Джон Диксон Карр

Три гроба

THE HOLLOW MAN

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© О. М. Обвинцева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Первый гроб

Загадка кабинета ученого

Глава первая

Угроза

Убийству профессора Гримо, как и последовавшему за ним столь же неслыханному преступлению на Калиостро-стрит, можно подобрать множество фантастических эпитетов – и не без причины. Даже давние друзья доктора Фелла, увлекающиеся разного рода невероятными ситуациями, не найдут в его послужном списке загадки более удивительной или ужасающей. Итак: совершено два преступления, причем в такой манере, что создается впечатление, будто убийца был не просто невидимым, но еще и легче воздуха. Согласно свидетельствам очевидцев, после убийства своей первой жертвы он просто исчез. И опять же, согласно свидетельствам, он убил свою вторую жертву прямо посреди пустынной улицы на глазах у пешеходов, находившихся по обе стороны; при этом его не видела ни одна живая душа и на снегу не осталось ни одного следа.

Разумеется, суперинтендант Хэдли и на секунду не согласился бы поверить в гоблинов или колдовство. Весьма разумно с его стороны – если только вы не верите в магию, которая в нужный момент истории будет объяснена самым естественным образом. Однако несколько человек уже начали задаваться вопросом: не могла ли та фигура, которая постоянно мелькала в деле, и вправду оказаться пустой оболочкой? Им пришла в голову мысль: а вот если убрать кепи, черное пальто и детскую маску, не обнаружится ли под ними пустота, как в знаменитом романе Герберта Уэллса? В любом случае эта фигура итак наводила суеверный ужас.

Выше был употреблен оборот «согласно свидетельствам». Следует с большой осторожностью относиться к свидетельствам, полученным не из первых рук. В данном случае, во избежание лишней путаницы, следует сразу уведомить читателя о том, чьим показаниям он может полностью доверять. Иными словами, необходимо сделать допущение, что кто-то говорит правду, – иначе не получится настоящей тайны, да и, собственно, вовсе никакой истории.

Следовательно, нам стоит подчеркнуть, что в каждом случае мистер Стюарт Миллс, домочадец профессора Гримо, не лгал, не упускал ничего из виду и не добавлял лишнего, а рассказывал именно то, что он действительно видел. Помимо этого, не лишним будет упомянуть, что все три независимых свидетеля с Калиостро-стрит (господа Шорт и Блэквин, а также полицейский констебль Уиверс) тоже говорили чистую правду.

С учетом сказанного, одно из событий, приведших к преступлению, следует обрисовать более подробно, чем это возможно в ретроспективе. Оно стало лейтмотивом, поворотным моментом, первой упавшей костью домино. И в записях доктора Фелла это событие пересказано во всех подробностях именно так, как Стюарт Миллс поведал эту историю доктору Феллу и суперинтенданту Хэдли. Событие это случилось 6 февраля, в ночь на среду – за три дня до убийства, – в небольшом дальнем зале таверны «Уорвик» на Мьюзеум-стрит.

Доктор Шарль Берне Гримо жил в Англии почти уже тридцать лет и говорил без акцента. За исключением нескольких характерных жестов в моменты нервного возбуждения, а также привычки носить черный галстук-ленточку и старомодный котелок с квадратной тульей, он походил на британца даже больше, чем его местные друзья. Никто не знал, как прошла его молодость. Он был человеком обеспеченным, но решил работать, благодаря чему приумножил свое состояние. Профессор Гримо долгое время был учителем, известным лектором и писателем. Однако в последнее время он оставил эти занятия, перейдя на некую неоплачиваемую должность в Британском музее, благодаря которой получил доступ к манускриптам о «низшей магии» (так он сам их называл). Низшая магия стала для него хобби, из которого он извлек немалую прибыль: он интересовался всеми видами красочной сверхъестественной дьявольщины, от вампиризма до Черной мессы. Изучая их, он всегда кивал и усмехался с детским любопытством – а потом получил пулю в легкое за все свои старания.

