но тот не реагирует:

– Вижу, ты, как всегда, пришла принести нам немного радости!

– А ты – немного невежества, – ледяным тоном отвечает она.

– Вы знакомы? – спрашиваю я, удивившись этому обмену репликами.

– Понимаешь, мы родились и выросли в тех же местах, – начинает объяснять Эшфорд, – занимались одним и тем же, ходили в одни и те же школы. Не знать друг друга невозможно.

– Невозможно друг с другом не столкнуться, – добавляет Сесиль.

– Вижу, ты такая же социопатка, как была, – упрекает ее Харринг с обычной непринужденной улыбкой во все лицо.

– Вижу, ты по-прежнему не умеешь вовремя остановиться, – цедит моя подруга.

– Это один из моих лучших недостатков! – Харринг, похоже, веселится вовсю.

– Он еще и скромен, – иронично замечает Эшфорд. – Эти двое друг друга на дух не переносят. И открыто воюют еще со средней школы.

– Ты тоже мне не больно-то нравишься, – замечает Сесиль, тыкнув пальцем в Эшфорда.

– Бога ради, меня это совсем не волнует.

– Ты все еще встречаешься со своим ботаником из «Пало Альто» [42]? – со свойственной ему деликатностью вмешивается Харринг.

– Разумеется, – кивает моя подруга.

– Ботаник из «Пало Альто»? – переспрашиваю я.

– Шон Пейдж, – сообщает она.

– Он изобрел Razorstreaming, – добавляет Эшфорд. – Пиратская платформа для скачиваний файлов.

– Так ты собираешься замуж? – удивленно спрашиваю я. А я и не подозревала; Сесиль всегда выглядит такой независимой и отстраненной, по ней не скажешь, что ей хотелось бы завести отношения.

– Мы уже два года встречаемся, – подтверждает она. – Ты будто удивлена!

– Да, и я удивлен, что вы так долго продержались, – вторит Харрингу Эшфорд.

– Мы никогда не видимся. Поэтому все и длится, – отвечает Сесиль.

– Ну и насыщенная у вас сексуальная жизнь! – саркастично добавляет Харринг.

– Секс мне противен, – отрезает Сесиль.

– Может, потому что у него совсем крошечный? – веселясь еще больше, спрашивает Харринг.

– Этот разговор достаточно затянулся. Джемма, пойдем что-нибудь выпьем? – зовет меня Сесиль.

– Определенно стоит.

И, когда мы уходим, Харринг кричит вслед:

– Передавай привет своему маленькому американскому дружку!

– Вы с Харрингом и Эшфордом явно не ладите, – замечаю я.

– Это же можно сказать и про большинство гостей в зале. Давняя ненависть. Началась в детстве, а за годы только усилилась. Но я предпочитаю тех, кто высказывает ее открыто, а не этих манерных «шесть-шесть-шесть». Эшфорд с Харрингом всегда были командой, поэтому я и воспринимаю их вместе, а не по отдельности. Эшфорд заносчив и высокомерен, считает себя лучше других без видимых на то заслуг; Харринг – избалованный вульгарный выскочка, а вместе они просто невыносимы и пробуждают в людях худшие черты.

– Что ж, вижу, что о моем муже мы думаем одинаково, – вырывается у меня.

– Ха-ха-ха! – Сесиль воспринимает мои слова как шутку. – По крайней мере, чтобы выйти за него замуж, у тебя должна была быть хорошая причина.

– Да. Его титул. – Если от моей первой фразы она просто рассмеялась, то тут чуть не падает от смеха.

– Я прекрасно отличаю тех, кто стремится взобраться по социальной лестнице, и, поверь мне, ты на них не похожа.

Учитывая, что вот-вот могу ляпнуть лишнее, я меняю тему:

– Кому какая разница, поговорим о более важных делах! Я не знала, что ты с Шоном Пейджем. Это же он затворник-мультимиллионер и компьютерный гений из Калифорнии? Как вы вообще познакомились?

– Я увидела его фото в газете, – коротко и отстраненно отвечает Сесиль. – Он мне понравился.

– И как ты с ним познакомилась?

– Подала на него в суд, – отвечает она с таким видом, будто ничего естественнее и быть не может.

Я смотрю на нее и прихожу к выводу, что поскольку она отличается от остальных, такой образ действий на самом деле идеально ей подходит.

Пока бармен готовит гостям коктейли, я оглядываю маленькие кресла, где уже сидят слушатели визгливого сопрано.

Взгляд мой натыкается на пару льдисто-голубых глаз, смотрящих прямо на меня.

Это Картер!

Приподняв бровь, он едва заметным кивком приглашает меня сесть рядом.

– Леди Берлингем, – тихо приветствует меня он, как только я сажусь.

– Бога ради! Звучит как оскорбление.

– Возможно, я бы воспринял эту новость лучше, если бы узнал заранее, – откликается он.

– Если бы ты меня спросил, замужем ли я за Эшфордом Паркером, я бы ответила, что да. Но ты не спросил, а я не сочла нужным об этом говорить. Мне показалось, ты не очень заинтересован в титулах.

– То же самое я подумал про тебя.

– Мне жаль, что у тебя сложилось такое впечатление, это не так.

– Ты должна мне виски. Чистый, двойной, – сообщает он.

– Но то был виски Скайпер-Кенситтов!

– Да, но предложил-то тебе его я, – шутливо шепчет он.

– Так ты выбрал второй ряд, мм? Не хочешь пропустить ни звука? – замечаю я.

– Я не смог отказаться.

– И я, – замечаю я, бросив взгляд в сторону Эшфорда.

Картер показывает мне MP3-плеер, спрятанный в кармане, и наушник, который висит у его правого уха:

– Меня заставили присутствовать, но не слушать.

– Гениально.

Он протягивает мне второй наушник:

– Спасая тебя сегодня, могу предложить только Dire Straits [43].

В своей жизни я многое себе воображала: как мне дарят розы, конфеты, шарики в форме сердца, но никогда не думала, что предложение второго наушника может быть таким романтичным.

С первыми звуками песни Romeo&Juliet мы перестаем слушать концерт в зале и машинально хлопаем каждый раз, как аплодисментами разражаются наши соседи.

Мы с Картером не разговариваем, только изредка обмениваемся заговорщицкими взглядами, и я начинаю думать, что пришло время воплотить в жизнь тему с открытым браком.

Я Картеру небезразлична, это очевидно, иначе бы он так не вел себя с замужней женщиной.

И потом, уже второй раз он спасает меня от скуки!

К концу подборки лучших композиций Dire Straits я чувствую, как кто-то легонько хлопает меня по плечу. Сесиль.

– Я ухожу, хотела попрощаться. Имей в виду, что Эшфорд вон там, на балконе, – говорит она и указывает на него, облокотившегося на позолоченный парапет. – И он уже аж почернел от злости. Это, конечно, ваше дело, но, может, тебе бы стоило подойти к нему.

На мгновение наши с Эшфордом взгляды пересекаются, и я вижу, что глаза у него сердито прищурены, брови нахмурены, а губы сжаты. Он открыто бросает мне вызов: встань с этого кресла и поднимись ко мне или оставайся на месте – и тогда за это поплатишься.

Я выбираю третий вариант.

Я поворачиваюсь к Картеру и говорю:

– Кстати о том двойном виски, который я тебе должна, что скажешь, если мы пойдем и выпьем его? Сегодня вечером я чувствую себя необыкновенно щедрой.

– Прямо сейчас? – спрашивает он больше с любопытством, чем с сомнением. Мне кажется, он никогда ни в чем не сомневается.

– Ты же приехал на своей машине или нет?

– Как и всегда.

– Вот и отлично, – говорю я, бросив насмешливый взгляд на Эшфорда, который свирепо наблюдает за мной с балкона.

Как только я сажусь в «порше» Картера, пишу сообщение Эшфорду: «Еду выпить чего-нибудь с Картером. Наслаждайся визгами. Не жди меня, буду поздно».

– Поедем в «Мэзонс Хэд»? – предлагает Картер.

Я даже не знаю, где это.

– Отлично.

30

Эшфорд

– Коллирую [44].

– Что?! – кричит Харринг.

– Коллирую, – повторяю я.

– Ты рехнулся? Сначала пасуешь с двойкой, а теперь сидишь с тузом и с таким банком и даже не повышаешь ставки? – недоверчиво переспрашивает он.

– М-м-м, – мычу я, в который раз косясь на часы.

Харринг вырывает у меня карты.

– У тебя фул! – И он бросает их в воздух. – Где ты, черт возьми, витаешь сегодня? Ты играть будешь или нет?

После концерта и в особенности после сообщения Джеммы у меня пропало всякое желание оставаться на приеме, так что я пригласил Харринга в Денби на партию в покер.

– Да… Нет… Не знаю.

Харринг собирает колоду и начинает ее мешать.

– Не хочешь поговорить и рассказать, что с тобой такое?

– Все со мной нормально, – огрызаюсь я.

– С тех пор как мы приехали, у тебя этот отсутствующий взгляд и ты постоянно смотришь на часы.

– Ладно! – сдаюсь я. – Я должен тебе рассказать, потому что схожу с ума.

– Так рассказывай! А иначе зачем я здесь?

– Джемма уехала.

– Я знаю.

– Помнишь ту историю, что я рассказал? Что мы поженились, но договорились, что у нас открытый брак и все такое?

– Отлично помню.

– Все было не совсем так: мой отец оставил мне кучу долгов, банки уже собирались описать все имущество вплоть до трусов. А Джемма, в свою очередь, чтобы унаследовать миллионы бабушки, должна была выйти замуж за человека с титулом. Мой адвокат, который по воле случая оказался и адвокатом ее бабушки, устроил нашу свадьбу, так, чтобы она, став герцогиней, смогла получить наследство и, отдав мне его часть, погасить мои долги. Это была свадьба исключительно по расчету, но одна сплетница рассказала всем газетам, поэтому мы с ней теперь какое-то разумное время должны жить под видом супругов, чтобы все выглядело достоверно. И мы договорились, что у каждого будет своя личная жизнь, она сможет заводить свои отношения, а я свои.

Харринг с ошарашенным видом встает со стула:

– Мне нужно выпить. У тебя бренди есть?

– Можешь побыть трезвым, пока я не дорасскажу?

– История становится все более захватывающей, – замечает он.

– В соответствии с этими договоренностями Джемма времени не теряла. После концерта она ушла с…

– Вот это человек слова!

– …с Картером Уиллоуби.

Харринг подпрыгивает на стуле, на котором раскачивался.

– ЧТО?! И ты дал ей уйти?

– А как я мог ей запретить?

– К примеру, сказав ей, что он мерзавец?

– У меня нет на это права. Потом, она бы подумала, что я это говорю из ревности!

– А это не так?

– НЕТ! – яростно кричу я, потрясенный самим вопросом Харринга.

– Засранец Уиллоуби! Что ж, если мысль о том, как он берет ее за руку, обнимает за талию, как опускает бретельки ее платья, тебя не беспокоит…

– Меня не беспокоит, нет! Просто сводит с ума! Доводит до тошноты, до отвращения и вызывает желание все здесь разнести!

Мой друг закатывает глаза:

– Очень странно для того, кто женился ради денег…

– А о моем самолюбии ты не думаешь? О моей гордости? Та, которую все официально знают как мою жену, флиртует и уходит с моим заклятым врагом! С кем угодно, только не с ним!

– Так, говоришь, ревность тут ни при чем? – подначивает Харринг.

– Нет!

– Хорошо, я тебе верю. Сделаю вид, что у меня нет мозгов и я тебе верю.

– Я тебя просил меня выслушать, а не делать выводы.

– Ну а теперь, когда ты выговорился, полагаю, ты достаточно пришел в себя, чтобы сыграть еще партию, или нет?

– Я не приду в себя, пока Джемма не переступит порог этого дома, клянусь богом! – заявляю я, стукнув кулаком по подоконнику. И добавляю, уже едва слышно: – Даже если мне придется ждать всю ночь.

От мысли, что снова придется иметь дело с этой бомбой замедленного действия, Уиллоуби, у меня кровь закипает в венах.

31

Джемма

После концерта и того вечера я ожидала от Эшфорда реакции в духе ядерного взрыва, но ничего не произошло.

На следующий день он только и спросил, как прошел мой вечер, и призвал меня быть более сдержанной, поскольку, несмотря на право вести свою личную жизнь и заводить отношения, я не должна это делать так вульгарно.

Возможно, он прав, но я просто умираю от желания поставить его на место. Каждый раз, когда мне приходится принимать участие в торжественных приемах, меня раздирает желание отомстить ему, потому что он-то чувствует себя как рыба в воде, а на мою изоляцию и неловкость ему наплевать. И то, что Картер ему не по душе, – лишний стимул встречаться с ним.

Картеру я нравлюсь, и у меня есть тому подтверждение. После того виски вечером, который мы выпили в полупустом пабе, он отвез меня домой и почти поцеловал. Мы попрощались, и он чмокнул меня в ямку под ухом (слишком точно, так случайно не получится) и потом в уголок губ. Если бы я чувствовала себя более свободно, возможно, я бы проявила инициативу.

Сегодня утром состоится так называемая охота на запах, то есть, как объяснил мне Ланс, символическая охота, во время которой охотники на лошадях со сворой собак скачут по проложенному следу, имитирующему запах лисы, по лесу около пятнадцати километров – маршрут требует определенной ловкости. Из того, что я поняла, официально сезон охоты открывается в октябре, но, так как это еще одно мероприятие, на котором можно покрасоваться, цвет аристократии не пропускает его и в летний сезон.

Можно и не упоминать, что Эшфорд, конечно же, этой охотой руководит – как и остальными в этом сезоне, поэтому для семьи Паркер каждое мероприятие особенно важно.

Охота у меня никаких положительных чувств не вызывает, и вообще я болею за лису, хотя в этот раз ее и нет.

Во всяком случае, тут я не опозорюсь, потому что хотя бы в седле умею держаться достойно.

У меня даже неплохая ковбойская форма есть! Техасские сапоги и ремень – реликвия, доставшаяся мне от папы (сапоги немного велики, но с двумя парами носков отлично подойдут); кожаную безрукавку с бахромой на спине я нашла на рынке Брик-Лейн, а ковбойскую шляпу продавали по скидке в магазине костюмов. Кто бы думал, что у меня появится шанс все это надеть!

Мероприятие проводится в поместье семейства Дэнбери, Эйвон-хаусе. Когда, переодевшись, я присоединяюсь к участникам, Эшфорд, увидев меня, давится шампанским.

– Ты не перестаешь меня удивлять. В плохом смысле, – рычит он сквозь сжатые зубы, когда я к нему подхожу.

– Я не собираюсь надевать на голову те дуршлаги, которые вы все носите. А в этих красных курточках вы похожи на взвод маленьких помощников Санта-Клауса.

– А ты будто только что со съемочной площадки фильма Серджо Леоне [45].

Среди гостей есть и Харринг, который при виде меня с улыбкой хлопает в ладоши:

– Жаль, я до такого не додумался!

– А тебе вообще слова не давали. Ты даже в охоте не участвуешь! – припечатывает его Эшфорд.

– И правда, – пожимает плечами Харринг. – Я пришел только ради банкета.

– А Сесиль нет? – спрашиваю я.

– Нет, ее нельзя назвать желанной гостьей на охоте – с тех пор как последние три раза она брала и прятала лис… – Тут Харринг замолкает и толкает Эшфорда в бок: – Поганец на одиннадцать часов.

Эшфорд весь синеет, а я поворачиваюсь посмотреть, о ком они говорят.

Это Картер, и как только он меня видит, то, поприветствовав, идет навстречу.

– Привет, Джемма. – Потом поворачивается к остальным двум: – Харринг, Паркер.

– Тебе нечем было заняться? – спрашивает Эшфорд.

– Похоже, здесь мне лучше всего, – отвечает Картер. Не хочу казаться самонадеянной, но, кажется, на этих словах он бросил на меня взгляд.

– Здесь для тебя нет ничего.

– Странно, – говорит Картер, доставая из кармана кусочек картона. – Мое приглашение утверждает об обратном.

Эшфорд с Харрингом выпучивают глаза.

Ладно, на Бога надейся, как говорится… Нет? Что ж, я знала, что Эшфорд никогда в жизни не пригласит Картера на охоту, так что я взяла одно чистое приглашение, положила его в конверт с адресом Картера и спрятала в стопке на отправку.

– Ты будто удивлен, – замечает Картер.

– Удивляюсь самому себе, – отвечает Эшфорд, в гневе сжимая приглашение.

Команда охотников собирается в саду, так что Эшфорд небрежно возвращает приглашение Картеру.

– Пора идти.

Эшфорд взлетает в седло и с криком «талли-хо!» [46] выезжает перед командой.

32

Эшфорд

«Мое приглашение утверждает об обратном».

Чтоб ты провалился, Уиллоуби!

Ни черта я ему не посылал. Похоже, Джемма полностью очарована этим никчемным паразитом.

Она таращится на него, точно он восьмое чудо света, смотрит ему в рот, будто он какой-то гуру.

Если бы она знала то, что знаю я, держалась бы от него за километр.

Погодите-ка.

Куда они подевались?

33

Джемма

Мы скачем сломя голову, потому что Эшфорд решил задать высокую планку – не иначе чтобы показать, что он лучше всех, как обычно. Хвастун. И потом, ни одному действительно уверенному в себе мужчине не нужно ничего доказывать.

Картер едет рядом, и, когда всадники устремляются в гущу леса, мы замедляемся, переходя почти на шаг.

– Ты не поскачешь к мужу? – спрашивает он.

– Дам ему фору.

– Не дай ему ей воспользоваться. Это же Паркер; он сочтет это своей победой, – замечает Картер, подъезжая поближе ко мне.

– Не сомневаюсь.

– А ты Эшфорда не больно-то хвалишь.

– Хочешь послушать оды Эшфорду? – спрашиваю я.

Картер приближается опасно близко, его лицо оказывается прямо перед моим.

– Нет, я бы не сказал.

И тут мой конь встает на дыбы. Обычно спокойный, как корова на пастбище, он ржет от ужаса, и я с трудом удерживаю поводья. Он не обращает никакого внимания на мои «спокойно, спокойно, все хорошо», сбрасывает меня и галопом несется в лес.

Картер помогает мне подняться на ноги, и тут я понимаю, что не могу наступить на левую ногу.

– Как больно! – жалуюсь я.

– Ты поранилась?

– Кажется, ударилась коленом. Не могу опереться на левую ногу.

– Ну уж охоту ты точно продолжать не можешь.

– И Поппи сбежал в лес как ненормальный! Не понимаю, что с ним случилось, был таким спокойным…

– Должно быть, что-то его напугало. Сделаем так: я тебя провожу в Эйвон-хаус, там ты сможешь устроиться на софе и приложить к ноге лед. Согласна? – Картер помогает мне подняться.

– Я в твоих руках, – отвечаю я, позволяя поднять себя в седло.

Обо мне очень заботятся, даже балуют. Картер на руках отнес меня в небольшую гостиную и бережно устроил на красивом диване со множеством подушек. Принес мне лед для колена и шампанское, облегчить боль.

– Останься здесь, отдохни, выпей за свое здоровье, а я пока отведу своего коня в стойло. Скоро вернусь.

Сказав это, он касается моих губ мимолетным поцелуем, который не оставляет сомнений.

Он меня поцеловал! Всего на секунду, но его губы так уверенно коснулись моих, будто именно это он и собирался сделать. Я ему нравлюсь! Я поняла правильно!

Все это время я сижу, прижав пальцы к губам, чтобы вновь ощутить это прикосновение.

В голове тихий голосок перечисляет все причины, почему Картер – главный кандидат на роль прекрасного принца: красивый, ловкий, благородный, галантный, с ним я чувствую себя спокойно, и у него всегда наготове шутка… Он идеален.

Вот дьявол! Оставил меня мучиться наедине с собственным воображением.

И что-то его «скоро» какое-то долгое. Картера нет уже почти час.

Прихрамывая, держа в руке лед, я ковыляю по пустынному Эйвон-хаусу в поисках Картера.

Пожалуйста, пусть он окажется не на втором этаже, по ступенькам я не поднимусь!

Прохожу мимо ряда закрытых дверей, пока наконец не слышу голоса из-за одной из них.

Голоса явно мужские, молодые, и один голос похож на голос Картера. Они над чем-то от души смеются. Я наклоняюсь к замочной скважине подсмотреть, действительно ли это он, и да, я права. Он сидит ко мне спиной, но растрепанную золотистую шевелюру я узнаю. Никого вокруг него я не знаю, но вижу, что у всех в руках карты.

Почему он не вернулся ко мне?

Я хочу войти и позвать его, но замираю от очередного взрыва смеха. И решаю послушать, почему они смеются.

Говорит Картер:

– Мне почти жаль Паркера. Он так сильно цепляется за свой герб, что больше ничего вокруг не видит.

– Так ему повезло, что ты рядом и присматриваешь за всем для него, а, Картер?

– Ты о чем, Уэндсворт?

Рыжий парень слева от него усмехается:

– О его жене, разве нет?

– Да, ты уже какое-то время крутишься вокруг нее – а мы и не знали, что ты питаешь слабость к замужним женщинам, – добавляет другой голос.

– Я? Слабость? Бросьте, будьте серьезными! Она что, похожа на мой тип? Вы будто меня совсем не знаете!

– Не знаю, твой тип она или нет, но ты, похоже, определенно в ее вкусе. Стоит тебе показаться, как она смотрит на тебя с таким обожанием! – заявляет некто по имени Уэндсворт. Он мне уже не нравится.

– Ну, кто стал бы ее винить, раз она замужем за этим соляным столпом Паркером! – отвечает Картер.

– Так ты признаешь! Между вами что-то есть!

– Нет, я ничего не признаю, потому что ничего нет. Да, возможно, Джемма в меня и влюбилась. Но я лишь не препятствую ей – вот как обстоят дела. Ничто иное в мире не принесет мне большего удовлетворения, чем шанс унизить Паркера, и потом, не в первый раз женщина предпочитает меня ему. Конечно, исходя из того, что мне сказала Порция, я думал, задачка будет посложнее, но эта упала мне в руки, как спелая груша!

– Порция? – хором спрашивают его друзья.

– Да, мы поспорили, и условий я вам не раскрою. Скажу лишь, что я должен был соблазнить жену Паркера, и, должен сказать, я уже почти у цели.

– Хотел бы я оказаться у Паркера в голове, просто чтобы почувствовать, сколько весят рога! – хохочет кто-то третий.

– Поверь, лучше не стоит, – еще больше развеселившись, отвечает Картер. – Я порой думаю, как ему вообще взбрело в голову жениться на бедной гримерше из рабочего квартала! Она одевается, как трансвестит из гей-бара в Хакни [47], а когда открывает рот, хочется оглохнуть. Если бы не красивые сиськи, я бы уже отказался от пари и признал бы, что Порция выиграла.

Чувствую, как по лицу текут слезы. Не как во время того матча по поло. Тогда я приняла слова «шесть-шесть-шесть» за клевету завистливых снобов, но Картер… Он казался мне искренним. Я думала, что действительно ему нравлюсь.

И потом, что за пари? И снова эта Порция? А что еще за девушки Эшфорда, которых он уводил?

Ничего не видя из-за слез, я добираюсь до своего дивана, но в этот раз закрываю дверь и несколько раз поворачиваю в замке ключ, чтобы Картер точно не вошел.

34

Эшфорд

Во время охоты я несколько раз останавливался и искал позади Джемму, но ни ее, ни Уиллоуби видно не было.

От ужасной мысли меня бросило в холодный пот. Вспомнив всю свою историю с Уиллоуби, я инстинктивно развернул лошадь.

Передав руководство Давенпорту, я вернулся обратно, искать их.

В лесу я поймал Поппи, несущегося мне навстречу с безумным взглядом, и у его крупа была рана от шпоры.

В мыслях пронеслись тысячи драматических сценариев, и я объездил весь лес в надежде отыскать Джемму.

Ничего.

Приехал в Эйвон-хаус, но и там ни следа.

Я уже собирался вернуться в лес, когда услышал взрыв раздражающе знакомого смеха: Уиллоуби.

Открываю дверь и вижу там Картера с Уэндсвортом и Браном, или, как я их называю, с левым болваном и правым болваном. А сам мерзавец, конечно же, посередине.

Он смотрит на меня с широкой улыбкой:

– Эгей, Паркер! Уже поймал лису?

– Где Джемма? – спрашиваю я напрямик. В последний раз я видел ее с ним, готов поклясться.

– Очевидно, не с тобой, – отвечает он со своим обычным бесстыдством. – Садись с нами, Паркер. Вон свободный стул, Уэндсворт сдвигает колоду. Покер.

– Я не играю на деньги. Мне нет нужды вытрясать их из кого-то.

– Что так? Боишься проиграть? – бросает мне вызов Уиллоуби.

После такого вопроса ни один мужчина не может отступить.

Молча я дохожу до зеленого стола, с громким скрипом отодвигаю стул и сажусь.

– Я сдаю.

Картер бросает заговорщицкий взгляд на своих приспешников, а затем небрежно замечает:

– Так ты теперь счастливый муженек.

– Не думаю, что ошибусь, сказав, что это не твое дело.

Он смотрит свои карты, продолжая с невозмутимым видом меня провоцировать:

– Ну, возможно, и не мое, но, похоже, Джемма считает иначе.

– Советую тебе держаться от нее подальше, – сквозь зубы говорю я.

– А если нет, то что ты мне сделаешь, Паркер? – Потом он пододвигается ко мне и шепчет: – Ничего, как и во все предыдущие разы. – И с удовлетворенным видом возвращается на свое место.

Все верно, я всегда все спускал ему с рук, потому что считал себя выше любой мести по отношению к нему.

– Ты не такая важная птица, чтобы тратить на тебя силы, Уиллоуби.

Он продолжает лучиться нахальством.

– Что слова, подтверди деньгами. Ты будешь ставить или нет?

– Ставлю, – говорю я, передвигая стопку фишек через стол. – Три тысячи.

Уэндсворт и Бран понимают, что момент неудачный и что это только наше с Картером дело, поэтому сбрасывают карты и выходят из игры.

Этот мерзавец тоже толкает фишки в центр стола:

– Три тысячи и поднимаю на три.

Нечего было и ждать от него чего-то другого.

– Десять.

Не люблю делать необдуманные ставки, но у меня хорошие карты, что успокаивает, и, надеюсь, что хотя бы в этот раз удача будет не на его стороне.

– Знаешь что? Так можно продолжать до бесконечности. Поставим что-нибудь поаппетитнее, – снова бросает вызов он.

– А ты совсем на мели, а, Уиллоуби?

– Мне просто нужен какой-то стимул посильнее. Поставь что-нибудь, что тебе дорого, что-то, в чем ты узнаешь себя. То, что бы ты не стал подвергать опасности. – Тон Уиллоуби раздражает.

– У меня довольно длинный список, но что касается тебя, то ты беспокоишься только о себе самом, а я бы не хотел получить тебя в качестве приза, даже будь ты отлит из золота.

– Ты же на своем «ягуаре» приехал? – кивает он в окно.

– Да.

– Красавец. Родстер пятьдесят шестого года, двести тринадцать лошадиных сил. Видная машина, и двигатель хороший, гоночная версия. Для ценителей, – загадочно замечает он.

– Не для тебя, – отрезаю я в ответ на его неприятные намеки.

– Не скажи. – А потом он смотрит мне прямо в глаза: – Ставишь?

Все между строк, нужно только уметь читать: хватит ли у меня смелости рискнуть тем, что мне дорого, чем-то уникальным? Да, говорим мы о «ягуаре», но подтекст ясен: он имеет в виду и Джемму тоже.

Да, если бы я женился по любви, то не мешкал бы. Но действительно ли я этого хочу? И как я буду выглядеть, если отступлю? Будто позволю Уиллоуби публично выставить себя дураком.

А если соглашусь, покажу, что не боюсь сыграть на то, что мне дорого, но тогда я рискую потерять «ягуар», а при виде Уиллоуби за рулем могу получить моментальный сердечный приступ.

– На самом деле ничего удивительного, если отступишь – ты так уже делал, – выплевывает он новую порцию яда.

Чтобы просить у меня «ягуар», Уиллоуби должен как минимум поставить нечто столь же ценное: или у него отличные карты, или он блефует.

Кажется, он уверен, что я спасую, и в этом случае он выиграет и банк (в котором сейчас двадцать пять тысяч фунтов), и «ягуар».

Не говоря уже о моем унижении. Я знаю, как он любит забирать то, что было моим.

Достаю из кармана ключи и бросаю на стол:

– Показывай карты.

– Одна пятерка, одна шестерка, еще семерка, восьмерка, непарная девятка. У него всего лишь стрит, чертов стрит.

Я поднимаюсь на ноги и бросаю на стол свои карты:

– Фулл-хаус. – И с торжествующим видом забираю ключи.

Именно в этот момент я вижу Джемму, хромающую к двери. Глаза у нее опухли, будто она плакала.

– Мы едем домой?

– Да. – Подхожу к ней и беру ее на руки. Пакет со льдом падает на пол. – Едем домой. – И, прежде чем уйти, бросаю последний взгляд на Уиллоуби: – Деньги можешь оставить себе.

Джемма выглядит расстроенной. Краем глаза я вижу, как она странно-сдержанно, почти неподвижно сидит рядом, опустив взгляд, и время от времени шмыгает носом.

Часть меня уже выбросила из головы этот вопрос, отнеся ее страдальческий вид к боли от падения, а другая часть чувствует, что здесь замешан Уиллоуби, но спрашивать я не хочу. Не думаю, что ответ мне понравится.

Все, что мне удается сказать, так это безэмоциональное:

– Держи у колена лед, а то болеть не перестанет.

Она делает, как я говорю, без возражений.

Через пару минут она задает вопрос, который меня почти шокирует:

– Ты на меня злишься?

Кроме самого вопроса, меня удивляет ее кроткий тон, настолько, что я неожиданно для себя ее утешаю:

– Нет. В этот раз я на тебя не сержусь.

– Я не должна была сходить с маршрута. И должна была одеться, как все. Если бы не эти дурацкие сапоги, ничего бы не случилось.

– Ты опытная наездница и можешь скакать верхом в любых сапогах.

Еще через пару мгновений она застает меня врасплох новым вопросом:

– Почему вы с Картером не ладите?

– Не ладим – это явное преуменьшение. Я едва могу находиться с ним в одной комнате. Кажется, пришло время перестать молчать на эту тему и рассказать тебе всю историю, чтобы ты раз и навсегда поняла, что это за человек. – Я замечаю, что она внимательно слушает, перестала смотреть в окно и повернулась ко мне. И продолжаю: – Когда-то в колледже мы хорошо общались, во времена учебы в Итоне.

Он был симпатичным негодяем, невероятно хитрым, но мы с ним и Харрингом составляли хорошую команду. Потом его отношение ко мне необъяснимым образом изменилось. Каждый раз, когда я начинал встречаться с девушкой, он вскоре заявлялся к ней и разыгрывал сцену в духе «я лучший друг Паркера, и мне не стоит этого делать, но ты особенная девушка и заслуживаешь знать правду: Эшфорд во время летних/пасхальных/рождественских каникул тебе изменил. У него интрижка с другой». После чего он дурачил ее, играя в утешителя с этими чертовыми Dire Straits. Ставил диск Romeo & Juliet – и хоп! – они шли с ним в постель. Эту историю он разыгрывал шесть раз. Сначала я не понимал, почему все мои девушки исчезали и больше никогда со мной не разговаривали, но потом Харринг поймал его с поличным с Лизой, моей последней девушкой, и все стало ясно.

С тех пор наши отношения прекратились, пока я не столкнулся с ним в своей собственной дивизии на задании в Кабуле.

И во время выполнения миссии мы остались без средства передвижения, потому что он, которому было поручено проверить машину перед вылетом, не заправил ее. Мы застряли в танке на весь день, пока ночью я, как червяк, не прополз обратно в базовый лагерь, чтобы вернуться за командой на другой машине. Жаль, я не бросил его в пустыне.

– Я и представить не могла, – бормочет она.

– Мне нужно было раньше рассказать.

– Я бы тебя не послушала, – признает она, тыльной стороной ладони стирая слезу.

Что-то есть тут такое, о чем она не хочет мне рассказывать, поэтому спрашивать я не буду.

– Очень болит колено?

– Да, очень, – торопливо кивает она.

35

Джемма

В Денби слуги, увидев, как мне плохо, нянчатся со мной как с ребенком.

Они уверены, что я плачу от боли, и опухшее колено тому подтверждение.

Я же могу думать только об этом мерзавце Картере и обо всех тех ужасных словах, которые он говорил обо мне.

Когда Эшфорд рассказал мне всю их с Картером историю, я осознала, какой глупой была. Мне не хватило смелости признаться ему в том, что случилось, и едва ли он поверил в то, что я плачу из-за боли от падения.

Картер! Мне противно даже от одной мысли о том, что я считала себя влюбленной в него! Прекрасный принц, как же!

И впервые за все время мне становится жаль саму себя, зная, что обо мне говорят. Конечно, никогда в лицо, но стоит мне выйти из комнаты, как главной темой становится мое несоответствие их миру.

Я чувствую себя такой несчастной, что у меня даже не хватает сил поссориться с Эшфордом (классическое завершение всех наших светских приемов).

А он кружит по дому с подозрительно напыщенным видом (то есть больше, чем обычно) и за ужином открывает бутылку шампанского.

Раз мне нужно самой себя спасать, я прошу помощи у единственного человека, который говорит на моем языке. У Ланса.

Наша встреча похожа на тайное собрание: я условилась с ним о времени, обмениваясь записками, которые подкладывала под блюдо за ужином, и, как только Эшфорд закрылся в библиотеке, прошмыгнула – насколько было возможно с моим бедным коленом – в гербовый зал.

Я не делаю ничего запрещенного или незаконного, но рассказывать о своих планах совсем не хочется, учитывая, что, похоже, все только и ждут от меня нового повода для критики.

Ланс, должно быть, услышал мои шаги в коридоре, потому что едва я успеваю положить руку на круглую латунную ручку, как дверь распахивается.

– Ваша светлость, прошу, позвольте помочь вам сесть.

– Ланс! Тебя же никто не видел? – спрашиваю я, украдкой оглядываясь проверить, что никто за мной не шел.

– Нет, я был очень осторожен.

– Каждый раз, когда ты и остальные называете меня «ваша светлость», мне кажется, что надо мной смеются. Мне двадцать пять лет, а из-за этого обращения кажется, что все сто!

– Мне жаль, что вы так думаете, но это обращение, которое полагается герцогине, – серьезно отвечает Ланс.

– Что ж, придется привыкать…

– Определенно так, поскольку и ваш покорный слуга, и все остальные, и те, кто следуют после вас, будут обращаться к вам именно так.

– В каком смысле «следуют после меня»? – с любопытством спрашиваю я.

– «Те, кто следуют после вас»… Что ж, хорошо, ваша светлость. Вы дали мне отличную подсказку для начала наших занятий. Если будете внимательно слушать то, что я вам говорю, вы без проблем сможете войти в общество. – Ланс начинает неслышно ходить по комнате, легко ступая по толстому темно-синему ковру, а я наблюдаю за ним, устроившись на диване.

– Я быстро выучусь, если ты будешь объяснять понятно.

– Титул герцогини, коей является жена герцога Берлингема, дает вам преимущество перед другими дворянами и аристократами с титулами рангом ниже. Отсюда следует, что вам предшествуют те, у кого титулы более значимые. Вам повезло: как герцогиня вы находитесь достаточно высоко в иерархии.

– Как круто! – с восторгом восклицаю я. – Люди должны идти позади меня, потому что я герцогиня, а они – нет!

– Именно, ваша светлость. Это круто, – подтверждает Ланс все с тем же бесстрастным выражением лица. – Но пойдем по порядку. Официальная процессия делится на ранги: сначала идут герцоги, затем маркизы, затем графы, виконты и, наконец, бароны. Разумеется, это касается и их жен.

– А София Скайпер-Кенситт? Какой у нее титул? – нетерпеливо спрашиваю я.

Ланс на мгновение задумывается, а потом отвечает:

– Графиня, пока она остается в доме своего отца.

– Да! Эта зараза может поцеловать меня в задницу! А Линда Риксон? И Джулия Бромли? – тороплю его я.

– Риксоны – графы, Бромли – бароны, – без промедления отвечает он.

Я счастливо хлопаю в ладоши, радуясь в душе, что благодаря столь неудобному для меня титулу сумела одержать маленькую победу. Ладно, получается похоже на новые туфли на каблуке: очень больно, но стоят того, чтобы носить.

– Однако есть и титулы, которые стоят выше вас в иерархии. Будучи герцогиней, вы находитесь достаточно высоко, но не настолько, чтобы входить первой. Прежде всего идет королевская семья, за ней – архиепископ Кентерберийский, затем лорд-канцлер, премьер-министр, лорд-казначей и лорд – хранитель печати.

Но я уже не слушаю: мысленно я перебираю тех, кто должен почтительно идти позади меня.

– Получается, как жена герцога Англии с наследственным титулом я иду практически сразу после королевской семьи!

– А также после архиепископа Кентерберийского, лорда-канцлера, лорда-казна…

– Да-да, я поняла, – резко перебиваю его я. – Просто хотела сократить.

– Ваше обучение потребует от вас много терпения, – бросив взгляд на настенные часы, замечает Ланс.

– Завтра следующий урок? – нетерпеливо спрашиваю его я.

– Как пожелает ваша светлость. Есть ли определенная тема, про которую вам хотелось бы узнать больше?

– Даже не знаю… Так ли важно говорить по-немецки? – спрашиваю я, мысленно молясь услышать «нет».

Ланс кивает:

– И по-французски, разумеется.

Я удрученно откидываюсь на спинку дивана. Да уж, мне придется стать гением, чтобы выучить два языка!

Ланс ободряюще улыбается мне:

– Мы обязательно найдем еще интересную тему для обсуждения. А сейчас, если ваша светлость позволит, я провожу вас в ваши покои. Боюсь, вы еще не в состоянии ходить самостоятельно.

– Спасибо, Ланс. – Я прошу его подойти поближе, чтобы обхватить за шею.

Ланс помогает мне устроиться в кровати и положить ногу на мягкую подушку с отеческой заботой.

– Следующие несколько дней оставайтесь в постели и не двигайтесь. Мы обо всем позаботимся.

Ланс уже на пороге и отвернулся от меня, когда я робко спрашиваю:

– А у Порции? Какой у нее титул?

– Ее отец – маркиз.

– О, – разочарованно вырывается у меня. Я с ней еще не знакома, но уже надеялась, что ее титул будет пониже.

– Но у ее семьи этот титул лишь с тысяча восемьсот тридцать второго года, – добавляет он.

– Спасибо, Ланс. – Мое сердце затапливает необъяснимое удовлетворение.

36

Эшфорд

Я замечаю, что место справа от меня пустует и сегодня.

С той охоты Джемма закрылась у себя в комнате. Из-за вывиха колена она вынуждена оставаться в постели, но уже прошло больше десяти дней.

Она не хочет ни видеть меня, ни говорить со мной – не то чтобы меня это беспокоило, но я бы очень хотел знать, не объявлялся ли больше этот негодяй Уиллоуби.

– Никаких вестей от герцогини? – спрашиваю я будничным тоном, чтобы ни у кого не возникло даже подозрения, что я беспокоюсь. Проясним сразу: я за герцогиню не беспокоюсь и вряд ли когда-либо буду.

– Она все еще в своих покоях, – с готовностью отвечает Ланс.

– Сколько дней она уже не выходит? Десять?

– Одиннадцать, ваша светлость, – поправляет меня он.

– Одиннадцать. Для вывиха, на мой взгляд, многовато. Мне послать за кем-нибудь? За доктором? Гробовщиком? Экзорцистом?

И, как раз когда Ланс открывает рот для ответа, раздается стремительный топот по ступенькам вместе с криком уже знакомого голоса:

– Пришло, пришло, пришло!

– Я как раз говорил про экзорциста, да? – Но мой вопрос остается без ответа.

Тяжелая входная дверь открывается, я узнаю этот звук – как раз когда грузовичок доставки останавливается у входа. Проходит несколько секунд, фургончик уезжает, а мы снова слышим торопливые шаги Джеммы по лестнице.

– Дикарка, – замечает моя мать.

Судя по всему, вывих успешно забыт.

Вопросительно смотрю на Ланса, который с бесстрастным видом застыл по другую сторону стола.

– Полагаю, что это пришел DVD-диск «Гордости и предубеждения» от Би-би-си, – сообщает он.

– Ланс, ты не мог бы зайти в мой кабинет? Я бы хотел с тобой поговорить, – прошу я, складывая салфетку на стол слева от себя.

– Уберу завтрак и сразу же подойду.

Я решительно встаю:

– Я имел в виду, немедленно.

Сажусь за письменный стол, а Ланс тем временем закрывает за собой дверь.

– Крайне неприятно, что я не знаю о том, что происходит под крышей моего собственного дома. У меня есть ощущение, что ты знаешь что-то, касающееся ее светлости. Что бы то ни было, едва ли это может поставить под угрозу национальную безопасность, поэтому не мог бы ты мне рассказать, что все-таки происходит?

– Вы имеете в виду причину, по которой она не выходит из своих покоев?

– Больше недели добровольной изоляции? Это вывих, а не бубонная чума, кого вы хотите провести? – фыркаю я.

– Герцогиня в самом деле была нездорова, хотя это и не основная причина ее длительного отсутствия.

– И в чем же дело? – Скрыть любопытство мне не удается.

– Леди Джемма обратилась ко мне, чтобы я дал ей несколько уроков общей культуры и всего того, что, по мнению окружающих, должна знать герцогиня.

– То, чем должна была заниматься моя мать, если я верно понял.