Здравый, рассудительный малый, этот Гримо, с насмешливым огоньком в глазах. Говорил он быстро, слова вылетали откуда-то из глубин его гортани, словно пулеметная очередь; имелся у него и свой фокус – он умел смеяться, не раскрывая рта. Телосложение у него было среднее, но его отличала мощная грудь и удивительная физическая выносливость. Когда Гримо семенил мимо, вежливо приподнимая шляпу или подавая знак своим зонтиком, все встречные в окрестностях музея сразу узнавали его черную бороду, подстриженную так коротко, что она походила на седеющую щетину, черепаховую оправу очков и уверенную походку.

Жил он, надо сказать, поблизости – в добротном старом доме на западе от Рассел-сквер. Помимо Гримо, там обитали: Розетта, его дочь, экономка мадам Дюмон, его личный секретарь Стюарт Миллс и старик, бывший учитель, по имени Дрэйман, которого Гримо приютил у себя, чтобы тот содержал в порядке книги.

Однако со своими настоящими немногочисленными приятелями он обычно встречался в своего рода клубе, который они основали в таверне «Уорвик» на Мьюзеум-стрит. Там они по вечерам, четыре-пять раз в неделю, устраивали тайные собрания в уютном зале, который снимали специально для этой цели. И хотя это помещение официально не было отдельным кабинетом, посторонние редко туда забредали, а если и забредали, то надолго задерживаться им никто не давал. Завсегдатаями клуба были: главный специалист по историям о призраках Петтис, лысый суетливый человечек маленького роста; Мэнган, журналист; Барнаби, художник, и, конечно, их неоспоримый лидер – профессор Гримо.

Он царствовал. Почти каждый вечер (за исключением суббот и воскресений, в которые он предпочитал работать) Гримо отправлялся в «Уорвик» вместе со Стюартом Миллсом. Он брал бокал с грогом, садился в любимое плетеное кресло перед пылающим очагом и начинал философствовать в своей излюбленной манере, подчиняя себе весь разговор. По словам Миллса, дискуссии эти по большей части были совершенно блестящими, хотя почти никто, кроме Петтиса или, может быть, Барнаби, не был в состоянии серьезно тягаться с профессором. Несмотря на всю свою учтивость, Гримо отличался горячим темпераментом. Как правило, компания довольствовалась тем, что жадно внимала его богатым познаниям в ведовстве и искусстве спиритизма – хитростях, дурачивших легковерных; а также наслаждалась его почти детской любовью к мистификациям и драме, в порыве которой он рассказывал легенды о средневековом колдовстве, под конец неожиданно объясняя все загадки на манер детективной истории. То были увлекательные вечера, атмосфера которых слегка напоминала деревенский трактир, хотя происходило все в укромном уголке Блумсбери, залитой светом газовых фонарей. Да, то были увлекательные вечера – пока в ночь на 6 февраля предвестие грядущего ужаса не ворвалось так же внезапно, как ветер, распахивающий настежь дверь.

Как рассказывает Миллс, в ту ночь дул пронзительный ветер и все предвещало, что вот-вот повалит снег. Кроме него и Гримо, у очага сидели только Петтис, Мэнган и Барнаби. Профессор Гримо, покачивая в такт своим словам зажатой в пальцах сигарой, вещал о вампиризме.

– По правде говоря, меня удивляет ваша позиция, – сказал Петтис. – Сейчас я изучаю только беллетристику, только выдуманные истории о призраках. И все-таки в глубине души я убежден, что они существуют. Однако же вы разбираетесь именно в задокументированных случаях – событиях, которые мы вынуждены называть фактами, если не можем найти им опровержения. И при всем при этом вы не верите ни единому слову из тех книг, которые стали для вас дороже всего. Это как если бы владелец железной дороги сочинил трактат, опровергающий тот факт, что паровые двигатели работают. Или как если бы редактор «Британской энциклопедии» написал предисловие, в котором предупреждал, что ни в одном из ее томов не найти ни одной полностью достоверной статьи.

– Что ж, а почему, собственно, нет? – ответил ему Гримо, сопроводив свои слова коронным смешком, для которого ему почти не требовалось открывать рот. – Мораль прослеживается, не так ли?

– «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия»[92] – быть может, такая? – предположил Барнаби.

Гримо продолжал смотреть в огонь. По словам Миллса, создавалось впечатление, что он обиделся на мимолетную насмешку сильнее, чем следовало бы. Он продолжал неподвижно сидеть с сигарой ровно посреди рта, посасывая ее, как ребенок леденец.

– Я человек, который знал слишком много, – наконец вымолвил он. – Да и где это сказано, что священники в церкви все поголовно верующие? Однако это все не важно. Меня в первую очередь интересует, на почве чего возникают эти суеверия. Что положило суеверию начало? Что дало ему толчок, а простодушным повод верить? Вот например! Мы сейчас разговариваем о легенде про вампиров. Корни ее уходят в славянские земли. Вы согласны? В тысяча семьсот тридцатые годы она стремительным потоком вырвалась из Венгрии и основательно укоренилась в Европе. Но откуда у венгров доказательства, что мертвецы способны покидать свои гробы и взмывать в воздух в виде соломы или пуха, пока не примут человеческий облик, для того чтобы напасть?

– У них были какие-то доказательства? – спросил Барнаби.

Гримо пожал плечами:

– Они эксгумировали тела на церковных кладбищах. Некоторые трупы были найдены в странных позах, с кровью на лицах, руках, саванах. Вот какие у них были доказательства… Но что в этом странного? В те годы бушевала чума. Подумайте теперь о всех тех бедолагах, которых случайно похоронили заживо. Представьте, как они мучились, пытаясь выбраться из гроба, прежде чем умереть по-настоящему. Теперь вам понятнее, джентльмены? Вот что я имею в виду, когда говорю, что меня интересуют истоки суеверий. Вот что меня по-настоящему волнует.

– И меня это тоже волнует, – раздался чей-то голос.

По словам Миллса, он не услышал, как этот человек вошел, хотя и успел ощутить поток свежего воздуха из открывшейся двери. Возможно, компанию всполошило само вторжение незнакомца в помещение, куда посторонние редко заходили, о котором даже никогда не заговаривали. А может, все дело было в голосе этого человека – резком, хриплом, с легким налетом иностранного акцента и лукавого торжества. В любом случае его появление заставило всех одновременно обернуться.

Как утверждает Миллс, в незнакомце не было ничего примечательного. Он стоял так, что свет от горящего камина почти на него не падал, – воротник поношенного черного пальто поднят вверх, а поля видавшей виды мягкой шляпы опущены вниз. На тот небольшой участок его лица, который не был скрыт одеждой, падала тень от руки в перчатке, которой он поглаживал свой подбородок. Высокий, сухопарый, в потертой одежде – больше про внешность незнакомца Миллс ничего не мог сказать. Однако то ли в его голосе, то ли в манере себя держать, то ли в жестах как будто было что-то смутно знакомое – и в то же время чужое.

Он заговорил снова. Речь его звучала педантично и чопорно, словно он пародировал Гримо.

– Прошу меня простить, джентльмены, за то, что вклинился в вашу беседу, – сказал он, и нотки торжества в его голосе зазвучали только отчетливее. – Но мне хотелось бы задать знаменитому профессору Гримо один вопрос.

Миллс говорит, что никому и в голову не пришло его осадить. Они все насторожились; в этом человеке ощущалась какая-то льдистая сила, нарушавшая уют освещенной пламенем комнаты. Даже Гримо напрягся – он, будучи мрачным и серьезным, сидел с замершей на полпути ко рту сигарой, напоминая скульптуру авторства Джейкоба Эпстайна, только глаза поблескивали за тонкими линзами. В ответ он лишь буркнул:

– И какой?

– Значит, вы не верите? – продолжил чужак, отводя ладонь от подбородка ровно настолько, чтобы поднять вверх указательный палец. – Не верите, что человек может восстать из гроба, что он может передвигаться повсюду, оставаясь невидимым, что четыре стены не способны его остановить и что он так же опасен, как любое исчадие ада?

– Нет, не верю, – резко ответил Гримо. – А вы?

– А я верю, потому что и сам все это проделал. И более того! У меня есть брат, который способен на гораздо большее, чем я, и для вас он намного опаснее. Мне ваша жизнь не нужна, а вот ему – да. И если он бросит вам вызов…

Кульминация его дикой речи вспыхнула, как дощечка, брошенная в огонь. Молодой Мэнган, бывший футболист, вскочил. Маленький Петтис нервно заозирался по сторонам.