– Если позволите, леди Дельфине не удалось подобрать нужный ключ, чтобы попытаться разобрать эти темы с леди Джеммой.

– А «Гордость и предубеждение»? – напоминаю я.

– В частности, отвечая на ваш вопрос, мы недавно затронули знания в области современной, новейшей и античной литературы, которые уместно иметь каждому члену высшего общества. Речь идет о достаточно внушительном пласте культурного наследия, и, заглянув в библиотеку Денби-холла, мы оба довольно быстро поняли, что леди Джемме никак не удастся прочитать все книги, которые я ей предложил, в разумные сроки. Ее светлости необходимы знания, которые можно получить за краткое время и сразу же усвоить. Так что я порекомендовал ей киноверсии всей классической литературы.

– От Би-би-си?

– Леди Джемму очень впечатлил фильм с Кирой Найтли, и, когда она узнала, что существует также более длинная сериальная версия, она не смогла удержаться и заказала себе DVD-диск.

– Ты хочешь сказать, что вот уже неделю как Джемма смотрит один фильм за другим, чтобы охватить всю мою библиотеку?

– И у нее хорошо получается, – с удовлетворенным видом подтверждает он. – «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», «Дэвид Копперфильд», «Прощай, оружие!», «Алая буква», «Ярмарка тщеславия», «Грозовой перевал»…

– Спасибо, Ланс, – прерываю его я. – Невероятно, – бормочу я себе под нос, но, видимо, недостаточно тихо, так как Ланс меня слышит.

– Метод довольно нетрадиционный, но очень эффективный. Я использовал тот же способ с историей и географией, посоветовав ей фильмы о путешествиях и биографии выдающихся личностей.

– …И она послушалась тебя без возражений?

– Она сама попросила меня об этом, – в свою защиту сообщает Ланс.

– Это гениально, Ланс. Ты заслуживаешь оваций.

– Я также хотел бы добавить, что леди Джемма обладает уникальной склонностью к иностранным языкам.

– Объясни поточнее, – прошу его я.

– Леди Джемма действительно не говорит ни по-немецки, ни по-французски, но она выучила итальянский благодаря своим соседям по дому, семье Де Марчелло. Возможно, она и не произвела фурор с бароном фон Хофманшталем, но, если на одном из ваших приемов окажется итальянский дипломат, вы увидите, что она может блеснуть, и с впечатляющей уверенностью. Пока же я предложил ей посмотреть несколько фильмов на немецком и французском. Она прекрасно воспринимает все на слух, и, думаю, прогресс по данному направлению уже заметен.

Трясу головой, чтобы прояснить мысли.

– То есть ты хочешь сказать, что она добровольно решила пройти ускоренные курсы литературы, истории, географии и иностранных языков? И что все это дает результат?

Ланс в ответ только кивает.

Я просто поражен. Отпускаю Ланса и в ту же секунду, когда он уходит, сползаю по спинке кресла.

Я чувствую себя червем. Гусеницей. Личинкой. Или любым другим беспозвоночным на ваш выбор, если оно находится достаточно низко в пищевой цепи.

Я не жалел Джемму, насмехаясь над ней за ее ограниченность, безынициативность и промахи, а теперь обнаруживаю, что она вдруг по собственной воле принялась учиться и очень старается.

И, что гораздо серьезнее, я как муж должен заботиться об ее интересах и помогать ей вписаться в новую для нее реальность, но я не только делегировал эту задачу своей матери, которой и злейшего врага не доверил бы, но и подтолкнул ее обратиться за помощью к Лансу.

А в качестве вишенки на торте я думал, что, пока Джемма твердо стоит на своих позициях, то и я могу оставаться на своих. Но теперь карты раскрыты. Она проявила инициативу и пошла навстречу моим требованиям, поэтому по правилам вежливости и учтивости я должен бы поступить так же.

Ну и ситуация. Я рассчитывал на две вещи: на ее упрямство и на ее лень.

И впервые, глядя в зеркало, я понимаю, что ошибался.

37

Джемма

Я свернулась калачиком в одеялах и подушках на кровати с балдахином, будто в норке. Я прячусь от мира, который после той моральной пощечины от Картера кажется еще холоднее.

Похоже, я уже наизусть выучила каждую строчку из «Гордости и предубеждения», и каждый раз, когда читаю о Беннетах, привязанность и любовь их большой и красивой семьи согревает душу. Мне тоже этого хочется, уверена, что в такой момент это бы помогло.

Я хочу, чтобы рядом была мама.

Возьму и позвоню, может, смогу на пару дней поехать к своим в Лондон.

38

Эшфорд

В кабинет стучит Ланс:

– Ваша светлость, вы позволите?

– Входи, Ланс, – зову я и делаю ему знак сесть, не поднимая головы от писем.

– Нет необходимости. Я лишь хотел сообщить вам, что сегодня герцогиня не завтракала.

– М-м-м, – задумчиво мычу я. И что с того?

– Она также не просила принести завтрак в ее покои.

– Должно быть, еще спит. – Питание Джеммы находится на первом месте в моем личном списке вещей, на которые мне наплевать.

– Клэр уже убрала комнаты на этаже и слышала, что леди Джемма проснулась.

– Что ж, теперь мы знаем, что герцогиня все еще жива, день может начинаться. Разве не так, Ланс? Или я должен знать что-то еще? – Я чувствую подступающее раздражение. Ланс – один из столпов этого дома, но то, как он ходит вокруг да около, иногда действует мне на нервы. Я знаю, что он всегда к чему-то клонит, но каждый раз, вместо того чтобы сказать все напрямую, он начинает с Пунических войн.

– Клэр слышала, что леди Джемма плачет, и сильно. Думаю, поддержка ей не помешает.

Сжав голову руками, я опираюсь локтями о стол и массирую виски.

– Знаешь, что бы тебе ответила моя мать? Что тебе платят не за то, чтобы думать.

– К счастью, ваша светлость герцог – не ваша мать.

– Да уж. Я – не она. – И я рывком поднимаюсь и иду к выходу из кабинета. – Молись, чтобы я ей никогда и не стал, – шепчу я Лансу по дороге к комнате Джеммы.

Я мгновение медлю у ее дверей. И действительно, из комнаты доносятся приглушенные рыдания. Закатываю глаза, надеясь, что это не эмоциональный срыв из-за предменструального гормонального всплеска.

Или из-за Уиллоуби. Пожалуйста, только не из-за Уиллоуби.

– Джемма? – Я пытаюсь воспроизвести самый ласковый тон. – Можно войти?

Тишина.

– Джемма?

– Минутку! – наконец отвечает она в нос.

Проходит несколько секунд, и я начинаю сожалеть о своем жесте доброго самаритянина, точнее, о сцене любящего мужа, которую я собираюсь разыграть.

– Заходи, Эшфорд.

В комнате царит обычный беспорядок, Джемма сидит очень спокойно, я ее такой никогда не видел – прямая как палка и делает вид, что смотрит в окно, стратегически почти полностью повернувшись ко мне спиной.

– Я не мог не заметить твоего отсутствия сегодня утром, поэтому поднялся проверить, все ли в порядке. – Ладно, его заметил Ланс, но разве не будет мило это подчеркнуть?

– Да, конечно, все в порядке. Почему нет? – Голос у нее сдавленный и на октаву выше, чем обычно, – хотя он у нее и без того высокий.

– Прости, но непохоже. Или я ошибаюсь?

– Оши…баешься, – говорит она между всхлипами, которые не может подавить.

– Ладно, ты права, – говорю я, подбирая коробку бумажных платков и передавая ей. – Ничего-ничего? Уверена?

Джемма сглатывает, но молчит.

– Если вкратце: весь дом знает, что ты закрылась здесь и плачешь. И тут вариантов два: или это что-то, из-за чего я, твой муж, должен тебя успокаивать, или ты плачешь по моей вине. Если я выйду отсюда и ты все еще будешь плакать, все начнут говорить, что между нами что-то не так, и, поверь, я бы хотел, чтобы список того, что между нами не так, который и так толщиной с Библию, не стал общественным достоянием.

Джемма делает глубокий вдох.

– Я звонила маме, потому что мне бы хотелось съездить проведать родителей в Лондоне. Я скучаю по ним, и сейчас, в таком подавленном состоянии, мне было бы приятно провести с ними несколько дней.

– Если ты плачешь из-за этого, то знай, что можешь это сделать, когда захочешь. Ты же не считаешь меня настолько негодяем и не думаешь, что я буду запрещать тебе видеться с родителями?

– Я все равно не смогу к ним поехать! Владелец дома продал здание крупной торговой сети, они скупили весь квартал! Родители вчера получили письмо о выселении. Они снесут наш дом ради еще одного торгового центра!

Наморщив лоб, я непонимающе смотрю на нее:

– Не вижу проблемы. Вместе с наследством ты получила много собственности. Можешь устроить их в одном из домов твоей бабушки…

– Ты не понимаешь! – Она расстроенно смотрит на меня. – Они не знают, что я получила наследство от бабушки, точно так же как и твоя мама не знает, что вы остались без гроша в кармане! Мои считают, что все отошло дальним родственникам. Скажи я им: «Слушайте, идите поживите в доме бабушки, раз тут все мое», они бы сразу поняли, что что-то не так. Бабушка лишила наследства мою маму из-за того, что она вышла замуж за человека без титула, а тут я выхожу замуж за герцога и получаю все сразу. Да они в жизни со мной больше не заговорят! Может быть, в твоей семье деньги имеют определенный вес, но в моей гораздо важнее чувства. – Джемма вздыхает и высмаркивается в очередной бумажный платочек. – Я потеряю их уважение.

– Мне жаль. Прозвучит странно, но я знаю, каково это – когда у тебя забирают крышу над головой.

– Я хочу им помочь. Они моя семья, я не могу оставить их на улице!

У меня появляется идея.

– Купи им новый дом! Можешь сказать, что деньги мои, они никогда не узнают!

Джемма поднимает руки вверх в знак отчаяния:

– Я предложила купить им дом или оплатить аренду другого, но они не соглашаются. Не могут принять деньги от меня. Я все еще их маленькая девочка, и они чувствуют, что это они все еще должны мне помогать, а не наоборот!

Джемма в отчаянии начинает снова всхлипывать и падает на незастеленную кровать, по которой рассыпаны DVD-диски с экранизациями Шекспира, сестер Бронте и даже Диккенса. Я пытаюсь успокоить ее, похлопав по плечу, как тут кое-что из-под подушки привлекает мое внимание. Оттуда выглядывает уголок книги. Я аккуратно вытаскиваю ее двумя пальцами: «Гордость и предубеждение».

Джемма читает. Сказать по правде, не представляю ее с книгой, и все же это так.

Она учится, и все для того, чтобы держаться на достойном уровне в жизни, которой она не хотела.

Возможно, у нее больше силы воли, чем я готов признать, и сейчас я больше чем когда-либо чувствую, что был неправ и что с безразличием относился к ее трудностям.

– Вот увидишь, все разрешится, – говорю я без особого энтузиазма, выходя из ее комнаты.

Спускаясь по лестнице, я ускоряю шаг: неожиданное осознание занимает все мои мысли. Я тоже из наивного сына превратился в опекуна своей матери, которой позволяю верить, что она держит руку на пульсе, а на самом деле сам постоянно присматриваю за ней.

Чтобы дать маме жить той же жизнью, что у нее всегда была, я женился на незнакомке; чтобы у нее был повод просыпаться по утрам, я позволяю ей верить в призрачный и крайне маловероятный неожиданный визит королевской семьи. Посмотрим правде в глаза: это как детская вера в Санта-Клауса, всего лишь ложь во благо, потому что нужно верить во что-то прекрасное и на что-то надеяться.

– Ланс, я еду в Лондон, увидимся днем.

Если Джемма смогла преодолеть себя, то и я смогу.

Никогда бы не подумал, даже в самом отдаленном уголке сознания, что снова приеду сюда, но то, что я стою перед полуразвалившимся зданием, где жила Джемма, доказывает обратное.

Звоню в домофон, но потом вспоминаю, что он не работает.

Пирсы вообще дома? Кто же их знает!

Не знаю, удача или неудача сейчас на моей стороне, но, как только я поворачиваюсь к двери спиной, оттуда выходит один из их странных соседей. Вхожу и поднимаюсь по лестнице, перешагивая через три ступени, пока не оказываюсь у квартиры родителей Джеммы.

Лестничная площадка пропитана запахом благовоний и чего-то еще, а изнутри доносится потрескивающий звук граммофона.

Я громко стучу:

– Мистер и миссис Пирс! Это Эшфорд, муж Джеммы.

– Иду! – кричит изнутри женский голос.

Господи, пожалуйста, пусть они будут одеты.

– Эшфорд! Какой сюрприз! Мой гороскоп майя ни о каких гостях не предупреждал! – приветствует меня моя теща – одетая.

– Они предупреждали о конце света в две тысячи двенадцатом, и мы до сих пор его ждем. Я бы этим майя не очень доверял, – отвечаю я.

– Ну же, не стой на пороге, входи. Располагайся.

– Я постою.

– Могу предложить тебе чашечку травяного чая?

– Нет-нет, я в порядке, спасибо.

– Пойдем, от чая всегда лучше. Очищает душу.

Надеюсь, это не эвфемизм для слабительного.

– Только глоточек.

– Джемма не с тобой?

– Нет, признаться, сегодня утром она была очень расстроена. Она рассказала мне о вашей проблеме, и я приехал ее с вами обсудить. Вашего мужа нет?

– Как нет? Вернулся с радио недавно. Он наверху, поливает фикусы. Я его позову. – Карли высовывается из окна и кричит:

– ВА-А-А-АНС! СПУСКАЙСЯ! ПРИЕХАЛ ЭШФОРД!

Ванс вскоре входит в комнату с еще капающей лейкой в руке.

– Эшфорд! Рад снова тебя видеть! Составишь нам компанию за ужином?

– У меня позже еще дела. Я приехал поговорить с вами о проблеме, которая очень беспокоит Джемму. – Я пытаюсь четко выстроить речь, но музыка практически заглушает мои слова. – И хотя All Along The Watchtower одна из моих любимых песен, а сам Джими Хендрикс бессмертен, я был бы благодарен, если бы мы могли убавить звук до фоновой музыки.

Ванс кивает и поднимает патефонную иголку.

– Спасибо. Буду краток: сегодня утром Джемма мне сообщила, что хозяин дома продал его и что покупатель прислал вам письмо о выселении. Она ваша дочь и беспокоится о вас и, конечно, хочет знать, какие у вас планы, как можно вам помочь.

Впервые я вижу, как мрачнеют веселые лица Пирсов.

Ванс откашливается, но голос у него все еще нерешительный:

– Ну, мы не можем сказать, что это было так уж неожиданно, хотя в душе мы надеялись, что ничем конкретным разговоры не закончатся. Часто говорят всякое такое, что потом так и остается пустыми словами.

– Аренда была по очень подходящей цене, – добавляет моя теща.

– И какой крайний срок, когда вам нужно уехать?

– В течение недели.

– Недели? Это же абсурд! – возмущаюсь я.

– Договор закончился еще месяц назад, хозяин дома его не продлил. Все говорил, что у него нет времени, но что он обязательно скоро принесет нам на подпись новый. А вместо этого пришло письмо о выселении. Технически мы уже две недели живем здесь незаконно.

– И что вы планируете делать?

Ванс и Карли обмениваются заговорщицки-успокаивающими взглядами, от которых у меня почти екает сердце. Я сказал «почти».

– Как-нибудь справимся.

– Мы всегда справлялись, у нас есть наш фургончик…

– О-о-о, ну фургончик – это не план, – вырывается у меня. Их слова меня расстроили. – Скитаться в стареньком «Фольксваген-Калифорния» – занятие для выпускников. А вам уже шестьдесят лет, у вас свои потребности – это просто смешно, давайте посмотрим правде в лицо. Джемма хочет знать, что вы в безопасности, а не разъезжаете где-то по пустошам в минивэне тысяча девятьсот семьдесят второго года.

– Как-нибудь уладим все. Джемма не должна за нас беспокоиться!

Их заверения кажутся мне безумными.

– Если не ваша дочь, то кто же должен беспокоиться? Она хочет вам помочь и может это сделать!

– Но что мы будем за родители? Просить денег у собственной дочери, потому что у нас больше нет дома? Это мы должны вытаскивать ее из неприятностей, а не наоборот! – ворчит Карли.

– Отлично. Решение у меня есть, и помощи у Джеммы вам просить не придется: вы устроитесь в Денби-холле. Усадьба огромная, в ней может разместиться целый легион, а вы будете жить рядом с дочерью.

Они сконфуженно смотрят на меня.

– Эшфорд, едва ли это уместно, правда.

– Уместно. Я хозяин этого дома, Джемма – моя жена, и поэтому я имею полное право предложить вам это. Джемма будет рада знать, что вы в безопасности, и счастлива, что вы рядом. Лично я искренне считаю, что дети не должны просыпаться утром и тревожиться, где же их родители и все ли с ними хорошо. И я не уйду, пока вы не согласитесь.

– Это не простое решение, – колеблется Ванс.

– Джемме вовсе не обязательно знать об этой нашей встрече. Приезжайте в Денби проведать ее, будто просто по дороге. А я как можно естественнее приглашу вас остаться погостить в отдельных покоях, где вас никто не будет беспокоить. И, между нами, оставайтесь, сколько хотите. – Я протягиваю им руку. – Договорились?

Ванс, помедлив секунду, пожимает ее:

– Спасибо, Эшфорд. Мы этого не забудем.

– Соберите все вещи. Я пришлю кого-нибудь за ними.

– О, у нас вещей немного. Мы решили отдать на благотворительность все, что не влезет в фургон.

– Кроме пластинок, – добавляет Ванс.

– Отлично. Жду вас в Денби вместе с пластинками.

39

Джемма

Мы все собрались на послеполуденный чай, прямо как настоящие друзья.

Не понимаю, зачем с кухни присылают тонны еды, которую нельзя есть!

Серьезно! Передо мной накрытый стол, и уставлен он всевозможными вкусностями: сэндвичи, канапе, разрезанные пироги, пирожные, трубочки, бриоши, и никто не может их взять.

Как-то я протянула руку к кексу, а Дельфина на меня чуть ли не собак спустила.

На еду смотрят, она для красоты или, как говорит она, «на случай, если придут гости».

Понимаете, тут же целые толпы приходят и уходят, в этом морге Денби-холле.

Сегодня, однако, роскошный стол меня не привлекает. С тех пор, как родители получили письмо о выселении, у меня пропал аппетит.

Когда мы в последний раз общались по телефону, они сказали: «Мы справимся, не беспокойся», и тут же попрощались, но, конечно, я все равно беспокоюсь.

– Ты уже двадцать минут мешаешь чай. Тебе не нравится? – спрашивает Эшфорд.

Я встряхиваюсь, приходя в себя.

– Нет, отличный чай… только…

– Не хочешь? Попросить принести что-то другое? – предлагает он.

– Все хорошо. Спасибо.

Дельфина вдруг со стуком ставит чашку на тарелку и взволнованно восклицает:

– Что это? – Она поднимает указательный палец вверх, указывая неизвестно куда.

– Что такое, мама?

– Этот глухой гул. Вы не слышите?

Мы напрягаем слух, потворствуя первым признакам старческого атеросклероза.

– Это снаружи! Откуда-то с подъездной дорожки.

На самом деле и я теперь слышу, как фыркает глушитель. И скрипит сцепление при каждом переключении передачи.

– Что это за чертовщина? – в ужасе спрашивает Дельфина, выглядывая в эркер.

Заинтригованная, я присоединяюсь к вставшей у подоконника свекрови.

– Этот сарай, похожий на почтовый вагон, едет прямо к нам! – указывает она.

Дельфина начинает настойчиво звонить, созывая слуг, – какой же раздражающий звук.

Появляется, как всегда невозмутимый, Ланс.

– Ланс, собери всех! Забаррикадируйте окна и двери, вызовите охрану! Едут цыгане! – Лицо Дельфины застыло в маске ужаса.

При этом сарай на колесах – всего лишь старый минивэн «Калифорния» дынного цвета, и принадлежит он моим родителям. Я уже отсюда вижу тибетский ловец снов, свисающий с панорамного зеркала в салоне.

– Это мои мама и папа! Это они!

И я выбегаю из комнаты.

Ланс распахивает двери, пропуская меня, и прямо перед ступеньками из белого мрамора останавливается минивэн, выпустив огромный клуб черного дыма.

Задняя дверь открывается, и выходит моя мама, закутанная в лиловое сари.

– Мама! – Я бегу к ней, бросаюсь в объятия, и меня тут же окутывает облако ее волос и аромата пачули.

– Раз уж мы теперь без постоянного обиталища, решили заехать к вам в гости!

К нам подходит папа и обнимает нас обеих.

– Тут куча места! Мы могли бы разбить лагерь где-нибудь, никого не беспокоя!

– О, ну что за ерунда, в этом поместье сотни пустых комнат! Будет замечательно, если вы останетесь. Добрый день, мистер и миссис Пирс! – Эшфорд появляется в дверном проеме, засунув руки в карманы, и вид у него как у самого спокойного в мире человека. – Вы проезжали мимо и решили заглянуть?

– Так как из-за форс-мажорных обстоятельств наш старый дом превратился в развалины, мы подумали, что это отличная возможность снова начать путешествовать, и почему бы не начать отсюда, заехать поздороваться с нашей маленькой девочкой! – весело объявляет мама.

– Замечательная идея, – соглашается Эшфорд.

– О, но мы не хотели бы задерживать вас слишком надолго! Кто знает, какие места вы уже запланировали! – вмешивается выглянувшая из-за двери Дельфина.

– Ну, я… я думала… – бормочу я, не зная, что сказать.

– Моя мать имела в виду, что она очень рада видеть вас снова и хотела бы пригласить вас остаться до тех пор, пока вы сами не решите уехать. Чувствуйте себя в Денби-холле как дома.

– Эшфорд, ты рехнулся? – сквозь зубы выдавливает Дельфина.

Спокойствие Эшфорда приводит меня в замешательство; я думала, что мне придется биться с ним до последней капли крови, защищая свое право побыть с родителями.

– Ты серьезно? – растерянно спрашиваю я.

– Они мои родственники, я не могу отказать им, тем более когда они приехали навестить мою жену, – все с тем же спокойствием сообщает Эшфорд. – Ланс покажет им комнаты. В галерее западного крыла есть прекрасные отдельные покои с окнами на озеро.

Понятно, он себе не изменяет: из его великодушного приглашения я понимаю, что да, мои родители могут остаться, но, сосланные как можно дальше от всех, кто может их увидеть, услышать или наткнуться на них.

– Эшфорд, ты просто чудо! – щебечет моя мама, заходя в дом и приветствуя Дельфину: – Намасте́!

Папа приветствует мою свекровь кивком головы, насвистывая песню Satisfaction «Роллинг стоунз».

– Маргарет! – рявкает Дельфина. – Нюхательную соль!

40

Эшфорд

Я знал, что это лишь вопрос нескольких минут, прежде чем моя мать выплеснет на меня всю свою желчь.

Она бросается за мной и ныряет в мою комнату: я всего лишь на миг опоздал и не успел запереть дверь.

– Ты свихнулся? Не думаешь же ты, что я собираюсь пустить пожить этих психов?

Я не обращаю на нее внимания, глядя в зеркало и поправляя узел галстука:

– Да.

– Да? Ты знаешь, кто ты? Чью фамилию носишь? Это Денби-холл, один из старейших домов Англии!

– И мы откроем двери этой старейшей усадьбы точно так же, как они открыли нам двери своего дома.

Моя мать качает головой, погрузившись в свои мысли:

– Нет. Это решение – всего лишь нелепая прихоть, и сейчас ты пойдешь и скажешь им, что это было просто недоразумение…

– Не собираюсь делать ничего подобного.

Давайте проясним: это не очередной удар ниже пояса, чтобы побесить мою мать чисто ради собственного удовольствия и посмотреть, как она выходит из себя.

Джемма чувствует себя одинокой и отрезанной от мира, на расстоянии световых лет от Вселенной, в которой всегда жила, и она имеет право видеть рядом людей, которых любит, а я в их число не вхожу.

Я должен проявить смирение, а также сделать шаг навстречу: я признаю ее усилия и свои ошибки и то, что это она делает все возможное, а не я. И помочь ее родителям – самое меньшее, что я могу сделать.

У меня много недостатков, но неблагодарности среди них нет. Это уже не вопрос денег, а моральный долг.

И я хочу показать ей, что я совсем не такой, каким Картер Уиллоуби мог меня описать, потому что если он и говорил обо мне, то, конечно, так, чтобы извлечь выгоду.

– Я тебя больше не узнаю, куда делся мой сын? Сначала женишься на девчонке без прошлого и будущего! Потом встречаешь с распростертыми объятиями каких-то каторжников…

Я крепко хватаю маму за руку, которой она нервно размахивает.

– Это честные и добрые люди. Да, они отличаются от привычных нам, но они не ищут выгоды любыми средствами – чего я не могу сказать о тебе. Когда ты в последний раз делала что-то искренне и импульсивно, а не после долгих расчетов, мама?

– Я… я…

– Говоришь, что не узнаешь меня, а знала ли ты меня вообще? Меня вырастила армия нянь, потом меня бросали из одной школы-интерната в другую, пока я не вырос и не смог посещать ужины как положено, без истерик и сюрпризов вроде рвоты в бальной зале.

– Теперь ты обвиняешь меня в том, чего я не заслуживаю.

– Тогда кто же виноват?

– Тебя все это никогда не беспокоило.

– А ты хотя бы раз спросила, что я чувствую? – спрашиваю я, ощутимо разозлившись.

– Я…

– Нет, – отрезаю я и поворачиваюсь к выходу.

– Мы еще не закончили.

– У меня заседание парламента, на которое я уже опаздываю, так что да, мы закончили.

И, уже выходя из комнаты, я слышу, как она бормочет:

– Если бы ты женился на Порции, ничего этого бы не случилось.

Заглядываю в комнату, чтобы ответить:

– Раз тебе так нравится Порция, почему бы тебе самой на ней не жениться?

41

Джемма

Тяжелый день. Денби-холл заполняется ящиками с платьями от почтенных матрон для благотворительного показа мод, и так как организовывать его должна я, то мне придется их еще и разбирать.

Мы с мамой осторожно погружаемся в море тканей.

– Я будто упала в шкаф твоей бабушки Катрионы, – замечает она, разворачивая платья.

– Что это за фигня? Чехол для дивана? – в ужасе спрашиваю я, раскатывая длинный кусок парчовой ткани.

– Думаю, это плащ-накидка на плечи.

– Чтобы что? – Сложно представить в этом что-то кроме чехла для дивана.

– У твоей бабушки был такой же, она надевала его поверх платья, как мантилью.

Я поднимаю тяжелую, расшитую жемчужинами ткань:

– О, мам, смотри! Навес для вашего минивэна!

– Это невероятное платье от кутюр, которое Шанталь Кройдон надела на крещение принца Чарльза! – раздается позади ледяной голос Дельфины. – Ты должна выбрать из всех этих вещей лучшие для показа!

– Моя мама как раз мне в этом помогает…

Дельфина поднимает руку, точно хочет меня остановить:

– Позволь заметить, боюсь, она не самый подходящий человек. – Потом поворачивается к моей матери: – Без обид, Карли.

– Не думаю, что тут нужен диплом, – возражаю я.

– А зачатки хорошего вкуса – нужны. Кроме того, тебе нужна схема, потому что твои модели – владелицы этих платьев, и ты должна знать, что подчеркнет их достоинства!

Мы с мамой откидываемся на спинку дивана, сдаваясь перед наглостью Дельфины.

– У леди Мэллори специфический цвет кожи, поэтому избегай оттенков зеленого. Леди Сибилл очень высокая, поэтому к ее образу высокие каблуки не добавляй. Антония за последние месяцы набрала пару килограммов, поэтому я бы ее одежду не рассматривала, а у Марджори легкий тик, поэтому тебе надо внимательно подобрать музыку, под которую она пройдет по подиуму, иначе она будет выбиваться из ритма. Кажется, у меня есть фото с показов прошлых лет в кабинете, тебе надо их посмотреть!

– Нет, спасибо, думаю, я прекрасно справлюсь и без них, – говорю я, качая головой.

– Это было не предложение. – Она щелкает пальцами. – Вставай и иди за мной!

Поднимаю руки, показывая, что сдаюсь, бросаю отчаянный взгляд на маму и выхожу.

Дельфина идет впереди меня и разглагольствует о предыдущих показах мод, но мой слух перестал воспринимать что-либо, а мозг посылает отчаянный сигнал SOS: спаси меня!

И, по сути, оказавшись возле какой-то двери, я прыгаю к ней, открываю и влетаю в комнату.

42

Эшфорд

Джемма врывается в комнату отдыха и тут же вытаращивается на меня.

– У меня такое впечатление, что ты не ожидала меня здесь увидеть, – замечаю я.

– Я искала, куда бы сбежать. Надо организовать благотворительный показ мод, а твоя мать доводит меня до нервного срыва! Это дом или психушка?

– Джемма, ты ломишься в открытую дверь! Я тоже не выношу свою мать, но это уже избитая тема. Моя совесть уже давно смирилась с этой ситуацией после многих лет терапии!

Джемма недоверчиво распахивает глаза:

– Терапии? У тебя есть мозгоправ? Как у психов?

– Психотерапевт в нашей среде совершенно обычное дело. Это ритуал перехода во взрослый возраст: ты получаешь водительские права, возможность голосовать и назначаешь свой первый прием у психотерапевта, – иронизирую я.

– Как на бар-мицве [48]! – восклицает Джемма и хлопает меня по плечу. – На бар-мицве Моше, сына Абрамовицей, моих соседей, мы веселились от души! Пели, танцевали хаву нагилу, собравшись в круг… Хотя погоди, возможно, это была свадьба его брата Шмуэля. – Джемма, как всегда, на своей волне.

И уже бесполезно пытаться ее остановить, поэтому я даю ей закончить. Знаю, может показаться невероятным, но даже ей нужно дышать.

Наконец она замолкает и, остановившись у проигрывателя, сосредоточенно увеличивает громкость.

– Ты слушаешь «Весну» Боттичелли?

– Это Вивальди, но ценю твои старания… – Ее слова подталкивают меня спросить: – Так ты читаешь «Гордость и предубеждение»?

Она краснеет, точно вопрос ее смутил.

– Что такое? Ты не сделала ничего плохого. Я спрашиваю, потому что мне любопытно, – говорю я, пытаясь наладить контакт. Найди я у нее в комоде вибратор, вряд ли ей было бы более неловко.

Джемма краснеет еще больше, будто собирается в чем-то признаться.

– Ты же знаешь, я романтик…

– Не думал, что ты любишь читать, – не сдаюсь я.

– Обычно нет, но зависит от истории. Все началось, когда я повредила колено. Мне нельзя было вставать с постели, и от скуки я включила телевизор. У пульта сели батарейки, так что я смотрела то, что включилось, раз все равно не могла перелистнуть. А там был фильм с Кирой Найтли, которую я обожаю, и Мэттью Макфэдиеном, который просто красавчик. – Джемма снова входит во вкус, воодушевившись: – Знаешь, это ведь очень милая история! У нее, у Лиззи, пять сестер и мама, которая хочет выдать их всех замуж. На балу она встречает Дарси, которого играет Мэттью Макфэдиен, это напыщенный аристократ, приятный, как переработанная туалетная бумага, и, поверь мне, я знаю, о чем говорю, учитывая, что у нас дома пользуются только такой! – Она на секунду останавливается, проверить, что я слушаю. – Он весь такой высокомерный, не хочет ни с кем дружить, только с теми, кто такой же богатый и знатный, как он. Джейн, старшая сестра Лиззи, и лучший друг Дарси влюбляются друг в друга, но Дарси их разлучает, потому что семья Джейн недостаточно знатная. Но потом он сам обнаруживает, что влюбился в Лиззи, и просит ее руки, но так как он не умеет делать комплименты, как все нормальные люди, он просто ее оскорбляет, и все. Потом Лиззи едет в путешествие с дядей и тетей, они оказываются в огромном замке, который, как выясняется, принадлежит Дарси. Он неожиданно оказывается там и странным образом ведет себя с Лиззи любезно и по-доброму, так, что она уже не знает, как к нему относиться. Пока они отдыхают, младшая сестра Лиззи сбегает с офицером из армии, который сначала пытался ухаживать за Лиззи. Чтобы спасти честь семьи, их нужно найти и заставить сыграть свадьбу. Дарси тоже отправляется на поиски, и, ничего не говоря Лиззи, находит их и устраивает их свадьбу за свой счет. В конце Лиззи понимает, что Дарси хотя и гордый и надменный, но сердце у него доброе и он по-настоящему ее любит, так что она решает выйти за него замуж, потому что он единственный, кто может дать ей отпор. – Глаза Джеммы сияют – так вдохновенно она рассказывает.

Пару мгновений я наслаждаюсь ее довольным видом, а потом признаюсь:

– Ты обидишься, если я скажу, что эту историю я уже знал?

– Нет, я бы все равно тебе ее рассказала.

– А как ты до книги дошла? – спрашиваю я на этот раз с искренним любопытством.

– Обнаружила, что Би-би-си сняли телевизионный сериал, и мне захотелось узнать больше! Я вспомнила, что «Гордость и предубеждение» была в списке книг, которые мы должны были читать в школе, но мне никогда не было интересно. По крайней мере, до того дня пару недель назад, поэтому я спросила Ланса, есть ли она в библиотеке.

– Ты могла спросить меня.

– Серьезно? Ты бы просто посмеялся надо мной.

Качаю головой и поднимаю руки:

– Туше.

– Ну и вот, мне так понравилось, что я решила прочитать и другие книги Джейн Остин. А потом, естественно, и посмотреть снятые по ним фильмы! Так что я заказала на «Амазоне» все диски. – Джемма вскакивает и бежит к библиотеке, бубня: – Ланс должен был положить их где-то здесь!

Потом находит, подхватывает футляры с DVD-дисками и с гордостью размахивает ими передо мной.

– «Доводы рассудка», «Разум и чувства», «Мэнсфилд-парк», «Нортенгерское аббатство» и… «Бестолковые»? – подозрительно уточняю я.

– Упс, пардон, это современная экранизация вот этого, – говорит она, протягивая мне диск с «Эммой».

Джемма совсем с ума сошла. Но в хорошем смысле.

Нас перебивает деликатный стук в дверь.

– Господи! Твоя мать, – скулит Джемма.

– Нет, моя мама не стучит, она выбивает дверь, как замкомандира спецназа.

Ланс просовывает голову в дверь:

– Леди Джемма, маркиза Сесиль Локсли ждет вас в холле. Пригласить ее в гостиную?

– Ты довольна, только если окружаешь себя всякими чудиками, да? – спрашиваю я, когда она уже направляется к выходу.

– Arschloch [49], – только и бормочет она.

– Я тебя слышал! – кричу я ей вслед, хотя она уже в коридоре.

И не могу сдержать улыбку.

43

Джемма

Когда я возвращаюсь в гостиную, моя мама и Сесиль сидят точно загипнотизированные (или одурманенные) разглагольствованиями Дельфины, которая, перерыв ящики, выбрала несколько платьев, без которых на показе мод точно не обойтись.

Она оставляет нас в покое только в четыре часа, когда приходит время отправляться на чай к леди Антонии.

Когда за ней закрывается дверь, мы втроем выдыхаем с облегчением.

– Красивые, да, – не слишком убежденно замечает Сесиль, глядя на платья, которые отобрала моя свекровь. – Я бы не надела ни одно из них, даже если бы от этого зависела моя жизнь, но красивые.

– Слишком много пепельного-розового, а? – подкалываю ее я.

– И персикового, и лососевого, и сиреневого… – добавляет моя мама, разворачивая блузки. Мама по-прежнему носит цветастые ближневосточные кафтаны, очень яркие, все эти пастельные оттенки не для нее.

– Я бы тоже не надела ничего из этого. – Я печально оглядываюсь. – Кроме этой нижней атласной юбки, которая обалденно смотрелась бы с каким-нибудь красивым бюстье из бледной джинсы.

– Да, очень жаль, что сверху весь этот трикотаж, – замечает Сесиль, отбрасывая юбку.

– Эта блузка вполне ничего. Если убрать кружево с воротника, этот полупрозрачный шифон будет смотреться чертовски сексуально с черным бюстгальтером под ним.

Я смотрю на все наряды, которые выбрала Дельфина, грудой лежащие на полу, и начинаю думать. Идея! Мой вечер, мои правила.

– Отлично, дамы. Дельфина хочет увидеть эти наряды на показе на аукционе? Да будет так! Но мне понадобится ваша помощь, ваше молчание и много ножниц.

Я объясняю им свой план, и мы решаем судьбу каждого предмета одежды, пока не застреваем на последнем.

– А с этим что делать? – спрашивает Сесиль.

– Хочешь сказать, с этим трупом? – уточняет моя мать, разглядывая легкую шубу из шиншиллы.

– Обязательно показывать ее тоже? – умоляюще спрашиваю я, надеясь, что они скажут «нет» и похлопают меня по плечу.

– «Ну конечно! Эту шубу надевала прабабушка леди Ваттелаппески на встрече с царицей Александрой Романовой!» – передразнивает Сесиль визгливый голос Дельфины.

Я удрученно смотрю на шубу.

– Отложим, может, что-то и придумаем.

44

Эшфорд

На вечер, как и на любое благотворительное мероприятие, приходят все приглашенные. Не дай бог, обвинят отсутствующих в скупости и корысти. Нет, все готовы раскошелиться ради звания «Самый щедрый меценат сезона» – особенно те, кому нужно загладить произведенное впечатление на скучных вечерах и неприятных ужинах.

Моя мать сидит за столом матрон благотворительного фонда «Юнион Джек» и внимательно следит, чтобы все присутствующие делали минимальный взнос, чтобы считаться социально приемлемыми.

Многим может показаться смешным, но уровень напряжения физически ощутим. В частности, семьи, исторически соперничающие друг с другом, будут воевать до последнего фунта стерлингов, чтобы защитить честь своей фамилии.

Показ мод очень нравится женщинам, в частности, женщинам определенного возраста, у которых есть возможность показать на подиуме наряды, надетые на то или иное знаменательное событие.

Мужчинам же менее приятно видеть тела вышеупомянутых женщин, напоминающие мешки с картошкой, которые выхаживают и покачиваются с грациозностью землетрясений.

– Каждый год я говорю, что это последний раз и я больше сюда не приду, а потом неизвестно каким образом на следующий год я снова оказываюсь здесь с чековой книжкой в руках. Нужно как-то разорвать этот порочный круг, – жалуется Харринг, один за другим глотая бокалы обычного, а не винтажного шампанского (так как это же благотворительный вечер, нельзя же пить за здоровье, чокаясь бокалами элитного напитка, – какая пощечина бедности).

– Ты это мне говоришь? С матерью, которая находится во главе благотворительной организации, мне тут место забронировано пожизненно. Я уже какое-то время подумываю снова записаться в армию, только чтобы меня отсюда отозвали.

– Она втянула сюда и Джемму?

– Это было неизбежно. Каждая женщина из высшего общества должна внести свой вклад в организацию мероприятия. Кстати, этот вечер организовывала именно Джемма. Видишь мою маму вон там? Она изо всех сил пытается не поддаться панической атаке. Признаться, я чувствую себя спокойно и уверенно. Джемма не может не справиться! Этот показ настолько банален, что даже я мог бы его организовать: взять одежду старушек, натянуть ее на них же при помощи вазелина и пары булавок, включить подборку музыки тысяча девятьсот восемьдесят второго года – и бам! – вытолкнуть их всех на подиум, одну за другой, надеясь, что от всех этих покачиваний и вышагиваний ни у кого вставная челюсть не выпадет или бедренный протез не расшатается.

– Бедные старушки, дай им хоть немного порадоваться последней славе.

Свет гаснет, остается лишь освещенный круг для выхода моделей.

Включается музыка: тот самый сборник, как и ожидалось.

На экране появляется фото леди Дэнбери на церемонии вручения кубка Уимблдона в 1983 году, как она пожимает руку Макинрою.

Я скептично приподнимаю бровь: леди Дэнбери сейчас больше похожа на водонагреватель – так по какому же закону геометрии она сможет надеть то платьице на фото 1983 года?

Не знаю, смотреть или отвернуться. Как в фильме ужасов: так и тянет зажмуриться, но неодолимый инстинкт заставляет держать глаза открытыми – чистый мазохизм.

Неожиданно музыка меняется, и из динамиков гремит голос Леди Гаги, а сам зал наполняется дымом – даже у нас с Харрингом в университетской комнате так не бывало.

Я поворачиваюсь к диджею и думаю, что по окончании вечера ему предстоит не самая приятная четверть часа.

Тут Харринг изо всех сил толкает меня локтем в грудь и резко дергает за рукав:

– Черт, смотри! Смотри! – и указывает на подиум.

Это Дэнбери, да – точнее, ее девятнадцатилетняя внучка. И платье на ней мало чем напоминает то самое с церемонии вручения кубка Уимблдона ее бабушкой: его укоротили, а у жакета оторвали рукава.

Комната погружается в полнейшую тишину: женщины от шока, а мужчины, наоборот, похоже, вышли из состояния нейровегетативной комы, в которой пребывали еще минуту назад.

Следом выходит двадцатилетняя племянница лорда Перри в полной форме для гольфа своей тети, но обновленной. Тетю, кстати, я бы ни за что не хотел увидеть в этих шортах ни на поле, ни вне его. Но племянницу встречают восторженные аплодисменты. Харринг, к примеру, все руки отбил.

Одна за другой на подиум выходят дочери, внучки и правнучки всех этих дряхлых развалин, присутствующих в зале, в нарядах, отданных на благотворительность, только укороченных и ушитых.

Дамы превратились в молчаливые восковые статуи, но мужчины еще никогда не выглядели столь оживленными. И настолько готовыми заполнять свои чековые книжки. Сидящие рядом Харринг и Сэмюэль устроили импровизированное жюри, и при каждом выходе модели поднимают вверх лист бумаги с оценками.

Даже его высочество лорд Невилл с самого начала показа не переставая хлопает в ладоши.

Мужчины будут вечно благодарны Джемме, но не хотел бы я оказаться на ее месте, когда мы вернемся домой.

Возможно, по воле провидения я стану вдовцом.

Показ почти закончен, но тут на подиум выходит последняя девушка: на ней огромные солнечные очки из тех, что носили звезды шестидесятых годов, и короткая белая шубка из шиншиллы. Когда она доходит до конца подиума, с озорным видом расстегивает пояс, показывая, что под верхней одеждой почти ничего нет: только полупрозрачное кружевное боди песочного цвета и длинное жемчужное ожерелье ниже талии.

– Кто-это-та-кая? – по слогам едва слышно произносит Харринг, комкая в руках лист с оценками.

– Моя… – я даже не могу это произнести, – жена.

И точно в подтверждение моих страхов она поворачивается, снимает очки и спускает шубку с плеч.

Это Джемма.

Я почти слышу, как стул моей матери опрокидывается и она падает на пол в обмороке.

Когда Джемма наконец исчезает за занавесом, в зале темнеет.

Я почти уверен, что, когда это манто надела прабабушка леди Антонии, на встречу с царицей Александрой в далеком 1911 году, на ней под мехом было одежды побольше.

– Кто-то там наверху тебя очень любит, Паркер, – замечает Харринг, все еще выбитый из колеи этим показом.

– Не сомневаюсь, – ошеломленно отвечаю я.

Следующим утром Денби напоминает ад на земле.

– Я не стану сидеть и смотреть, как позорят имя Паркеров! – кричит моя мать, подгоняя слуг, которые выносят целую вереницу чемоданов. – Еду в Бат! – продолжает она, а я с безразличным видом наблюдаю за ней с порога.

– Тебе не кажется, что ты немного перегибаешь палку? – интересуюсь я.

– Перегибаю палку? Твоя жена искромсала исторические наряды самых значимых представителей высшего общества и сама прошлась по подиуму полуголой, а перегибаю палку я?!

– На мой взгляд, ты преувеличиваешь, – пожимаю плечами я и вхожу в дом.

– Ты женился на ненормальной, притащил в дом ее нелепую семью, и этот замок теперь напоминает цирк, а твоя жена только и делает, что ставит нас в неловкое положение! Я говорю тебе четко и ясно: в своем уме осталась только я! Если тебя устраивает, что тебя постоянно унижают и ты уже превратился в посмешище высшего общества, продолжай в том же духе, ну а я не стану смотреть, как тонет этот корабль!

Ее монолог меня практически не трогает.

– Возможно, ты упускаешь одну деталь: я тебя не удерживаю, всего лишь высказываю мнение о твоей реакции. Это был просто благотворительный показ мод, а не запуск межконтинентальной баллистической ракеты. Если хочешь ехать в Бат – езжай, я полностью поддерживаю это решение.

– Конечно, я еду в Бат! Тут мне больше незачем оставаться! После вчерашней катастрофы можно забыть даже о крохотной вероятности королевского визита! Королева никогда не ступит в этот дурдом!

И, пока моя мать вкладывает все силы в истерику, стоя у готовой к отъезду машины, рядом со мной появляется Джемма, спокойная и улыбающаяся, точно ничего не случилось.

– Та-да-а-ам! – произносит она, помахав у меня перед глазами пачкой чеков. – Ты посмотри! Несколько тысяч фунтов! Я все посчитала, а когда позвонила в банк, чтобы их внести, мне сказали, что показ мод «Юнион Джек» никогда еще не собирал так много денег!

Я удивленно смотрю на чеки и не могу поверить: все они подписаны друзьями и знакомыми моей матери.

– Невероятно!

– И вот, смотри! – Джемма кладет мне в руку свой смартфон, открытый на страничке «Твиттера»: – Уже три стилиста отметили меня в своих постах и похвалили! Настоящие стилисты! Которые устраивают показы мод в Париже! Это же успех!

От этого ликования Джеммы моя мать пыхтит, точно прикрытая крышкой кастрюля на плите.

– Успех! Ты уничтожила годы гордости и традиций ради своей клоунады!

Джемма окидывает мою мать ледяным взглядом, обмахиваясь чеками, точно веером:

– Насколько мне известно, голодающих гордостью и традициями не накормишь.

– Полностью согласен, – подтверждаю я.

Моя мать залезает в машину, громко крикнув:

– Идите к дьяволу оба! – И «роллс-ройс» отправляется прочь по подъездной дорожке, подняв облако пыли.

– Куда это она? – спрашивает Джемма.

– Кажется, я твой должник.

– Почему?

– Она уехала в Бат.

45

Джемма

Без Дельфины и ее устрашающей компаньонки мое пребывание в Денби чудесным образом становится более сносным.

Мы с Эшфордом по-прежнему видимся редко, только в столовой, после чего он всегда или скрывается у себя в кабинете, или едет в Лондон на какое-нибудь собрание палаты лордов, в клуб с Харрингом, на тренировки по поло, но этот баланс меня вполне устраивает.

Я могу спокойно бродить по Денби-холлу, а не красться на цыпочках, и должна признать, что местечко очень неплохое: оно уже не кажется мне тем мрачным и строгим особняком, как в самом начале. В это прекрасное время года большие коридоры с витражами на исторические темы (это Ланс сказал, как они называются) залиты светом.

И потом, тут же парк! Он просто огромен, по нему можно скакать дни напролет и так и не проехать по одному месту дважды.

Мы с родителями ездим на длительные прогулки перед вечерним чаем – и бедным лошадкам полезно подвигаться, а не стоять все время в загоне или в стойлах.

С приезда родителей прошло немало времени, больше, чем обычно ожидается от краткого визита. Я это заметила по тому, как Эшфорд в те редкие моменты, когда мы разговариваем, спрашивает меня, как моим родителям в Денби, нравится ли им, все ли удобно. Слишком настойчиво для того, кто ничего не замышляет.

Сегодня Эшфорд вернется из Лондона пораньше, на чай со мной и моими родителями, но у меня ощущение, что это просто отговорка и он попросит их отчалить. Из-за этой бьющейся в голове мысли прогулка не приносит ни капли радости.

Вдобавок ко всему солнечный день скрывают большие серые тучи, и внезапно лес погружается в полутень, что совсем не улучшает настроения.

– Птенчик, что с личиком? – спрашивает меня мама.

– Погода портится, – неопределенно отвечаю я: не хочу беспокоить их своими подозрениями. По крайней мере, не сейчас.

– Радуйся, потом еще будет время погрустить. Ты юна, красива и любима, тебе улыбается удача: для тебя солнце светит каждый день!

– Эшфорд действительно парень что надо, просто удивительно, учитывая твои требования, которые – позволь папе это сказать – всегда вызывали определенное беспокойство, – добавляет мой папа, который едет за нами на Вестфалии.

– Да, он из семьи консерваторов и ретроградов, но ведь значение имеют чувства, а ты ему дорога, – поддерживает его моя мама.

В такие моменты я чувствую себя лгуньей и притворщицей – когда вру своим родителям, для которых честность – главное правило в жизни, и скрываю, что ради наследства продалась за титул.

– Начинается дождь, – меняю тему я, заметив несколько упавших на штаны капель.

Мама разворачивает Азенкура в обратный путь.

– В таком случае лучше вернуться, пока нас не застала гроза!

Только мы возвращаемся к конюшне, как небо вспарывает молния и припускает ливень, стуча тяжелыми каплями.

Мы спешиваемся и собираемся завести лошадей в денники, но раздавшийся вслед за молнией оглушительный раскат грома пугает Вестфалию, которая, встав на дыбы, тут же галопом скачет обратно в лес.

– Вестфалия, нет! – кричу я, бросив поводья Поппи, и бросаюсь за ней, понимая, что это бесполезно.

– Карли, Джемма, идите в дом! Я ее верну! – решительно заявляет мой папа, снова вскочив в седло.

Гроза за окном бушует все сильнее, ветер завывает в ветвях деревьев, а я хожу туда и обратно по конюшне, взвинченная и промокшая насквозь.

Мама же кормит морковкой Азенкура, который довольно ржет.

– Джемма, успокойся. Папа скоро вернется!

– Ты не понимаешь! Вестфалия – любимая лошадь Дельфины! Если с ней что-то случится, будет настоящая трагедия. Этого еще не хватало!

Моя мама просто олицетворение спокойствия.

– Ты все равно как-то слишком взволнована.

– Конечно, я беспокоюсь! Меня тут изучают под микроскопом, с самого первого дня и, чтобы вы знали, мне здесь не рады – как и вам. Они только и ждут, что я совершу ошибку, оступлюсь, ждут какого-нибудь предлога выставить вас за дверь! – кричу я маме, а потом продолжаю мучиться собственными переживаниями. – Ну почему именно Вестфалия!

– Дельфины нет, и ей знать об этом не обязательно. А об Эшфорде я бы не переживала.

Я фыркаю, забыв обо всех своих благих намерениях:

– Очень даже стоит! Когда вы неожиданно приехали сюда в Денби, Эшфорд состроил хорошую мину при плохой игре, но увидите, что он скоро устанет от вас, живущих в его идеальном замке!

Мама подходит ко мне и обнимает.

– Сейчас ты слишком встревожена и не можешь ясно мыслить. Иди к себе, прими горячую ванну, переоденься.

Возвращаясь в дом, я сталкиваюсь с Эшфордом, которого аккуратно обхожу и бегу сразу в свою комнату. И только слышу, как он спрашивает:

– А как же чай? – Но я ему не отвечаю.

Наконец, уже вечером, папа приводит домой Вестфалию, целую и невредимую, сказав лишь:

– Этой трусихе не нравится гроза.

За ужином сидим только мы с Эшфордом, на противоположных концах длинного стола, и обмениваемся лишь парой ничего не значащих слов. Он говорит, что рад, что мой папа привел драгоценную Вестфалию в целости и что завтра с удовольствием попьет чаю с моими родителями, – и на этом все.

Намек понят, зараза ты такая. Теперь, когда твоя мать уехала и больше некого раздражать присутствием моих родителей, ты хочешь отправить их обратно в Лондон жить под мостом, но сперва предложишь им чашечку своего чертового чая.

После ужина я поднимаюсь в комнату родителей и нахожу на столике знакомую мне бутылочку настойки белладонны. Мама использовала ее, когда я болела и надо было сбить температуру.

– Как папа? – спрашиваю я маму, которая как раз выходит из спальни.

– От скачки верхом под ледяным дождем у него немного поднялась температура.

Вхожу в комнату к папе, у которого на лице явно нездоровый румянец, и беру с комода градусник, посмотреть.

– Немного поднялась? Тридцать девять градусов – это не «немного»! – злюсь я.

– Скоро опустится, – безмятежно отвечает моя мама.

– Тридцать девять градусов не сбить парой капель белладонны!

– Ты же знаешь, что мы не принимаем лекарств.

– А я – да и сейчас схожу и принесу папе прекрасный коктейль из аспирина!

– Я против. – Мама встает, скрестив руки на груди.

– А я – за, – решительно возражаю я.

И пока я даю папе таблетки, мама неодобрительно качает головой:

– С тобой сегодня очень сложно, не понимаю, какая муха тебя укусила.

– Я тебе уже говорила, но, похоже, ты не хочешь понимать: я считаю, что Эшфорд от вас устал. Уже прошел почти месяц с тех пор, как вы свалились сюда как снег на голову, и у него не было другого выбора, но сегодня за ужином он только и повторял, что завтра хочет выпить с вами чая!

– Но это только чай, солнышко, – возражает моя мама.

– Мама, читай между строк: это просто такой же способ выпроводить вас из дома!

– Нет, – бормочет папа.

– Что? – хором переспрашиваем мы с мамой.

– Джемма, все не так, – тихо и едва понятно говорит он.

– Не так что, папа? – Я подхожу ближе, боясь, что не различу слова.

– Нас сюда пригласили, – продолжает он. – Эшфорд лично приезжал в Лондон.

– Ванс! – подозрительно предостерегает его мама.

– Нет, Карли, дай мне закончить. Эшфорд знал, что ты беспокоишься за нас, поэтому втайне от тебя приехал в Лондон и предложил нам пожить здесь, в Денби. И не называл никаких сроков или условий.

Слова крутятся в голове, но смысла я не понимаю.

– Эш… Эшфорд, ты сказал?

Мама садится на кровать рядом со мной.

– Эшфорд не хотел, чтобы ты знала о его предложении, поэтому попросил нас тебе ничего не говорить и просто приехать неожиданно, словно мы просто проезжали мимо и заехали поздороваться.

Я теряю дар речи.

– Не беспокойся больше об этом чае, – успокаивает меня она. – Я чувствую, что ты еще немного опасаешься Эшфорда, что вполне понятно, вы ведь так недавно в браке, но со временем вы получше узнаете друг друга и ты узнаешь все его способы показать, что он тебя любит, даже если не произносит этого вслух.

После этих новостей я провела ночь без сна. И следующие ночи тоже не спала. Я чувствую, что должна, по крайней мере, сказать спасибо, но не знаю как.

46

Эшфорд

Мы с Харрингом стоим в раздевалке клуба после ожесточенной партии в сквош.

– Итак, что тебе подарить в этом году? – спрашивает меня он.

– Подарить?

– Да, на следующей неделе твой день рождения, Паркер!

– Всегда-то ты помнишь!

– Твой день рождения всегда выпадает между концом июля и началом августа, как раз в период летнего перерыва Гран-при, забыть невозможно. Если спросишь день, я вряд ли назову точно, но навскидку это следующая неделя.

– Ценю твою заботу. – Хаза я принимаю со всеми его достоинствами – и недостатками особенно.

– Ну так что? Какой подарок хочешь? Кубинские Montecristo Sublimes лимитированной партии? С каждой затяжкой будто вдыхаешь Кубу.

– Сигары? Я же не Уинстон Черчилль!

– Тогда девушку с Кубы?

– Новый набор для гольфа, если тебе так хочется, – подсказываю я.

– Отлично, тогда сигары оставлю себе. И девушку тоже.

– Наслаждайся – за мое здоровье. – Знаю, что он так и сделает. Хаз каждый раз рискует умереть, садясь в свой гоночный автомобиль, поэтому от жизни он берет все.

– Кстати, о дне рождения: в этом году мне тоже придется весь вечер терпеть детский хор Кентербери, пока твоя мать таскает тебя по гостям принимать поздравления?

– А ведь у меня отличные новости! У мамы случился нервный срыв после показа мод Джеммы. Она подхватилась и уехала в Бат. Никаких мучений с фраками.

– Отлично! Тогда знаешь, что мы устроим? Частный рейс и потом праздник в Марбелье! – предлагает мой друг.

– А разве на вилле в Марбелье сейчас не твои родители?

Харринг тут же меняет планы:

– По пиву в пабе Вест-Энда?

– Вижу, масштабы уже поменьше.

– Тяжелая жизнь, что сказать.

– Не настолько, как у меня, – уточняю я.

– Да, тебе я не завидую.

– Сказать по правде, начиналось все довольно драматично – я про всю эту историю с Джеммой. Долги, свадьба, жизнь с незнакомкой под одной крышей, ссоры каждый день – не говоря уже о том, когда появилась эта скотина Уиллоуби. Но в последнее время Джемма стала гораздо спокойнее. Уже не закатывает истерик без повода, не огрызается на все подряд, даже сама добровольно начала учиться.

– Без Дельфины все неожиданно становится как-то проще.

– Мама точно жизнь не облегчала. А и к тому же с нами в Денби теперь живут и родители Джеммы, Ванс и Карли. Он – диджей, а она – ветеринар-терапевт. Они немножко своеобразные, такие хиппи из шестидесятых годов, но очень приятные и сердечные люди. Постоянно ловят дзен. Тебе бы они понравились.

– Даже не сомневаюсь. И сколько вам еще изображать мужа и жену?

– Еще примерно год, так сказал адвокат.

– Как бы то ни было, я думал об этом показе мод… И у Джеммы действительно выдающаяся внешность. И ноги и грудь. Попу не видел, но двух из трех хватит. Ты никогда не думал с ней закрутить?

– Хаз! Как тебе вообще такое взбрело в голову! – взрываюсь я.

– У тебя были и пострашнее! – возражает он.

– Не в этом дело! У нее отличная фигура? Какая разница! В мире полно красивых женщин. Но после того ада, который она со своим отвратительным характером мне устроила, я об этом даже и не подумаю!

– Черт, да успокойся ты. Вопрос самый обычный: ты мужчина, она женщина, вы живете в одном доме…

– И, значит, для тебя автоматически потом следует постель?

– Ну да, не знаю, возможно! Ты меня спрашиваешь, закрутил бы я с твоей женой? Ты не можешь так загонять меня в угол!

– Этот разговор начисто лишен смысла, – отрезаю я.

Красивые ноги, красивая грудь… Как он мог вообще об этом подумать?

47

Джемма

– Что вы думаете организовать в пятницу вечером? – неожиданно спрашивает меня Ланс, стоящий у подножия лестницы.

– В пятницу? – переспрашиваю я озадаченно, роясь в памяти. – Рыбу?

Ланс качает головой:

– В пятницу день рождения герцога.

– Леди Дельфина не оставила распоряжений?

– Она уехала, не успев ничего устроить. Только заранее отправила приглашения, чтобы гости не заняли дату чем-либо иным.

О боже мой.

– Ты хочешь сказать, в следующую пятницу в Денби приедет сотня человек, а ничего еще не организовано?

– Сто десять человек, – поправляет меня Ланс.

– Сто десять человек, а ничего еще не организовано? – ошарашенно повторяю я.

Ланс выглядит невозмутимо, как и всегда.

– В сущности, я и предупреждаю вас достаточно заранее.

– Срок в неделю ты называешь гребаным «заранее»?

– Достаточно заранее, ваша светлость, – снова поправляет меня он, не понимая моего замешательства.

– А нельзя сделать то же самое, что и в прошлом году? – в панике спрашиваю я.

– В прошлом году гостей развлекал детский хор Кентербери.

– Идеально! Позвоним им и попросим приехать еще раз!

– Им надо было звонить, по крайней мере, за два месяца до торжества, – бесстрастно сообщает Ланс.

Я начинаю размахивать руками, чувствуя, что задыхаюсь.

– Вы в порядке, ваша светлость?

– Нет! – мотаю головой я.

– У вас паническая атака? – Ланс уже научился их распознавать.

– Да.

– Лекарство?

– Пожалуйста, – умоляю его я.

– Идемте за мной в кухню, – говорит он и ведет меня за собой.

Пять минут спустя я сижу за столом и понемногу ем розовые мотки сладкой ваты. Горячая, обволакивающая, липкая сладкая вата моментально меня успокаивает. Особенно с чаем!

– Теперь, когда ваша светлость немного успокоилась, вы можете рассмотреть и другие варианты для вечера пятницы.

– Бал? – отваживаюсь предположить я.

– На какую тему? – тут же спрашивает Ланс.

– А для дня рождения нужна тема?

– Для бала нужна тема. Которую необходимо сообщить гостям.

– Ужин? – заново пробую я.

– Прекрасно! Ужин и танцы!

– Так все же бал? – озадаченно переспрашиваю я.

– Если у бала нет темы, то тогда это просто ужин и танцы. Или же бал с фуршетом, – объясняет мне Ланс.

– Учиться никогда не поздно, – бормочу я про себя. – Я думала, быть Дельфиной гораздо проще.

– Но вы не должны становиться леди Дельфиной.

– А что мне тогда делать? – обескураженно спрашиваю я.

– Вы бы как отпраздновали свой день рождения?

– Э-э, в последние годы я шаталась из одного паба Шордитча [50] в другой, напиваясь джином с тоником, – с долей смущения признаюсь я.

Ланс, судя по всему, этого не одобряет:

– Не думаю, что это жизнеспособная затея.

– В детстве было гораздо проще. Родители водили меня в парк аттракционов, – говорю я, доедая последний кусочек сахарной ваты с палочки. – Но Эшфорд не поймет, его никогда не водили в парки аттракционов.

48

Эшфорд

Мы с Хазом возвращаемся в Денби, проведя два дня за стрельбой по тарелочкам в замке его кузена Джуни в шотландском Инвернессе.

Я не большой поклонник стрельбы по тарелочкам, а у Джуни еще и совершенно ужасный прицел, но Хаз настаивал и целый день не давал мне покоя, пока я в изнеможении не согласился.

Во всяком случае, семья Джуни владеет превосходной винокурней в крепостных стенах замка, так что, по крайней мере, моя левая рука и печень целых сорок восемь часов были заняты двухсолодовым виски, выдержанным в бочках из-под мадеры.

Сегодня мой день рождения, и впервые за тридцать два года не планируется роскошных празднований в Денби.

Моя мать всегда организовывала ну очень пышные празднества, и не столько ради меня, сколько ради того, чтобы отдраить Денби до блеска и пригласить весь высший свет, устроить ужин с одиннадцатью переменами блюд и симфоническим оркестром, который собрал бы весь Альберт-холл.

Ощущение странное, и не знаю, нравится оно мне или нет: даже плохие привычки – все равно привычки.

Заехав в ворота Денби, Хаз ведет машину по подъездной дорожке, и я замечаю длинную вереницу «роллс-ройсов» и «бентли», припаркованных у входа.

Нет, не могла же мама специально вернуться из Бата!

Выхожу из машины и быстро прохожу через весь Денби-холл, не заметив при этом в залах ни следа праздника; даже, наоборот, замок будто совсем опустел.

– С возвращением, ваша светлость.

– Ланс! Чьи это машины? Во что превратился Денби-холл? В чертову парковку?

– Это машины гостей, приехавших отпраздновать ваш день рождения, и как раз позвольте принести мои самые искренние поздравления.

– Отпраздновать? Я думал, что мама в Бате!

Но Ланс не собирается ничего мне подробно объяснять.

– Позвольте проводить вас в парк.

Мы выходим с западного крыла особняка в парк, и я с трудом могу поверить своим глазам.

– Леди Джемма взяла на себя смелость организовать небольшой праздник.

И, хотя солнце давно зашло, в парке светло как днем – сияет множеством огней от каруселей. Да, парк Денби-холла усыпан аттракционами: есть и карусель с лошадками, и колесо обозрения, и зеркальный лабиринт, цепочная карусель в виде зонтика, тир, молоток со звонком, с ударом на силу, автомат с боксерской грушей, где надо выбить очки, лотки с конфетами, тележки с попкорном и хот-догами, стойки с блинами и сладкой ватой.

И гости в своих лучших нарядах стоят в очереди на карусели или за берлинскими пончиками – жаренными в масле, лопающимися от крема – как лорд Невилл, который держит по такому пончику в каждой руке, нисколько не беспокоясь о своих коронарных артериях.

– С днем рождения, Эшфорд. Дельфина не оставила распоряжений на сегодняшний вечер, но, так как гости должны были приехать, мне надо было что-то придумать. – Джемма стоит у лестницы, в самом блестящем платье, которое смогла найти на рынке в Портобелло, с волосами цвета фуксии, развевающимися на ветру, и широкой улыбкой.

– Это так круто! – восклицает оказавшийся рядом Харринг.

– Ты не говорила, что он тоже будет, – рычит Локсли, вынырнувшая рядом с Джеммой.

– Харринг был ключевой частью плана! – объясняет Джемма.

– Локсли, твой мозгоправ не объяснял тебе, что мы все должны жить дружно на этой земле и что тебе придется с этим смириться? – подкалывает ее Хаз.

– Ты о каком из моих мозгоправов говоришь? – откликается она.

– Парк аттракционов, а, Джемма? – изумленно спрашиваю я, прерывая перепалку между Хазом и Сесиль.

– Тебя в детстве туда никогда не водили…

– Поэтому ты принесла парк аттракционов в Денби.

– Именно, – удовлетворенно кивает Джемма.

– И ты хочешь сказать, что придумала это в последнюю минуту?

– Не в минуту, но в последние пять дней.

– Я польщен. Ты так старалась ради меня.

– Да, но мне, конечно, помогали мои родители, и Сесиль, и Ланс, и Дельфина!

– Моя мама? – Она бы такое точно не одобрила.

– Да, если бы она не уехала в Бат, я бы не смогла все это устроить, – с довольным видом поясняет она.

Я снова изумленно оглядываюсь.

– Так чего же мы ждем, пора на карусель?

– Или на колесо? – предлагает она.

– Ты иди занимай очередь, а я пойду за попкорном.

– Я никогда не видел Денби-холл с этого ракурса. – Я рассматриваю поместье, когда кресло поднимается до самой верхней точки колеса.

– Тебе повезло родиться среди тех, чей уровень жизни выше обычных людей. Ты живешь в замке с большим парком, который принадлежит только тебе, тебя окружает роскошь и произведения искусств, – перечисляет она.

– Джемма, а у тебя есть семья, которая тебя любит. А я даже в самых радужных мечтах не смог бы представить, как мои родители спустя тридцать лет брака катаются на карусели с лошадками и держатся за руки.

– А еще мой папа выиграл медвежонка маме в тире.

– И даже выигрывают медвежонка, – добавляю я.

– Ну, что скажешь? Этот день рождения тебе нравится?

– У меня никогда не было такого праздника, и да, согласен с тем, что сказал Харринг: это круто.

– Я должна тебя поблагодарить, – говорит она негромко.

– За что же? Ты все сама сделала!

– За своих родителей. Я знаю, что это ты их сюда пригласил.

Я же им четко сказал, что это секрет.

– Они не должны были тебе рассказывать.

– У папы была высокая температура после того, как он ездил искать Вестфалию. У него вырвалось.

– Я не мог допустить, чтобы твои родители остались без крыши над головой. В конце концов, ты своим наследством спасла Денби-холл, – впервые признаю я вслух перед ней.

– Ты согласился жениться на мне. Если бы не твоя голубая кровь, я бы и фунта из наследства не увидела и до сих пор бы гримировала актеров из мюзикла во второсортном театре.

– Мир? – предлагаю я, поднимая свой стакан с попкорном.

– Мир. – Она повторяет жест – как тост за наше перемирие.

– За все это я как минимум тоже должен выиграть тебе медвежонка.

49

Джемма

Прелесть поездок к Сесиль в том, что никто не нудит (см.: Эшфорд) и не лезет не в свои дела (см.: Дельфина).

Здесь я наслаждаюсь абсолютной свободой и не должна ни принимать неудобные позы, ни ограничивать себя в движениях или жестах в соответствии с этикетом.

Мы сидим во внутреннем дворике, и я блаженно растянулась на одном из круговых диванов-шезлонгов. Сесиль лежит на своем, а между нами стоит огромная тележка со всякими вкусностями, которые – вы только послушайте! – можно есть. Хочу канапе? Беру. Хочу еще одно? Кладу себе на тарелку. Манят булочки с корицей? Ем, сколько хочу. И Сесиль делает то же самое.

– Как бы мне хотелось, чтобы такие моменты длились вечно, – вздыхаю я.

– Можем устраивать их, когда захочешь. Хоть каждый день.

– Да, но между каждым таким чаем и следующим все равно ужасные светские вечера. Это просто пытка – словно я каждый раз экзамен сдаю, слышу смешки за спиной, ловлю неодобрительные взгляды, – фыркаю я. – Я сделала все, что могла: прочитала всю Джейн Остин! Ну же, спроси меня! Спроси что угодно!

– Нет нужды, видно, что ты поработала над собой.

– И подумать только, что все случилось совершенно непреднамеренно! Началось с фильма, но потом я так увлеклась, что хотелось узнавать больше и больше, и мне стало любопытно познакомиться с новой историей.

– Видишь? А пару месяцев назад слово «непреднамеренно» ты бы ни за что не использовала, – замечает Сесиль, поправляя солнечные очки.

– Этого недостаточно, – огорченно возражаю я. – Я всегда делаю слишком много или слишком мало, я будто Дон Кихот, который сражается с ветряными мельницами.

– Дамы и господа, цитаты из книг продолжаются! – подначивает меня Сесиль.

– Видишь? И ты туда же! Смеешься надо мной. Как будто даже для тебя тот факт, что я читаю, что меня интересуют темы, о которых я раньше не знала, – это что-то невероятное, – жалуюсь я.

Сесиль вдруг поспешно встает и оглядывается, словно ищет что-то.

– Все хорошо? – с подозрением уточняю я.

– Да-да, я знаю, что сделать, чтобы объяснить тебе, почему так, но сначала нужно придумать подходящий пример.

– А просто своими словами нельзя?

– Сиди здесь, скоро вернусь! – И с этими словами Сесиль, схватив тележку с напитками, исчезает за служебной дверью. И вскоре возвращается, спрятав руки за спиной. Сначала вытягивает одну руку, в которой держит скомканную газету, внутри которой – практически сплющенный пончик с растрескавшейся глазурью и лезущим отовсюду кремом.

– Чего ты от меня хочешь? – спрашиваю ее я.

– Бинье с кремом шантильи, сливками, глазурью и карамелью.

Я скептически смотрю на Сесиль.

Теперь она протягивает мне вторую руку, в которой держит очень красивое блюдце из лиможского фарфора. Изысканно декорированное, с маленькой серебряной вилочкой.

В центре лежит тот же самый пончик, целый, золотистый, с роскошным слоем крема шантильи, ровными башенками взбитых сливок и крохотными блестящими капельками карамели. На блюдце даже маргаритка есть, только что сорванная.

Я смотрю на нее с еще большим любопытством.

– Бинье с кремом шантильи, сливками, в глазури и с карамелью, – повторяет она.

Я протягиваю руку к блюдцу:

– Если ты не возражаешь…

Но Сесиль тут же отводит руку:

– Видела? Это ты!

– Я – что? – растерянно переспрашиваю я. Мне хочется тот пончик.

– Бинье! – восклицает Сесиль.

– Я – пончик, – скептично повторяю я.

– Да, ты этот пончик: ты из душистого и воздушного теста-шу, пахнущего маслом, полного нежнейшего крема шантильи, покрытого блестящей глазурью, которая тает на языке.

– Звучит немного неприлично, – замечаю я.

– Ты – пончик, но подаешь ты себя вот так, – говорит она, показывая тот, другой, завернутый в газету. – Содержание прекрасное, но подача отнюдь не привлекательная. За тот же самый пончик, если подать его тщательно и красиво, все передерутся.

– Пока мы еще подруги, договаривай, потому что после этого разговора сомневаюсь, что мы ими останемся, – предупреждаю ее я.

– Не обижайся и послушай меня, я говорю тебе это от всего сердца. Внутри тебя чудесный мир, к тому же ты обогатила его знаниями и более обширным культурным багажом. Но твоя одежда и внешний вид, хотя я очень уважаю твой выбор, останавливает тех, кто видит тебя в первый раз. Я человек, свободный от предрассудков, но большинство, как ты могла заметить, не такие, и им со своей стороны тяжело отдать должное девушке, которая является на встречу в кожаной мини-юбке, с розовыми волосами, зелеными ногтями и которая при этом надувает пузыри из жвачки, даже если при этом у нее диплом по квантовой физике!

– Я знаю! – Я подскакиваю, как пружина. – Квантовая физика – раздел физики, создана на основе трудов Планка [51] в тысяча девятисотом году, и она описывает поведение материи и ее взаимодействие с излучением как явления волнового характера корпускулярного происхождения, состоящие из частиц энергии, которые измеряются в квантах… – выдаю я на одном дыхании.

– Вот именно. Ты можешь много всего знать, но, чтобы тебя захотели слушать люди, с которыми ты общаешься, тебе нужно занять нужную позицию.

– Продолжай, пока я тебя не остановлю. То есть жизнью ты пока не рискуешь.

– Это змеиное логово, где человек оценивается пропорционально знатности его рода. Женщине еще сложнее, так как она получает титул мужа, поэтому приходится стараться вдвойне, чтобы заслужить уважение. – Она ненадолго замолкает. – Не мне, но мы не обо мне говорим. – Я наблюдаю за ней на протяжении всего монолога. – Ты заполучила одного из самых завидных холостяков, так что все эти рассерженные стервы уже настроены против тебя и готовы укусить за ногу. И, кроме этого, ты в этом обществе новичок, ты родилась в той среде, над которой эти люди всегда потешались. И ты не должна преподносить им поводы посмеяться над тобой на серебряном блюдечке, а наоборот, не давать им ни крохи, заморить их голодом. Ты знаешь, что превосходишь многих людей, с которыми уже познакомилась, но этого знания недостаточно. Если ты хочешь сыграть на их поле, то и должна перевоплотиться в человека, с которым они будут чувствовать себя комфортно.

– Ты сейчас мне говоришь, что я выгляжу неправильно. И я могу перечитать хоть всю библиотеку Денби-холла, выучить все языки планеты, но меня все равно никогда не примут? Черт! Я умею есть за столом с четырнадцатью блюдами и пятью бокалами!

– Будь хамелеоном. Я не говорю, что ты должна измениться, ты такая, какая есть, и внутри ты такой и останешься, но внешний облик надо несколько пересмотреть.

– Я подумаю над этим, – неуверенно отвечаю я.

– Тебя еще недостаточно унизили? – Тон Сесиль становится ледяным.

Я вздыхаю, отворачиваясь. Я уже много раз слышала нечто подобное и от Дельфины и от Эшфорда. Конечно, они преподносили это по-другому, как будто это я неправильная, и назло им, протестуя против их методов, я всегда отказывалась что-либо менять. Как я могла послушаться Дельфину или «шесть-шесть-шесть», которые меня ненавидят?

Но в этот раз говорит Сесиль, и, бог свидетель, все это время она была единственной из всей этой психушки, кому было на меня не наплевать.

Может, ее стоит послушать?

Проведя несколько дней в тщательных размышлениях о «речи» Сесиль, я направляюсь к ней вскоре после обеда. Сегодня вечером состоится большой маскарад, или грандиозный (а как могло быть иначе) бал-маскарад, который устраивает лично герцог Невилл.

У нас запланирована долгая примерка нарядов. Сесиль вызвала портного из Парижа, и я, не желая отставать, решила воспользоваться случаем. Я представляла что-то очень театральное: огненно-рыжий цвет, перья, тафту, блестки… Но ничто не могло подготовить меня к тому, что меня ждало.

Личные покои Сесиль превратились в салон красоты, с креслами из парикмахерской и кушетками для косметологических процедур.

– А-а-а! – раздается чей-то женоподобный взвизг, стоит мне открыть дверь.

– Pierre, pourquoi tu cries? [52] – спрашивает Сесиль по-французски.

– Это крик ужаса! Ты не говорила, что случай такой тяжелый! – возмущается мужчина, разглядывая меня, застыв на месте.

– Не преувеличивай! Я знаю твои таланты и не сомневаюсь, что ты сотворишь шедевр, – уговаривает она.

– Ты меня переоцениваешь, cherie [53], – снова со своим французским «р» произносит он.

Пьер начинает кружить вокруг меня, осматривая с ног до головы.

– По крайней мере, данные хорошие, есть с чем работать. Будь она еще и толстой, я бы ушел tout de suite [54].

– Сесиль, твой портной, мне кажется, немного выдохся, – замечаю я.

– Это не мой портной, – отвечает подруга.

– Тогда почему я тут стою и слушаю непрошеные оскорбления от незнакомца? – спрашиваю я с вымученным спокойствием.

Сесиль подходит ко мне и берет за руки:

– Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз? Не сердись, но я взяла на себя смелость позвать Пьера. У него свой салон в Париже, один из самых модных, а в том, что касается волос и макияжа, он просто гений. Ты не пожалеешь. Обещаю, что, если тебе не понравится, в конце концов, он снова вернет тебе розовые волосы и зеленые ногти длиной в шесть миль, – с надеждой улыбается мне она.

Я смотрю на Сесиль, потом на Пьера, потом снова на Сесиль.

– Но платишь ты.

– С удовольствием! – Она восторженно хлопает в ладоши, прыгая по комнате.

Когда я поспешно надеваю необыкновенное платье, уже вечер – а на телефоне скопилось обескураживающее количество пропущенных звонков от Эшфорда, завершившихся последним сухим СМС со словами: «Я уже на балу, а ты выкручивайся как хочешь».

Ну конечно, я выкручусь, мой дорогой Эшфорд, впрочем, как и всегда. Я уже давно поняла, что в этой сказке принц на белом коне – это я.

50

Эшфорд

В Невилл-мэноре полно гостей в самых удивительных масках. Мама такая веселая, какой я не видел ее много лет: до этого дня герцог ее ни разу не приглашал, и теперь она не может поверить своим глазам. Она специально вернулась из Бата, чтобы покрасоваться. К счастью, я потерял ее из виду, как только она переступила порог и смешалась в толпе с остальными мегерами в нарядах Елизаветы I. Их видно за километр: рыжий парик, три слоя белил, на шее белый воротник-горгера невероятных размеров. Нечего и говорить, что мужчины разделились на две команды: Генрих VIII толстый и Генрих VIII худой. У толстой версии сторонников по понятным причинам больше.

Какие эти балы предсказуемые.

При всем этом, учитывая мою практически отсутствующую мотивацию к сложным переодеваниям, я выбрал образ Призрака оперы: белая маска на половину лица, полностью черный фрак и мантия с красной подкладкой. Просто и практично.

– Ты кто? Бэтмен, что ли? – Харринг прыгает на меня из-за спины. Почему я знаю, что это Харринг? Потому что он оделся в себя самого, в форму пилота «Формулы‐1». Даже со шлемом на голове.

– Я – Призрак оперы, – объясняю я.

– Но на тебе только половина маски, ты в курсе? – говорит он, указывая мне в лицо.

– Да, наряд так и предполагает. Ну а ты? Это же не карнавал! Ты же знал, что это торжественное мероприятие?

– Да, но я подумал: а ведь я легенда! Так что надел свою форму и шлем!

– Ты просто забыл, что это бал-маскарад, и надел первое, что попалось тебе под руку, – отрезаю я.

– Так и было, – признается он, понизив голос на пару октав, а потом меняет тему: – А ты что сегодня, один?

– Похоже, так. Джемма испарилась, днем уехала к этой психованной Локсли, и больше я ее не видел.

– Ого, вечеринка в пижамах! – с энтузиазмом восклицает он. – А мы что тут делаем? Поехали к ним!

– В своем извращенном воображении ты представляешь, как они дерутся подушками в сексуальном нижнем белье, а вокруг кружатся гусиные перья. Но это две гарпии, и если они до нас доберутся во время своего сатанинского шабаша, то отрежут нам яйца. Какая там пижамная вечеринка!

– Эшфорд, ну вот скажи, почему тебя каждый раз тянет разрушать мои фантазии?

– Объясни, с чего в твоих фантазиях теперь фигурирует Сесиль Локсли.

– Наверное, это из-за аспирина, который я выпил с «Маргаритой». Тремя «Маргаритами».

– Дело в том, что, если Джемма не появится, я сяду в лужу по полной. Его светлость герцог Невилл по каким-то необъяснимым причинам находит ее очаровательной и недвусмысленно потребовал ее присутствия на вечере, но где она? Как всегда, эта эгоистка отправилась по своим делам, никому ничего не сказав, а я стой тут и притворяйся, что она в туалете.

– Ты превращаешься в параноика. Сходить тебе за бокалом шампанского, успокоить нервы?

– Лучше всю бутылку, спасибо.

Харринг теряется в толпе, а я остаюсь стоять как столб у лестницы, разглядывая маскарадные костюмы в ожидании Джеммы: тут и Генрих VIII с Анной Болейн со следами крови на воротнике – очень безвкусно; два Оливера Кромвеля, Маргарет Тэтчер, архиепископ Кентерберийский, потом не знаю кто, а это… погодите!

На мгновение я замираю, глядя на первую гостью на вечере, одетую прилично, которая появляется на лестнице.

У меня странное чувство, будто дежавю. Все в ней что-то напоминает, и все же я не могу объединить картинки в единый облик.

Я могу только отметить то, что вижу: молодую девушку (не слишком старую, чтобы переодеваться в Елизавету I, но и не слишком юную, чтобы изображать диснеевскую принцессу); волосы светло-каштановые с медно-карамельным оттенком, мягкими локонами спадают на плечи, вызывая желание запустить в них пальцы. Кожа ее сияет, на лице румянец, глубокие голубые глаза видны за простой кружевной маской. Она спускается по лестнице легким шагом в летящем шелке цвета льда.

Неизвестная мне сила тянет меня встать прямо перед ней, почти загораживая ей дорогу. И практически сразу я произношу:

– А ты не очень торопилась.

– Тыквы еще не поспели. Пришлось ехать автостопом. – Под всем этим шелком действительно Джемма.

Я протягиваю ей руку помочь сойти в зал.

– И в кого ты переоделась?

– В ту, какой ты бы хотел меня видеть.

– Я тебя не такой представлял.

– А какой? Немой?

– Скажем, ты превзошла мои самые радужные надежды, – без колебаний признаю я.

Джемма оторопело смотрит на меня, точно уже была готова к битве, а теперь не знает, что делать с мечом в руках.

– Ну же, Эшфорд, я знаю, ты можешь лучше. Когда ты в форме, я получаю максимум сцеженной желчи. И ожидала достойного удара в твоем фирменном стиле, а ты меня разочаровываешь!

Я смотрю на нее с любопытством.

– Это потребовало от тебя немалых усилий, так ведь?

– В основном психологического напряжения. И потом, я уже не знала, как еще тебя шокировать.

Я веду ее в центр зала, как раз когда Харринг идет нам навстречу.

– Шампанское тебе, – говорит он, протягивая мне бокал и беря за руку Джемму: – А что за восхитительную барышню ты нашел для меня? – Он поднимает визор шлема, чтобы представиться: – Кеннет Харринг, наследник титула виконта Уэстборо.