– Послушайте, Гримо, – сказал Петтис, – этот субчик явно не в себе. Может, мне… – Он неловко кивнул в сторону колокольчика, но незнакомец его перебил:

– Послушайте сначала профессора Гримо. Потом уже решайте.

Гримо смерил того тяжелым презрительным взглядом:

– Постойте, постойте. Слышите меня? Оставьте его в покое. Пусть дальше рассказывает про своего брата и гробы…

– Три гроба, – снова вмешался посторонний.

– Да, три гроба, – согласился Гримо с натянутой учтивостью. – Если вам так угодно. Да ради бога, хоть сколько. Но может быть, вы нам сначала скажете, кто вы такой?

Незнакомец вынул левую руку из кармана и положил на стол замусоленную визитку.

Каким-то образом визитная карточка своим прозаическим видом вернула всем способность рассуждать здраво, развеяла иллюзию, разоблачила шутку, превратила хриплоголосого гостя в простого потрепанного актера, страдающего некой манией. А все потому, что Миллс прочитал на карточке следующее: «Пьер Флей, иллюзионист». В одном ее уголке было напечатано: «Калиостро-стрит, 2В, индекс WC1…» – а в другом накорябано: «…или Академический театр». Гримо рассмеялся. Петтис выругался и позвонил в колокольчик, вызывая официанта.

– Так что же, – Гримо щелкнул карточкой о большой палец, – я так и думал, что примерно этим все и кончится. Вы фокусник, не так ли?

– На карточке разве это написано?

– Так-так, если я назвал профессиональный ранг ниже, прошу прощения. – Гримо качнул головой, фыркая, словно развеселившийся астматик. – Я не думаю, что вы соблаговолите показать нам одну из ваших иллюзий?

– Отчего же? С радостью, – неожиданно для всех ответил Флей.

Последующие его движения были так быстры, что застали компанию врасплох. Их можно было принять за нападение, хотя таковым они не являлись – по крайней мере, в физическом плане. Он наклонился над столом прямо к Гримо, опустил воротник пальто и снова поднял, прежде чем кто-то, кроме профессора, успел разглядеть его лицо. Однако Миллсу показалось, что он ухмылялся. Гримо продолжал сидеть в напряженной неподвижной позе. Только челюсть выступила вперед и приподнялась так, что рот стал похож на презрительную дугу, выгнувшуюся посреди подстриженной бороды. Он как ни в чем не бывало продолжал щелкать визиткой о большой палец, но кожа его приобрела сероватый оттенок.

– А теперь, прежде чем я уйду, мне нужно задать еще один вопрос знаменитому профессору, – учтиво сказал Флей. – Скоро, как-нибудь вечером, к вам кое-кто наведается. Брат и меня подвергает опасности, но я готов пойти на этот риск. Кое-кто, я повторяю, к вам наведается, причем довольно скоро. Кого вы предпочтете: меня? Или мне стоит послать брата?

– Посылайте брата, – рыкнул Гримо, внезапно поднимаясь, – и будьте прокляты!

Никто не успел проронить ни слова, как дверь за Флеем уже захлопнулась. Вместе с нею захлопнулась и дверь к любым точным сведениям, которые могли бы пролить свет на то, какая цепочка событий привела к происшествию, которое имело место в субботнюю ночь 9 февраля. Все оставшиеся сведения представляли собой фрагменты разрозненной мозаики, которые соединить в единую картину было не проще, чем собрать обугленные кусочки писем между двумя стеклами. В описанную нами ночь полый человек, как его стали называть, сделал свои первые шаги, а потом пешеходные дорожки окутала снежная тишина – и три гроба из пророчества наконец были заполнены.