– Хаз. Я Джемма, – отвечает она ему со странным спокойствием.

– Ч… что? Джемма? Чтоб мне провалиться! – восклицает пораженный Харринг.

– Будь осторожен со своими желаниями, Харринг. Могут сбыться! – пугает его появившаяся позади Сесиль, закутанная во множество слоев черной тафты.

– Локсли! Темная сторона Силы! Ты в кого переоделась? В депрессивную маньячку с преждевременной менопаузой?

– Преждевременная менопауза помогает держать таких свиней, как ты, на безопасном расстоянии, – с характерной язвительностью отвечает она.

– Ты удивилась бы, узнав, сколько зрелых дам ценят мое общество. – Сказав это, он подмигивает накрашенной троице с зубными протезами справа от нас.

Сесиль, поморщившись, отворачивается:

– Ты мне противен.

– Отлично, дамы и господа, сексуальные маньяки и социопаты, – говорю я, кивнув Харрингу и Сесиль. – Я бы пошел на танцпол, эта медленная музыка не так раздражает. Джемма, ты со мной?

– С умеренным удовольствием, – отвечает она с широкой улыбкой.

Мы с Джеммой выходим в центр зала и начинаем двигаться в ритм музыке.

– Так что?

– Так что – что?

– С чего такие внезапные изменения? Что с тобой случилось на пути в Дамаск? [55]

– Я поняла, что необходимо сменить образ, – коротко отвечает она.

– И почему?

– Чтобы надрать задницу тебе и всем остальным высокомерным снобам.

– Вот герцогиня, которую я знаю! – В конце концов, у нас дипломатическое перемирие, и ее ответы вызывают у меня улыбку.

– Серьезно! Вы бы в моем мире не продержались и четверти часа. Хотелось бы посмотреть, как вы едете в метро в час пик в толпе и пытаетесь не дать себя расплющить! Или пытаетесь выбраться живыми из магазина в первый день скидок!

– Но мы не в твоем мире, – уточняю я.

– Именно, это я в вашем, поэтому я не только вам покажу, что просто прекрасно могу жить здесь, но и что вообще мне это удается лучше, чем вам, которые здесь родились.

– У тебя мания величия.

– Может, и да, но разве ты не живешь с ней с детства? Боишься, что кто-то украдет твои лавры?

– Не боюсь. – По какой-то неизвестной мне самому причине я наклоняюсь к ней и шепчу на ухо: – Признаю, что ты молодец, но тебе еще многому предстоит научиться.

– Ты еще ничего не сказал, – укоряет меня она.

– О чем?

– Обо мне! О моем образе. Столько месяцев ты этого добивался, стыдил меня, и вот я появляюсь во всем блеске, точно сияющий на Рождество «Хэрродс» [56], а ты только спрашиваешь «почему?»!

– Может, ты кое-чего не заметила, но я заметил, – возражаю я.

– Чего?

– Когда ты вошла в зал…

– И что случилось?

– Ничего, – невозмутимо отвечаю я.

– Как это ничего? – мрачнеет она.

– Впервые за все время, когда мы с тобой оказались в обществе вместе, не произошло ровным счетом ничего.

– Я не очень понимаю, к чему ты клонишь.

– Объясню: каждый раз, когда ты входила в комнату, ты магнитом притягивала взгляды, все внимание. Но не задирай нос, это не в хорошем смысле. Все поворачивались посмотреть на тебя, шокированные твоим внешним видом. И впервые сегодня вечером ничего не произошло. Никто не обернулся к лестнице в ужасе, будто ворвалась банда грабителей.

Джемма отводит взгляд и опускает голову.

– Ну, не расстраивайся. Это синоним того, что твой новый образ имел успех.

– Раз ты так говоришь… – Мои объяснения Джемму, похоже, не очень вдохновили.

– Говорю. И, так как сегодня меня тянет на откровенность, скажу тебе еще про два момента. Я очень ценю твои усилия, несмотря на то, что тебе потребовалось немало времени; и кто бы то ни был, но он проделал отличную работу, тебе действительно очень идет, прекрасно выглядишь. Поэтому – спасибо.

– Это три.

– Что?

– Три момента, а не два: ты ценишь мои усилия, я прекрасна и спасибо.

– Я не говорил, что ты прекрасна. Я сказал, что тебе очень идет.

– А ты не очень умеешь делать комплименты, да?

– Не выкручивай мне руки.

Какое-то время мы танцуем молча, потом я замечаю, что она оглядывает зал, будто ищет кого-то, и какая-то часть меня, которую я не могу контролировать, спрашивает:

– Полагаю, что среди причин для подобных изменений есть и кое-что еще… или кто-то еще?

– Кто?

– Ты неделями махала у меня перед носом его именем, как флагом, а теперь играешь в дурочку? Уиллоуби.

Джемма качает головой:

– Нет, Уиллоуби тут ни при чем.

– Ты будто кого-то ищешь.

– Твою маму, – с полуулыбкой отвечает она. – Хотела устроить ей обморок, как на показе мод.

– Не думаю, что тебе удалось бы добиться этого, как бы ни старалась.

Я затаиваю дыхание. Если Уиллоуби ни при чем, у меня одной проблемой меньше.

– Ты не можешь расслабиться? Я будто танцую с бюстом адмирала Нельсона, настолько ты зажата!

– Просто держусь настороже. Не сомневаюсь, стоит мне потерять бдительность, как ты тут же выдашь какую-нибудь из своих острот. Готовлюсь отражать удар.

– А при этом я, наоборот, самый спокойный человек в этом зале, в гармонии с миром. Все было довольно просто, и все же ты до последнего гребла против течения. А я всего лишь просил, чтобы рядом со мной был человек, который бы меня не унижал и не ставил в неловкое положение.

– Какая жалость! Только так можно уменьшить твое раздутое эго, и только неловкие положения могут сбить твою спесь, – откликается она с ангельской улыбочкой.

– То есть ты все это время так делала нарочно? – спрашиваю я.

– Постоянно, – удовлетворенно отвечает она.

– Ну ты и зараза!

Последние ноты медленного танца мы скользим молча, пока она не бросает на меня торжествующий взгляд:

– И все же в конце концов сегодня ты это признал.

– Признал что?

– Что я прекрасна.

Она выиграла. В этот раз она выиграла.

51

Джемма

После бегства Дельфины я оказалась в сложной ситуации. Да, я всегда считала, что эта женщина зря занимает место, но с каждым днем меня все больше вовлекают в управление Денби-холлом. И, как ни странно, мне это нравится.

Много лет я всегда была чьей-то подчиненной, ведомой, замыкающей, а теперь каждое решение вплоть до всяких мелочей требует моего одобрения.

Ланс и все остальные слуги бесконечно добры и всеми силами пытаются помочь мне привыкнуть, зная, что все для меня здесь новое.

А вот благотворительное общество – совсем другое дело: я – их эксперимент, и каждый мой шаг они рассматривают под лупой.

С показом мод я рискнула, и у меня получилось, но не знаю, будет ли удача на моей стороне и в этот раз.

Мне позвонила леди Антония и спокойным голосом, фальшивым, точно сезонные скидки, сообщила, что я теперь должна взять на себя организацию вечера вместо Дельфины: концерт григорианского хора в огромной оранжерее, предоставленной нам загородным клубом.

А я о григорианских хорах не знаю ровным счетом ничего.

И потом, где я этих григорианцев возьму?

Лошадей на переправе не меняют, поэтому раз уж я и на показе не знала, что делать, то и в этот раз буду импровизировать.

Когда наступает вечер мероприятия, зал переполнен. Леди Венеция уже стоит на сцене, готовясь вести мероприятие, которое я придумала. Не стану скрывать, некоторые сомнения о затее у меня остались, и я знаю, что половина присутствующих ждет моего громкого провала. Скрещиваю пальцы и надеюсь, что моя счастливая звезда и в этот раз сотворит чудо.

– Дамы и господа, мадам и месье, сегодня благотворительное общество «Юнион Джек» предлагает вам взамен выступления григорианского хора беспрецедентное мероприятие, которое организовала герцогиня Берлингем, леди Джемма Паркер! Поддержим ее аплодисментами. – Леди Венеция делает небольшую паузу, направляя все внимание на меня. – Уверена, эта идея будет пользоваться успехом, и я обращаюсь в первую очередь к вам, дамы. Как указано в приглашении, позже нас ждет легкий фуршет, затем танцы, но прежде каждая дама выберет себе кавалера на этот вечер. – Среди приглашенных поднимается гул голосов. – И – да, вам предстоит поучаствовать в аукционе присутствующих здесь мужчин. Кавалер будет в вашем распоряжении, готовый исполнить все ваши приказы и желания. В допустимых пределах, разумеется, – я обращаюсь, в частности, к вам, замужние дамы. Дорогие гостьи, внимательно выбирайте своего кавалера, поднимайте табличку с номером, перебивайте последнюю ставку и не забывайте про чековые книжки. И будьте щедры – в конце концов, это же благотворительность, разве нет? Начальная ставка аукциона – пятьсот фунтов стерлингов!

Я чувствую направленные на себя взгляды всех гостей в зале, и кто-то позади шепчет: «Какая дерзость», «Она сумасшедшая».

– И мы сразу же начинаем с первого лота: лорд Хэвишем, прошу вас, подниметесь ко мне на сцену?

Лорд Хэвишем, кашлянув, нерешительно оглядывается, а потом, с поддержкой сестры, встает и идет к леди Венеции. Он уже четыре года вдовец, и пора уже снять траур.

– Отлично, итак: лорд Хэвишем, девятый граф Твикенс, страстный поклонник шахмат, возглавляет королевскую охоту на лис, дважды победитель турнира по гольфу «Кубок Райдера» вместе с европейской командой.

Зрители явно смущены, поэтому сестра графа поднимает вверх свою табличку:

– Тысяча фунтов.

– Ну же, Джулия, ты же не хочешь украсть графа у другой счастливицы. С тобой он может быть в любой момент, – увещевает ее леди Венеция.

В глубине зала кто-то еще поднимает табличку:

– Две тысячи фунтов.

– Отлично, леди Смит. Хорошо, что ваш муж в Бельгии. Мы никому ничего не скажем, верно, друзья? Наберем воды в рот!

Другие гостьи тоже робко поднимают таблички, но леди Смит все же удается заполучить графа.

С успешным первопроходцем жизнь остальных становится проще, и граф Клеркенвелл и барон Фэнсуорт поднимаются и сходят со сцены со скоростью света.

Мужчин для участия я выбирала исходя из собственных долгих наблюдений за аристократической фауной на этих бесконечных торжествах.

Я включила в список и вдовцов, чтобы немного встряхнуть их (никогда не знаешь, вдруг что-то получится), и женатых мужчин, у которых все в порядке с самоиронией (по ним так не скажешь, но с некоторыми я познакомилась, к примеру с Мюрреем Давенпортом), и, конечно, убежденных холостяков.

Кстати, о холостяках: леди Венеция как раз вызывает на сцену Харринга. Он с готовностью согласился поучаствовать, хотя и при одном условии.

– Неописуемый Кеннет Харринг, дамы и господа, наследник титула виконта Уэстборо. Любитель моторов и пилот «Формулы‐1», коллекционер шампанского урожая тысяча девятьсот девяносто пятого года, а своим круглогодичным загаром обязан собственной вилле в Марбелье и сорокаметровой яхте. Уже давно его не видели в свете с постоянной девушкой. Ставки принимаются!

Следующая сцена напоминает вестерн, когда на улицах никого нет и лишь перекати-поле катится по песку. В зале наступает полная тишина, можно было бы услышать стрекот сверчков, если бы они тут были.

Харринг снимает пиджак смокинга, небрежно забросив его на плечо, и начинает расхаживать по сцене.

– Ну же, дамы, не робейте! – подмигивает он залу. – Это ваш шанс! Только на этот вечер.

Тишина. Которую нарушает Эшфорд.

Он сидит рядом со мной и хохочет так, что я боюсь, как бы у него не случился инфаркт. Клянусь, он уже почти бьется в конвульсиях. Я с ужасом вижу, как он хватает мою табличку.

– Кажется, я вижу, кто-то делает ставку, – медленно произносит леди Венеция. – Герцог Берлингем? Боюсь, вы поступаете несколько двусмысленно… Ставки предназначены для дам!

Я с такой силой опускаю его руку с табличкой на стол, что звенят бокалы.

Эшфорд вытирает выступившие от смеха слезы.

– Мне нужно проветриться, иначе упаду в обморок, – говорит он, с трудом сглатывая и сдерживая очередной смешок. – Вперед, Хаз!

Харринг все еще на сцене, поглощенный своим дефиле, бросает взгляды налево и направо в попытке добиться какой-нибудь ставки.

Проблема Харринга – в его ужасной репутации: в его кровати побывали все, но признавать это публично не хочется никому.

– Один фунт, – раздается голос с ноткой сарказма за столиком позади меня: Сесиль.

– Леди Локсли, напоминаю вам, что минимальная ставка – пятьсот фунтов стерлингов. В конце концов, это на благотворительность, – настаивает леди Венеция.

– Что ж, если так – пятьсот фунтов, – раздраженно повторяет Сесиль.

– Кто-нибудь хочет предложить больше? Пятьсот фунтов раз, пятьсот фунтов два… – Пауза. – Пятьсот фунтов три. Маркиза Ханджфорд, леди Локсли получает Кеннета Харринга.

Харринг спускается со сцены к Сесиль все с той же нахальной улыбкой.

– Леди Локсли, тебе повезло с выгодной сделкой.

– Ты мне должен четыре сотни девяносто девять фунтов, – сквозь зубы цедит она.

– Леди Локсли! Это же благотворительность, – напоминает Харринг.

– Не знаю, заметил ты или нет, но я помогла тебе сохранить лицо. Если бы не я, никто другой бы ставки не сделал.

– Я все равно их всех уже… – Он поворачивается к дочери сэра Филиппа, сидящей в первом ряду, и подмигивает.

– Ты отвратителен, – припечатывает она.

– И я весь твой – на этот вечер. Кто знает, может, смогу переубедить тебя насчет твоего псевдопарня, ботаника из США.

– Я уже жалею, – вздыхает моя подруга.

– Вот видишь? А я говорил. И вообще у американцев у всех маленький!

– Я говорила о тебе, идиот! Я уже жалею, что выиграла тебя на аукционе.

Голос леди Венеции отвлекает меня от их перепалки:

– А теперь – наш последний лот, который, уверена, оживит всех. С любезного согласия леди Джеммы приглашаю на сцену лорда Эшфорда Паркера, герцога Берлингема.

И сидящий рядом со мной Эшфорд бледнеет.

– Ты совсем из ума выжила?

– Это ради благотворительности, – отвечаю я ангельским тоном.

Он раздраженно отталкивает стул и склоняется к моему лицу, остановившись на волосок:

– Мы с тобой после сочтемся.

Харринг согласился участвовать в аукционе, только если я внесу в списки и Эшфорда. Идея поставить его в неловкое положение так долго меня дразнила, что я и минуты не сомневалась.

Леди Венеция ликует, когда Эшфорд поднимается на сцену.

– Двенадцатый герцог Берлингем, капитан команды по поло Западного Лондона, коллекционер исторических автомобилей, два высших образования, знает шесть иностранных языков. Ставки принимаются.

Поднимается лес табличек.

– Тысяча фунтов.

– Полторы тысячи фунтов.

– Две тысячи.

– Четыре тысячи.

Женские голоса перебивают друг друга, и, повернувшись к сцене, я замечаю довольное выражение лица Эшфорда. Если бы не воспитание, он бы точно показал мне средний палец, не сомневаюсь. Вытягиваю шею рассмотреть владелиц табличек. Среди них и леди Валери, и леди Одри. И даже жена лорда Седрика. И все «незамужние». «Шесть-шесть-шесть» дерутся между собой. Они его хотят так, будто он из шоколада.

В дверях зала стоит еще одна женщина. Черные вьющиеся волосы собраны в прическу, уверенный пронзительный взгляд направлен прямо на Эшфорда. Никогда ее прежде не видела, но мне хватает одного взгляда, чтобы понять, кто это: Порция. И ее табличка поднята вверх.

Не думая, я поднимаю свою.

– Восемь тысяч фунтов.

– Леди Джемма, нет никакой нужды поднимать ставки, – усмехается леди Венеция.

– Двенадцать, – твердо заявляет Порция.

– Пятнадцать, – делаю я встречное предложение.

Мне кажется или Эшфорд сдерживает улыбку? Что такое? Надеется, что Порция выиграет? Ну конечно, ему бы хотелось так меня унизить при всех, но он не знает, с кем имеет дело!

Порция небрежно поднимает табличку:

– Восемнадцать.

– Двадцать, – рычу я.

– Двадцать пять, – говорит Порция скорее мне, чем леди Венеции.

Я поднимаюсь на ноги и рявкаю:

– Пятьдесят. – А потом, пока она даже не успела рот открыть, добавляю: – Шестьдесят. – Я встаю перед ней, точно на стадионе, лицом к лицу с лидером соперников, выхватываю у нее табличку и выдыхаю: – Сто тысяч фунтов.

Да, сто тысяч. У меня гора денег, и я рассчитываю использовать их, чтобы победить эту надменную стерву и поставить ее на место.

– Боюсь, я не совсем поняла ставку, – переспрашивает леди Венеция.

– Сто-чертовых-тысяч-фунтов, – повторяю я по слогам.

– Кто-нибудь хочет предложить больше?

Я поворачиваюсь, но Порция исчезла.

– Сто тысяч раз, сто тысяч два, сто тысяч три. Леди Джемма получает, именно так, своего мужа.

Я надеялась вывести его из равновесия, но Эшфорд только качает головой и улыбается – одной из тех прекрасных улыбок, которая освещает все лицо, точно словно в темной комнате вдруг открывается окно с видом на море и восход солнца… Что я несу?

Улыбается, сходит со сцены, возвращается ко мне и… хватит! Господи, надо перестать на него таращиться.

52

Эшфорд

Я бы должен возненавидеть Джемму за эту историю с аукционом кавалеров, но не выходит.

У меня есть отличный повод для бурного негодования, но по какой-то причине мне не хочется «открывать огонь». Гнева нет. Злость недоступна. Раздражение на уровне исторического минимума.

Как уже вошло в традицию у нас с Джеммой, после приемов вечер заканчивается перепалкой, но сегодня у меня нет повода. Перемирие или нет, но традиции нужно уважать.

Что меня удивляет, так это с каким трудом я пытаюсь найти хоть какой-нибудь предлог, будто не желаю принимать тот факт, что впервые за все время я на нее не злюсь.

И должен признаться еще кое в чем, хотя я и пытался не обращать на этот факт внимания – до нынешнего момента: когда я спустился со сцены к Джемме после того, как она выиграла меня на аукционе своими «сто чертовых тысяч фунтов», вместо того чтобы бросать на нее полные ненависти взгляды исподлобья, я почувствовал покалывание в руках, подталкивающее меня обнять ее, и мне пришлось призвать на помощь весь свой самоконтроль, чтобы остаться на месте.

Объятия, которые воображало мое подсознание, были не дружеские. Отнюдь.

Она стояла там, с торжествующим выражением, уперев руки в бока, в этом длинном платье из серого атласа, которое так подчеркивало ягодицы, что с ума сошел бы даже монах.

Хватит!

Я качаю головой, точно хочу прогнать из мыслей картинку и сосредоточиться на дороге.

Джемма сидит рядом, закинув ногу на ногу, и смотрит в окно.

В темноте окно превратилось в зеркало, и я все еще вижу эту ее улыбку.

– Твою битву чеков с Порцией будут обсуждать месяцами.

– Кто-то должен был указать ей на ее место. И не важно, если на это потребовалось сто тысяч фунтов.

– Так в этом все дело? Тебе надо было выиграть у Порции?

– Да.

Что это за ощущение в груди? Надеюсь и хочу верить, что не разочарование! Да и потом, разочарование в чем?

– Кроме Порции, я бы сказала, многие другие дамы поняли, что с герцогиней Берлингем лучше не шутить.

– Уж точно ссориться с ней не стоит, – замечаю я.

– Уж тебе ли не знать.

– Сужу по собственному опыту.

Она поворачивается ко мне:

– Я так ужасна?

– Я должен ответить предельно откровенно?

– Шутишь, что ли? Нет! Когда женщине, вообще, нужен честный ответ?

– Я спросил, просто чтобы убедиться, учитывая, как ты стараешься быть непохожей на остальных женщин, – защищаюсь я.

– Да, что ж, в таком случае можешь быть предельно откровенным, а я, чтобы доказать, что отличаюсь от других женщин, не обижусь. Давай, выкладывай.

Не думая, я отвечаю:

– Ты не ужасна.

У Джеммы отвисает челюсть.

– Я же сказала, говори честно.

– Ты не ужасна. Может быть, вначале была, но со временем я привык, а ты много работала над собой, так что я бы сказал – нет, ты не ужасна.

– К такому ответу я была не готова.

– Как видишь, я вполне способен застать тебя врасплох, хоть ты и та еще скандалистка, которая всегда хочет оставить последнее слово за собой.

Когда мы возвращаемся в Денби-холл, все уже спят. Мы направляемся к своим комнатам, но сначала Джемма снимает туфли на каблуках, чтобы не шуметь. В этом особняке сто пятьдесят комнат, а она еще не поняла, что, как бы громко ни стучали каблуки, все равно никто не проснется. В каком-то сокровенном уголке сознания звучит слово «очаровательная», но я пытаюсь его игнорировать.

– Что ж, Джемма, – говорю я, как только мы подходим к своим дверям, – и снова твоя идея для тематического благотворительного вечера принесла успех. Должен признать, что, хоть ты и выходишь за привычные рамки, у тебя отлично получается.

– Спасибо, – отвечает она, глядя в пол. – Спокойной ночи.

Я уже переодеваюсь, когда слышу тихий стук в смежную дверь. Иду открывать и, повернув ключ, вижу там Джемму, все еще в вечернем платье.

– Я только хотела сказать, что мне жаль, что я включила тебя в аукцион джентльменов без твоего ведома. Надо было спросить. Спасибо, что согласился участвовать.

– Это же ради благотворительности. После первого шока я вполне справился.

– И… я хотела сказать, что рада, что победила Порцию на аукционе.

– Это я знаю.

Джемма медлит, а потом тихонько добавляет:

– Сто тысяч фунтов стерлингов потрачены не зря.

Я, приостановившись, с любопытством смотрю на нее, не очень понимая, о чем она говорит.

– Что ж, спокойной ночи, Эшфорд.

– Спокойной ночи.

Она уходит и закрывает за собой дверь. Вскоре я слышу такой же звук с ее стороны.

Жду пару секунд – но ничего. Целая минута – и все равно тишина.

В скважине не поворачивается ключ. Наверное, она забыла.

А что, если не забыла?

Что, если она не закрыла дверь на ключ специально?

Знает ли она, что я это заметил?

Чтобы избавиться от мыслей, которые донимали меня всю неделю с вечера аукциона джентльменов, я решаю поплавать в бассейне, надеясь, что это примирит меня с самим собой.

Открываю тяжелые дубовые двери, украшенные резьбой, и обнаруживаю, что мое последнее убежище, единственный уголок тишины и спокойствия, который остался в Денби, тоже уже осквернен.

Джемма, развалившись в надувном кресле, покачивается на воде, опустив одну ногу вниз, с бокалом шампанского в руке и непонятно зачем надетыми солнечными очками.

Мы же в помещении. Ладно, стеклянный купол над бассейном создает эффект «неба в комнате», и света действительно много, но, уверяю вас, солнечные очки – это уже перебор.

Бассейн велел построить мой прапрадедушка в начале двадцатого века, и в отличие от многих домов, где современные бассейны выглядят безвкусно и демонстративно, нашему старичку возраст придает определенное очарование.

– Вижу, ты устроилась со всеми удобствами, – замечаю я.

– Наверстываю упущенное время.

– А ты довольно быстро привыкаешь к роскоши.

Джемма опускает солнечные очки на нос и смотрит на меня:

– Это на мои деньги существует вся эта лачуга, разве нет?

– Мы разве не договорились, что ни к чему постоянно упоминать наше соглашение?

– На мой взгляд, мы в расчете, – отвечает она.

– Мы никогда не будем в расчете.

– Нет? – Джемма, опустив ноги в воду, с силой брызгает в моем направлении, намочив мне штаны до колен.

– Как по-взрослому, поздравляю. Ты довольна?

Она удовлетворенно кивает. Я уже разворачиваюсь к выходу, как замечаю у бортика бассейна ведерко с шампанским. Поднимаю его, поворачиваю бутылку:

– «Ла Кот Фарон… Жак Селосс»… А у тебя впечатляющие вкусы. – Бросаю на нее взгляд исподтишка – проверить, что она в зоне досягаемости. – В таком случае наслаждайся роскошной жизнью! – и плескаю в нее ледяной водой с растаявшим льдом.

– И это я веду себя по-детски! – возмущается она, соскальзывая со своего надувного кресла, и плывет по направлению к лесенке. – Эшфорд, чтоб тебя! Ты испортил момент моей внутренней медитации!

Она идет к плетеному шезлонгу и накидывает халат на плечи, ругаясь себе под нос. Пока я ставлю бутылку обратно в ведро, вдруг чувствую сильный толчок и через секунду оказываюсь в бассейне. Джемма подкралась из-за спины и толкнула меня в воду. Какой я дурак, сам подставился! Столько лет в армии, и все зазря!

Прислоняюсь к бортику, отряхиваясь от воды, а Джемма от души хохочет, радуясь своей победе.

Маленькая поганка, это еще не конец!

Делаю вид, будто собираюсь вылезти, но в прыжке, вместо того чтобы закинуть ногу на бортик, хватаю ее за полы халата, дергаю на себя, и Джемма присоединяется ко мне в воде.

Она не сдается и, хотя не понимаю зачем, продолжает плескать в меня водой, хлопая руками и подняв целую тучу брызг.

Я сжимаю ее запястья: не то чтобы это требовало каких-то усилий, но я медлю, чтобы она подумала, что борется не зря.

Она цепенеет, пытается вырваться из моей хватки, но лишь оказывается еще ближе.

– А теперь кто здесь главный?

– Пусти меня, пусти! – требует она, но не очень убедительно.

Судя по тому, как она дергается, Джемма пытается меня лягнуть – как будто ей это поможет, поэтому я тащу ее туда, где, как я знаю, место поглубже.

– Пусти, тебе говорю! – продолжает возмущаться она.

– Ладно. – Отпускаю, и она погружается в воду по макушку, удивленная, что не может коснуться дна.

Плыву к лесенке, но чувствую, как две тонкие ручки хватают меня за плечи и за шею.

Джемма пытается окунуть меня под воду, но я высвобождаюсь:

– Раз так, мне остается только утопить тебя!

Она плывет так быстро, как только может, пытаясь добраться до своего надувного кресла, но забраться на него не успевает: я хватаю ее за талию и снова тащу к себе в воду.

Джемма дергается, размахивая руками в том маленьком пространстве, которое остается между мной и бортиком, и я решаю еще его сократить.

Мы прижаты друг к другу, оба задыхаемся от борьбы, но, если быть честным, не думаю, что кто-то из нас против.

Если бы ей что-то не нравилось, все бы уже закончилось.

Я вдруг осознаю, что до этого момента между нами никогда не было такого физического контакта.

Джемма продолжает барахтаться все менее убедительно, пока наконец ее ноги не обвивают мою талию, а сопротивление не превращается скорее в медленное покачивание.

Возможно ли, что она это специально? Или это просто игра моего воображения?

Даже я уже держу ее не так сильно, а скорее аккуратно.

Смотрю ей в лицо: вода смыла все следы макияжа, и, хотя Джемма уже не красится так сильно, как раньше, все же удивительно видеть ее чисто умытой, с румяными от волнения щеками и влажными губами. С такого близкого расстояния я вижу, насколько у нее большие глаза.

Лицо кажется таким невинным, но глаза у нее блестят эдакой лукавой искоркой, и я не могу отвести от нее взгляда.

Она дышит быстрее, и от этого дыхания грудь ее поднимается и опускается, и это меня мучает.

– Ты… ты победил, – едва слышно шепчет она.

– Ты неплохо сражалась, – отвечаю я.

В романе это был бы идеальный момент для поцелуя. Одни, в бассейне, переплетенные друг с другом. Поцелуй как по учебнику.

Но это Джемма, а я – это я, и для нас никаких учебников нет.

Она не двигается, будто не хочет шевелиться. А что, если она ждет моего шага?

Нет! Это просто смешно, мы с ней – непостижимо!

И все же… К черту все! Я почти готов попробовать. Приближаюсь к ней – посмотрим, как она отреагирует.

Слегка наклоняю голову и едва заметно склоняюсь к ее лицу.

Погодите: у меня галлюцинации? Может ли так быть, что она тоже наклонилась, но в другую сторону, практически приглашая меня продолжить?

Набираюсь храбрости и приближаюсь еще немного.

– Ваша светлость? – доносится приглушенный голос Ланса из-за двери одновременно с легким стуком.

Я инстинктивно выпускаю Джемму и делаю пару гребков назад.

– Да, Ланс.

Джемма, воспользовавшись этим, бежит к шезлонгу, заворачивается в полотенце, и стоит только Лансу открыть дверь, как она выскальзывает в коридор. Но все же, на миг остановившись на пороге, оборачивается и бросает на меня загадочный взгляд.

53

Джемма

Я себя больше не узнаю.

С того дня в бассейне я не могу найти себе места. Или с вечера аукциона кавалеров. Не могу сказать точно. Только знаю, что это чувство тревожности, которое то появляется, то исчезает, застает меня врасплох и все внутри переворачивает вверх дном.

Не могу не вспоминать о том нескончаемом моменте, когда мы с Эшфордом оказались прижаты друг к другу.

С той секунды я уже себе не принадлежу.

Не могу не поддаться этому инстинктивному, первозданному ощущению.

Как будто мне грозит опасность, но какая-то новая, незнакомая, которая, с одной стороны, притягивает как магнитом, а с другой – до смерти пугает.

Я будто все время хотела побыть одна, а теперь вдруг хочу увидеть, как в комнату заходит Эшфорд. И потом, когда это случается, только сила воли удерживает меня и не дает броситься ему на шею и обнять так, как в тот день.

Каждый раз, когда до меня доносится его голос, я сразу же прислушиваюсь, а при виде его перехватывает дыхание, и сердце начинает колотиться как сумасшедшее, когда он заходит в свою спальню и нас разделяет только одна дверь.

Где мои язвительные ответы, где остроты наготове, находчивость, которая разжигала наши перепалки?

Мне хочется освободиться от этого наваждения, но в то же время с каждым днем я поддаюсь ему все больше.

54

Эшфорд

– Рокировка, – сообщает Харринг, меняя местами короля и ладью.

– Не стесняйся, удиви меня каким-нибудь ходом, который ты не используешь каждый раз все двадцать лет, что мы играем в шахматы, – подкалываю его я. – Ну не знаю, какой-нибудь сицилианской защитой по системе Свешникова или любой стратегией, чтобы я все еще мог расценивать тебя как опасного соперника!

Хаз наливает себе щедрую порцию бренди.

– Подумай лучше о своей половине шахматной доски.

– У меня все пешки на месте.

От раската грома дрожат стекла. Лето, которое уже приближается к концу, в этом году выдалось необычайно жарким и приятным, но сегодня вечером непогода принесла с собой сильнейшую грозу и холод – в последние дни августа такого не ждешь.

– О черт, нет! – восклицает Хаз. – Я только что нанес воск на свой «порше»!

– Точнее, ты наблюдал за тем, как его наносит кто-то другой…

Входит Ланс с подносом с тартинками и корзиной дров для камина.

– Ваша светлость, леди Джемма только что звонила сообщить, что из-за внезапной грозы останется на ночь в Ольстром-хаусе, у маркизы Ханджфорд. Вернется завтра утром.

– Тебя не волнует, что Джемма проводит столько времени с этой ненормальной Локсли? – спрашивает Харринг.

– Вначале, может, и волновало, но, если на то пошло, она вроде бы рада, что нашла подругу, пусть и с приветом.

– С приветом? Да по ней психиатрическая клиника плачет! – замечает Хаз.

– Джемма тоже в традиционные рамки не вписывается…

– Ну даже если не вписывается – она гений! Эта идея с парком аттракционов, который она устроила на твой день рождения, – просто бомба! На ее день рождения ты тоже должен хоть немного постараться!

– Что? – растерянно спрашиваю я.

– День рождения, Эш. Тот праздник, который есть у всех раз в году, помнишь?

– Черт. И когда он у нее? – Мы с Хазом молча смотрим друг на друга.

Ланс тихонько кашляет.

– Да, Ланс?

– Через три недели, – с готовностью отвечает он.

– Через сколько? – встревоженно переспрашиваю я.

– Через три недели. Если позволите, леди Джемма узнала о вашем празднике гораздо позже, у нее было значительно меньше времени.

Меня охватывает паника.

– Не смотрите на меня как два истукана! Помогите мне! Что в таких случаях делают?

– Поздравляют? – отваживается предположить Хаз.

– Еще банальные предложения есть?

Харринг пожимает плечами:

– Я не понимаю! Делай то же, что и всегда в таких случаях.

– То есть?

– Ничего!

– Хотя леди Джемма и не высказывала конкретных пожеланий ко дню рождения, полагаю, ей было бы приятно получить что-то в подарок, – добавляет Ланс.

– Какой подарок? – еще больше паникуя, спрашиваю я.

– Съедобное нижнее белье! – восклицает Харринг так, будто только что вывел формулу холодного ядерного синтеза. – Когда я встречался с той актрисой… Как же ее звали… Ну той, из сериала… Где еще все умирают, а она вечно полуголой бегает… Ну ты понял, да?

– Нет. Я не понял, – оцепенев, отвечаю я.

– Не важно. Съедобное нижнее белье! Я нашел трусики-танга со вкусом ананаса и кокоса, очень эффектные, потом она полила себя ромом…

– Ты закончил? – кратко уточняю я.

– Да, – отрезает Хаз, а потом поднимает глаза к потолку: – Какая ночь…

– Джемма постаралась придумать для меня что-то оригинальное, и, ждет она этого или нет, правила хорошего тона требуют, чтобы я сделал то же самое для нее. Ну не знаю – ужин, коробка конфет, цветы?

– Какая свежая идея, ваша светлость, – бесстрастно замечает Ланс.

– Ланс, давай без сарказма, – укоряю его я. – Извините, но что я могу знать о днях рождения женщин?

– Ну ты же встречался со многими, – пожимает плечами Хаз.

– Да, но я всегда тщательно избегал того, что могло бы вызвать у них подозрения, что между нами есть что-то серьезное.

– Например? – уточняет Хаз.

– Например, те три правила, которые ты тоже знаешь наизусть. Это же библия! Никогда не оставлять их на ночь в Денби-холле. Никогда не приглашать их на обед или на ужин с моей матерью. И никогда не отмечать вместе день рождения!

– Аминь, брат, – отвечает Хаз.

– Все знают, что, если все эти три правила нарушить, женщина сразу на автомате решит, что у вас серьезные отношения, и начнет думать о свадьбе, о детях и отпуске в Дорсете…

– Можно тебя перебить? – спрашивает Харринг, прерывая мой монолог. – А: Джемма и так спит тут каждую ночь. Бэ: Джемма уже столько прожила с твоей матерью, что ей на всю жизнь хватит. Вэ: Джемма уже твоя жена!

– Вот! – восклицаю я. – И знаешь, что из этого самое ужасное?

– Что? – кричит в ответ Харринг чуть ли не громче меня.

– Что ты, черт побери, прав!

– Ланс! Неси еще бренди! – ликует Харринг.

Ночь, которую мы с Харрингом провели, ломая голову над днем рождения для Джеммы, продуктивной назвать было нельзя.

В два часа мы пошли в подвалы играть в боулинг пустыми бутылками «Шато Латур», в три заказали пиццу и посмотрели повтор «Топ Гира» [57], а в пять кидали дротики в портрет моего троюродного дяди Уолтера (его никто особенно не любил, так что и жалеть не будут; и в любом случае он умер в 1902 году).

И какой результат? На листке с надписью «День Рождения Джеммы» появилась лишь одна неразборчивая строка, нацарапанная под влиянием затуманенного бренди разума, а на диване в раздрае спит Хаз.

Я тоже ворочаюсь в состоянии между сном и явью, пока чуть не подпрыгиваю от звонка телефона.

Моя мать.

– Это автоответчик Эшфорда Паркера, в данный момент не могу ответить… – мямлю я механическим голосом.

– Эшфорд, я возвращаюсь, – коротко, почти как телеграф, сообщает она.

Не глядя на часы, я снова засыпаю и просыпаюсь как раз вовремя – успеваю привести в презентабельный вид и себя, и тело Харринга, пока моя дьявольская родительница не вернулась в Денби.

– Куда делась эта дикарка, твоя жена? – ласково приветствует меня мама, едва успев войти в тяжелые двери парадного входа.

– Уехала навестить Сесиль Локсли. Вернется утром, скоро.

– Отлично, потому что она нам нужна.

Непонимающе смотрю на нее.

– В Бате я встретила герцога Невилла. Он там оказался на несколько дней, восстанавливал здоровье – кашель замучил. Мы говорили недолго, но он настойчиво просил отправить ему приглашение на день рождения Джеммы, ему очень сильно хочется принять участие. Он ее обожает, и я никогда не видела, чтобы он так хотел приехать на прием в Денби. Эшфорд, вот оно. Мы добились расположения королевской семьи, если сейчас правильно сыграем эту карту, готова спорить, что королева нанесет нам визит еще до конца года. – Мама практически в экстазе.

– Ты же ненавидишь Джемму, – замечаю я. – Ты отсюда уехала, оскорбив и ее, и ее семью.

– Давай забудем об этом. Если ради королевского визита мне надо потерпеть Джемму, я потерплю. – Она машет рукой так, будто хочет стереть прошлое. – Я даже не знала, что у нее день рождения. Так или иначе, я уже придумала нечто грандиозное, элегантное, изысканное…

Ну конечно, как иначе. Если я и хотел устроить Джемме что-то особенное, теперь могу об этом забыть. Это будет обычный праздник в стиле Дельфины, один из тех, в которых Джемма участвует только по принуждению, сжав зубы.

55

Джемма

Я удовлетворенно смотрю в зеркало. Волосы уложены мягкими прядями, спадающими на плечи. Наряд – золотая середина между мной настоящей и тем, чего требует элегантность и хороший вкус: платье от Оскара де ла Ренты, которое стоит как годовая зарплата гримерши. У него длинная пышная юбка из тафты цвета фанданго [58] и черный корсетный лиф. Туфель под подолом не видно, но я-то знаю, что на мне открытые босоножки «Каовилла», украшенные стразами, на высоких каблуках, просто головокружительно тонких, и чувствую себя сексуальной как никогда. Макияж тоже накладывала очень тщательно, легкий, но при этом безупречный. Да, возможно, несколько месяцев назад я бы так не оделась, но чем больше смотрю, тем больше себе нравлюсь.

Бросаю на себя лукавые взгляды в зеркало, потому что знаю, что тщательно делала макияж и не только платье подбирала, а еще и то, что под ним. На мне расшитый комплект нижнего белья «Ла Перла» с бюстгальтером пуш-ап без бретелек.

Я знаю, что никто его под платьем не увидит, но все то время, что я одевалась, не могла не думать об Эшфорде. И, когда смотрела на себя в зеркале в одном белье, думала: «Если бы он меня сейчас увидел, его бы удар хватил», и, может, именно по этой причине я еще полчаса так и ходила по комнате в надежде услышать стук в смежную дверь. Я хочу Эшфорда? Нет! Но идея его подразнить не дает мне покоя.

Дельфина вернулась в Денби специально, чтобы организовать прием в честь моего дня рождения, кто бы мог подумать!

Весь особняк вверх дном перевернули, готовясь к этому вечеру. Не знаю, сама бы я вряд ли отмечала свой день рождения именно так, но это мой праздник, и все гости приедут ради меня, и будет правильным сделать все так, как полагается. Хотя Дельфина и старая костлявая заноза с ботоксом, но она знает, как правильно поступать в таких случаях, и она так старалась ради меня – может, несмотря ни на что, я все-таки начинаю ей нравиться.

Когда наступает назначенный час, я выбегаю из комнаты. Я не видела Эшфорда весь день, и теперь мне это так необходимо, что у меня словно кровь горит под кожей.

Спускаюсь по лестнице под восхищенными взглядами слуг и Ланса и дохожу до бального зала.

Распахиваю двери, и мне открывается настоящее зрелище: развеваются подвешенные к балконам длинные вуали из белой органзы. Освещение приглушенное, и отблески светильников отражаются в начищенном мраморном полу.

В центре зала наблюдает за последними приготовлениями Эшфорд в безупречно сшитом фраке с бархатными отворотами пиджака. Он идет мне навстречу, и я не могу не заметить, какие у него темно-зеленые глаза, как он смотрит прямо на меня, какие у него четко очерченные скулы и какая волевая челюсть, идеально прямой нос, а губы… Хватит!

Он останавливается прямо передо мной, подарив одну из своих редких невыносимых улыбок:

– Ну? Что скажешь?

– Пр… прекрасно, – лепечу я, растеряв всю уверенность, которую чувствовала еще секунду назад, смотря в зеркало в комнате.

И не знаю, относилось ли мое «прекрасно» к украшению зала или к Эшфорду, и чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь, что имела в виду первое.

– Конечно, не парк аттракционов. – Тон у Эшфорда практически извиняющийся.

– Аттракционов мне за всю жизнь хватило, скучать по ним не буду. А своего бала у меня никогда не было.

Эшфорд берет меня под руку и ведет ко входу, где уже начинают собираться первые гости, и сердце у меня начинает биться быстрее.