Глава вторая

Дверь

В тот вечер у камина в библиотеке доктора Фелла в доме № 1 на Адельфи-Террас ключом било хорошее настроение. Доктор, весь разрумяненный, восседал в своем самом большом, удобном и старом кресле, обивка которого просела и потрескалась, – собственно, именно такие кресла и являются самыми удобными, но жен просевшая обивка почему-то всегда беспокоит. Глаза доктора Фелла буквально сияли за стеклами пенсне на черной ленточке, и каждый раз, когда его что-то смешило, он стучал своей тростью по коврику у камина. Он праздновал. Доктору Феллу нравилось праздновать прибытие своих друзей, да честно говоря, не только это. И сегодня у него был двойной повод для веселья.

Во-первых, его молодые друзья Тед и Дороти Рэмпол прибыли из Америки в радостном и оживленном расположении духа. Во-вторых, его друг Хэдли – теперь уже суперинтендант Департамента уголовного розыска Хэдли, как вы помните, – буквально на днях блестяще закрыл дело о подделке документов в Бейсуотере и теперь мог позволить себе расслабиться. Тед Рэмпол сидел по одну сторону от камина, а Хэдли – по другую, доктор же восседал между ними рядом с дымящейся чашей пунша. Наверху о чем-то совещались дамы; здесь, внизу, месье Фелл и Хэдли успели пуститься в горячий спор – в общем, Тед Рэмпол чувствовал себя как дома.

Он лениво откинулся на спинку мягкого кресла и вспоминал старые времена. Напротив него суперинтендант Хэдли, с аккуратно подровненными усами и волосами цвета потускневшей стали, улыбался и отпускал сатирические комментарии, не прекращая курить трубку. Доктор Фелл громыхал черпаком для пунша.

Судя по всему, они спорили о разных криминологических методах, в частности – о фотографии. Рэмпол с криминологией был знаком весьма поверхностно и периодически вызывал приступы веселья у представителя полиции. История началась с того, что, когда у доктора Фелла выдался перерыв между хобби и он не знал, чем себя занять, его друг, епископ Мэплхемский, улучил момент и увлек его чтением Гросса[93], Йезериха[94] и Митчелла[95]. Так он и попался. Теперь стоит упомянуть, что доктор Фелл, к счастью, не обладал так называемым научным складом ума. Каждый раз он умудрялся разбить аппарат еще до начала эксперимента, поэтому крыша после всех его химических изысканий уцелела и, кроме занавесок, которые он случайно поджег горелкой Бунзена, больше ничего не пострадало. А вот его увлечение фотографией оказалось весьма плодотворным. Он купил камеру Давонтела для микроскопической съемки с ахроматическими линзами, и очень скоро по всему дому уже валялись фотографии, напоминающие рентгеновские снимки не очень здорового желудка. Также он утверждал, что сумел довести до совершенства метод доктора Гросса, помогающий расшифровывать записи на обугленной бумаге.

Вполуха слушая, как Хэдли подшучивает над всем этим, Рэмпол позволил своим мыслям полусонно блуждать. Он смотрел, как блики от камина танцуют на неровных стенах, уставленных книгами, слушал, как за задернутыми шторами по окну стучат мелкие снежные крупинки. И добродушно усмехался. Мир был прекрасен, и ничто не могло нарушить идиллию… или могло? Поменяв позу, он посмотрел в огонь. Из камина выскакивали искры, они напомнили ему чертика, выпрыгивающего из табакерки именно в тот момент, когда ты ничего такого не ожидаешь.

Уголовное дело! Безусловно, все было не настолько серьезно. Да это просто Мэнган в зловещей манере пытался приукрасить историю. И все же…

– Чихать я хотел на то, что там пишет Гросс, – объявил Хэдли, ударив ладонью по подлокотнику. – Люди думают, раз автор описывает все в деталях, значит он точно знает, о чем пишет. В большинстве случаев буквы на обугленной бумаге совсем не проявляются…

Рэмпол тихонько откашлялся.

– А кстати, – заговорил он, – словосочетание «три гроба» вам о чем-то говорит?

Внезапно воцарилось молчание – именно на это он и рассчитывал. Хэдли смерил его подозрительным взглядом. Доктор Фелл озадаченно заморгал над черпаком, словно эти слова смутно напоминали ему о каком-то пабе или марке сигарет. Потом в его глазах заблестел огонек.

– Хе! – сказал он. – Хе-хе-хе! Помирить нас вздумали, а? Или вы и правда что-то знаете? Какие еще гробы?