– Боюсь, тебя разочарует, что этот бал не столько твой, сколько моей матери. Она решила зарыть топор войны и, стиснув зубы, использовать тебя в качестве тарана, чтобы проникнуть в королевскую семью.

Не успеваю я ответить, как нам навстречу идут мои родители, так элегантно одетые, какими я их в жизни не видела.

– Птенчик! Ты только посмотри! Я так наряжалась в последний раз на свой восемнадцатый день рождения!

– Выглядите великолепно, Карли, – делает ей комплимент Эшфорд.

Да, благодаря здоровому питанию и всей той йоге, которой она занимается, моя мама может похвастаться прекрасной фигурой, хотя ей уже скоро шестьдесят лет.

– Угадай-ка, кто приедет на твой день рождения? – вмешивается папа.

– Кто? – спрашиваю я.

– Да, кто? – ледяным тоном перебивает Дельфина – тут все как обычно.

– Амжад! – хором объявляют мои родители.

– Правда, что ли?! – изумленно восклицаю я.

– Да, он был в городе проездом, позвонил нам, и, пока болтали о том о сем, сказали, что у тебя день рождения! В последний раз он тебя видел, когда тебе было десять лет, и он очень хотел поздравить тебя, так что мы сказали ему заехать в Денби!

Вот это сюрприз!

– Но это же замечательно!

Дельфина моей радости не разделяет:

– Простите, но кто такой этот Амжад?

– Старый друг моих родителей, – объясняю я. – Еще со времен жизни в коммуне Вади Ара.

– У него природный талант к игре на сантуре, а еще он готовил такой фалафель, что мог поднять мертвого из могилы, – добавляет мой папа.

– И сейчас он едет сюда? – Дельфина кажется обеспокоенной.

– Час назад был в Лондоне, я бы сказала, должен быть с минуты на минуту. И его брат Мансур тоже едет! – добавляет моя мама.

– На этот праздник приглашены лишь самые избранные гости, все организовано с хирургической точностью… Эшфорд, мы не можем допустить, чтобы племя бедуинов все испортило!

К нам подходит Ланс и, как всегда, с бесстрастным видом сообщает:

– Леди Дельфина, только что звонил оркестр. У автобуса, который вез их в Денби, перегорел мотор, они застряли где-то в районе Уинчестера. И не смогут приехать.

– Знаешь, мама, думаю, друзья мистера и миссис Пирс – не самая страшная твоя проблема. – Эшфорду явно весело, непохоже, чтобы он волновался.

– Маргарет! – кричит Дельфина, удаляясь. – Соли!

– Не беспокойтесь. Вашим друзьям мы более чем рады, – успокаивает нас Эшфорд.

Мы с Эшфордом встречаем гостей, которые прибывают один за другим. Пока я принимаю поздравления с днем рождения, Ланс с домашними слугами хлопочут вокруг, подавая шампанское, которое льется рекой в надежде, что отсутствие оркестра пройдет незамеченным.

– Нас ждет катастрофа. – Дельфина опять неожиданно появляется у нас за спиной, как раз когда мы встречаем Давенпортов. – Я позвонила во все оркестры Лондона, но они все заняты. Нам придется отменить вечер.

– Мама, это невозможно. Ты разве не видишь, что зал полон? Можешь отправить всех сто пятьдесят гостей по домам, и вот тогда будет настоящая катастрофа! – отвечает Эшфорд сквозь зубы. – Кажется, там дальше как раз герцог Невилл; если хочешь отправить домой и его – пожалуйста, пожалуйста!

– А это еще кто такие? – спрашивает Дельфина, указывая на подъездную дорожку.

Вереница из десяти черных сияющих «майбахов» с развевающимися на капоте флагами проезжает перед входом. Как только они останавливаются, несколько лакеев в форме готовятся открыть дверцы и вскоре сопровождают к нам экзотичного вида группу мужчин и женщин, элегантно одетых.

– Ас-саляму алейкум [59], – приветствует нас самый высокий и элегантный мужчина.

– Амжад! – радостно кричит моя мама. – Ва-‘аляйкуму с-саля̄м [60].

Амжад, моя мама и папа радостно обнимаются и начинают говорить по-арабски, пока я их не перебиваю:

– Амжад! А мне объятий не достанется?

– Аллах и все его девяносто девять имен! – восклицает Амжад на ломаном английском. – Ты и есть маленькая Джемма?

– Собственной персоной!

– Ты просто красавица! В последнюю нашу встречу я рассказывал тебе сказки из «Тысячи одной ночи» перед сном!

– Амжад, представляю тебе Эшфорда Паркера, герцога Берлингема. Моего мужа. – Последние два слова я произношу, не скрывая легкой дрожи в голосе. – А это его мать, леди Дельфина.

– Меня зовут Мухаммад Амжад Рашид аль-Таньян, первый сын Хади Мухаммада Калил аль-Таньяна, – представляется он.

Дельфина распахивает глаза:

– Ше… шейх аль-Таньян.

– Ну же, Дельфина, к чему такие формальности. Амжад предпочитает дружеское обращение! – увещевает ее мой отец.

– А это Фатима, моя первая жена, Ора, моя вторая жена, и Латва, моя третья жена. Со мной также и мой младший брат Мансур Хади.

– Ты хочешь сказать, что один из самых влиятельных шейхов Арабских Эмиратов – друг юности твоих родителей? – шепчет мне на ухо Эшфорд.

– Тридцать лет назад, во время жизни в коммуне, он еще не был шейхом! Его отец был, а ему нравилось жить свободно и, скажем, нетрадиционно. С тех пор они с родителями остались большими друзьями, и каждый раз, как Амжад оказывался проездом в Лондоне, заглядывал нас проведать.

– Надеюсь, мой внезапный приезд не стал неприятным сюрпризом, – извиняется Амжад.

– Нет-нет, это честь, удовольствие, наш дом – ваш дом! – Дельфина склоняется в глубоком реверансе.

Мои родители сопровождают Амжада в салон, а Дельфина оживает как по волшебству. – Шейх в Денби! Эшфорд, этот праздник войдет в историю. Герцог Невилл и шейх!

– Еще пять минут назад ты была готова строить баррикады и поднимать пехоту, чтобы только не пустить друзей Джеммы, а, между прочим, это ее вечер, ее день рождения, помнишь?

Дельфина закатывает глаза, как кукла из «Изгоняющего дьявола», и отправляется охотиться за новым именитым гостем.

Эшфорд со стыдом смотрит на меня:

– Я прошу у тебя прощения за свою мать.

– Не трать силы понапрасну. Дельфину простить нельзя, и я ее принимаю такой, какая она есть. Как и она должна принять меня такой, какая я есть.

– С днем рождения! – В Денби входит Харринг своей обычной уверенной походкой. – После парка аттракционов я надеялся как минимум на механического быка и родео, но вы меня разочаровали.

Эшфорд фыркает:

– Моя мать все сама организовала. Как видишь, ее почерк легко узнаваем.

– Шампанское девяносто седьмого года, тяжелые, как комод из цельного дерева, блюда, которые до послезавтра не переварятся, и усыпляющий струнный квартет, – подавленно перечисляет Харринг.

– Никакого струнного квартета. Автобус по воле судьбы их бросил в Уинчестере, – сообщает Эшфорд.

– Бог существует! – ликует он.

И, как раз когда Сесиль перешагивает через порог, из бального зала доносятся ноты Bang a Gong группы «Ти Рекс».

– Вот это, я понимаю, музыка! – удивленно восклицает моя подруга.

– Да что ты можешь знать о музыке, ты ведь только траурные марши слушаешь, – насмехается над ней Харринг.

– Единственный траурный марш, который я бы хотела послушать, – это тот, что прозвучит на твоих похоронах, и если там, наверху, меня хоть кто-нибудь любит, то и ждать долго не придется. – Вот и снова кровная вражда началась.

Пока мы все вместе идем к бальному залу, я замечаю на балконе своего отца в наушниках, который возится со своими пластинками.

– Твой отец – гений, – замечает Эшфорд. – Он подключил к проигрывателю пластинок музыкальный центр!

– Мой папа всегда знает, как спасти ситуацию.

– Хотя мы очень рискуем.

– И чем же, Эшфорд? – спрашиваю я.

– Тем, что этот праздник станет лучшим из всех.

Гости вначале остолбенели, удивленные неожиданным поворотом, который принял вечер, но против возвращения семидесятых и восьмидесятых годов никто не возражает, и вскоре атмосфера оживляется, и центр зала заполняется людьми.

Мой папа в своем деле хорош и радует нас дальше хитами Джими Хендрикса, The Who, «Дорз», Дженис Джоплин, «Битлз» и самыми лучшими своими пластинками.

Джентльмены в знак уважения приглашают меня танцевать, потом слуги вносят громадный торт, а Эшфорд в качестве подарка надевает мне на палец гигантское кольцо с изумрудами, семейную реликвию.

Все так идеально, что мне почти больно от мысли, что все это лишь спектакль.

56

Эшфорд

Вечер закончился, даже последние гости разъехались. Возвращаюсь в бальный зал, где Джемма сидит на одном из столов, подобрав платье до бедер, сбросив туфли и побалтывая босыми ногами.

Выглядит она усталой, но счастливой.

Вокруг суетятся слуги, приводя зал в порядок.

– Праздник получился удивительный. Казалось, все должно пойти наперекосяк, но гости, похоже, были в восторге. Лорд Невилл весь вечер осыпал меня комплиментами, – замечает Джемма.

– А ты всем довольна? – спрашиваю я, подойдя к ней. – Это твой день рождения, не важно, что думают другие.

– Да, мне было очень весело. Спасибо, что дал моему папе побыть диджеем.

– Он был просто великолепен. – И я действительно так думаю.

– Да, он такой.

– А подарок? Тебе понравился?

Она смотрит на свою руку, на которой сверкает изумрудное кольцо:

– Да, очень красивое. Очень внушительное кольцо, если нырну в бассейн поплавать, точно пойду ко дну, как «Титаник». Очень красивое…

– …но не в твоем вкусе, – заключаю я, уловив легкое замешательство в ее голосе.

– Я не это имела в виду… – едва слышно извиняется Джемма.

– Ты не из тех, кто будет прыгать от радости от сейфа с бриллиантами, это я понял.

– Никогда не думала, что у меня когда-нибудь будет нечто подобное, поэтому и не мечтала об этом. И признаю свое невежество: оно может быть поддельным, а я бы и не заметила.

Не могу отвести от нее глаз.

– Но ты должна позволять иногда себя баловать. Мужчинам это нравится.

В ее взгляде зажигается искорка.

– И тебе?

– И мне. – Протягиваю ей руку: – Потанцуем?

– Мы танцевали весь вечер.

– С остальной сотней гостей. – Кивком головы указываю ей на центр зала. – Хочешь, чтобы я умолял?

– Нет.

Отпускаю слуг и у диджеевского пульта Ванса выбираю одну из его драгоценных пластинок.

Включается музыка, и я кладу руки Джеммы себе на шею, а сам обхватываю ее за талию.

– A Whiter Shade of Pale, у тебя есть вкус, – замечает Джемма.

– Возможно, это та же пластинка, что слушает сам Господь Бог.

– Вы с моим отцом на одной волне.

– С ним очень легко поладить в отличие…

– От меня? – заканчивает за меня она.

– Нет, я хотел сказать от моей матери.

– Знаешь, когда ты был более предсказуемым, было легче.

– Что было легче? – спрашиваю я.

– Ненавидеть тебя, – признает она с насмешливой улыбкой.

– А ведь я могу еще усложнить тебе жизнь.

– И как же, к примеру?

Склоняюсь к ее лицу – выходит довольно двусмысленно, и я вижу, как она дрожит.

– Посмотри в кармане пиджака.

Джемма медлит, точно там спрятана взведенная мышеловка, но наконец двумя пальцами достает из кармана две бумажки.

Несколько секунд она смотрит на билеты, а потом понимает:

– Билеты на центральную трибуну на матч Лиги чемпионов против «Барселоны»! В Барселоне! Боже мой, поверить не могу!

– Ты так старалась сделать особенным мой день рождения, что я не мог не попытаться сделать что-то столь же особенное на твой.

– У меня нет слов.

– Они и не нужны. На твоем лице написана вся возможная благодарность.

– Но как ты узнал?

– Признаюсь честно. Ланс держал меня в курсе, как идет жеребьевка группового этапа.

Джемма почти смущенно пожимает плечами:

– Теперь положение у меня действительно затруднительное.

– Как видишь, я не такой чурбан и понимаю, что кольцо с камнями тебя не порадует. Я научился узнавать тебя в горе и в радости, и банальности – это не про тебя.

Джемма опускает взгляд, глядя на невидимое пространство между ней и мной, пока мы покачиваемся в такт музыке.

– Можешь посмотреть на меня? Мне кажется, ты покраснела, а я хочу это видеть! Такое редкое зрелище!

Она вдруг поднимает голову, и то, что я вижу, меня убивает: эти большие голубые глаза, глубокие и сияющие, обрамленные длинными ресницами, лицо в янтарном свете подсвечников и ее губы. Боже, эти губы уже стали моей навязчивой идеей: полные, чувственные, идеальной формы, чуть приоткрытые.

Мне хотелось бы ее поцеловать. Я мог бы ее поцеловать.

И она тоже будто ждет этого. И именно в тот миг, когда я в миллиметре от нее, музыка прерывается и с резким звуком иголка поднимается от граммофона.

И сразу будто вошел кто-то чужой. Мы, очнувшись, отходим друг от друга, Джемма подбирает свои туфли, тихо и сконфуженно желает мне спокойной ночи и идет к выходу.

Обернись.

Обернись.

Обернись.

Я знал! Она обернулась! Обернулась!

Так, значит, и у тебя это чувство, будто ты что-то забыла здесь, да, Джемма? Кое-что, витающее в воздухе между мной и тобой?

Когда она снова поворачивается и уходит, часть ее как будто остается в зале.

А меня охватывает завораживающее чувство дежавю, в точности как и в тот день в бассейне.

57

Джемма

Ничего не понимаю.

Я в полной растерянности.

Той растерянности, что начинается где-то в животе и поднимается до головы.

Знаете то чувство, когда летишь в свободном падении?

Как-то раз в парке аттракционов я забралась на ту высокую башню, где садишься в кресло и тебя поднимают высоко-высоко, как на небоскреб, а потом сиденья отцепляются и летят вниз. И сейчас у меня то же самое чувство пустоты, и желудок поднимается выше горла, отпихивая сердце куда-то вниз.

Я практически сдираю с себя платье, с силой дергая за края корсета, пока все наконец не падает к ногам.

Если бы могла, я бы хотела избавиться и от кожи тоже, настолько остро чувствую, что задыхаюсь. И будто сгораю заживо.

Распахиваю окно, и в комнате тут же становится свежо от сентябрьского ветра, который колышет шторы и касается моей кожи будто тысячью пальцев.

Если бы это были пальцы Эшфорда.

Так это, получается, правда. Какой-то части меня нравится Эшфорд.

Эшфорд высокомерен.

Эшфорд очень гордый.

Эшфорд избалованный.

Эшфорд надменный.

Эшфорд сегодня был прекрасен как бог.

Я не могу ни смириться с этим чувством, ни избегать его.

Я смотрю на Эшфорда и думаю, как он красив, жду не дождусь, когда он заговорит, только чтобы услышать его голос, и мне даже интересно то, что он говорит.

В соседней комнате раздаются шаги: это он. Он вернулся.

Меня охватывает паника. Меряю комнату широкими шагами, останавливаюсь у закрытой двери в смежную комнату. На ключ она не закрыта. Уже какое-то время я ее больше не запираю.

Прислоняюсь к двери руками, предплечьями, грудью, животом, ногами, как будто могу пройти через деревянный массив. Только ощущая кожей гладкое и холодное дерево, понимаю, как сильно у меня поднялась температура. Как четыре минуты медленного танца смогли довести меня до такого состояния?

Хватит. Я уже взрослая, и надо взять эту нелепую одержимость под контроль и покончить с ней.

Нужно что-то или кто-то, при помощи кого я смогу раз и навсегда избавиться от этих навязчивых мыслей.

Завтра прежде всего нужно постараться избегать Эшфорда всеми способами и заговаривать с ним только при крайней необходимости. С глаз долой – из сердца вон, и из любых других частей тела, которые реагируют на него против моей воли, стоит Эшфорду оказаться рядом.

58

Эшфорд

С самого вечера дня рождения, с того почти поцелуя Джемма стала неуловимой.

Она будто превратилась в призрака Денби: вроде бы есть, я ее чувствую, но не вижу, и стоит мне зайти в комнату, как она тут же выходит через другую дверь. Джемма теперь как полтергейст.

А моя мать зато стала тенью Ванса и Карли, ловит каждое их в слово в надежде узнать, что с минуты на минуту в Денби прибудет султан Брунея или император Японии, и постоянно спрашивает, когда шейх вернется нас навестить.

Они со всей вежливостью и воспитанностью ей потакают.

Но их благословенную дочь просто невозможно поймать, и, клянусь, я уже схожу с ума.

Порой мне хочется ворваться к ней в комнату, когда она будет спать, и закричать: «Попробуй теперь убеги!» – но это не в моем духе. Даже никаких усилий бы не потребовалось, учитывая, что она уже давно не закрывает свою дверь на ключ. И даже от этого у меня плавятся мозги: она это специально? Или случайно? Она хочет, чтобы я вошел?

Было лучше, когда было хуже, когда между нами велась открытая война, потому что тогда и границы были ясны: ты стоишь там, я тут, и если заговариваем друг с другом, то только ради взаимных оскорблений.

А теперь нет, мы застряли в этой двойственной тени между партнерами, друзьями, сообщниками, вовлеченными в легкий флирт (которому, не скрываю, я сам же и поспособствовал), и никакого сценария для новой роли у меня нет.

Я бы поговорил с Харрингом, но слишком хорошо его знаю, и знаю также, что для этого разговора ему не хватит чуткости. Утонченный ум – не про него.

Однако сегодня вечером – премьера в театре, так что хочет того Джемма или нет, она поедет на мероприятие со мной.

После усердного бдения у окна своего кабинета я наконец вижу Джемму у конюшен, где она собирается чистить Поппи, и, воспользовавшись случаем, напоминаю ей про вечер – чтобы она не успела придумать какой-нибудь план и отказаться.

– Я уже считал тебя без вести пропавшей, – говорю я ей, встав за спиной, и Джемма вздрагивает.

– У меня… были дела, – запнувшись, отвечает она, не глядя мне в глаза.

– В особняке, в котором полно слуг, твое оправдание кажется мне не очень правдоподобным.

– Извини, ты что-то хотел? – раздраженно фыркает она.

– Просто подошел напомнить тебе, что сегодня премьера в театре в Лондоне, вдруг ты забыла.

Джемма продолжает с силой чистить Поппи скребницей, который ржет, недовольный грубыми движениями.

– Ты правильно сделал. На самом деле я и забыла.

– Ладно, вижу, мое присутствие нежелательно, хотя мы и в моем доме и ничто не дает тебе права так со мной обращаться. Будь готова к шести, я подожду у входа. Хорошего дня. – Я решительно разворачиваюсь и выхожу из конюшни. Вот зараза!

– Что сегодня дают? – спрашивает она, когда я уже в дверях.

– Шекспира. «Укрощение строптивой».

59

Джемма

Я так нервничаю, что дрожу как осиновый лист. Гораздо лучше было участвовать в светских мероприятиях, когда Эшфорд был для меня всего лишь высокомерным манекеном, пусть и с титулом. Я тогда просто присутствовала, не обращая внимания на аристократов и этикет.

А сейчас, думая о премьере сегодня вечером, не могу избавиться от мысли, что где-то в параллельной Вселенной, где мы с Эшфордом женаты по любви, это был бы идеальный романтический вечер. Можно было бы держаться за руку в театре, тайком обмениваться взглядами между актами, он бы опустил руку мне на колено, гладя и согревая шелк платья, а я могла бы смотреть на него, не опуская глаз из страха покраснеть. Фантазировать о линии его сильных плеч, которую подчеркивает идеально сидящий на нем пиджак, теряться в его сверкающих зеленых глазах, горящих от страсти, кончиком пальца прочертить его идеальные скулы, провести рукой по мягким волнистым волосам и видеть, как все остальные женщины умирают от зависти, пока он провожает меня в холл и не может взгляда отвести.

Но нет, нет и нет. Я не могу влюбиться в него, потому что рано или поздно это закончится, и когда придет время, я смогу и буду должна уехать из Денби, сохранив собственное достоинство, с высоко поднятой головой, а не как безрассудная фанатка музыкальной группы, со слезами и распухшим носом.

Я должна пойти на премьеру? Отлично, надену это шикарное платье из шифона от Зака Позена и выполню свои обязанности, стиснув зубы.

Вся моя уверенность разбивается уже через несколько секунд, когда я вижу Эшфорда, неподвижного и прекрасного во фраке.

Удар ниже пояса.

По дороге в Лондон в сумерках мы молчим.

Эшфорд не выглядит сердитым, он спокоен и безмятежен. Беспокоюсь из нас двоих я. Может, сегодня днем я перегнула палку: желая сохранить дистанцию, резко огрызнулась, и он не мог мне на это не указать.

Я набираюсь храбрости и извиняюсь:

– Прости за сегодня. Я вела себя грубо.

– Спасибо, – лаконично отвечает он. И все?

– Я нервничала, думала о своем, и ты уже знаешь, что у меня отвратительный характер. Это не оправдание, но я ответила тебе слишком резко, а ты этого не заслуживаешь.

– Все в порядке. Главное, чтобы мы друг с другом вели себя максимально цивилизованно.

– А о чем «Укрощение строптивой»? – пытаюсь завязать разговор я, чтобы рассеять напряжение.

– Ланс тебя разве не познакомил с произведениями известнейших английских драматургов?

– Шекспира я прошла только наполовину. Вчера закончила смотреть «Клеопатру» – фильм с Элизабет Тейлор.

– А «Укрощение строптивой» – комедия положений, в центре которой персонаж Катарины, богатой дамы с характером вспыльчивым, дерзким и упрямым, при этом у нее острый ум. Против воли она выходит замуж за Петруччо, обедневшего дворянина, который готов жениться на ком угодно, было бы приданое. Он часто подшучивает над ней и унижает. Ничего не напоминает?

Я делаю вид, что ничего не понимаю:

– Нет, пожалуй, нет.

– В самом деле. Потому что в конце Катарина становится покорной влюбленной женой, – заканчивает он с насмешливой улыбкой.

И вот мы уже в Лондоне. Я уже столько времени здесь не была, что тысячи огней Вест-Энда меня ослепляют.

Театр полон, и стоит нам зайти в фойе, как мы сразу же сталкиваемся со знакомыми Эшфорда (а с недавних пор еще и моими) и останавливаемся поздороваться.

Разумеется, у Паркеров, как и у каждой дворянской семьи, есть собственная забронированная ложа. И когда Эшфорд закрывает за нами обитую бархатом дверь, меня охватывает нечто вроде паники.

Эти ложи – дьявольское изобретение: в таком общественном и людном месте, как театр, они запирают двоих людей, даря им полное уединение. Еще и в темноте.

А я и так уже знаю, что случалось оба раза, когда мы с Эшфордом оказывались вдвоем, слишком близко и слишком наедине.

Отодвигаю свое кресло как можно дальше от его, а чтобы избежать любого контакта, даже зрительного, приставляю серебряный бинокль к носу и разглядываю зрителей в партере.

Нужно найти того, на кого я смогу отвлечься.

Спектакль приводит меня в такой восторг, что два часа пролетают как одно мгновение, а я не замечаю, что практически перегибаюсь через мягкий парапет.

В итоге мои благие намерения пошли прахом: во время спектакля я не могу удержаться и обсуждаю самые интересные сцены с Эшфордом. Невозможно отрицать: словесные перепалки и ссоры между главными героями – практически копия наших с ним споров.

В машине, по дороге назад, я не могу не заметить, что он без какой-либо определенной причины выбрал самый длинный путь в Денби.

– Если ты хочешь и дальше так ехать, то в Денби мы приедем через Йоркшир, – подкалываю его я, пытаясь понять, что у него на уме.

– Я не хочу спать, – кратко отвечает он. – Вождение помогает.

– У меня идея. – Может, я смогу воспользоваться этой возможностью и найти лекарство от внезапно свалившейся влюбленности. Говорят, клин клином…

– Ты никогда этого больше от меня не услышишь, так что не упусти момент: выкладывай, я весь внимание.

– Поехали в клуб, – предлагаю я.

– Мой клуб только для джентльменов, тебя туда не пустят.

– Я не имела в виду твое святилище мужского шовинизма. А просто клуб, бар – где можно выпить и потанцевать, как два нормальных тридцатилетних человека. Ну, точнее, тридцатилетний у нас ты, мне всего двадцать шесть.

– Как будто это такая глубокая пропасть.

– Будь мне двенадцать лет, а тебе – восемнадцать, была бы пропасть, – возражаю я.

– Если бы тебе было двенадцать, а мне восемнадцать, это было бы противозаконно, – замечает в ответ он.

– Я непрестанно продолжу указывать на эту разницу в возрасте.

– «Непрестанно»? – недоверчиво переспрашивает Эшфорд. – Надо будет сказать Лансу это все прекратить. Было веселее, когда я мог демонстрировать свое культурное превосходство, высмеивая твою ограниченность.

– Мою ограниченность? Культурное превосходство? Эшфорд Паркер, знай, что я не только достигла уровня твоего так называемого превосходства, но есть еще и большая вероятность, что я тебя обогнала.

– Хочешь бросить мне вызов? Проиграешь.

– Кстати о вызовах… мы всегда играли на твоем поле. И ты должен сыграть на моем, если не боишься проиграть.

– Например?

– Я должна была присутствовать на чаепитиях, приемах в саду, обедах, завтраках, пантомимах, аукционах, турнирах по поло… Ты всегда играл дома. Значит, пора тебе сыграть со мной на моей территории.

– Я джентльмен и должен признать, что ты права. Вперед, выбирай поле.

– Мы в Лондоне и едем в клуб! Ты и получаса не продержишься.

– Ты меня недооцениваешь. Думаешь, герцог не знаком с ночной жизнью столицы?

– Считаю это маловероятным, – не соглашаюсь я.

– Отлично, сможешь лично убедиться. Что за вызов?

– Кто больше партнеров подцепит.

Эшфорд разражается хохотом:

– Что, прости?

– Я серьезно. Заходим в клуб, флиртуем с кем-то, а в конце посмотрим, у кого больше набралось.

Эшфорд кивает:

– Я в деле.

– Фотографии поцелуя приносят двойные очки, – добавляю я. Впрочем, если я найду кого-то, кто поможет мне избавиться от дурных мыслей, захвативших голову, поцелуй с незнакомцем – это минимум.

– Я не могу идти в клуб и целовать там случайных женщин. Я герцог Берлингем! Все газеты напечатают фото со мной. Да и с тобой тоже, герцогиня, – возражает он.

– Раз не хочешь, значит, боишься проиграть.

Он вздыхает, сдаваясь. Каждый мужчина после этой фразы уступает.

– Ну же! После стольких месяцев этикета и правил хорошего тона мы заслужили немного спонтанности, и кто знает, может, кто-то привезет свой трофей домой для поддержания здорового образа жизни.

– Ты хочешь договориться об измене? – все более недоверчиво уточняет он.

– У нас же открытый брак, нет? – спрашиваю я, скорее чтобы напомнить себе, а не ему.

– Именно, – подтверждает он.

– Так ты согласен?

– Выбирай клуб. Сразу едем, – кратко велит он.

Когда мы приезжаем в Шордитч в Ист-Энде, Эшфорд уверенно паркуется одним плавным движением. Я все думаю, что, будь я машиной, мне бы хотелось, чтобы меня водил он: все его движения уверенные и точные, без намека на колебания. Он не дергает передачи, поворачивает, едва касаясь руля, плавно разгоняется и мягко тормозит. И каждое действие совершает с минимальным усилием и напряжением, будто у него есть естественный датчик парковки, даже в самых сложных случаях.

Я пытаюсь отвлечься от странных мыслей о стиле вождения Эшфорда. О чем я, черт побери, вообще думаю!

– Мы не можем идти в таком виде, – замечаю я, оглядывая наши наряды.

– В каком таком? Мы просто образец элегантности!

– Для театра, возможно… но для клуба это просто безвкусно!

– Я точно не собираюсь ехать в Денби и переодеваться, – уже теряя терпение, шипит он.

– Конечно, нет… Посмотрим. – Я пару мгновений размышляю. – Придумала!

Снимаю платье, оставшись в дорогой комбинации из алого шелка и кружев от Стеллы Маккартни. Отсоединяю верхнюю часть платья и драпирую, как платок.

– Теперь твоя очередь, – говорю я, разглядывая его и думая, что же смогу изменить в образе Эшфорда. – Снимай пиджак, – приказываю я.

– Я и не сомневался, – замечает он.

– И бабочку.

Задумчиво барабаню пальцами по подлокотнику. Чего-то не хватает, но не знаю чего.

– М-м-м, посмотрим, жилет – хорошо, но… Вот! – говорю я, закатывая Эшфорду рукава рубашки до середины предплечья, и растрепываю ему волосы, чтобы придать небрежный вид в духе «я слишком хорош, чтобы пользоваться расческой, хоть и потратил на это полчаса».

– Ну вот. Теперь ты действительно выглядишь сек… – Я останавливаюсь за секунду до того, как закончить слово, за которое сама себя буду ругать. Я чуть не сказала, что Эшфорд сексуален? Боже, мне точно надо кого-то найти.

– Выгляжу как? – напоминает он.

– Э-э… модно.

– Модно, – не совсем убежденно повторяет он.

– Так что? Мы идем? – отрезаю я, выходя из машины.

До самого входа в клуб я сжимаю и разжимаю ладонь, пытаясь избавиться от ощущения контакта с его волосами и от колющих руку мурашек.

60

Эшфорд

Иду за Джеммой, которая с уверенным видом входит в переполненный клуб.

– Да начнется охота. – Она протягивает мне руку в знак начала пари.

Я пожимаю ее в ответ, хотя и должен признать, что меня разрывают противоречивые чувства: страстное желание победить и в то же время контролировать Джемму. Да, скрывать бессмысленно: если женщина хочет, кого-нибудь она в подобном месте да найдет. Это как рыбачить при помощи динамита: к какому мужчине ни подойди, он будет только рад и телефон ей дать, и поцеловать, и домой отвезти и так далее. Она уже заранее выиграла. А я не уверен, что согласен на такое.

Джемма отошла куда-то, исчезнув из моего поля зрения, так что я направляюсь к барной стойке. Мне нужно выпить. Прислоняюсь к барному стулу, изучая свои потенциальные победы.

Эта слишком низкая.

У другой огромный нос.

У той челюсть слишком квадратная.

У четвертой слишком большая задница.

– Кого-то ищешь? – раздается чей-то голос слева.

Оборачиваюсь: рядом села девушка. Симпатичная. Для начала подойдет.

– Я приехал не один, но это уже не важно. Потом найдемся.

Она смотрит на меня и улыбается:

– И я приехала с подругами, но они стоят в очереди в туалет. Я уже ждать устала!

– Могу представить. – Что за мучение пытаться завязать разговор в баре!

– Я Элли, – говорит она, протягивая мне руку. – Приятно познакомиться.

– Эшфорд.

– Ты сюда часто приходишь?

Мой взгляд блуждает по танцполу в поисках наряда из красного шелка, с кружевами, ласково обхватывающими бедра.

– Эшфорд, ты меня слышал? – повторяет она.

– Мм, а, да. Что ты говорила?

– Я спросила, часто ли ты сюда приходишь.

– Нет, совсем нет, – рассеянно отвечаю я.

Вот оно! Красное платье, чья обладательница направляется к туалету.

– Извини. – Я встаю и иду к Джемме.

Мне казалось, что волосы Джеммы сегодня завиты в локоны, но, может, они распрямились.

– Джемма! – зову ее я, но это не она. Ну, очевидно, сложно найти кого-то более непохожего.

– Я не Джемма, но, если хочешь, могу ей стать, – вызывающе отвечает девушка.

– Извините, я принял вас за другую.

– Ничего страшного. Я Эшли.

– Эшфорд, – отвечаю я, разглядывая очередь к туалетам. Никакого красного платья.

– Как мило! У нас похожи имена! Эшли и Эшфорд.

– Да, что ж, – перебиваю ее я, пока она не начала перечислять имена наших детей. – Мне надо… идти по делам. Увидимся. – И я возвращаюсь обратно в зал.

Не знаю почему, но найти Джемму становится необходимым. Мне надо проверить, нашла ли она уже кого или нет.

Направляюсь к танцполу, лавируя между столами, и сталкиваюсь с девушкой, которая только поднялась с диванчика.

– О, прости, – говорит она, откидывая волосы за спину не очень-то естественным жестом.

– Это я виноват, – извиняюсь я.

– Ты за нашим столиком? – спрашивает она.

– Что?

– Ну ты же пришел на день рождения Фэй?

– Нет, признаться, нет. – Кто еще эта Фэй?

– О, а мне казалось, что я тебя уже видела, должно быть, ошиблась.

– Возможно, спутала с кем-то другим. – За столиками тоже никого в красном нет.

– Кстати, я Тамара. Приятно познакомиться, – протягивает руку она.

– Эшфорд.

– Так ты останешься?

Вон она! Вон Джемма. Не могу поверить, она забирается на возвышение перед диджейским пультом, смешавшись с толпой таких же распущенных девчонок.

Ну и эксгибиционистка!

Тамара хлопает меня по плечу:

– Так ты остаешься?

Смотрю на Джемму со смесью злобы и желания отомстить.

– Почему бы и нет? – говорю я, глядя прямо на диджейский пульт.

61

Джемма

Отсюда, сверху, мне видно гораздо лучше. Как только мы вошли, я направилась прямо на танцпол. Эшфорд за мной не пошел, и я потеряла его из виду. Потом вижу его у бара, но только собираюсь подойти, как он поднимается и уходит. Далеко не сразу мне удается разглядеть его в очереди у туалетов. Потом он снова ныряет в толпу, и больше я его не вижу.

Неплохо для герцога Берлингема, я так раскованно себя в клубе не веду!

Поднимаюсь на возвышение прямо у пульта диджея, так я точно смогу его выследить. Кто знает, с кем он… Вон он! Я его видела! Сидит на одном из бархатных диванчиков с какой-то полураздетой блондинкой!

И еще одной! Ну просто наглец!

Да, потому что сначала в баре он был с изящной брюнеткой, которая ему в рот смотрела!

Потом у туалетов он застрял в уголке с какой-то девчонкой с действительно слишком вульгарным вырезом, такая понравиться ему не могла!

Вот уж, называется, ушел в отрыв! И это он-то, который даже участвовать ни в чем таком не хотел! Что так? Считает, что только у него есть сексуальное обаяние, которое притягивает противоположный пол как магнит? Да кем он себя возомнил? Казановой?

Меня вдруг неожиданно накрывает желание начать дергаться вверх-вниз, как профессиональная танцовщица ночных клубов. Я распускаю прическу, и локоны спадают на спину волной, точно флаг.

62

Эшфорд

Вы только на нее посмотрите! Нет, правда, посмотрите! Стоит там на помосте и дергается, как танцовщица кабаре «Крэйзи Хорс» [61]!

Знаю, это сравнение с кабаре по духу ближе Харрингу, но это чтобы передать впечатление.

Даже волосы распустила, и теперь они при каждом движении задевают ее обнаженные плечи. Не говоря уже о кружевном подоле комбинации, который поднимается и опускается по бедрам и нервирует.

Тамара рядом продолжает подливать себе выпивку и болтает о чем-то, но я и слова разобрать не могу.

Она меня увидела. Знаю, что Джемма меня увидела. На долю секунды наши взгляды пересеклись, хотя она и делает вид, что этого не было.

63

Джемма

Эта пошлая блондинка рядом с Эшфордом к нему просто прилипла! А потом на меня жалуется, что я много болтаю! Да с тех пор как я их увидела, у нее рот не закрывается! Наверное, уже всю историю своей жизни ему рассказала. А он сидит там и слушает!

Не хочу верить, что он считает ее интересной!

64

Эшфорд

А Джемма никак не успокоится. На танцполе, прямо перед тем местом, где стоит она, собралась целая группа одержимых, которые, готов поставить Денби-холл, пытаются заглянуть ей под платье.

Беспроигрышный спор. Я знаю, о чем думают мужчины.

И, судя по ее улыбке, она явно довольна. И знает, что я за ней наблюдаю. Она уже несколько раз посмотрела в мою сторону и каждый раз принималась двигаться еще более провокационно.

По крайней мере, я так думаю. Мне так кажется.

65

Джемма

Вот мерзавец! Чем дольше я тут танцую, тем дольше он задерживается на этом проклятом диване с этой полинявшей блондинкой, которая смотрит на него с обожанием.

А чего хотят все эти парни внизу?

66

Эшфорд

Что там лопочет эта… как ее там… Таня?

Эй! Какой-то парень поднялся на возвышение прямо рядом с Джеммой и кладет руки ей на талию!

67

Джемма

Не то чтобы мне особенно нравится парень, который забрался на диджейский подиум.

И руки слишком распускает.

И ну весь такой… слишком! Мускулистый до почти неестественного состояния, загорелый, волосы напомажены, одежда слишком обтягивающая для мужчины. Просто вульгарно, тут и тени сомнений нет. Но зато Эшфорду хорошо меня видно отсюда! Вот и пусть смотрит!

Пока он флиртовал с этой незаметной блондинкой…

Получай! Полюбуйся!

68

Эшфорд

К дьяволу Тамару и к дьяволу спор! Джемма не поедет домой с этим типом!

69

Джемма

Кручусь вокруг своей оси, пытаясь стряхнуть руки незнакомца, чьи прикосновения особого удовольствия не доставляют, но, когда поворачиваюсь, с изумлением вижу Эшфорда, который поднялся на подиум и встал прямо между мной и тем парнем.

– Не хочу устраивать скандал, но руки прочь от моей жены! – слышу я его голос.

– Твоей жены? – недоверчиво переспрашивает тип.

Эшфорд вместо ответа поднимает мою левую руку, показывая ему обручальное кольцо:

– Это видишь?

– Успокойся. И лучше не оставляй свою жену одну, – возмущается тип, спускаясь на танцпол.

– Можешь не сомневаться, – отвечает Эшфорд.

– «Руки прочь от моей жены». Как по-собственнически звучит, – замечаю я.

– Мне не нравится, когда кто-то другой трогает то, что принадлежит мне.

– Я тебе не принадлежу, и вообще идея вечера была в другом, – возражаю я, но не слишком уверенно.

– Идея изменилась. – Голос у него серьезный.

– Ты не будешь скучать по той блондинке на диване? – Какая-то часть меня хочет выяснить все о том, что мне показалось настоящим флиртом, от которого у меня кровь кипела в венах еще минуту назад.

Эшфорд притягивает меня к себе, будто и не слышал последнего вопроса.

– Потанцуй со мной.

– Что? – Еще искреннее удивиться я бы не смогла.

– Потанцуй со мной. – Эшфорд снимает меня с подиума, обхватив за талию.

Его рука сжимает мою, и он ведет меня к центру танцпола.

– Там, наверху, я чувствовал себя как на витрине, – замечает он.

Не знаю, что и ответить. Здесь, среди толпы, мы стоим так близко, почти прижимаемся друг к другу, как никогда раньше.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? Чтобы ты повторила то движение, которое я только что видел.

Пустота, в голове ничего нет. Я с трудом могу отвести взгляд от его глаз, только чтобы проследить за движением губ.

– О чем ты говоришь?

– Об этом. – Он сжимает мою талию, притягивает к себе, слегка подталкивая, и мой таз начинает двигаться вместе с ним, мягко и медленно.

Во рту у меня пересыхает.

– Эшфорд, ты сколько джинов с тоником выпил?

Он смотрит на меня, и выражение его глаз абсолютно серьезно:

– Ни одного. Никогда не был трезвее. А ты?

Отрицательно мотаю головой. Я ему верю. Алкоголем не пахнет. От него пахнет только одеколоном «Аква ди Парма» и чуть-чуть потом. Никакого джина. Только Эшфорд.

Он прижимает меня к себе и, водя руками вверх и вниз по моей талии, направляет мои движения медленными тягучими жестами, с жаром, который я в нем никогда прежде не видела.

Не могу не слышать откровенные слова играющей в клубе песни, которая будто говорит обо мне, и если Эшфорд тоже вслушивается в слова, могу сказать, что мы в шаге от пропасти и вот-вот полетим вниз в свободном падении. И вот снова!

Мне хочется, чтобы Эшфорд остановился и в то же время чтобы не останавливался.

Его поведение лишило меня способностей связно формулировать мысли, но не могу удержаться от вопроса:

– Что ты делаешь? Ты же можешь заполучить любую женщину, какую захочешь…

– Она прямо передо мной. – И с этими словами он опускает голову к моему плечу и глубоко вдыхает. А потом, к моему удивлению, проводит языком от ключицы до уха, нежно лаская.

– Ты сегодня слишком кроткая, Джемма, – бормочет он.

Я просто ошеломлена. По-другому мое состояние и не опишешь.

Эшфорд не просто флиртовал со мной. Его намеки очевидны. И я ужасно этому рада.

Но он всерьез – или просто дразнит меня?

Есть только один способ это выяснить: сделать шаг навстречу и рискнуть.

Я провожу руками по его груди, по плечам, глажу шею и затылок, и пальцы запутываются в волосах. Прижимаюсь к нему, и мое лицо теперь всего лишь на расстоянии дыхания от его.

Ну же, герцог. Пан или пропал. Бери или уходи.

И он берет. Берет все, что я ему предлагаю.