– Ну, – произнес Рэмпол, – не могу сказать, что это тянет на уголовное дело, но…

Хэдли присвистнул.

– …но, если Мэнган ничего не приукрашивал, случай это странный. Я довольно хорошо знаю Бойда Мэнгана, он несколько лет жил в доме напротив. Славный малый, много колесил по миру, и воображение у него, как у всех потомков кельтов, чересчур развитое. – Он ненадолго умолк, вспоминая смуглое лицо друга и его приятную наружность, несмотря на некоторую небрежность в одежде, его медлительность при взрывном темпераменте, импульсивную щедрость и простодушную улыбку. – Хотел сказать, он сейчас в Лондоне работает в «Ивнинг бэннер». Сегодня утром я случайно встретил его на Хэймаркет. Он затащил меня в бар и выложил всю историю. А потом, – продолжил Рэмпол, желая польстить, – когда он узнал, что я знаком с самим доктором Феллом…

– Черт побери, – перебил Хэдли, смерив его своим пытливым, проницательным взглядом, – давайте ближе к делу.

– Хе-хе, – вмешался довольный доктор Фелл, – помолчите-ка, Хэдли! Очень интересно, продолжайте, мой мальчик.

– Так вот. Судя по всему, он большой поклонник то ли лектора, то ли писателя по имени Гримо. Кроме того, он по уши влюблен в дочь этого Гримо, из-за чего стал уважать старика еще больше. У этого лектора и компании его друзей есть обычай ходить в паб рядом с Британским музеем. И несколько вечеров назад там случилось нечто, потрясшее Мэнгана до такой степени, что вряд ли выходка обычного маразматика могла бы стать тому причиной. Пока старик рассказывал то ли о трупах, восстающих из могил, то ли о чем-то не менее жизнерадостном, к ним вошел высокий странноватый на вид парень и начал нести чепуху о себе и о своем брате. Мол, будто они на самом деле умеют выбираться из могил и летать по воздуху как пушинки. – (На этом моменте Хэдли презрительно фыркнул и перестал следить за историей с прежним вниманием; доктор Фелл, наоборот, продолжал с любопытством смотреть на Рэмпола.) – Судя по всему, на самом деле вся эта странная речь была завуалированной угрозой профессору Гримо. В конечном счете незнакомец пригрозил, что его брат в ближайшем будущем наведается к старику. И что самое странное, Мэнган клянется, будто Гримо, хоть и пытался сохранить спокойствие, буквально позеленел от страха.

Хэдли усмехнулся:

– Добро пожаловать в Блумсбери! Ну и что с того? Не так уж трудно напугать впечатлительного старика…

– В том-то и дело, – нахмурившись, перебил доктор Фелл, – что Гримо совсем не такой. Я довольно хорошо его знаю. Более того, вот что я скажу, Хэдли: вам не понять, насколько это все странно, если вы незнакомы с ним. Пф-ф. Ха. Продолжайте, друг мой. Чем все закончилось?

– Гримо ничего не сказал. Более того, он разрядил напряжение, обернув все в шутку, так что безумие рассеялось. Почти сразу же после ухода незнакомца к двери паба подошел уличный музыкант и заиграл «Отважный юноша на летящей трапеции»[96]. Вся компания разразилась смехом, и здравый смысл восторжествовал. Гримо улыбнулся и сказал: «Ну что ж, джентльмены, нашему ожившему трупу придется проявить еще большее проворство, если он рассчитывает улететь из окна моего кабинета».

После его слов все окончательно решили забыть о произошедшем. Однако Мэнгану стало интересно, кем был этот незнакомец, этот «Пьер Флей». Флей дал Гримо визитку, на которой было написано название театра. Мэнган его запомнил и на следующий день наведался туда якобы для того, чтобы написать заметку для газеты. Театр был расположен в Ист-Энде и оказался паршивеньким мюзик-холлом с дурной репутацией, где ежевечерне давали представления варьете. Мэнгану не хотелось случайно столкнуться с Флеем. Он завязал разговор со смотрителем сцены, который познакомил его с акробатом, выступавшим перед Флеем. Бог знает почему, этот акробат придумал себе псевдоним Великий Паяцци, хотя он, вообще-то, ирландец, причем весьма ушлый. Он-то и рассказал Мэнгану, что из себя представляет Флей в глазах артистов.