Он целует меня так, будто хочет забрать мою душу, а я отвечаю, точно хочу вернуть ее назад.

Время тянется, музыка продолжается, а мы с ним двигаемся, откровенно вжимаясь друг в друга. Только одежда заставляет нас балансировать на неустойчивой грани между приличием и скандалом.

Он мучает меня, зная, что мы находимся в общественном месте.

Его руки поднимаются от моих бедер выше, замирая под самым подолом комбинации, касаясь кружев подвязок. Он знает, что я бы просила его не останавливаться.

– Ну здравствуй, жена, – шепчет он между поцелуями.

Я краснею, будто вся кровь сейчас прилила к лицу. Никогда не думала, что эти слова могут звучать настолько эротично.

– Ты понимаешь, что мы начали? – шепчет он дальше.

– Давай уйдем, – задыхаясь, прошу я.

– Не могу не согласиться. – Он крепко берет меня за руку и идет вперед, к выходу, рассекая людское море.

Мы врываемся в Денби, охваченные неудержимой страстью, и едва можем подняться по лестнице, не отрываясь друг от друга: Эшфорд подхватывает меня на руки.

– Эшфорд! – протестую я, когда он прижимается губами к вырезу моей комбинации. – Твоя мать здесь! Дельфина в Денби!

– Дельфина напилась валиума до беспамятства, – отвечает он, продолжая меня целовать. – И в доме сто пятьдесят комнат. Нас никто в жизни не услышит.

Без дальнейших колебаний я позволяю ему поднять мою комбинацию до талии, а сама вытаскиваю рубашку из его брюк.

Когда мы подходим к дверям наших смежных апартаментов, Эшфорд с лукавой улыбкой спрашивает:

– К тебе или ко мне?

70

Эшфорд

Она лежит на левом боку, и я обнимаю ее со спины. Зарываюсь лицом в ее волосы, целую в затылок.

У ее кожи совершенно особенный аромат, я узнаю его где угодно: нежный, сладкий, теплый и обволакивающий. С жадностью вдыхаю и снова целую ее в шею. Если я начинаю думать о только что прошедшей ночи, все кажется мне нереальным. А ведь все было на самом деле. Когда мы вчера вечером вернулись, это уже были другие мы.

И сейчас наступило даже не одно из тех «похмельных утр», когда просыпаешься с шерстяным пледом вместо языка и привкусом водки во рту, потом оглядываешься и видишь, что одежды на тебе нет, как и на незнакомке, которая обнимает тебя за шею, и думаешь: «О черт!»

Нет, вчера мы были трезвые и на всякий случай еще и несколько раз повторили это вслух. В объятия друг друга мы бросились, осознавая, что делаем.

И это было невероятно. Мы глаз не смыкали до рассвета. Джемма не собиралась давать мне спать, да и я ей тоже. Мы будто выплеснули из себя все хранимые внутри эмоции: на лестнице, на полу, в кровати.

Даже после всего нескольких часов сна, которые для меня прошли в некоем подобии транса, я ощущаю не до конца утоленное желание и готов разжечь его и в ней.

Джемма переворачивается на спину, мы оказываемся лицом к лицу, и я касаюсь ее губ.

– Доброе утро, – хриплым шепотом говорит она.

– Здравствуй, жена, – повторяю я эти два волшебных слова, которые прошлым вечером и вызвали этот взрыв.

Мы оба молчим, даря друг другу не такие уж и невинные ласки для первого утра вместе, и в каждой клеточке моего тела от прикосновений Джеммы вспыхивают воспоминания этой ночи. Снова и снова.

– Я бы осталась здесь на весь день и на следующую ночь, – блаженно вздыхает она.

– Мы можем. Тебе достаточно только попросить. Герцогиня Берлингем все же не пустой звук. Ты можешь оставаться в постели сколько захочешь.

– Я бы хотела провести в постели весь день. С герцогом Берлингемом, – шепчет она, прижимаясь ко мне всем телом сверху, чтобы между нашими телами не осталось ни малейшей дистанции, и я обнимаю ее в ответ.

– Джемма, могу ли я предложить тебе вкуснейший завтрак в постель? – спрашиваю ее я, кивая на тележку, которую слуги оставили у дверей.

– Не знаю, – морщится она. – Я не фанат завтраков в постель.

Я изумленно смотрю на нее:

– Что? Ты первый человек, который не любит завтракать в постели!

– У меня ассоциации с больными. В больнице тебе дают поднос прямо в кровать.

Я крепко обхватываю ее за бедра и переворачиваю на спину на матрас, придавливая собственным весом.

– Сейчас я принесу тебе завтрак в постель, и посмотрим, смогу ли я изменить твои ассоциации с больницей.

Она с весельем и любопытством наблюдает, как я везу к кровати тележку, нагруженную всякими вкусностями.

– Почему мне кажется, что ты что-то задумал?

– Так и есть, – отвечаю я далеко не невинным тоном.

Кладу серебряный поднос на белоснежные простыни из египетского хлопка и оставляю ниточку меда между ее грудями, а потом мучительно медленно слизываю ее.

А потом аккуратно слизываю джем с ее шеи.

И съедаю кусочки круассана с ее живота, прихватывая кожу губами.

71

Джемма

Если бы кто-то месяц назад сказал мне об этом, я бы поставила все свое состояние на то, что это просто не может случиться. И проиграла бы.

Я и Эшфорд.

Мы ненормальные. Нормальными мы никогда и не были, количество наших недостатков сильно перевешивает количество достоинств. Но достоинства…

Мы самозабвенно отдались чувству и вышли из-под контроля.

Вернее, контроль есть – во всяком случае, на людях.

Все настолько привыкли видеть нас такими сдержанными, отстраненными и полными достоинства, что теперь было бы странно сюсюкать и давать друг другу нежные прозвища, публично демонстрируя свою привязанность, так что мы продолжаем вести себя как прежние бесстрастные Паркеры, пара влюбленная, но очень сдержанная.

Но от этого напряжение и притяжение между нами лишь усиливается, настолько, что стоит только двери закрыться за нами, как мы бросаемся в объятия друг друга, жадно целуясь.

Мы балансируем на грани между подростковой страстью и нимфоманией.

По крайней мере, вечером, в уединении его комнаты, нас ждет целая ночь на воплощение фантазий.

Если бы его кровать могла говорить… и гостиная. И его кабинет. И оружейная. И подвалы. У меня платье до сих пор в пятнах бургундского… Какая разница! Все равно Эшфорд сорвал его с меня полчаса назад, и теперь оно валяется где-то на полу. На своей коже я хочу чувствовать только простыни его кровати. И его, конечно.

Перекатываюсь на бок, и мое лицо оказывается на расстоянии дыхания от его. Каждый раз я удивляюсь, насколько невероятные у него зеленые глава. Он красив. Не знаю, была ли я слепа раньше или ослепла сейчас. Определенно, раньше меня ослепляли предубеждения и ненависть, но все время целая толпа девушек хотела отобрать его, начиная с «шесть-шесть-шесть» и этой Порции. Порция. Я ее обезвредила, частично, но не совсем, и не знаю, мудро ли поступаю, забыв про нее.

– Ты счастлива? – спрашивает он, убирая мне прядку волос за ухо.

– Очень.

– Тогда о чем ты хочешь меня спросить?

– Я?

– Да, я вижу по твоему выражению лица. Ты что-то хочешь спросить.

Киваю и набираюсь смелости:

– Думаю, пришло время поговорить о Порции.

– Порции? – удивленно переспрашивает он.

– Дерек, твоя мать, Харринг – все они хотя бы раз упоминали ее, кроме тебя, а учитывая, что касается это именно тебя, я бы хотела, чтобы ты воссоздал полную картину.

– Нет никакой картины, – неопределенно отвечает он.

– Все были готовы спорить, что вы поженитесь. Очевидно же, что что-то было… – Чтобы показать, что я вовсе не собираюсь выходить на тропу войны, трусь щекой о его шею, вдыхая его запах, смешанный с запахом секса, которым мы только что занимались.

– Хорошо, но обязательно всегда помни, что все, что я тебе скажу, – это прошлое.

– Учту.

– Порция – одна из постоянных гостей на всех приемах и мероприятиях, мы знаем друг друга много лет – подчеркиваю, именно знаем – мы не друзья или кто-либо еще. Обычные приветливые отношения, которые устанавливаются между людьми, которые вращаются в одном кругу. Потом, с тех пор как она, как и ее подруги, вошла в так называемый свадебный возраст, она крутилась вокруг меня все чаще. Преподносила себя на блюдечке с голубой каемочкой, если можно так сказать. Мы с Харрингом никогда особенно не стремились вот так взять и впопыхах жениться, а я всегда предпочитал не встречаться с теми, с кем так часто вижусь, как раз чтобы не было сплетен. – Эшфорд замолкает, проверить, внимательно ли я его слушаю. – Но есть также и «но»: Порция – красивая девушка, а я, несмотря на весь свой самоконтроль, не святой. Один лишний бокал вина, больше настойчивости с ее стороны – и я сдался. Продолжалось это какое-то время, и, возможно, ситуация вышла из-под моего контроля, хотя я был уверен, что смогу справиться. Я пользовался ее доступностью исключительно ради собственного развлечения, также потому, что и ее это устраивало, по крайней мере, она так говорила! Однако на всех мероприятиях мы всегда оказывались рядом, и по той или иной причине я становился ее кавалером. Прибавь сюда мою мать, которая поощряла наш союз, и поймешь, что Порция, судя по всему, вбила себе в голову, что идет правильным путем и сможет затащить меня к алтарю. Возможно, ей это вбили в голову и многие другие. Я никогда не давал ей понять, что такая возможность существует, но, думаю, у нее была своя стратегия: сделать так, чтобы все нас считали парой, хотя мы ей никогда не были. Она думала, что, если все вокруг начнут мне говорить: «Как хорошо вы с Порцией смотритесь вместе», «Из Порции получится прекрасная жена», «Когда ваша с Порцией свадьба?» – возможно, я в итоге и сам бы в это поверил. Но надежды быстро рухнули, когда она узнала, что я женился на другой.

На самом деле я не знаю, нравится ли мне то, что он рассказал, или нет. Наверное, я была к этому не готова, но то, что у них с Порцией действительно были отношения, меня беспокоит.

– И что это за недовольное личико? – спрашивает Эшфорд, пальцами поддевая мой подбородок.

– Представлять Порцию в твоей кровати не очень весело, – признаю я.

– Если тебе будет легче, мы никогда не были настолько близки, чтобы спать в одной постели.

У меня в голове проносятся картинки гардероба, чуланов, конюшен, коридоров и их двоих, прижавшихся к стене, и так далее.

– Нет, легче не стало.

– А то, что я сейчас здесь, с тобой, и не хочу быть в каком-либо другом месте, что-нибудь значит?

– Возможно, – уклончиво отвечаю я.

– Что-то еще? – спрашивает он, притягивая меня к себе и усаживая сверху.

– И ты не скучаешь по Порции?

Эшфорд прижимает меня к себе так, что я чувствую его возбуждение.

– А на что это похоже?

Я склоняюсь над ним так, что моя грудь оказывается напротив его лица:

– Похоже, что тебе нравится то, на что ты смотришь.

– Позволь это доказать, – хрипло бормочет он.

72

Эшфорд

– Ты какой-то другой, – замечает Харринг во время фехтования.

– Может, потому, что я слегка потерял голову.

– Давно пора! Добро пожаловать в клуб!

– Чувствую себя странно, но в хорошем смысле.

– Поначалу от «колес» такой эффект, да.

– Ты идиот, – обрываю я.

– Скажи мне что-то, чего я не знаю, – возражает он.

– Кроме того, что я будто превратился в пятнадцатилетнего подростка, все остальное более-менее в порядке.

– Ты говоришь с тем, кто все еще живет в пубертатном периоде, так что выкладывай все как на духу.

– Я бы хотел все время проводить в постели с Джеммой, а когда я не там, думаю о том моменте, когда это произойдет. В общем, все мои мысли приняли одно направление.

– Ты женился на огненной девушке, которая заслуживает аплодисментов стоя! Я бы удивился, если бы тебе не хотелось каждую секунду ее коснуться.

– Вначале все было по-другому, – пытаюсь оправдаться я.

– Вначале ты был точно гипсовая копия статуи из Национальной галереи, а ей все время было неуютно, судя по ее вечному выражению лица «Господи, что я здесь делаю». Ничего удивительного.

– Все изменилось.

– Да, она уже будто бы привыкла, стала увереннее в себе. А ты наконец начал прислушиваться к своей нижней половине, – замечает Харринг, указывая рапирой мне ниже пояса. – Не стану скрывать, я уже боялся, что ты хочешь уйти в монахи, хотя и отрывался по полной с Порцией…

При звуках этого имени я отшвыриваю рапиру в другой конец зала.

– Опять Порция, – бормочу я себе под нос.

– А теперь-то с тобой что такое?

– Вы всю душу мне вымотали своей Порцией. Порция тут, Порция там. Спал ли я с Порцией? Да. Хотел на ней жениться? Определенно нет. Были мы официальной парой? Мне даже в голову не приходило! Сколько мне еще придется оправдываться за несколько случайных встреч?

– Паркер, успокойся, никто не просит тебя оправдываться. Тем более я. Это просто был пример. Какая муха тебя укусила?

Сажусь на одну из скамеек у края фехтовальной дорожки и снимаю защитный шлем.

– Вчера Джемма спрашивала меня про Порцию. Мы эту тему никогда не обсуждали, но вчера она захотела узнать, что там произошло, и мне было очень неловко рассказывать ей. Она была со мной, рядом, обнаженная и прекрасная, и все, чего я хотел, – это снова заняться с ней любовью, но я не знал, если все это ей расскажу, будет ли она еще меня хотеть.

– Ты мужчина, это нормально, что у тебя были другие романы до нее.

– Ты не понимаешь. Я не хочу, чтобы она считала меня негодяем, тем, кто затаскивает женщин в постель ради развлечения, а потом бросает.

– В общем, кем-то вроде меня, – вторит Хар-ринг.

– Именно.

Харринг хлопает меня по плечу:

– Я тоже тебя уважаю, братишка!

– В общем, так. И если бы вы все были столь любезны и забыли про эту историю с Порцией, я был бы вам благодарен.

– Забыли.

– Ты понимаешь? Я сижу тут с тобой и должен бы думать только о нашей ожесточенной дуэли, а вместо этого все мои мысли только о том, где Джемма, что она делает, что на ней надето и сколько времени мне потребуется, чтобы это с нее снять.

– Это нормально, значит, тут все работает, – говорит Харринг, сжимая вставку в брюках.

– Но я мог бы целый день просто сидеть и смотреть на нее, и все! Я ее даже к Локсли ревную, потому что сейчас она с ней!

– Кстати о Локсли, – подпрыгивает Харринг. – Ну у нее и характер! Мне уже интересно, какова она в постели. На мой взгляд, должна быть очень даже ничего…

– Локсли – асексуалка, и потом, она с этим ботаником из «Пало Альто».

– Да, но никогда не говори «никогда»…

– Ты сейчас открыто признаешься, что хочешь соблазнить Локсли? – недоуменно переспрашиваю я.

– Кто? Я? Да ты что! – выпучивает глаза Харринг. – Нет, я просто говорил, так, гипотетически.

73

Джемма

Вот и еще одно спокойное утро в Денби. Я с трудом отпускаю Эшфорда в душ, но при этом не отказываю себе в удовольствии полюбоваться его обнаженным мускулистым телом, пока он идет в ванную.

Потягиваюсь, снова ныряя в пуховые подушки.

Сколько я уже не сплю в своей комнате? Не могу сказать точно. Две недели? Три? Месяц?

Не знаю, но я решила больше не считать дни, отчасти потому, что все это случилось так неожиданно и так сумбурно, отчасти чтобы не сглазить. В прошлом я всегда вела счет часов, дней, недель, и никогда мне это удачи не приносило; всегда оказывалось, что из нас двоих по-настоящему влюблялась только я, поэтому в этот раз я наслаждаюсь каждым днем, точно он первый.

– Ты могла бы составить мне компанию, – зовет меня Эшфорд из-под струй душа.

Я присоединяюсь к нему в ванной комнате и сажусь в большое плетеное кресло со спинкой в форме павлиньего хвоста.

– И что ты там делаешь? – спрашивает он.

– Вид отсюда отличный, – признаюсь я с улыбкой. – Если бы ты еще и покружился, было бы идеально.

Эшфорд слушается – кажется, ему весело.

– Я в твоей власти.

– И тебя это не тяготит?

– Скажу тебе так, я всегда думал, что у женщин, которые выходят замуж за мужчин гораздо богаче себя только ради повышения своего финансового статуса, нет чувства собственного достоинства.

– А ты что же?

– А я… Я женился на женщине гораздо богаче себя, и то, что я в ее власти… – Он выходит из душа, подходит ко мне и, раздвинув мои скрещенные ноги, целует внутреннюю сторону бедра: – …самое возбуждающее чувство в моей жизни. И знаешь, что еще я думаю? – шепчет он, щекоча дыханием кожу. – Что тебе больше всего идет моя фамилия, и ничья больше, леди Паркер.

Я наклоняюсь к нему, и тут звонит его телефон и все не умолкает. После безуспешной попытки не обращать на него внимания, Эшфорд решает ответить.

Он исчезает в спальне и после краткого разговора возвращается ко мне:

– Это Дерек звонил, – сообщает он. – Спрашивал, можем ли мы сегодня к нему приехать.

Я все кручу в голове его слова, но, признаться, не представляю, по какой причине он мог нас вызвать; надеюсь только, что это не из-за какой-нибудь проблемы с моим наследством.

– Когда звонит адвокат, обычно хороших новостей не жди, – замечает Эшфорд.

Мы заходим в лифт. Дерек ничего не знает о последних изменениях, потому что, как и дома, мы не хотим на каждом углу кричать о своих отношениях.

Господи! Я что, назвала это отношениями? Так странно… но в действительности что же еще это может быть, если он, пока мы едем в лифте, опирается на стену и, опустив подбородок мне на макушку, прижимает меня к себе все то время, что мы едем.

Но, учитывая, что мы хотим выглядеть отстраненными и независимыми, как и в самом начале этой затеи, когда лифт останавливается, Эшфорд целует меня в кончик носа и отпускает.

– Я все пыталась придумать, о чем же может пойти речь, но ничего в голову не приходит, – вздыхаю я.

– Адвокат сразу же вас примет, – объявляет секретарша, сопровождая нас в кабинет.

– Джемма, Эшфорд, присаживайтесь! – тепло встречает нас Дерек. – Джемма, а ты изменилась с нашей последней встречи. Позволь сказать, выглядишь ты великолепно. Наконец наследство бабушки Катрионы принесло тебе пользу.

– Спасибо. Я работала над собой.

– И ты очень постаралась. Да и ты, Эшфорд, в отличной форме! Решение проблем с банками, должно быть, вернуло тебе немало спокойных ночей.

– Да, но не так много. Мне не нравится валяться без дела. – С этими словами Эшфорд многозначительно косится на меня. – Впрочем, Дерек, должен признать, что твой звонок был крайне неожиданным.

– И все-таки произошло самое настоящее чудо, поэтому я не мог не позвонить.

– Чудо? Разве не ты сам говорил, что чудес в юридической сфере не бывает, а только стратегии? – скептически переспрашиваю я.

– Да, ты абсолютно права. Поправлюсь: произошло просто невероятное событие.

– Ну, тогда выкладывай, – подбадриваю его я.

– Да, итак, мы с вами расстались на том, что решили ваши проблемы с долгами, наследством и свадьбой.

– Мы все это знаем. – Я начинаю терять терпение.

– Разумеется, я не переставал искать и анализировать финансовые сделки Паркеров и еще несколько недель назад считал некоторые вложения твоего отца рискованными, если не сказать смехотворными…

– Например? – Эшфорд тоже устал от долгого вступления Дерека.

– Например, покровительство над странным малоизвестным русским художником в развалившейся школе в Чипвике. Этот художник, Горан Третьяк, умер всего дней пятнадцать назад то ли от передозировки, то ли от самоубийства – пока неясно, и стоимость его картин подскочила до небес. В Нью-Йорке, в аукционном доме «Кристис», одна картина ушла за цену в пять миллионов долларов. А герцог Генри Паркер, твой отец, как его покровитель и является владельцем большого количества его произведений, поэтому теперь ты, Эшфорд, как его наследник получаешь на них права. Большой аукционный дом в Лондоне уже выступил с инициативой провести аукцион его недавних работ.

Дерек делает паузу, чтобы Эшфорд переварил новую информацию.

– И что из этого?

– А из этого следует, что с продажи картин Третьяка ты сможешь вернуть Джемме ту сумму, которую она заплатила в счет погашения твоих долгов! Вы можете больше не играть в эту комедию с влюбленными новобрачными, вы разве не рады? Кроме того, доходы с твоей собственности значительно улучшились, раз теперь не надо выплачивать долги по счетам, и поэтому теперь можешь наслаждаться более чем достойным уровнем жизни. Похоже, этот фарс, который вам пришлось пережить, закончится раньше, чем предполагалось!

– То есть ты хочешь сказать, что мы можем досрочно подать на развод? – спрашиваю я, чтобы понять, правильно ли я поняла его слова.

Дерек поднимает руки, показывая, что сдается:

– Теперь, когда все в порядке, не вижу причин, почему бы нет. – На его лице появляется торжествующая улыбка: – Да, знаю, все разы, когда я вас вызывал к себе, я либо сообщал плохие новости, либо предлагал вам неприятные решения, но в этот раз обойдемся без неприятных новостей. Воспринимайте это как возможность начать с чистого листа!

Я не осмеливаюсь посмотреть на Эшфорда. Мне бы очень хотелось прочитать по его глазам, что он думает, но мне не хватает храбрости.

– Представив, как вы обрадуетесь хорошей новости, я постарался, чтобы процесс прошел как можно быстрее, и уже готовлю необходимые бумаги для развода. Чем быстрее вы вернетесь к своей прежней жизни, тем лучше, разве не так?

– Э-э… так, – крайне неуверенно замечаю я.

– Действительно… невероятно. – В голосе Эшфорда сильного энтузиазма тоже не слышно.

Правда в том, что нас будто окатили ледяной водой.

Мы настолько увлеклись своим «медовым месяцем», что совершенно забыли о том, что у этой свадьбы есть срок годности, и этот поворот с разводом проехался по мне как трамвай на полной скорости.

Я знаю, что должна от радости танцевать на стуле, но я этого не ощущаю.

Стоит мне начать думать о разводе с Эшфордом, как в моей голове раздается: нет, пожалуйста, нет.

Да, наша история началась не с влюбленности, мы поженились ради взаимной выгоды и принудительно жили в одном доме, но потом что-то изменилось. Мы сами изменились, и теперь я не представляю, как смогу отказаться от него. Я просто не хочу, и все.

– И, разумеется, в этот раз я сделаю все возможное, чтобы не привлекать всеобщего внимания.

Эшфорд невыразительно кивает:

– Разумеется.

Господи, то есть он согласен? Меня накрывает паникой, я не могу даже сглотнуть.

– Джемма, ты что-нибудь хочешь сказать? – спрашивает меня Дерек.

Мотаю головой. Во рту пересохло, и ничего сказать я не могу.

– Хорошо, в таком случае скажу Джейн заняться вашим делом. Вы просто не представляете, как я рад, что решил вашу проблему!

– Дерек, думаю, я скажу за нас обоих, что эта новость застала нас врасплох. Мы были к этому не готовы и, как ты можешь представить, рассчитывали на более длительный срок этой затеи и поэтому организовали свою жизнь в соответствии с этими данными. Теперь, возможно, нам понадобится время, чтобы выстроить жизнь в соответствии с новыми условиями.

Почему меня пугает каждое его слово?

– Я хочу сказать, Дерек, что ценю то, что ты уже принялся работать над решением нашей ситуации, но прости нас, если мы не готовы дать ответ вот так сразу.

Дерек выглядит растерянным, но старается это скрыть.

– Конечно, конечно! Джемме же нужно время, чтобы переехать в один из своих домов, и к тому же у вас есть определенные социальные обязательства… Разумеется! Однако в любом случае я был обязан вам сообщить эту новость. В любом случае не буду ничего предпринимать, пока не получу от вас официального подтверждения, поэтому буду ждать вашего решения, хотя и, полагаю, оно не заставит себя долго ждать.

Мы выходим из кабинета, и я едва дожидаюсь, пока за нами закроются двери лифта – к глазам уже подступают слезы. Поворачиваюсь к Эшфорду спиной: не хочу, чтобы он меня видел. Не хочу, чтобы понял, что я расстроена.

– Не знаю, что сказать, – произносит Эшфорд.

– Тогда ничего не говори, – отвечаю я, стараясь сдержать дрожь в голосе и казаться как можно более отстраненной.

Чуть только лифт, спустившись вниз, открывается, мы вырываемся, как две фурии. Я иду быстро, но Эшфорд не отстает.

– Получается, все закончилось, – говорю я.

– Похоже, что так.

– Мы же этого хотели, разве нет? – пытаюсь добавить в голос немного энтузиазма, хоть и выходит больше похоже на кухонный комбайн.

– С самого первого дня.

– И мы никогда не думали о других вариантах, – не совсем уверенно подтверждаю я.

– Определенно нет.

– Отлично.

– Отлично, – повторяет он.

Вот черт. Мы вернулись к тому, с чего начали.

74

Эшфорд

Да что с тобой такое! Сильно довольной ты не выглядишь! Тогда почему говоришь так, будто этот внезапный развод точно манна небесная?

Я уже ничего не понимаю.

Эта история с русским художником застала меня врасплох и, конечно, такую вероятность я не рассматривал.

Я всегда знал, что расплачиваться придется, но рассчитывал, что у меня есть еще немного времени и я успею укрепить то чувство, что зародилось между Джеммой и мной, и тогда мы бы приняли обдуманное решение, но теперь Дерек выложил эту карту, изменив ход игры.

И я не рад, вовсе нет, потому что теперь мне придется обдумать много других вопросов, и прежде всего то, что я не готов и не хочу отпускать Джемму.

Так, конечно, очевидно, я испытываю облегчение: долги с банками улажены по щелчку пальцев, можно снова чувствовать себя достойным членом общества.

Но как же Джемма?

Влюбляться в Джемму в планы не входило.

Влюбляться? Я правда так сказал?

Нет, я имел в виду, что она мне нравится, меня к ней влечет, я нахожу ее сексуальной, забавной и в целом способной справляться с ролью герцогини куда лучше, чем я ожидал, что делает ее более терпимой – вопреки, опять же, моим ожиданиям. И потом, едва ли я когда-либо встречал такую, как она.

Если бы нужно было описать ее, я бы произнес одно слово, точнее, два: Большой Взрыв. Хаос – прекрасный и совершенный. Разрушительное извержение, которое все ставит на свои места. Когда Джемма рядом, все налаживается.

Но сейчас она выглядит такой загадочной и далекой, что я бы отдал свой титул и все замки, только чтобы узнать, где она сейчас. Потому что она точно не рядом со мной на пассажирском сиденье. Разве что только телом.

Остаток дня мы проводим порознь: она вместе с мамой катается на лошадях, а я бесцельно брожу по замку, ища что-нибудь, на чем можно сосредоточиться, но безуспешно.

За ужином мы не разговариваем, и я замечаю, что она почти не ест. Плохой знак, ведь подали ее любимые куриные крылышки.

Когда каждый уходит в свою комнату – то, чего уже давно не случалось, – уровень нервозности поднимается до практически невыносимого уровня, такого, что руки чешутся что-нибудь побить.

Из-за двери доносится всхлип. Это Джемма, и она безуспешно пытается подавить рыдания.

Пусть поступает как хочет, пытается скормить мне эту ложь, что она более чем довольна скорым разводом, но это точно слезы, и, если я хоть что-то понимаю, она рада не больше меня.

Набираюсь смелости и решаю положить конец этим бесполезным пряткам. Распахиваю смежные двери между нашими комнатами и прижимаю Джемму к себе. Она лежит, свернувшись калачиком в постели, уткнувшись лицом в пирамиду подушек.

– Нам не нужно делать ничего, чего мы не хотим, – говорю ей я. – Я разводиться не хочу, но если и ты не хочешь, то должна сказать мне об этом прямо и четко.

В ответ рыдания становятся лишь громче.

– Джемма, Дерек всего лишь сообщил нам новости, но разводиться или нет – наше решение. Если мы не хотим, то и не должны. Джемма, я не хочу. А ты?

– Нет, – шепчет она сквозь слезы. – Не хочу. Не сейчас, когда я так счастлива.

– Тогда это все, что имеет значение.

75

Джемма

Мы не разведемся. Всю ночь мы провели за разговорами. Пусть мы не будем идеальной парой, основа наших отношений не такая прочная, как у остальных, и пусть у нас нет уверенности, что мы будем вместе всегда, но, с другой стороны, у кого она есть?

Однако сейчас мы здесь, мы настоящие и мы счастливы, поэтому нет смысла менять положение дел.

Не знаю, стоит мне чувствовать себя спокойнее или нет, но то, что мы все прояснили, позволяет мне смотреть на вещи по-взрослому.

Раньше я сознательно игнорировала тот факт, что этот брак ограничен во времени, но теперь знаю, что мы оба, несмотря на наши границы и возможности, будем пытаться работать над отношениями.

Хотя светский сезон подходит к концу, сегодня вечером нас ждут на еще одном мероприятии: световой инсталляции в Кью-гарденс.

Я позвонила Сесиль, спросить, какой наряд она выберет, и спросить совета, что надеть мне, но она казалась рассеянной и коротко ответила, что не придет. В последние несколько дней я виделась с ней довольно редко, но изменчивый характер – одна из ее отличительных черт, поэтому не задаю вопросов.

Несколько месяцев назад мысль о том, что я останусь одна в змеином логове, меня бы очень расстроила, но не сейчас.

В то время я старательно избегала Эшфорда, но на этот раз идея провести весь вечер, крепко вцепившись в его руку, мне очень нравится.

Сады Кью выглядят очень впечатляюще со всеми этими разноцветными растениями под стеклянными куполами! Я всю жизнь прожила в Лондоне, но, признаюсь, никогда там раньше не была. Круглыми глазами смотрю вокруг, пытаясь разглядеть каждую мелочь, каждый лепесток, каждый оттенок.

– Ты сегодня просто сияешь, – шепчет мне Эшфорд.

– Ты смотришь на меня другими глазами, – отвечаю я.

– Возможно, но ты действительно светишься.

– Как радиоактивные отходы?

– Не провоцируй меня на колкости, ты прекрасно знаешь, что я на это способен.

– Хочу проверить, не потерял ли ты хватку.

Эшфорд прижимается к моему уху губами.

– Чуть позже тебе продемонстрирую, – говорит он и прикусывает мочку уха зубами.

А я застываю на месте, увидев знакомый профиль. Я видела ее всего раз в жизни, но это лицо врезалось в память.

– Порция, – безжизненно произношу я. – Там Порция, внизу, – киваю головой в ту сторону.

Словно почувствовав мой взгляд, она поворачивается к нам. И, хотя Порция в другой стороне теплицы, в окружении экзотических кустов, встретившись со мной взглядом, она одаривает меня улыбкой, острой как лезвие.

– Ни к чему так нервничать, – шепчет мне Эшфорд.

– М-м-м, – неуверенно мычу я.

– Ее присутствие на подобных мероприятиях неизбежно, но тебе вовсе не обязательно находиться с ней рядом.

– Нам обязательно задерживаться сегодня? – спрашиваю я, изо всех сил пытаясь выдержать этот ледяной взгляд.

– Нет, Джемма. Вернемся в Денби, когда захочешь, – понимающе отвечает он.

76

Эшфорд

– И только Джемма ее увидела, так и окаменела, – рассказываю я Харрингу, готовя лошадь к финалу по поло.

– Не могу ее винить. У Порции удивительный дар обращать людей в камень одним лишь взглядом, как Медуза горгона.

– Джемма отреагировала так, будто ее заставили сдавать экзамен по предмету, которого она не знает, как будто перед ней соперник, которого она не может победить. Но ведь я ни на кого, кроме нее, больше смотреть не могу, я их даже не замечаю.

– Ты уверен, что не вел себя так, что она подумала обратное? – уточняет Харринг, не отрывая взгляда от экрана телефона.

– Нет! Я бы никогда! – Затем я на мгновение задумываюсь. – Ну да, поначалу, может, нам и было нелегко, может, я слишком часто указывал ей, что ее поведение и внешний вид неуместны, но теперь все по-другому! Она идеальна, у нее есть характер и индивидуальность, она одна стоит десятка этих сухих метелок! Включая Порцию!

По каменному полу конюшни тянется третья тень.

– А еще несколько месяцев назад ты так не думал.

Проклятье.

Это Порция, и она проходит между Харрингом и мной, мы же тем временем напоминаем две каменные статуи.

Харринг, черт его побери, спешит к выходу:

– Я… э-э… у меня дела, оставил плиту включенной, и… удачи, Паркер!

– Как всегда, Харринг, рыцарь без страха и упрека, – замечает Порция, когда мы остаемся одни.

– Ты как здесь… – спрашиваю я, пытаясь говорить как можно более непринужденно.

– Мой брат играет в команде соперников, не помнишь?

– Разумеется.

– Не хочешь спросить, как у меня дела?

– Как дела? – безразлично спрашиваю я.

– Хорошо, – нечитаемым тоном отвечает она.

– Рад за тебя.

– По тебе и видно.

– Извини за это, – только и могу сказать я. – Я выразился…

– О, так ты сейчас извиняешься за свои слова? Должно быть, я что-то упустила, но не припомню, чтобы ты извинялся за то, что испарился, а потом появился с обручальным кольцом на пальце и женой из Луишема. Ах нет, если подумать, пожалуй, я этих извинений никогда не получала.

Порция прекрасно умеет скрывать злость: несмотря на сказанные слова, лицо ее непроницаемо.

– Любовь с первого взгляда, – объясняю я.

– Ты? Ты же не думаешь, что я поведусь на такое жалкое оправдание.

– Чего ты от меня хочешь, Порция? – раздраженно спрашиваю я.

– Сначала я хотела тебе отомстить, потом просто заставить тебя почувствовать себя ничтожеством. Теперь мне не хочется ничего. Я женщина и привыкла к прихотям мужчин, которые даже после тридцати остаются избалованными непостоянными детьми. Но, надеюсь, ты не ждал, что я сделаю вид, что ничего не произошло, и забуду обо всем, не сказав ни слова?

– Возможно, ты бы предпочла, чтобы я сразу все прояснил, но мы с тобой никогда не были парой.

– Поэтому ты не счел это необходимым. Я согласна. Просто уточняю: ты не лишил меня ни аппетита, ни сна.

Она просто невыносима! Как удав, обхватывающий свою жертву в кольца, прежде чем задушить.

– Мир. – Внезапно выражение ее лица меняется, появляется вежливая и расслабленная улыбка. – Мы взрослые люди, и нам предстоит жить в одном обществе. Так пусть обстановка там будет непринужденной и безо всяких неловкостей. – Она протягивает мне руку. – Теперь, когда лед сломан, нет причин избегать друг друга любой ценой. Можем находиться в одной комнате. Я желаю тебе счастья… и обращаться со своей женой лучше, чем со мной.

Я пожимаю руку ей в ответ.

– В таком случае увидимся, Порция.

– Пойду. Не хочу пропустить выход на поле. Пожелаю ни пуха ни пера, но не надейся, что в этот раз буду болеть за тебя.

– К черту, – говорю я в ответ.

Вскоре после ухода Порции приходит Джемма.

– Солнышко! – Я подхватываю ее на руки.

– Я думала, что ты с Харрингом.

– Да, он только недавно ушел.

– Только недавно ушла Порция, а не Харринг, – нерешительно произносит она.

– Ее брат играет в команде противника. Она заходила поздороваться. И прояснить.

– Прояснить что? – испытующе спрашивает Джемма.

– Все. Что между нами не было никакого романа, что я не собирался на ней жениться и что не счел себя обязанным оправдываться перед ней за свадьбу с тобой. Теперь, когда все четко и ясно, можем спокойно бывать в одних и тех же местах без риска оказаться под огнем противотанковых ракет.

– Ты ей сказал, что мы счастливы?

Я целую Джемму, чтобы развеять любые сомнения.

– Зачем? Разве этого не видно?

77

Джемма

С того воскресенья, как я увидела выходящую от Эшфорда Порцию, меня не покидает чувство постоянной тревоги. И настолько свело желудок, что я даже есть не могу.

На ум приходят слова Эшфорда о том, что они никогда не были по-настоящему вместе, но то, что между ними что-то все же было, разрывает меня изнутри. И эта Порция… Каждый раз, стоит ей меня увидеть, я читаю в ее глазах, что она видит себя на моем месте, в роли жены Эшфорда и герцогини Берлингем.

Мне больше не удается вызвать в себе решимость той Джеммы, которая с нахальной уверенностью обыграла Порцию на аукционе джентльменов.

Быть может, потому, что в те давние времена я не чувствовала к Эшфорду того, что чувствую сейчас, и мне нечего было терять – я беспокоилась только о том, как сохранить лицо. Но теперь пришло ощущение уязвимости и беззащитности, я всегда остаюсь начеку, как будто кто-то чужой и опасный грозит подорвать хрупкое равновесие между нами. Порция.

– Дорогая, сохраняй позитивный настрой. Твоя аура тускнеет! – замечает моя мама, когда я в миллионный раз описываю ей Порцию.

– Как я могу, если все отношения, которые у меня были, заканчивались предательством и моим разбитым сердцем? Мне страшно, что это снова повторится.

– Эшфорд не такой, – бормочет папа. – Я с тобой многих парней видел и ни на одного из твоих бывших не поставил бы и гроша!

– Вам точно нужно уезжать именно сейчас? – Я смотрю на них умоляющими глазами, надеясь заставить их передумать.

– Марта и Холлистер купили ферму в Мэтлок-Медоуз и попросили нас помочь все там наладить. Мы уже тридцать лет дружим, как тут отказать. Там конюшни, вольеры, кроличьи клетки и овчарни и много животных, за которыми нужно ухаживать. Когда все запустим, наше присутствие будет не столь необходимым. Это всего лишь на месяц, – успокаивает мама, целуя меня в макушку.

Чертовы Марта и Холлистер! Оставались бы в Луишеме и продавали бы кристаллы и свечи в своем новом магазине!

– Может, я приеду к вам в гости?

– Вам с Эшфордом действительно не помешало бы сменить обстановку.

– Мы поедем в Барселону. – У меня есть билеты на матч, которые он подарил мне на день рождения, но в данный момент матч – не самое главное в поездке.

– Поезжайте, отдохните от всего. Побудьте только друг с другом. Вы уже достаточно времени провели на балах и приемах, – увещевает меня папа.

– Не сегодня. Вечером закрытие сезона – устраивает благотворительная организация. Нас пригласили Давенпорты.

Еще торжественнее вечер было бы устроить сложно. Давенпорты открыли огромную готическую галерею с впечатляющими веерными сводами и великолепными витражами до потолка.

– Каждый раз, стоит мне войти в этот зал, я всегда чувствую себя так, будто вот-вот окажусь один на один с рыцарем плаща и кинжала, – жалуется Харринг, который входит одновременно с нами.

– Не переживай, тебе ничего не грозит. В Средневековье на дуэли сражались только те, кто защищал свою честь. Ты у нас этим безнадежно обделен, поэтому в этом зале ты в безопасности, – замечает женский голос позади нас.

– Локсли! Хватит уже подкрадываться сзади! Сколько тебе лет, три года? – взрывается Харринг.

– Если бы. Точно было бы лучше. Так что? На что сегодня выписываем чеки? Бурение скважин в Африке? Школы в Боливии? – обрывает разговор моя подруга.

– Реинтеграция в общество трудных взрослых, – вмешивается Эшфорд.

– Ты слышал, Харринг? – Сесиль толкает его локтем в бок. – Это же наш вечер!

– Локсли, говори за себя! Я никуда реинтегрироваться не хочу.

– Не понимаю, почему весь высший свет месяцами воротил от меня нос, когда вы двое ведете себя еще хуже! Ты, Сесиль, будто вышла из фильма «Сияние», а у тебя, Харринг, репутация не самая безупречная. Без обид. Я вас обоих люблю, но это факт, вы же первыми это признаете.

Харринг гордо выпрямляется:

– Позволь тебе кое-что объяснить: я родился, когда мои родители еще не были женаты. В то время это был настоящий скандал, но мой отец был младшим сыном, и титул виконта должен был перейти к его старшему брату, моему дяде. К несчастью, несколько лет назад он погиб в автокатастрофе, детей у него не осталось, и виконтом Уэстборо стал мой отец. Таким образом, я становлюсь наследником титула, и к тому же я удачливый сукин сын. Но по праву рождения. Поэтому все остальные должны радоваться и целовать меня в задницу.

– А мою историю ты и так знаешь. Наполовину французская семья в течение многих поколений, а еще я мизантроп, атеистка и смогла получить титул от родителей по наследству. Могу ненавидеть кого захочу, потому что никто, даже муж, не сможет отобрать у меня титул, – добавляет Сесиль.

– Тогда и не выпендривайся, – упрекает ее Харринг.

– К твоему сведению, виконт Харринг, как маркиза я сверху.

– Серьезно? – подмигивает Харринг.

– Сесиль… ты же ему сама преподнесла это на блюдечке, – замечаю я.

Эшфорд доволен промашкой моей подруги:

– Да, Локсли, на этот раз ты забила гол сама себе. Пойдемте выпьем, пусть у вечера будет хоть какой-то смысл. Так или иначе, мои поздравления, Сесиль. Сегодня ты разговаривала с Харрингом дольше всего, настоящий рекорд.

– Ты прав, я немного не в форме. Пора вернуться к своим старым привычкам: молниеносные оскорбления за четыре секунды, – ворчит она.