В театре за ним закрепилась кличка Блажной. Им мало что о нем известно: он ни с кем не разговаривает и быстро уходит после каждого выступления. Но что самое главное, он действительно хорош в своем деле. Акробат сказал, что он не понимает, почему на него до сих пор не вышел какой-нибудь уэст-эндский антрепренер. Объяснить это можно только тем, что сам Флей не особенно амбициозен. Его представление строится на трюках с исчезновением и появлением предметов, но в основном он работает именно с исчезновениями…

Хэдли снова презрительно фыркнул.

– Да не торопитесь вы с выводами. – Рэмпол продолжал стоять на своем. – Насколько я понял, это не привычные нам давно уже устаревшие фокусы. Мэнган рассказал мне, что Флей работает без ассистента и что весь его реквизит умещается в ящике размером с гроб. Если вы хоть что-то знаете о фокусниках, вы можете себе представить, какая гора вещей им обычно необходима. О, а еще, похоже, он зациклен на теме гробов. Великий Паяцци однажды спросил у него, чем вызван такой интерес. Флей резко обернулся, заставив его подпрыгнуть от неожиданности, и с широкой ухмылкой сказал: «Нас втроем однажды похоронили заживо. Только одному из нас удалось сбежать!» Паяцци поинтересовался: «Как же у вас получилось выбраться?» На что Флей спокойно ответил: «Все дело в том, что у меня не получилось. Я как раз был тем, кому выбраться не удалось».

Хэдли теребил мочку уха. Он разом посерьезнел.

– Послушайте, – сказал он с явной озабоченностью, – описанная вами ситуация, возможно, заслуживает гораздо больше внимания, чем я думал. По крайней мере, точно можно сказать, что этот малый сумасшедший. Если он затаил какую-то воображаемую обиду… Вы говорите, он иностранец? Я могу позвонить в Министерство внутренних дел, пусть его проверят. А потом, если он попытается причинить какие-то неприятности вашему другу…

– А он пытается причинить какие-то неприятности? – уточнил доктор Фелл.

Рэмпол поерзал:

– Каждое утро, начиная со среды, профессору Гримо приходят письма. Он, как правило, их молча рвет, но кто-то рассказал его дочери о случае в пабе, и она забеспокоилась. Наконец, вдобавок ко всему, вчера Гримо и сам начал вести себя странно.

– Это как? – Доктор Фелл убрал от лица руку, которой он до этого прикрывал глаза, и посмотрел на Рэмпола, моргая от яркого света.

– Вчера он позвонил Мэнгану и сказал: «Я хочу, чтобы в субботу вечером вы были у меня дома. Кое-кто угрожает нанести мне визит». Естественно, Мэнган тут же предложил обратиться в полицию, но Гримо даже слышать об этом не хотел. Тогда Мэнган ему сказал: «Ну подождите, сэр, этот приятель явно не в себе и может быть опасен. Разве вы не хотите предпринять какие-нибудь меры предосторожности?» На что профессор ему ответил: «Да! Конечно! Я хочу купить картину».

– Что, простите? – спросил Хэдли, выпрямившись.

– Картину на стену. Нет, я не шучу. Он вроде бы действительно ее купил. Какой-то пейзаж, довольно странный: деревья, надгробья; полотно оказалось чертовски большим, и его пришлось тащить наверх сразу двум рабочим. Я говорю «чертовски большим» наобум, потому что сам картину не видел. Ее написал художник по имени Барнаби, он один из членов клуба Гримо и криминалист-любитель… Да, вот такие у Гримо представления о самозащите.

Рэмпол повторил свои слова с нажимом специально для Хэдли, который опять на него странно посмотрел. Они оба повернулись к доктору Феллу. Пышная копна его волос была взлохмачена, он сидел, сложив руки на рукояти трости, и тяжело дышал. Заметив, что его реакции ждут, доктор Фелл кивнул, потом уставился в камин. Когда он заговорил, напряжение в комнате усилилось еще больше.