– Прими это: с возрастом мы становимся мудрее, – подкалываю ее я.

– Но, возвращаясь к разговору, когда ты говорила, что любишь меня и Харринга, ты же не имела в виду одинаково, правда? Ну то есть меня ты же любишь больше?

– Скажем так: если бы я не предпочитала мужчин, сразу бы выбрала тебя.

– Если бы я предпочитала не мужчин, то выбрала бы кого-нибудь из ангелов Victoria’s Secret. Прости, Джемма, но у меня высокая планка.

– Иди ты, Сесиль! – Но только я оборачиваюсь ко входу, как так и замираю на месте. – Иди ты.

– Одного раза было достаточно, я все поняла, – возмущается Сесиль.

– Второй был не для тебя. Приехала эта самка богомола, Порция!

– А тебе-то какая разница? Она со спутником! С этим… как же его. С Лысиной! – говорит Сесиль, указывая на мужчину рядом с ней.

– С кем?

– Ну тот, с кем она пришла! Лысина! Вылетело имя из головы, но помню, что в университете экзамены вызывали у него такой стресс, что у него волосы выпадали пучками, вот он и ходил весь с проплешинами… – Сесиль прищуривается, чтобы получше рассмотреть парочку. – Сейчас не могу сказать, страдает ли он этим до сих пор, весь побритый… Но не сомневаюсь, что это он. Странный выбор для той, кто пытался завоевать герцога, теперь явиться с этим вот!

– С Лысиной или нет, ее присутствие меня раздражает. Знать, что они с Эшфордом в одной комнате, меня просто… брр! – не могу закончить фразу.

– Да, если сказать безжалостно откровенно, ты уже давно какая-то бледная. Где здоровый румянец? Выглядишь уставшей, взгляд потухший… Ты вообще ешь?

– Не очень. Не хочу. Все эти мысли в голове крутятся, и еда уж точно не на первом месте среди моих проблем. Сесиль, меня можно назвать вечной рогоносицей, и призрак бывшей девушки Эшфорда возрождает во мне худшие страхи.

– Тогда остается лишь надеяться, что у Лысины в штанах подъемный кран и Порции будет чем занять время.

– Разве тебя не тошнило от секса? Как так, что сейчас ты принялась оценивать присутствующих?

– Просто рассматриваю разные сценарии.

– Пока ты их рассматриваешь, схожу в дамскую комнату.

78

Эшфорд

– Локсли нужно запереть! Закрыть в одной из этих прекрасных камер с обитыми стенами и выбросить ключи! – ворчит Харринг.

– Но почему ты-то сам ей отвечаешь каждый раз? Не обращай внимания, – отвечаю я.

– Но мы же на благотворительном вечере! Я должен заботиться о тех, кому повезло меньше меня, быть альтруистом.

– Ты и альтруизм – две параллельные прямые, и встретиться вам не дано.

– Кстати о встречах! Что тогда на матче по поло хотела Порция?

– Все прояснить. Точнее, сначала меня унизить, а потом прояснить. Обвиняла нас, отвратительных и злых мужчин, которые разбивают сердца бедным невинным девушкам.

– Это она-то невинная? Которая уселась на твой бильярдный стол без трусов и раздвинула ноги?

– Не надо было тебе об этом рассказывать.

– А все остальные разы: в сарае Ли, в теплице за фикусом твоей матери, в трофейной комнате клуба по поло…

– Хаз, мне не нужен краткий пересказ прошлых серий!

– Я твоя память!

– Ты заноза в заднице! Так или иначе, в конце Порция пришла к выводу, что, поскольку мы вынуждены посещать одни и те же места, можно положить вражде конец и двигаться дальше, каждый своим путем.

– Странно… Зная Порцию, я бы сказал, что она бы повесила тебе камень на шею и сбросила бы в Темзу какой-нибудь туманной февральской ночью.

– Учитывая характер той, о ком мы говорим, не исключаю, в самом начале у нее могла быть такая мысль, – рассеянно отвечаю я, оглядываясь. – Не вижу Джемму. Она же была с Локсли.

– Понятия не имею. – Потом у него звонит телефон, Хаз читает сообщение и поспешно хлопает меня по плечу: – Так, у меня дела. Хорошего вечера, Паркер. До скорого! Возможно.

Оставляю Хаза разбираться с его любовными приключениями и решаю отправиться на поиски Джеммы. Обхожу зал, но нигде ее не вижу, поэтому выхожу в лабиринт коридоров Грир-холла.

Есть в этих приемах что-то дьявольское: каждый раз, когда кого-то ищешь, встречаешь всех, кроме тех, кого хочешь. По очереди меня поймали Мюррей, сэр Роберт, герцог Невилл, леди Венеция и леди Августа.

Спускаясь по лестнице по дороге обратно в бальный зал, вижу сидящую на последней ступеньке фигуру в облаках тюля, опирающуюся о мраморные перила. Когда я понимаю, кто это, уйти уже не успеваю: она обернулась ко мне.

– Эшфорд! – В ее голосе слышатся приветливые нотки.

– Порция.

– Бежишь от обезумевшей толпы?

– Да и ты не в гуще событий, – замечаю я.

Она приподнимает юбку платья, показывая голую ногу:

– Споткнулась и подвернула ногу. Жду, пока холодный мрамор снимет боль. К сожалению, мой кавалер не совсем кавалер и, кажется, скрылся в зале с бренди.

– Хочешь, чтобы я его позвал?

– Если говорить откровенно, то нет. Лучше быть одной, чем в плохой компании, и Льюис – лишнее тому подтверждение.

– У него все еще алопеция?

– Только во время смены сезонов, – машет рукой она. – Одна из самых очаровательных его черт.

Между нами наступает неловкая тишина. Я знаю, что должен что-то сказать, но в то же время хочу найти вежливый способ сообщить, что мне пора, вывихнута у нее лодыжка или нет.

Она смотрит на меня с миролюбивой улыбкой:

– Ну же, ты же не бросишь старушку Порцию здесь, а проводишь на террасу? Так я хотя бы смогу удобно устроиться и любоваться подсветкой сада.

Я медлю.

– Я…

– Да брось, в конце концов, я же не луну с неба прошу.

И, пока она не стала снова давить на мое чувство вины, я протягиваю ей руку, помогая подняться. Господи, сними с меня этот крест.

– Тебе не кажется странным, что на этих многолюдных приемах, куда все так стараются попасть, многие потом ищут отговорки уйти и отдохнуть? – замечает она. – Льюис, я, ты…

– Я вообще-то искал свою жену.

– Ты позволил своей обожаемой женушке сбежать?

– Она была в зале с Локсли. Я пошел за напитками, а когда обернулся, их уже не было.

– Локсли просто ужасна. Все, кого я знаю, ее не выносят.

– Удивительно, но они с Джеммой прекрасно ладят. – Хотя Сесиль и не входит в десятку самых симпатичных мне людей, говорить о ней плохо при Порции мне не хочется.

– Вы с Харрингом тоже большие друзья и при этом совсем друг на друга не похожи.

– Мы друг друга дополняем. И вот уже лет двадцать пять как знакомы.

– А мы уже сколько знакомы? – спрашивает меня Порция.

Я помогаю ей сесть на одну из каменных скамей на большом балконе, увитом плющом.

– Не могу сказать.

– Мы встретились на первой игре моего брата, на чемпионате по юниорскому поло, пятнадцать лет назад.

– Однако, двузначная цифра! – Мне это должно быть интересно?

– Уже тогда ты выделялся среди всех остальных. Это твой природный дар с рождения.

Я не отвечаю на комплимент, которым она явно пытается мне польстить, поэтому Порция пожимает плечами и меняет тему:

– Вам, мужчинам, так повезло! В этих ваших смокингах вам всегда тепло, а мы в этих тонких шелках и тафте мерзнем все вечера, – замечает она, растирая ладонями предплечья. – Я бы попросила у тебя пиджак, но тогда мерзнуть будешь ты.

Едва заметно фыркнув, я снимаю пиджак и протягиваю ей.

Почему каждое ее слово звучит как шантаж, будто я ей что-то должен, потому что обманул ее ожидания? Если бы я не чувствовал себя обязанным быть вежливым, по крайней мере на публике, то бросил бы ее сидеть там, на лестнице.

– Ну же, садись, не стой! Рано или поздно Харринг, Локсли или твоя жена пройдут мимо! У тебя больше шансов найти их, если будешь ждать на месте, а не искать по всему Грир-холлу.

В угоду ей я сажусь, но решаю сразу прояснить этот момент:

– Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь, увидев нас здесь, начал рассказывать небылицы или внушать Джемме странные мысли.

– Она знает о нас? Ты Джемме рассказал?

– Да. Как можешь представить, ей это совсем не понравилось, и я не могу ее в этом винить.

– Если она любит тебя, как ты говоришь, она должна верить тебе, а не услышанным сплетням.

– Ты же знаешь, окружение непростое.

– О, смотри! Ресничка! – говорит она, проведя пальцем по моей скуле. – Подуй и загадай желание.

Не успеваю я оторвать ее руку от своих губ, как из зала доносится какой-то гул, и я вижу, что гости собрались прямо перед одним из окон, выходящих на балкон.

79

Джемма

Перед глазами все кружится, стоит мне их открыть. Свет канделябров ослепляет, спиной я ощущаю холод мрамора, а надо мной склоняется неопределенное количество лиц.

– Джемма. – Это голос Эшфорда.

Он встает рядом со мной на колени и прижимает меня к груди.

– Что с ней случилось?

Подходит леди Давенпорт и протягивает мне стакан:

– Вот, дорогая, вода с сахаром. О, Эшфорд, это было ужасно! Мы увидели, как она задыхается, бледная как полотно, и не успела она ничего сказать, просто рухнула на землю!

– Позволь тебе сказать, Эшфорд, твоя жена выглядит ужасно, – рокочет лорд Невилл. – Завтра пришлю в Денби своего личного врача.

– Леди Одри, вы могли бы оказать любезность и послать за нашей машиной? Джемме нужно отдохнуть. Возможно, это все от вина и духоты.

Я не произношу ни слова. Просто не знаю, что сказать. Это правда, я чувствую себя тряпкой, но вряд ли в этом виноваты вино или толпа людей.

Когда я вышла подышать, увидела из окна Эшфорда и Порцию, сидящих на балконе под луной, в позе, явно подразумевающей флирт. Эшфорд сидел ко мне спиной, но что-то не было похоже, что он пытался ей помешать. Потом она погладила его по щеке, и у меня начала кружиться голова. Больше ничего не помню.

Всю дорогу до Денби я молчу, притворяясь, что еще не до конца пришла в себя. Позволяю им уложить себя в кровать, как тряпичную куклу, – в мою кровать, в моих апартаментах – и, как только меня оставляют одну, отдаюсь слезам, пока не засыпаю.

Следующим утром я сижу в столовой одна, где мне уже приготовили целый стол всяких вкусностей, чтобы помочь восстановиться, но ничего не вызывает аппетита. Я просто разбита.

Эшфорд, уже безупречно одетый в один из своих кашемировых свитеров, который ему так идет, подходит ко мне поздороваться.

– Ты заставила меня поволноваться! Я хотел позавтракать с тобой в постели, а ты уже на ногах!

Только он склоняется ко мне, чтобы поцеловать, как я чувствую сильнейший приступ тошноты и тут же бросаюсь к выходу.

Он не будет касаться меня теми же руками, которыми трогал Порцию.

Картинки прошлого вечера, их двоих на балконе, крепко отпечатались в памяти, и каждый раз, стоит мне об этом подумать, меня охватывает то же ощущение дурноты, из-за которого я потеряла сознание.

Эшфорд хватает меня за руку:

– Ты куда? Можно узнать, что случилось?

– Эшфорд, оставь меня, – приказываю я.

– Нет, пока не скажешь, в чем дело.

– Если не хочешь, чтобы меня стошнило на вычищенный до блеска пол в твоем столетнем замке, советую немедленно отпустить мою руку.

– Джемма, ты со вчерашнего вечера со мной не разговариваешь. Я даже не знаю, как ты себя чувствуешь, хорошо или нет! Ты помнишь, что я нашел тебя в обмороке на полу? И имею полное право беспокоиться за тебя!

– Нет, Эшфорд, я нехорошо себя чувствую, если ты это хотел узнать. И нет, у тебя нет права беспокоиться. – Рывком выдергиваю руку. – Я еду к Сесиль.

80

Эшфорд

Это выматывает. Такое поведение Джеммы лишает меня сил.

Мне бы хотелось залезть ей в голову и прочитать все то, что она мне не говорит.

Зловещее предположение появляется в голове, которое я не осмеливаюсь произнести: возможно, она видела меня с Порцией или, что еще хуже, кто-то сказал ей, что видел меня с Порцией, возможно преувеличив сцену с додуманными деталями.

Мне стыдиться нечего и не за что.

Я сижу в кабинете, стараясь сосредоточиться на оценке картин несчастного русского художника, который, похоже, своей смертью вернул мне экономическое благосостояние, но не выходит.

К тому же я беспокоюсь, что Локсли может настроить Джемму против меня.

В дверь стучит Ланс:

– Мисс Порция просит ее принять.

– Что? – ошарашенно переспрашиваю я.

– Она только что приехала.

Если ее не приму я, не сомневаюсь, она точно найдет способ встретиться с моей матерью, которая пригласит ее остаться на обед, а я уж точно не хочу, чтобы они объединились. Приму ее, буду краток, а потом лично провожу до дверей и попрошу, чтобы она больше не заявлялась так в Денби без приглашения.

– Пригласи ее.

Когда она заходит в кабинет, я не поднимаю глаз от бумаг.

– Я мешаю делам? – весело спрашивает она, закрывая дверь за спиной с легким стуком.

– Чего ты хотела? – сухо и отстраненно спрашиваю я.

– Заехала вернуть пиджак, – отвечает она, качнув в руке упакованным в пакет предлогом. – Ты вчера в суматохе его не забрал, уехал, и я не успела тебе его отдать.

– Могла оставить Лансу.

– Я воспользовалась шансом зайти поздороваться и поблагодарить тебя за великодушие.

– Вижу, твоей лодыжке гораздо лучше. – Не могу не заметить, как свободно она расхаживает на каблуках.

– Лед творит чудеса, – непринужденно отвечает Порция. – А как твоя жена? Пришла в себя?

– Из дома она вышла на своих ногах, так что я бы сказал – да. Один обморок ее из строя не выведет.

Порция подходит к столу с моей стороны подсмотреть, над чем я работаю.

– Управлять наследством должно быть так скучно… Если хочешь, я могу попросить отца тебе помочь. Он высококлассный финансовый консультант.

Я резко захлопываю папку:

– Порция, твоя игра начинает раздражать, и мне это не нравится.

– Какая игра? – невинно спрашивает она.

– Вот эта! То как ты крутишься вокруг меня, ищешь меня, заводишь разговор под любым предлогом. Что ты делаешь, какая у тебя цель?

– Знаешь, если бы ты был действительно влюблен, как ты утверждаешь, то, что ты называешь «игрой», тебя бы не напугало… Если ты чувствуешь себя именно так, могу предположить, что одна часть тебя может захотеть сдаться!

– Сдаться? О чем ты говоришь?

– Обо мне, о нас. Я всегда считала, что в нашей истории точка еще не поставлена, а после вчерашнего вечера в этом убедилась. Джемма – лишь мимолетное увлечение, а я была и всегда буду.

– Это неправда, и знаешь почему? Раскрою тебе секрет про мужчин: если мы чего-то хотим, то не выпускаем из рук. Если бы я хотел, чтобы ты стала моей женой, не ходил бы вокруг да около так долго.

Порцию мои слова ничуть не задевают.

– И я тебе раскрою кое-что про вас, мужчин: вы не знаете, чего хотите. Никогда не знаете. Но я терпелива, и я своего добьюсь. В конце концов ты устанешь от Джеммы и тебе станет не хватать того, что было между нами.

– Между нами ничего не было.

– Позволь освежить твою память. – Она наклоняется ко мне и целует.

Никогда не думал, что женщина может вызывать у меня отвращение, но именно так и есть: она мне отвратительна. Я резко отталкиваю ее.

– Ты сумасшедшая, и мысль о свадьбе с тобой не только никогда мне в голову не приходила, но и не придет.

Подобрав сумку, она с ненавистью смотрит на меня, а я с ужасом замечаю, что дверь кабинета открыта.

81

Джемма

Она его целует.

Она его целует!

Порция обвила его руками и касается его губ своими.

Снова чувствую, как у меня учащается дыхание при виде их двоих, как вчера вечером, когда я увидела их на балконе.

Сердце начинает биться часто-часто, и я ухожу. Не знаю, какая часть меня, прежде неизвестная, управляет моей мелодраматичной половиной, той, которая обычно в таком случае отправляла меня в комнату с криком бросаться вещами в пределах досягаемости. Какая-то часть меня внутри пытается найти теплое одеяло, укрыться после этого ледяного душа, кусочек шоколада после горькой пилюли. Гнева я не чувствую, возможно, он придет потом – или не придет вовсе. Желание отомстить не является на зов, а ярость в бессознательном состоянии скрывается в каком-то потаенном уголке.

Если бы я не поехала обратно в Денби, так и не увидела бы эту ужасающую сцену. Почему же я вернулась?

На полпути к Сесиль меня охватило чувство вины за свои слова, поэтому я развернула машину, решив извиниться, поговорить с Эшфордом. И застала их с Порцией! Чертово чувство вины!

Тащусь в свою комнату, но, прежде чем рухнуть на кровать, подхожу к коммуникационной двери, ведущей в комнату Эшфорда, которую последнее время всегда держала открытой, и дважды поворачиваю ключ.

Это сработал защитный механизм. Вот и снова, стоило мне ослабить свою защиту и показать уязвимость, как я получила удар в спину. Никогда еще сердце не кровоточило так сильно, как сегодня. В памяти вспыхивают воспоминания о самых прекрасных моментах последних нескольких месяцев, когда между мной и Эшфордом будто воплотилась тайная сказка, только наша, и в эти воспоминания внезапно вклинивается торжествующий образ Порции, которая обнимает его, или образ их обоих, как они целуются вдали от посторонних глаз – моих.

Я не выдержу. Мне бы хотелось выпустить пар, отдавшись одной из тех вспышек гнева, которые в подобных случаях у меня так естественно выходят, но не получается. Я просто не способна никак отреагировать. В точности как когда увидела их на террасе. Я не вмешалась, ничего им не высказала, а просто отступила вместе с уязвленной гордостью и разбитым на кусочки сердцем.

Я даже не могу открыть глаза, потому что боюсь увидеть, как стены смыкаются вокруг меня.

Почему это произошло снова? Почему с Эшфордом?

Когда ручка двери между комнатами начинает дергаться, я встревоженно вздрагиваю и резко встаю, а потом слышу, как меня зовет голос Эшфорда:

– Джемма, ты здесь?

Если я не отвечу, он подумает, что в комнате никого нет, а дверь закрыли слуги по ошибке. Так я выиграю время.

Эшфорд перестает меня звать и уходит.

Нет, не уходит – теперь он стучит в главную дверь, и я не могу больше притворяться, что ничего не происходит. Конечно же, Ланс ему сказал, что я вернулась, а то, что закрыты обе двери, – сигнал слишком явный даже для него.

Нехотя я открываю дверь, прекрасно зная, что не смогу притворяться, что все хорошо.

Эшфорд входит и пытается обнять меня:

– Джемма, почему ты закрылась здесь?

Делаю глубокий вздох и наконец произношу осмысленную фразу:

– Я вас видела. Тебя и Порцию, как вы целовались в кабинете.

В глазах Эшфорда мелькает ужас.

– Ты не знаешь, что видела.

– По-твоему, я слепая? И все себе выдумала? Будешь отрицать, что это был ты?

Никакого ответа.

– Твое молчание говорит за тебя.

– Порция сама все это устроила! Приехала под каким-то предлогом, потом начала давить, и все более настойчиво, но я ее оттолкнул.

– Мой герой! – не выдержав, кричу я.

– Я ее оттолкнул, – повторяет он.

– Я видела другое.

– Можно узнать, о чем мы говорим?

– О тебе, о нас, о любви и о правде, вот о чем мы говорим. Об отношениях, которые у тебя с Порцией, и именно в тот момент, когда я уже думала, что между нами что-то зарождается.

– Никаких отношений с Порцией у меня нет!

– Не ври! К моему большому сожалению, у меня слишком большой опыт в предательствах, и ложь я различить могу.

– Джемма, ты все напутала.

Почему его аргументы такие слабые?

– Прекрати. Ты меня не хочешь, я тебе никогда не нравилась, но хотя бы вначале ты свое презрение ко мне не скрывал, а вот это притворство – самое жестокое, что ты мог сделать!

– Господи, Джемма, какое притворство?

– Вот это! Твои ухаживания, твое влечение, твоя выдуманная любовь! Потому что потом ты за моей спиной – с Порцией! В конюшне клуба по поло, на балконе Давенпортов и даже в твоем кабинете!

– Порция мне не нужна и никогда не будет нужна.

– Иди расскажи кому-нибудь, кто захочет тебе поверить.

– Я не знаю, как еще искреннее это сказать!

– И это не первый раз. Я видела вас еще на балу, там, на балконе! Она висла на тебе, точно от этого зависела ее жизнь.

– Она вывихнула ногу!

– Ты жалок, даже оправдания получше придумать не можешь! Я увидела вас там и так и застыла. Потеряла сознание, а когда пришла в себя, ты был рядом. Тогда подумала, что все это было игрой моего воображения, но сегодняшняя сцена подтвердила, что я ничего не выдумала!

– Джемма, ты ищешь повод все закончить? Потому что, знай, он не требуется!

– О, не сомневаюсь, ты будешь рад снова обрести свободу, с такой-то толпой женщин, пускающих слюни от одного твоего вида! Ни в коем случае не стану ущемлять твое самолюбие!

– А тебе не терпится вернуться в Лондон и ходить по всем клубам, хвастаясь своим телом!

– Я не из тех слепых, глухих и немых жен-кукол, к которым вы привыкли в своем высшем обществе. У меня есть хотя бы капля самоуважения, и я не позволю тебе ее у меня отнять!

– Можешь мне не верить, я уже знаю, что ты слушаешь только себя. Упрямая и невыносимая. И всегда такой была! И уж точно пара фильмов с Кирой Найтли и новая прическа твоего характера не изменили!

– Знаешь, что я думаю? Что эта история была обречена на провал.

Со злостью стягиваю с безымянного пальца обручальное кольцо и бросаю его в угол комнаты.

– Я собираю вещи, ни минуты больше не останусь здесь выслушивать насмешки хвастливого и тщеславного лжеца и предателя вроде тебя. Более отвратительных периодов в жизни, чем последние месяцы с тобой, у меня еще не было.

– Посмотри на бревно в своем глазу, девочка! После жизни с тобой даже самый разумный мужчина загремит в психушку! И спроси себя, почему все твои парни тебе изменяли! Выйти замуж за герцога – лучшее, что могло с тобой случиться! За полгода ты видела больше верности, чем за всю жизнь!

– Герцог? Да ты ублюдок.

– Хочешь оскорбить меня после всей той клеветы, что сама выдумала? Видит бог, я джентльмен, и у меня достаточно воспитания, чтобы тебе не мешать.

– В таком случае будь джентльменом и уйди из моей комнаты.

– Этой мой замок, так что и комната моя, и я в ней пробуду так долго, как захочу, с тобой или без тебя.

– Не беспокойся, я здесь надолго не останусь, – рычу я.

– Отлично.

– Отлично.

– Я ухожу, но уж точно не по твоему приказу. У меня и другие дела есть.

Он хлопает за собой дверью, и на долю секунды мне хочется, чтобы он не говорил всех этих слов. Ноги моей здесь не будет.

Иду в гардероб и начинаю собирать вещи с полок, хватаю платья, брюки, свитера и бог знает что еще, потому что глаза застилают слезы и я даже не знаю, что делаю.

82

Эшфорд

Клянусь, у меня даже руки дрожат от того, как я зол.

Я злюсь на Джемму, потому что она не дала мне ничего объяснить; свой приговор она уже вынесла, и у меня нет даже шанса оправдаться.

Злюсь на Порцию, потому что очевидно, что своим поведением по отношению ко мне она как раз делала все, чтобы мы с Джеммой расстались, и надеялась на это. Расчетливая и помешанная. Я должен был догадаться, что у нее припрятан туз в рукаве. Никто и ничто не имеет для нее значения, только ее собственные планы.

И я злюсь на себя, потому что, как бы мне ни хотелось снять с себя всю вину, я мерзавец.

Мерзавец, потому что из-за своей поверхностности не объяснился с Порцией, держа ее на расстоянии. Я хотел вести себя с уважением и вежливостью, которых требует этикет, и это только сыграло ей на руку. Если бы я отбросил все хорошие манеры и захлопнул дверь у нее перед носом, этого недоразумения удалось бы избежать.

Я – мерзавец, потому что никогда ей четко не говорил, что жизнь с ней меня не интересует и никогда не будет интересовать.

Мерзавец, потому что повелся на доступность и воспользовался ею, ни разу не объяснив, что мы не пара.

Мерзавец, потому что сам одну за другой вложил выигрышные карты ей в руку.

И мы с Джеммой попались.

У Джеммы полно недостатков, она на расстоянии нескольких световых лет от той женщины, которая, как я считал, мне подходит, но, к сожалению, она единственная, кого я хочу.

Спал я в библиотеке, на диване, на который упал после десятка книг, которые брал, пробовал читать и ставил обратно.

Не знаю, сколько прошло времени, но меня совершенно точно никто не искал.

Чувствую укол разочарования: мы с Джеммой ругались множество раз, на всех тонах, которые только позволяли голосовые связки, и часть меня ждала или, по крайней мере, надеялась, что, как только в ней перестанет кипеть гнев, она пойдет меня искать, потребует объяснений, и мы вместе все решим, как взрослые люди.

Совесть моя чиста.

В коридоре как будто что-то происходит, слышится шум – признаки того, что замок уже проснулся.

Выхожу из комнаты и заглядываю за перила, узнать, в чем дело. Все молча ходят туда-сюда, двери открываются и закрываются, кто-то поднимается по лестнице, кто-то спускается, лакеи несут чемоданы. А потом горничная тихонько сообщает:

– Такси прибыло.

Кого еще принесло?

Иду в укромную гостиную с видом на подъездную дорожку посмотреть на загадочного гостя.

Прохожу мимо комнаты Джеммы: дверь открыта, ее самой внутри нет.

Для нее довольно рано, еще только начало девятого. Осторожно останавливаюсь в дверях.

– Джемма, – тихо зову я.

Тишина. Делаю несколько шагов в комнату и замечаю тревожный признак: в комнате царит порядок. Все на своих местах, все блестит чистотой, на креслах ничего не валяется, все ящики закрыты, из них ничего не торчит. В голову приходит ужасная мысль, но я сперва захожу в гардероб, проверить.

Пусто.

Быстрым шагом дохожу до гостиной с окнами на дорожку и вижу такси у входа: водитель сидит за рулем, на заднем сиденье неподвижная фигура и смотрит прямо перед собой, а толпящиеся вокруг слуги загружают багаж. В машину.

Она уезжает! Она действительно уезжает!

– Она уезжает! – кричу я, не веря своим глазам, и бегом спускаюсь по лестнице.

Порог я переступаю как раз в тот момент, когда такси, развернувшись, отъезжает от дверей и едет к воротам, поднимая облако пыли.

Все слуги изумленно на меня смотрят.

83

Джемма

– Я ждал, что вы со мной свяжетесь со дня на день. Правда, вам потребовалось больше времени, чем я думал, но в любом случае вот ты и здесь, – замечает Дерек, раскладывая разные папки на своем рабочем столе. – А почему Эшфорд не приехал?

– А его присутствие необходимо? – безэмоционально спрашиваю я.

– Нет, но так как документы касаются вас обоих…

– У него дела, – отрезаю я. – А я хотела ускорить процесс со своей стороны.

Дерек хлопает в ладоши:

– Тогда продолжим! – Он протягивает мне ручку и пододвигает в мою сторону стопку листов: – У всех строк, где нужно подписать, я наклеил стикеры.

Я начинаю подписывать одну страницу за другой, на автомате. Знаю, что надо было все прочитать, но у меня нет сил. При мысли о том, что, пока я здесь, Эшфорд с Порцией где-то там изображают счастливую пару, у меня кровь закипает.

– Ты теперь будешь жить в доме бабушки Катрионы?

– Нет.

– Тогда останешься в Денби? – не отстает Дерек.

– Нет.

– Ты сегодня какая-то мрачная, угрюмая… Извини, что так говорю, но выглядишь не очень.

– Спасибо тебе, Дерек. Эти слова мечтает услышать каждая женщина.

– Не хотел тебя обидеть, но я видел тебя в лучшей форме.

– Пройдет. Кстати о доме бабушки: я думала об этом и хочу его продать. Мне ни к чему викторианский особняк в четыре этажа, куда нельзя позвать даже родителей погостить. Даю тебе право продать его от моего имени.

– Хорошо. Рынок сейчас переживает не лучшие времена, но это недвижимость класса люкс, а на роскошь спрос есть всегда. Поговорю с банками, у них всегда есть богатые клиенты, которые охотятся за ценной недвижимостью.

Кладу ручку на стол.

– Теперь я разведена?

– Эшфорд тоже должен подписать документы, но могу сказать, что ты на верном пути.

– Отлично, – апатично произношу я, вставая.

– О доме тогда сообщу, – добавляет Дерек, протягивая мне руку на прощание.

Возвращаясь на такси в отель, в котором я остановилась на некоторое время, я решаю заехать в «Годиву» и нырнуть в коробку с шоколадными трюфелями. Может, даже воспользуюсь услугой «обслуживание в номера». В «Мандарине» я взяла номер люкс с видом на Гайд-парк и балконом, а с также джакузи и огромным телевизором.

Если повезет, найду какой-нибудь душещипательный фильм вроде «Страницы нашей жизни» или «Истории любви». Идеально: шоколад, слезы, фильм о любви. Триада предменструального синдрома.

Секундочку! Почему я ничего не отметила в дневнике?

В прошлом месяце менструации не было.

Это невозможно! Как я могла забыть?

Вот аптека! Я останавливаю такси.

84

Эшфорд

Ее невозможно найти. Кажется, она растворилась в тумане. Я звонил ей тысячу раз, но она не отвечает. «Пользователь не существует», – сообщает мне механический голос. Она, наверное, сменила номер.

Дерек об этом ничего не знает, как и не знает, где Джемма. Он видел ее только на прошлой неделе.

Она приезжала подписывать документы о разводе.

Когда сегодня Дерек приехал в Денби и завез мне документы, я не мог поверить своим глазам.

Я искал родителей Джеммы на ферме в Дербишире – поехал туда, но не застал.

Наивные ребята, встретившие меня, сообщили, что Карли с Вансом быстро собрались и уехали к дочери, но телефона у них не было.

Не хочу никого видеть. Даже Харринга.

Он звонил мне по телефону, но я был краток.

Хаз, который особой дипломатичностью не отличался, прислал мне в качестве утешения ящик арманьяка.

Хотя не совсем так. Он даже приезжал пару раз в Денби, но у меня не было настроения, и, пока он пытался развлечь меня необычайными историями о своих последних гонках, я остекленевшим взглядом смотрел в потолок.

Я превратился в призрака самого себя. С трудом брожу из комнаты в комнату, пытаясь снова ощутить ее присутствие.

После ее отъезда я пошел в ее комнату, убрал ключ от двери в коридор, а тот, что от смежной комнаты, оставил себе. Иногда, заходя, я представляю ее там, где видел много раз, – на кровати, в окружении журналов. Но она ушла, и в комнате не осталось даже запаха ее духов.

Я бы хотел ее найти, заставить выслушать мою версию, заставить ее рассуждать логически, но потом думаю, что должен уважать ее выбор и отпустить. У меня больше нет никаких прав – если вообще были когда-то.

85

Джемма

У зимы лишь один цвет: серый.

Вокруг уныло, краски приглушены туманом и дождем, и даже запахи серые.

Сидя у окна, я провожаю пальцем капли дождя, стекающие по окну.

Не знаю, сколько я уже здесь. Если бы не мама, которая входит с подносом с едой, я бы и вовсе не замечала течения времени.

– Ну же, Джемма, хоть что-то тебе нужно съесть.

– Мам, мне не хочется, – говорю я, отодвигая миску с киноа.

– Не можешь же ты сидеть голодной. Если хочешь сохранить беременность, надо вести себя ответственно.

Обхватываю руками живот, который уже начал немного округляться.

– Я даже не знаю, правильно ли я поступаю.

– У меня нет верного ответа. Тебе придется понять это самой, но, если спросишь меня, мысль стать бабушкой мне нравится до безумия! И твоему папе тоже.

– Я одна.

– Не одна. – Мама гладит меня по волосам. – Мы с тобой.

Я сделала три теста на беременность, и все они дали один и тот же результат: положительный.

И мне даже в голову не пришло прервать беременность.

Я подумала, что хотя бы на этот раз кто-то там наверху дал мне шанс на безусловную и вечную любовь.

Я больше не останусь одна. Да, возможно, мне и этому ребенку будет тяжелее, чем остальным, у меня будет только он, а у него – только я, но он получит всю мою любовь, ту, от которой всегда все отказывались.

Эшфорд ничего не узнает. Я не позволю ему и всему негативу его мира вновь войти в мою жизнь.

Я пытаюсь найти силы двигаться дальше, но это не так легко. Не могу не думать обо всех тех прекрасных моментах, которые мы пережили вместе с ним, когда все еще казалось настоящим, чудом, которое случилось именно со мной.

И вот я сижу здесь, наблюдаю за сменяющими друг друга днями, в доме, который сняла для себя и родителей, которые заботятся обо мне со всем вниманием.

Новый дом сильно отличается от того темного полуподземного помещения или от требующей ремонта квартиры родителей. В конце концов я призналась им, что получила существенное наследство от бабушки Катрионы (опустив деталь с условием свадьбы с Эшфордом).

Поначалу они были ошеломлены, не отрицаю, но чувство обиды им незнакомо.

И вот я сижу и жду, когда же пройдет время, а занять мне его нечем, и эти перемены сбили меня как автобус на полной скорости. В Денби я всегда готовилась к какому-то событию, или пыталась спрятаться от Дельфины, или внимательно слушала ценнейшие лекции Ланса.

А здесь – ничего. Это непрерывное безделье меня мучает. На прошлой неделе я даже вернулась в театр, спросить, вдруг им хоть что-то может быть нужно, да хоть бесплатно сцену подметать, только бы чем-то занять руки. Но театр оказался закрыт, а труппа, как я и предполагала, распущена.

Так что я вернулась домой, только сделав остановку в магазине букинистики, чтобы поискать «Гордость и предубеждение» или «Укрощение строптивой».

Я всеми силами постаралась удалить Эшфорда из своей жизни: сменила телефон, прервала общение с Сесиль и Дереку тоже адрес не оставляла. Даже билеты на матч «Барселона» – «Арсенал» где-то валяются и выцветают, позабытые в каком-то ящике. Но Эшфорд бессознательно всплывает в мыслях, а, когда живот станет еще более заметен, у меня перед глазами будет вечное напоминание о нашем коротком и фальшивом романе.

86

Эшфорд

Она приехала не ко мне, но я все равно ее впускаю.

Вот уже несколько дней как в голове крутятся странные обрывчатые мысли, и я не знаю, к каким прислушаться. Увидев у дверей Сесиль, я почувствовал практически облегчение.

Как те отвратительные горькие лекарства, которые принимаешь с радостью, зная, что после этого тебе станет лучше.

Сесиль уверенным шагом входит в гостиную и садится в кресло у камина, положив руки на подлокотники.

Лучи света, проникающие в окно за ее спиной, обрисовывают ее фигуру, придавая ей тревожный и мистический вид.

– Выглядишь ужасно, Берлингем.

Вступление типично в стиле Локсли. В ее голосе нет ни намека на оскорбительный тон, просто безжалостная искренность. И это правда, выгляжу я ужасно, сам так подумал сегодня утром.

– А ты не ходишь вокруг да около, Локсли.

– Это настолько очевидно, что было бы лицемерием не заметить. Я тебя таким не видела с тех пор, как в школе нам показали «Список Шиндлера».

Вздыхаю, но ничего не отвечаю. Пусть лучше она говорит. Господи, как же мне хочется, чтобы она что-то сказала.

– Где Джемма? Я вчера вернулась из Брюгге, звонила ей, чтобы пригласить в гости, но номер недействителен. Потом Ланс мне сказал, что ее нет, а ты меня вдруг непонятно почему впустил. Все это дурно пахнет.

– Ты что-нибудь знаешь? – резко спрашиваю я.

– Что я должна знать? – вопросом на вопрос отвечает она.

– Она ушла. Джемма ушла. – От этих кратких и коротких слов, таких четких и понятных, у меня сжимается горло.

– Ушла… ушла?

Я без сил падаю на диван напротив нее.

– Она собрала вещи и уехала.

– Мне кажется несколько поспешным решением. Вот так, ни с того ни с сего? Слишком импульсивно даже для меня.

– Мы поссорились, – признаю я, почувствовав укол совести. – Мы наговорили друг другу столько гадостей, сняли кольца, а она… она убеждена, что у меня интрижка с Порцией!

– А это так? – напрямую спрашивает Сесиль.

– Господи, нет! Я бы никогда… никакого…

– Никакого сравнения, согласна, – заканчивает за меня она.

– Ты с ней разговаривала? С Джеммой?

– Разумеется, нет. Если бы разговаривала, меня бы здесь не было. Не знаешь, где ее найти?

– Ни малейшего представления.

– В Лондоне, – предполагает она.

– Или в Дувре, или в Девоншире.

– Не говори ерунды, Берлингем. Джемма не из тех, кто отправится зализывать раны в уединенный замок у черта на куличиках. Она может быть только в Лондоне!

– Будь она в городе, я бы знал! Дерек бы мне что-то сказал! – По крайней мере, я так думаю.

– Я должна найти ее, – говорит Сесиль практичным тоном, поднимаясь с кресла и собираясь уходить.

– И как же?

– У меня в Лондоне немало таких знакомых, которые смогут найти иголку в стоге сена. Найдут и ее. Господи, Берлингем. Ты мне никогда особенно не нравился, но сейчас смотреть на тебя просто больно.

– Если ты ее найдешь, поговори с ней, скажи, что ты меня видела и что я не изменял ей с Порцией.

– Я знаю, что ты не изменял ей с Порцией. Ты бы не смог – не после встречи с такой, как Джемма. С ней единственной ты стал напоминать настоящего мужчину. По крайней мере, хотя бы какое-то время.

– Что ты хочешь сказать? – оскорбленно уточняю я.

– Что будь ты настоящим мужчиной, то поехал бы в Лондон искать ее и сказал бы ей все лично.

– А ты никогда не упускаешь возможности встать на ступеньку выше других.

– Потому что так и есть, – высокомерно отвечает она, поворачиваясь ко мне спиной и направляясь к двери.

– Ты спишь с Харрингом, да?

От моего вопроса она резко останавливается, точно карусель, у которой заклинило механизм. Сесиль вообще-то неплохая девчонка, одна из лучших моих знакомых, но время от времени ее надо возвращать с небес на землю.

– Чт… – оторопело пытается произнести она.

– Сколько вы уже встречаетесь? Не меньше месяца, так ведь? Может, даже больше?

Она поворачивается, пытается прийти в себя.

– Не понимаю, что ты выдумываешь.

– Едва ли я что-то выдумываю. – Я смотрю прямо на нее.

Сесиль краснеет, в глазах читается смущение.

– Харринг – мой лучший друг, Джемма тебя любит. Твой секрет в безопасности. Одному богу известно, нужна ли Харрингу женщина, способная его приструнить, но если кто и сможет – так это ты. И твоя надменность на меня не действует. Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. А теперь подожди меня, я переоденусь. И как только буду готов, мы с тобой обыщем весь Лондон до самых трущоб и найдем Джемму.

Впервые за все время Сесиль обходится без высокомерных комментариев и просто кивает.

Мы заехали в театр, к владельцу дома, где жили ее родители, в дом, который раньше принадлежал ее бабушке Катрионе и который – вы только послушайте – был продан несколько дней назад.

Мы допросили с пристрастием Дерека, но он тоже не знал, где искать Джемму. Она в городе, но тщательно следила за тем, чтобы не назвать ему свой адрес.

Она где-то там, в Лондоне, но больше меня и знать не хочет.

Мне придется с этим смириться.

87

Джемма

Я превратилась в бочку. Больше не вижу пальцев на ногах, и в туалет приходится бегать каждые полчаса.

Прошлой ночью я проснулась в два часа оттого, что мне захотелось манго.

Никакая моя одежда на меня больше не налезает, и я брожу от дивана до кровати в маминых сарафанах, пропахших пачули.

Сегодня я была на последнем обследовании у гинеколога и он, с ангельским видом похлопав меня по плечу, похвалил за здоровый вид и за то, что я набрала не слишком много килограммов (да? Не вижу разницы между собой и какой-нибудь толстушкой), и старался внушить мне свой энтузиазм, потому что, по его словам, «осталась последняя капля».

Идиотская шутка. Только мужчина может шутить над женщиной, у которой вот-вот воды отойдут.

88

Эшфорд

Вот уже несколько месяцев, как я живу в дантовском аду.

Моя мать вбила себе в голову, что она должна выбрать следующую герцогиню Берлингем, потому что мои суждения она считает ненадежными, учитывая прошлые «неожиданности».

Да, она отнесла Джемму к простой случайности на пути своего стратегического планирования.

С тех пор как Джемма ушла, мама принялась приглашать все новых и новых претенденток на титул, с которыми я оказывался рядом за ужином на мероприятиях или специально организованных вечерах.

Не раз в Денби останавливались погостить племянницы-дочери-кузины знакомых, и все они подозрительным образом бежали из Лондона под предлогом «подышать свежим воздухом» и «насладиться приятной компанией моей матери».

И они ждали, что я в это поверю. Да сам дьявол не захотел бы провести вечер в компании моей матери.

Она даже пыталась снова предложить мне Порцию, но, когда я в тот вечер даже не пришел, а они пролетели как фанера над Парижем, думаю, намек вышел достаточно громким и четким.

Разумеется, потом последовал черед Софии и ее клонов.

Я ограничиваюсь лишь тем, что прихожу и сижу, застыв в своей вечной апатии.

Мне уже на все наплевать, и чем дольше нет Джеммы, тем больше мне Денби-холл напоминает пустой мавзолей.

Единственный, с кем я вижусь и общаюсь добровольно, – это Харринг, пусть даже сейчас, когда снова начался Гран-при, мы можем видеться только в перерывах между гонками.

Как и сегодня. Через пару часов он вернется из Азербайджана.

Чтобы как-то убить время и сбежать от мефистофелевских планов мамы, я беру Азенкура и уезжаю на верховую прогулку по парку.

Вот только когда возвращаюсь, вижу пугающее количество пропущенных звонков от Хаза.

– Хаз? Двадцать три звонка? В последний раз с такой настойчивостью ты меня искал, когда тебя арестовали на таможне по возвращении из Бангкока!

– Ты бы тоже названивал мне, если бы тебя собирался обыскивать следователь с латексной перчаткой в одной руке и тюбиком лубриканта в другой!

– И ради чего мне дергать знакомых на этот раз?

– К дьяволу твоих знакомых! Я звоню тебе из-за Джеммы!

Знакомое имя звучит ударом сковородки о затылок.

– Дже… Джеммы?

– Да! Я ее видел! Я знаю, где она живет!

– В Азербайджане?

– Нет, в Лондоне! В Эджертон-гарденс!

– А ты когда вернулся в Лондон? – удивляюсь я.

– Вчера, но это частности! Так вот, я видел, как она заходит в дверь одного из этих викторианских домов из красного кирпича. Прямо перед отелем «Эджертон».

– И почему ты ее не остановил?

– Ну, в общем, я был не на улице. Я был внутри отеля. На втором этаже, в номере люкс. Тут отличные окна.

– Но ты же мог… – Тошнотворное осознание останавливает мои мысли. – Господи, Хаз!

– И… ну… у меня руки были заняты.

Я закатываю глаза. Это Хаз, и его лишь можно принять таким, какой он есть.

– Ты уверен? Может, ты ошибся…

– Ее родители тоже были там. А их ни с кем не спутаешь.

– И где ты сейчас?

– Все еще здесь, – отвечает он с оттенком самодовольства.

И, пока я думаю, слышу в трубке, как друг начинает напевать вслух.

– Если попробуешь спеть Sex Machine, я отключусь.

– Эй, эй, спокойно. Я тебе самое важное не сказал!

– Да, номер дома, – помогаю ему я.

– НЕТ! Джемма беременна!

У меня чуть не выпадает телефон из рук.

– Беременна? – Внутри все холодеет. Я всегда в глубине души знал, что она начнет новую жизнь, но это подтверждение звучит как похоронный звон. Ну конечно, она встретила мужчину, возможно, того, кого по-настоящему любит, и живут они в красивом, теплом и гостеприимном доме, и у них будет ребенок.

– Да! Беременна! Знаешь, как бывает, когда кто-то ждет ребенка?

– Но ты уверен? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Либо она беременна, либо сильно набрала вес, но, судя по моему опыту, на жир это непохоже.

– Опыт беременностей? – скептически уточняю я.

– Ты даже не представляешь, скольких я избежал.

– Джемма беременна. – Не знаю, повторяю я это для себя или для Харринга. Мысль о ней в объятиях другого мужчины и об их общем ребенке приводит меня в отчаяние.

– Именно так.

Молча я пытаюсь про себя высчитать месяцы.

– На каком?

– На каком что?

– На каком она месяце? – теряя терпение, спрашиваю я.

– А, да мне откуда знать? Я же не чертова акушерка!

– Ну по животу! Насколько он большой? Шесть, семь месяцев?

– Эш, извини, что вдаюсь в подробности, но в тот момент я был очень занят тем, что доводил кое-кого до крышесносного оргазма, и то, что мы оказались у окна, уверяю тебя, чистая случайность. Извини, что не уточнил статус беременности твоей бывшей жены. На каком она месяце? Как ты можешь спрашивать меня о таком!

– Иди ты, Хаз, – взрываюсь я.

– Если не полные девять месяцев, то восемь с лихвой уж точно, – раздается женский голос чуть поодаль от телефона.

– Что такое, солнышко? – спрашивает Хаз у женского голоса.

– Живот очень большой. Или близнецы, или девятый месяц.

Девять месяцев. Мысленно пролистываю календарь назад. В озере, в конюшне, в церквушке в лесу, в машине… список длинный, но если Джемма на девятом месяце, ребенок может быть только моим.

– Хаз, я сейчас приеду. Заеду за тобой.

– Я никуда и не собирался.

– А, и… передавай привет Сесиль. Солнышко! – Даже если телефон искажает и приглушает голос, я узнаю этот дерзкий тон где угодно.

Я в панике сбегаю по лестнице, уже готовый мчаться в Лондон.

– Спасибо, Ланс, – говорю я, забирая ключи от машины и прыгая за руль. – Ты идеально пунктуален.

Но стоит мне завести мотор, как сзади раздается голос:

– Но Эшфорд! Куда, скажи на милость, мы едем?

Голос моей матери.

Когда я приезжаю к отелю «Эджертон», снова звоню Харрингу, который через пару минут выходит из дверей, растрепанный, с не до конца застегнутой, наполовину заправленной в брюки рубашкой.

– Ну что, где она? – спрашиваю его я.

– В одном из этих домов вон там.

– Извините, она – кто? – вмешивается моя мать, опуская окно пассажирской двери.

Харринг озадаченно смотрит на меня:

– Твоя мать?

– Она не захотела выйти из машины, – сухо отвечаю я.

Мы не обращаем на нее внимания и бросаемся вдоль ряда темных одинаковых дверей. Имени Джеммы не указано ни на одной из них, и тогда мы решаем позвонить в каждую.

Пустые дома, никого нет дома, слуги ничего не знают.

Кажется, что нам просто не везет, пока наконец из одного дома не выходит пожилая дама.

– Мадам! – Мы бросаемся к ней. – Вы не знаете девушку по имени Джемма?

– Джемма? Нет, мне это ни о чем не говорит, – качает головой она.

– Она беременна, – поспешно добавляю я. – Девятый месяц.

– А, да, Джейн! – восклицает дама.

– Джемма, не Джейн, – поправляю ее я.

– Я более чем уверена, что ее зовут Джейн.

– Хаз, это не она! – разочарованно восклицаю я, уже ослепленный надеждой и уверенностью.

– Как это нет! Она была с Вансом, который с хвостиком, и Карли, она была вся в оранжевом. Я абсолютно уверен!

– О да, Карли! – повторяет старушка. – Она готовит вкуснейшие пироги из ревеня и имбиря!

Мы с Хазом переглядываемся:

– Она! Придумала другое имя!

– Мадам, а у Джейн есть муж? Жених?

– О нет, бедняжка. Она совсем одна, но живет с родителями! Через три двери дальше, слева…

Мы с Харрингом бросаемся туда, точно бежим стометровку.

– Но вы ее там не найдете! Она уже час как вышла. Они ехали в больницу… уже пора.

– Больницу? Какую?

– Кажется, Сент-Мэри…

– Поехали! – киваю я Хазу, чтобы залезал в машину.

– Поведу я, я же пилот «Формулы‐1»!

– Даже речи быть не может. Машина моя, и поведу я!

Харринг протягивает руку, чтобы забрать ключи:

– Если поведу я, мы приедем быстрее.

– Если поведешь ты, ты нас всех угробишь, – возражаю я.

– Да брось! Это же «Роллс-Ройс-Фантом»! Умоляю, умоляю, умоляю! Я всю жизнь мечтал на ней поездить!

– Нет.

– Ты мой должник, – упорствует Харринг.

– Иди к черту! – Я бросаю ему ключи.

– Куда мы едем? – спрашивает Сесиль, уже сидящая на пассажирском сиденье.

– Она с нами не поедет, – возражаю я.

– Попробуй ее отговорить.

– Локсли, выходи! – рычу я.

– Я должна была поехать на собрание благотворительного общества, – возмущается моя мать.

– Сейчас это волнует меня меньше всего, мама. Джемма ждет ребенка. Нашего ребенка.

– Нюхательную соль! – всхлипывает она. – Мне сейчас будет плохо!

– Если тебя стошнит на сиденье, клянусь, я тебя высажу, – угрожаю я.

Несмотря на запрет, мы бросаем машину во втором ряду и врываемся в приемный покой больницы Сент-Мэри. Едва дойдя до родильного отделения, я сразу же заявляю:

– Я отец!

Медсестра трясет головой, пытаясь понять:

– Чей отец?

– Джеммы Паркер!

– У нас нет пациентов по имени Джемма Паркер, – возражает она.

Она использовала свою девичью фамилию, чтоб ее!

– Пирс! Джемма Пирс.

Медсестра смотрит на меня все более недоверчиво:

– Честно говоря, вы выглядите слишком молодо, чтобы быть отцом госпожи Пирс!

– Нет, не Джеммы, а ее ребенка! Джемма там? Она уже родила? Я могу войти? – пытаюсь обойти ее, но медсестра собирается преградить мне дорогу.

– Так вы господин Пирс, так?

– Паркер, я Эшфорд Паркер!

Она, похоже, планирует докопаться до сути:

– Так вы ее муж?

– Да.

– Нет, – возражает моя мать.

– Так муж или нет? – снова спрашивает медсестра.

– Я ее муж, но потом мы развелись, и уже потом она узнала, что беременна, – кратко объясняю я.

– История длинная, но очень простая, – добавляет Сесиль.

– А вы кто такая? – раздраженно уточняет медсестра.

– Всезнайка и болтушка, – отрезаю я.

– Но я знаю, как заставить ее замолчать, – вмешивается Харринг.

– А он-то кто? – спрашивает медсестра про Харринга.

– Так, никто, мы с ней спим, и все, – пожимает плечами он.

Выражение лица медсестры становится все более озадаченным.

– Так вы – муж, с которым она развелась, а он – тот, кто спит с вашей женой. Но кто отец?

– Я! – рявкаю я.

– Он! – вторят мне Сесиль и Харринг.

– Это еще доказать надо, – влезает моя мать.

– Эта мадам с вами?

– Это бабушка, – хором подтверждаем мы.

– По порядку, господа! Я герцог Берлингем, честное слово! Она – моя мать, то есть бабушка, а я муж роженицы и отец ребенка, а эти двое спят вместе и к нам отношения не имеют. Теперь я могу увидеть Джемму?

– Я спрошу доктора. Подождите здесь.

Когда медсестра возвращается, я уже делаю шаг к ней, но она снова меня останавливает:

– Сожалею. Пациентка не хочет вас видеть.

– Это невозможно! – возражаю я.

– Так или иначе, я советую вам присесть и подождать, – не допускающим возражения тоном говорит она, так что, фыркнув, я сажусь на один из стульев в коридоре, сложив руки на груди, но внутри меня все горит.

Ни Харринг, ни Сесиль, ни моя мать не осмеливаются ничего мне сказать, потому что почувствовали это.

К моему стулу приближаются шаги, и кто-то садится рядом.

– Помнишь, как я тебе сказал, что, если моя дочь будет страдать из-за тебя, ты за это поплатишься?

Я поворачиваюсь и вижу слева от себя Ванса.

– Если я скажу, что уже расплачиваюсь за это, вы мне поверите?

По его лицу ничего невозможно разобрать.

– То, что ты сейчас здесь, говорит мне, что Джемма чего-то не знает. Эта женщина, Порция, ничего для тебя не значит, так?

– Для меня всегда существовала только Джемма. Но она не дала мне шанса все объяснить. – После краткой паузы я спрашиваю: – Почему никто мне не сказал, что Джемма беременна?

– Это был ее выбор, и мы с Карли уважаем его. Лично я с ней не согласен. Я считаю, что принять на себя ответственность за ребенка – твое право и твой долг. Невероятная радость, но и постоянная тревога. Посмотри на меня, моей дочери двадцать шесть лет, она вышла замуж, собирается рожать, но для меня она все еще маленькая девочка, которую нужно оберегать и жалеть. И это никогда не изменится.

– Я этого хочу больше всего на свете, – бормочу я, уставившись в пол.

Ванс хлопает меня по плечу, и я понимаю, что он понял.

Мы молчим и ждем, и так проходит несколько часов. Солнце уже зашло какое-то время назад, когда к нам подходит Карли и сообщает: они будут делать кесарево, скоро ее повезут в операционную.

Слово «кесарево» меня настораживает.

– В операционную? Что-то пошло не так?

Она качает головой:

– Плод находится в правильном положении, схватки частые, но растяжение недостаточное. У нее отошли воды, но, несмотря на капельницу, дальше пяти сантиметров плод не двигается. Врач решил прибегнуть к кесареву сечению, но мне он не показался обеспокоенным.

– Давно она здесь?

– Сегодня утром она попросила меня сходить с ней на маникюр, и у нее начались боли. Когда мы вернулись, вскоре после одиннадцати, схватки становились все сильнее и чаще, так что мы отвезли ее в больницу, а когда ее приняли, то поняли, что роды начинаются. Два часа назад я вошла с ней в родильную палату, но ничего не произошло. Сейчас мне пора обратно к Джемме, они уже готовы к операции, – говорит она, глядя на часы. – Эшфорд, я рада, что ты здесь.

89

Джемма

Я умру, я знаю. Никакое человеческое существо столько боли не выдержит.

Акушерка, похоже, со мной не согласна.

– Так, хорошо, теперь, когда почувствуете схватку, попробуете тужиться, хорошо?

Признаться, я уже не в состоянии различить, когда у меня схватки, а когда нет.

– Я не могу-у-у-у…

Не знаю, сколько я уже здесь лежу вот так, с ногами на подставках и без малейшего прогресса.

И уже без сил.

Еще только Эшфорда не хватает. Да, в какой-то момент медсестра подошла к моей маме и сказала, что прибыл некий Эшфорд Паркер, который утверждает, что он отец ребенка.

Я посмотрела на маму сквозь слезы и все, что смогла сделать, – это покачать головой и сказать «нет», прежде чем закричать от очередного приступа боли.

Затем врач объявил:

– Дальше пяти сантиметров не продвинулись, а схватки уже слишком частые. Готовьте операционную, сделаем кесарево сечение.

Мама идет сообщить папе, и, когда возвращается, ей достаточно посмотреть мне в глаза:

– Да, Эшфорд там, с папой.

– Его не должно быть здесь.

Она сжимает мою руку, пока акушерка везет каталку в операционную.

– Не волнуйся об этом. Думай о том, как сделать меня бабушкой.

Это потрясающе. Я завороженно смотрю на своего ребенка в прозрачной кроватке рядом с моей кроватью. Он идеален.

Я разбита, но чем больше я смотрю на него, тем чаще думаю: я бы сделала это снова.

Когда я рассказала об этом медсестре, она ответила:

– Поговорим об этом, когда пройдет действие анестезии.

– Привет, мамочка. – Это голос Сесиль, которая заглядывает в дверь. – Можно?

Я киваю. Меня мучает чувство вины перед ней.

Она была так добра ко мне, а я исчезла, не попрощавшись, без единого слова. Я была так расстроена и зла на Эшфорда, и мне было противно все и все, так что вместе со своим прошлым я похоронила и ее.

– Сесиль, я тысячу раз хотела позвонить тебе. Но не смогла.

Она останавливает меня, подняв руку:

– Я все знаю. И не хочу твоих извинений, ты мне ничего не должна. – Она с любопытством наклоняется над кроваткой: – К счастью, он похож на тебя.

– Про боль говорить не буду. Иногда мне казалось, что я умираю.

– Невозможно. Ты переживала вещи и похуже, – возражает она. – К примеру, Дельфину.

– Пожалуйста, не напоминай мне о ней.

– Она тоже там, снаружи. Стояла над душой каждого медработника, проверяла его профессионализм и дееспособность. Просто повезло, что охрана ее не выставила. – Сесиль протягивает палец и касается носика малыша: – Привет, я тетя Сесиль.

– Хочешь взять его на руки? – спрашиваю ее я.

Она в ужасе распахивает глаза:

– Нет-нет-нет. Я могу что-то ему сломать. У меня полностью отсутствует материнский инстинкт.

– А что будешь делать, когда у тебя появится свой ребенок?

– Не появится. Еще не хватало, чтобы медицинский консилиум смотрел, как я лежу голая с раздвинутыми ногами, и ждал, пока из меня вылезет что-то размером с дыню.

Сесиль всегда удавалось меня рассмешить.

– Я рада тебя видеть. Мне тебя не хватало.

– Только меня? – уточняет она.

– Что ты имеешь в виду?

– Эшфорда.

– Пожалуйста, не надо. Не делай этого, – умоляю ее я.

– Послушай меня, если уж я тут стараюсь и говорю с тобой про него – про Эшфорда, которого, как ты знаешь, я едва выношу, возможно, то, что я хочу сказать, стоит послушать.

– Только если ты хочешь его поругать.

– Эшфорд по уши в тебя влюблен, с тех пор, как ты ушла, он превратился в тень себя самого и ты неотступно в его мыслях.

– Ты его не видела! А я видела! Он целовал Порцию! – кричу я. Гнев проснулся во мне с новой силой, а я уже думала, что за время родов его не осталось.

– Эта шлюха Порция его поцеловала, а он ее оттолкнул. Ты разве не понимаешь, что он не хочет эту чокнутую психопатку? Ему нужна ты.

– Что-то он не смог мне это доказать.

– Потому что ты, упрямая твоя голова, и шанса ему не дала! Ты видишь то, что хочешь видеть, и, если бы не умчалась тогда на всех парах, обрубив все связи со всеми, возможно, сейчас мы бы тут не разговаривали.

– А я и не хочу разговаривать.

– Твой сын имеет право на любовь и заботу отца – а я еще никогда не видела, чтобы Эшфорд был чем-то настолько увлечен. Ты совершила чудо, ты сделала из него человека! И потом, неужели ты хочешь сказать, что не любишь его? Зачем же ты тогда оставила его сына?

Я отвожу взгляд, не отвечая, а она перед уходом гладит меня по голове:

– Я буду снаружи.

Должно быть, я задремала, пусть и ненадолго, но просыпаюсь, услышав писки малыша.

В комнате есть кто-то еще, он стоит перед моей кроватью, спиной ко мне. Я узнаю этот профиль. Это Эшфорд. Когда он оборачивается ко мне, у меня перехватывает дыхание.

В руках он держит мой маленький сверточек и мечтательно на него смотрит.

– Меня впустила твоя мама, – сообщает он, не отрывая взгляда от малыша.

Я смотрю на него, не зная, что ответить.

– Мальчик. Если у него твой характер, возможно, он будет править миром. – Потом поворачивается ко мне: – Как бы ты хотела его назвать?

– Брэндон, – отвечаю я. – Тебя здесь быть не должно.

– А я считаю наоборот. Из всех мест на земле именно здесь я и должен сейчас находиться. – Потом он садится рядом со мной и протягивает мне ребенка. – У нас получилось настоящее произведение искусства.

– У нас? Это у МЕНЯ получилось! Ты приехал девять месяцев спустя и хочешь себе еще и все лавры забрать?

– Кажется, ты забыла мне об этом сообщить.

Но я больше не слушаю, завороженная этими маленькими идеальными губками, крошечным носиком, тоненькими растрепанными волосиками, которые покрывают маленькую головку.

– Никогда не видела ничего прекраснее.

– И я тоже.

– Ты можешь иногда навещать его, если хочешь, – говорю я Эшфорду, смягчившись.

– Ты серьезно? – Он будто потрясен.

– Это и так много, учитывая, что я не хотела, чтобы ты знал.

– Джемма, я не хочу лишь иногда видеть нашего сына. Я хочу его растить и хочу быть рядом с тобой. Да, мы не идеальная пара и никогда ей не будем, но все, что я знаю, – так это, что ты – единственная, с кем я хочу прожить свою жизнь. Нормальные люди сначала влюбляются, потом женятся, заводят детей и в худшем случае начинают ненавидеть друг друга и разводятся. Мы же с тобой все сделали наоборот: ненавидели друг друга, женились, потом влюбились, потом развелись, а теперь у нас ребенок. Мы никогда не были нормальными. Так зачем притворяться и пытаться что-то делать по правилам?

– Влюбились? – переспрашиваю я.

– Да, влюбились. Ну или, по крайней мере, я влюбился в тебя.

– Когда ты это понял?

Эшфорд улыбается:

– Думаю, все началось в тот вечер на благотворительном показе мод, когда ты перед всем высшим светом вышла на тот подиум полуобнаженной. Тогда я понял, что второй такой девушки не существует.

Я прикусываю нижнюю губу в попытке подавить внезапную улыбку.

– Имей в виду, я вижу, что ты улыбаешься.

Он приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза:

– А ты когда поняла?

Сглатываю, а потом смущенно признаюсь:

– Возможно, в тот первый вечер, когда ты принял меня за официантку.

– Я вел себя как мерзавец, – признает он.

– Да, именно так. – И я не могу удержаться от вопроса: – А Порция?

– Порция – всего лишь недоразумение, и, не сомневаюсь, ты знаешь, что она мне не нужна, просто не хочешь этого признавать. Не хочешь хоть раз в жизни допустить, что кто-то выберет тебя. Ты боишься, что будешь страдать, и поэтому не хочешь больше жить в иллюзиях, что все может быть хорошо. Но позволь сказать тебе, что эти месяцы, что я бродил по Денби в поисках твоего призрака, когда я не знал, что с тобой, мое сердце кровоточило до полной потери крови.

– Думаешь, мне было хорошо?

– Тогда зачем расставаться?

Неуверенно качаю головой:

– Довериться кому-то – это всегда прыжок в пустоту.

Эшфорд берет меня за руку:

– Я прыгну вместе с тобой.

Дверь с грохотом распахивается, и в палату с криком врывается Дельфина:

– Наследник!

90

Версия Дельфины

Если бы не я, этот дом лежал бы в руинах. Надеюсь, у меня впереди еще много лет жизни, потому что никто не может держать все под контролем, как я.

Сегодня просто ре-ша-ющий день.

И все должно происходить с точностью до секунды.

Свадьба и крещение одновременно, в один и тот же день, под взглядами всего высшего света – мы с Маргарет продумали каждую мелочь.

Мой сын снова женится. И снова на Джемме. Ты ее за дверь, она в окно.

По крайней мере, она значительно поработала над своей внешностью. Не над манерами – но с закрытым ртом производит хорошее впечатление.

Ее родителей я бы назвала фольклористами, это если мягко говоря, но Джемма с ними неразлучна, берешь либо всех, либо никого.

Интересно, как это дикари вроде них сумели завести дружбу с шейхом аль-Таньяном! Я оставила им все покои в западном крыле на втором этаже, откуда открывается вид на все поместье. Надеюсь, ему хватит, учитывая, что он прибыл со свитой в пятьдесят шесть человек.

– Сегодня в Денби три сотни гостей. Маргарет, у нас все под контролем?

– Да, леди Дельфина, – с готовностью отвечает она.

– Сотрудники службы безопасности прибыли?

– Стоят у ворот, у входа, в парке и в часовне.

– Повара работают?

– Заканчивают десерты.

– А дефибриллятор для лорда Невилла есть?

– Все готово на случай сердечного приступа.

– У него уже два шунтирования, лучше за ним понаблюдать. Еще не хватало, чтобы в доме умер кто-то из королевской семьи. А бромид для Харринга? Этот перевозбужденный юнец всех гостей смутит своими непристойностями.

– Я уже выгоняла его и леди Локсли из зимнего сада. Два раза.

– Займи чем-нибудь Локсли и держи ее на расстоянии от этого сексуального маньяка. Иди проверь Джемму. А я пойду посмотрю, как там малыш Фредерик Брэндон Эшфорд Филип, чтобы гости увидели, что более красивого внука нет ни у кого. Он так похож на моего Эшфорда, когда он был маленьким, с этими розовыми щечками и большими глазами! – И вовсе не правда, что он похож на Джемму!

– Никогда не видела ребенка прекраснее, леди Дельфина.

– Ты надела на него семейную крестильную рубашечку, так? Ту, что из фландрского кружева с вышитым гербом Берлингемов? – угрожающе спрашиваю я.

– Да, леди Дельфина.

– Отлично, можешь идти, – отпускаю ее я.

Церемония проходит великолепно. Джемма сумела пройти по проходу семейной часовни и не уронить с головы тиару, уже успех.

Затем настал черед крещения малыша, и Фредерик Брэндон Эшфорд Филип не издал ни единого звука, когда священник полил ему на лоб святой воды. Какая сдержанность, уже видно урожденного герцога!

– Вы двое меня когда-нибудь убьете, – говорю я Джемме и Эшфорду.

– Таков был план, – отвечает мне сын.

– Не смешно, – возражаю я, выпивая еще бокал шампанского. С таким стрессом и напряжением, как у меня, я заслужила весь алкоголь, что есть на этом столе.

– Не будем ее недооценивать, Эшфорд. Пока что нам этого не удалось.

– Джемма, – говорю я, забирая у нее бокал с вином. – Ты еще кормишь грудью, тебе нельзя пить.

– А тебе, мама? Со всеми успокоительными, которые ты пьешь?

– Я их принимаю уже столько лет, что даже водородная бомба никакого эффекта не произведет. А еще кусочек того волшебного торта Карли остался? – спрашиваю я.

– Пожалуйста, Дельфина, угощайся, – предлагает мне Карли, протягивая блюдо с целым пирогом.

У моей новой родственницы есть единственное достоинство: она готовит просто райский пирог. С каждым кусочком я чувствую себя все легче и легче. Действительно, правда, что есть пища, которая питает дух.

– Э-э, Дельфина, это уже третий кусок… Мы же не хотим, чтобы все закончилось как на том пресловутом ужине у нас дома, – говорит мне Джемма.

– Извини, это как?

Эшфорд смущенно кашляет:

– Мик Джаггер… Париж… «Роллинг стоунз».

Какие времена…

– Ах, Париж! Если я правильно помню, в те выходные там был еще и «Лед Зеппелин»! Роберт Плант был красив как полубог. Не помню, я его встретила до или после той ночи с Лу Ридом. Или с Родом Стюартом? Ванс, у тебя пластинка с собой? Может, поставить его песню Do You Think I’m Sexy?

Джемма тянется ко мне через стол:

– Заберите у нее торт!

Музыка внезапно обрывается, и я недовольно встаю:

– Так! Мы же только вчера проверяли все оборудование! Это же не короткое замыкание, так, Маргарет?

Она смотрит на меня с ужасом:

– Леди Дельфина…

– Боже, храни Королеву! Боже, храни Королеву! Боже, храни Королеву! – восклицают гости.

– Садитесь, – показываю я рукой. – Можем починить оборудование или нет? Свидетелям скоро выступать с речью!

Позади раздается голос:

– Если не ошибаюсь, обычно это я даю разрешение садиться, но меня это не удивляет. Как я слышала, образ жизни семьи Паркер в последнее время несколько изменился. Хотя чтобы настолько, я и не представляла.

Я поворачиваюсь и вижу ее, одетую в костюм, который ни с чем не спутаешь, из юбки и жакета пастельных цветов и шляпкой в тон, с белыми перчатками и сумочкой на руке.

Пока вся комната отвешивает поклоны, мне удается лишь произнести:

– Маргарет, соли!

91

Эпилог

Они не жили долго и счастливо. Дельфина так и не оправилась от шока после королевского визита и, к большому удовольствию Эшфорда и Джеммы, уехала в добровольное изгнание в поместье Паркеров в Йоркшире. Теперь им ее присутствие больше не мешает.

Джемма может спокойно ходить на матчи, а Эшфорд постепенно становится преданным болельщиком «Арсенала».

Ванс превратил большую часть парка Денби в огород и выращивает там органические овощи.

Малыш Фредерик Брэндон Эшфорд Филип растет без нянь, его воспитывают мама и папа, которые уже несколько месяцев не смыкают глаз.

Харринг пока не признался даже самому себе, что с Сесиль у него все серьезно, хотя и удалил из телефона номера всех моделей с Недели моды в Нью-Йорке. Он по-прежнему ходит к портному каждую среду по утрам.

Сесиль сократила количество своих психотерапевтов, оставив только одного, и уже одевается не только в черный, но иногда и в темно-синий.

Карли больше торты из кактусовой муки не печет.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить тебя, читатель, который посвятил свое время этим страницам и поверил в мой труд.

Если тебе понравилось, то я рада, что смогла подарить тебе несколько часов удовольствия и ты смог отвлечься, но, если тебе не понравилось из-за какой-либо недоработки с моей стороны, приношу свои извинения за то, что утомила тебя.

Благодарю Джейн Остин, мать всех писательниц романов, в чьих произведениях я черпала вдохновение, без каких-либо претензий и не собираясь ей подражать.

Благодарю Элизу, мою подругу-психолога, множество раз подругу, множество раз психолога. На самом деле я надеюсь, что она не прочитает благодарности, а то может начать присылать мне счета.

Спасибо Сильвии, по-настоящему особенному человеку, у всех должна быть такая Сильвия!

Я невероятно благодарна Кате за терпение, с которым она отнеслась к каждому моему паникующему сообщению и на которые она с готовностью отвечала, а не забрасывала в папку «Спам».

Благодарю своих родителей за их поддержку во всем, что я делаю.

И благодарю всех тех, кто дал новую жизнь моей книге: всем блогерам, которые после моей первой самостоятельной публикации дали шанс неизвестной им книге, благодарю издательство «Ньютон Комптон» и, в частности, Мартину Донати и Алессандру Пенна, которые терпеливо наставляли меня на правильный путь при работе над «Браком по расчету» и дали взглянуть на него с другой точки зрения.

Плейлист

Дорогой читатель, музыка – неотъемлемая часть моей жизни, как и литература, и писательство, и живопись, и написание этого романа проходило под звучание моего неутомимого mp3-плеера.

Делюсь с тобой некоторыми произведениями, которые зажгли лампочку моего вдохновения, подсказав мне некоторые из тех страниц, что ты только что прочитал.

All You Need Is Love, The Beatles

Sharp Dressed Man, ZZ Top

Just A Gigolo, Louis Prima

All The Right Moves, One Republic

Romeo & Juliet, Dire Straits

Bang A Gong (Get It On), T. Rex

That Don’t’ Impress Me Much, Shania Twain

A Whiter Shade Of Pale, Procol Harum

Can’t Pretend, Tom Odell

Crazy For This Girl, Evan and Jaron

What Would Happen If We Kissed, Meredith Brooks

I Want Your Bite, Chris Crocker

Delilah, Florence + The Machine

Cupid’s Chokehold, Urban Strangers

Speaking Of Truth, Laleh

Stolen, Dashboard Confessional

Примечания

1

The Law Society Gazette (англ.) – британский юридический еженедельник, издается Юридическим сообществом Англии и Уэльса. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Условие, без которого нет результата (лат.). – Примеч. ред.

3

Боро Лондона (англ. London borough) – городской район столицы Великобритании. 32 боро образуют церемониальное графство и регион Большой Лондон. При этом лондонский Сити – отдельное церемониальное графство с особым статусом.

4

Фулхэм – район Лондона, расположенный вдоль северного берега Темзы между Челси и Хаммерсмитом.

5

«Фортнум и Мэйсон» (англ. Fortnum & Mason) – престижный магазин в Лондоне на улице Пикадилли, ведет свою историю с 1707 г.

6

Натуризм – образ жизни в гармонии с природой, который также включает в себя демонстрацию наготы в сообществе с целью развития уважения к себе, другим людям и природе.

7

Меренге (исп. merengue) – музыкальный стиль и танец Доминиканской Республики.

8

Пасодобль (исп. paso doble – «двойной шаг», «два шага») – испанский танец, имитирующий корриду.

9

Кибуц (ивр.) – сельскохозяйственная коммуна в Израиле с общностью имущества и равенством труда и потребления.

10

Джими Хендрикс (англ. James Marshall (Jimi) Hendrix, 1942–1970) – американский гитарист, певец и композитор, величайший гитарист всех времен, по мнению журнала Time.

11

Кок-о-вен, или петух в вине (фр. coq au vin) – классическое блюдо французской кухни из курятины, тушится в вине. Классическим рецептом считается блюдо в вине по-бургундски.

12

Сериал про адвоката-идеалиста.

13

«Хуже не придумаешь. Гид по выживанию» – книга Джошуа Пивена и Дэвида Боргенихта.

14

Силлабаб (англ. Syllabub) – британский десерт, взбивается из густых сливок с сахаром и белым вином, был популярен в период с XVI по XIX в.

15

Строчка из песни: «У меня никого нет». – Примеч. ред.

16

«Конкорд» (фр. Concorde) – британо-французский сверхзвуковой пассажирский самолет.

17

У футбольного клуба «Арсенал» официальное прозвище «Канониры» (англ. Gunners). Прозвище это они получили, потому что клуб был основан рабочими оружейного завода (в 1886 г.).

18

Стилтон (англ. Stilton) – сорт английского сыра, который известен характерным сильным запахом.

19

В итальянском языке, как и в русском, существует разделение на уважительное «вы» и «ты», в английском же языке эти формы устарели.

20

Арсен Люпен – джентльмен-грабитель, главный герой романов и новелл французского писателя Мориса Леблана.

21

Filetto alla Voronoff (ит.) – филе говядины фламбируют коньяком и глазируют в коричневом соусе из острой горчицы, вустерширского соуса, табаско, кетчупа, двойных сливок и петрушки. – Примеч. ред.

22

Живые картины (от фр. tableaux vivants) – вид пантомимы, когда люди представляют известные картины или скульптуры.

23

Королевская регата Хенли (англ. Henley Royal Regatta) проходит в городе Хенли-он-Темс с 1839 г. в первые выходные июля, соревнования проходят на выбывание.

Королевские скачки в Аскоте (англ. Royal Ascot) проходят ежегодно с 1711 г., одно из главных событий светской жизни аристократии, на них собирается около 300 тысяч человек, включая представителей королевской семьи Великобритании и аристократии со всего мира.

Эпсомское дерби – одно из классических скаковых соревнований, национальное событие Англии.

Уимблдонский турнир (англ. The Championships, Wimbledon) – международный теннисный турнир, один из четырех турниров Большого шлема.

24

Цветочная терапия Эдварда Баха (1886–1936) – метод альтернативной медицины, разработанный в 1930-х гг. Главным образом воздействует на психику человека, оказывая помощь при стрессах и негативных эмоциях.

25

Мейфэр (англ. Mayfair) – район в центральном Лондоне рядом с Гайд-парком, в «сити» Вестминстер. В настоящее время – торговый район, многие здания занимают корпорации, посольства, отели и магазины, арендная плата одна из самых высоких в Великобритании.

26

Британская поп-группа, играла с 1967 по 1969 г.

27

«Декка» (англ. Decca Records) – британская звукозаписывающая компания, основана в 1929 г. Выпускает записи различных жанров, включая джаз, рок, поп и классическую музыку.

28

Кростата – итальянский открытый пирог из песочного теста с разными начинками.

29

Строка из стихотворения Уолта Уитмена «O Captain! My Captain!» (1865 г.).

30

Поул-позиция (англ. pole-position) – наиболее выгодная позиция автомобиля, которую занимает гонщик по итогам квалификации.

31

«Макларен» (англ. McLaren F1 Team) – британская гоночная команда «Формулы‐1».

32

Частный заповедник Шамвари (англ. Shamwari Game Reserve) расположен в Восточной Капской провинции. Местный бизнесмен приобрел в 1990 г. ферму, а позже расширил владения и организовал заповедник.

33

«Селфриджес» (англ. Selfridges) – универмаг премиум-класса с популярными брендами дизайнерской одежды, товарами для дома и подарками.

34

Открытый чемпионат Франции по теннису (фр. Les Internationaux de France de Roland Garros) – один из четырех турниров Большого шлема, сейчас проводится в Париже.

35

«Три тайны Фатимы» (или «Фатимские явления Девы Марии»). Согласно сообщениям трех девочек в 1917 г. в португальском городе Фатима им являлась Дева Мария и сделала три предсказания относительно будущего человечества. Католическая церковь признала их чудом.

36

«Теско» (англ. Tesco) – британская транснациональная корпорация, крупнейшая розничная сеть в Великобритании, открыла свой первый супермаркет в 1947 г.

37

Позвольте представить вам герцогиню Берлингем, с ней вы еще не знакомы. – Герцогиня Берлингем! Рад наконец встретиться с вами (нем.).

38

Торт «Захер» – шоколадный торт с абрикосовым конфитюром, изобретение австрийского кондитера Франца Захера.

39

Прошу (нем.).

40

Коктейль «Ширли Темпл» – один из самых известных безалкогольных коктейлей, придуман в 1930-х гг. и назван в честь кинозвезды. Готовится из имбирного эля, гренадина, лимонного сока и мараскиновой вишни.

41

Лига чемпионов УЕФА (англ. UEFA Champions League) – ежегодный международный турнир по футболу среди клубов высших дивизионов Европы.

42

«Пало Альто» (англ. Palo Alto Networks, Inc.) – американская компания, оказывающая услуги в области информационной безопасности.

43

Британская рок-группа, основана в 1977 г. Марком Нопфлером. Стиль можно охарактеризовать как мелодичный блюз-рок.

44

Действие игрока в покере, когда он выбирает оплатить ставку противника, не повышая ее дальше.

45

Серджо Леоне (ит. Sergio Leone, 1929–1989) – итальянский режиссер, сценарист, считается одним из основателей спагетти-вестернов. Началось все с фильма «За пригоршню долларов», в 1964 г. снятом в Испании, где сыграл малоизвестный тогда актер Клинт Иствуд. Музыку для фильма написал Эннио Морриконе.

46

Старинный английский клич участников охоты на лис.

47

Хакни (англ. London Borough of Hackney) – один из 32 районов Лондона (или боро), относится к северо-восточной части внутреннего Лондона, в Ист-Энде.

48

Обряд инициации в иудаизме, означающий достижение еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия.

49

Придурок (нем.). – Примеч. ред.

50

Шордитч – богемный район Лондона, частью которого является модный квартал Хокстон; там расположены клубы и бары, где собираются представители творческих профессий и законодатели мод.

51

Процесс занял более 25 лет, и в разработке квантовой физики и ее основных теорий (квантовой механики, теории поля и др.) в первой половине XX в. принимало участие множество ученых по всей Европе, среди которых не только Макс Планк, но и Альберт Эйнштейн, Эрвин Шредингер, Луи де Бройль, Поль Дирак, Нильс Бор, Вольфганг Паули, Вернен Гейзенберг, Макс Борн, Людвиг Больцман и другие.

52

Пьер, почему ты кричишь? (фр.)

53

Дорогая (фр.).

54

Сразу же (фр.).

55

Один из эпизодов жития апостола Павла. Путь в Дамаск означает поворотный пункт, важную перемену.

56

Легендарный универмаг Лондона, славящийся своими витринами. – Примеч. ред.

57

От англ. Top Gear, дословно «Верхняя передача» – британская телепередача, посвященная автомобилям. Первые выпуски передачи вышли в 1977 г.

58

Оттенок фуксии.

59

Мир вам (арабск.).

60

Ва-‘аляйкуму с-саля̄м (арабск.) – форма ответа на приветствие, означающая «и вам мир».

61

«Дикая лошадь» (фр. Le Crazy Horse de Paris) – знаменитое парижское кабаре, основанное в 1951 г.; первое кабаре, где танцовщицы ногой сбивали шляпы с посетителей.

Content

Фелиция Кингсли
Брак по расчету

1 Джемма

2 Эшфорд

3 Джемма

4 Эшфорд

5 Джемма

6 Эшфорд

7 Джемма

8 Эшфорд

9 Джемма

10 Эшфорд

11 Джемма

12 Эшфорд

13 Джемма

14 Эшфорд

15 Джемма

16 Эшфорд

17 Джемма

18 Эшфорд

19 Джемма

20 Эшфорд

21 Джемма

22 Эшфорд

23 Джемма

24 Эшфорд

25 Джемма

26 Эшфорд

27 Джемма

28 Эшфорд

29 Джемма

30 Эшфорд

31 Джемма

32 Эшфорд

33 Джемма

34 Эшфорд

35 Джемма

36 Эшфорд

37 Джемма

38 Эшфорд

39 Джемма

40 Эшфорд

41 Джемма

42 Эшфорд

43 Джемма

44 Эшфорд

45 Джемма

46 Эшфорд

47 Джемма

48 Эшфорд

49 Джемма

50 Эшфорд

51 Джемма

52 Эшфорд

53 Джемма

54 Эшфорд

55 Джемма

56 Эшфорд

57 Джемма

58 Эшфорд

59 Джемма

60 Эшфорд

61 Джемма

62 Эшфорд

63 Джемма

64 Эшфорд

65 Джемма

66 Эшфорд

67 Джемма

68 Эшфорд

69 Джемма

70 Эшфорд

71 Джемма

72 Эшфорд

73 Джемма

74 Эшфорд

75 Джемма

76 Эшфорд

77 Джемма

78 Эшфорд

79 Джемма

80 Эшфорд

81 Джемма

82 Эшфорд

83 Джемма

84 Эшфорд

85 Джемма

86 Эшфорд

87 Джемма

88 Эшфорд

89 Джемма

90 Версия Дельфины

91 Эпилог

Благодарности

Плейлист

Примечания