– Есть ли у вас адрес, мой дорогой? – спросил он бесцветным голосом. – Да? Хорошо. Хэдли, вам стоит пойти завести машину.

– Да, но… подождите…

– Когда предположительно ненормальный человек угрожает здоровому, вы можете обеспокоиться, а можете отмахнуться, – сказал доктор Фелл, снова кивая. – Однако, когда здравомыслящий человек начинает вести себя ненормально, уж я-то точно не могу не обеспокоиться. Возможно, это все ерунда. Но мне это не нравится. – Он с видимым усилием поднялся, покряхтывая. – Ну, вперед, Хэдли. Мы отправимся туда и посмотрим, что там да как, даже если уже поздно.

По узким улочкам Адельфи носился резкий кусачий ветер; снег прекратился. Теперь он эфемерным белым покровом лежал на террасе и садах на набережной Виктории. На ярко освещенном и пустынном в театральное время Стрэнде снег превратился в грязную кашу. Когда они повернули на Олдвич, на часах было пять минут одиннадцатого. Хэдли молча вел машину, отгородившись от всех поднятым воротником. Когда доктор Фелл рыкнул на него, призывая ехать побыстрее, Хэдли сначала посмотрел на Рэмпола, а потом на самого доктора, сидевшего сзади.

– Знаете что? Это одна сплошная чепуха, – не выдержал он. – И к нам эта история не имеет никакого отношения. Кроме того, если кто-то к нему и наведался, то сейчас его уже там, скорее всего, нет.

– Знаю, – ответил доктор Фелл. – Вот этого я и боюсь.

Машина вылетела на Саутгемптон-Роу. Хэдли то и дело нажимал на клаксон, словно давал выход своим эмоциям, но скорость прибавил. Эта улица была похожа на мрачный каньон, переходящий в еще более мрачный каньон Рассел-сквер. По западной стороне бежало несколько дорожек следов, следов колес было и того меньше. Если вам знакома телефонная будка на северном конце улицы, на которую можно выйти сразу же после того, как вы пересечете Кеппел-стрит, то вы видели и дом напротив нее, хотя велики шансы, что не обратили на него внимание. Рэмпол же внимательно разглядел простой широкий фасад этого трехэтажного здания: первый этаж был построен из каменных блоков, выкрашенных в серовато-коричневый цвет, верхние же этажи – из рыжего кирпича. Шесть ступенек вели к большой парадной двери с окантованной латунью прорезью для писем и латунной ручкой. Весь дом был погружен в темноту, только в двух окнах первого этажа горел свет, просачивавшийся сквозь занавески. На первый взгляд казалось, что это самый скучный дом в скучном районе. Но недолго ему оставалось быть таковым.

Занавеска была отодвинута в сторону. Одно из освещенных окон поднялось вверх с громким стуком как раз, когда они проезжали мимо. Некто вскарабкался на подоконник – его фигура четко вырисовывалась на фоне поскрипывающего ставня, – помедлил, а потом прыгнул. Ему удалось перемахнуть далеко за острые пики забора. Он приземлился на одну ногу, поскользнулся на снегу, и его вынесло за бордюр практически под колеса машины.

Хэдли ударил по тормозам. Машина только врезалась в бордюр, а он уже выскочил и подхватил человека под руки, прежде чем тот успел самостоятельно подняться на ноги. В свете фар Рэмпол разглядел знакомое лицо.

– Мэнган! – воскликнул он. – Какого черта!

На Мэнгане не было ни пальто, ни шляпы. Его глаза блестели, как сверкающий на свету снег, облепивший его руки и ладони.

– Кто это? – спросил он хрипло. – Я в порядке, не трогайте! Да отпустите же меня! – Мэнган вырвался от Хэдли и начал вытирать руки о пиджак. – Кто… Тед! Послушай. Возьми с собой кого-нибудь. Поторопись! Он нас запер – наверху кто-то выстрелил; мы только что услышали. Он нас всех запер, понимаешь…

Рэмпол посмотрел ему за спину и увидел в окне женский силуэт. Хэдли быстро прервал поток бессвязных слов:

– Притормозите. Кто вас запер?

– Он запер! Флей! Он все еще здесь. Мы услышали выстрел, но дверь была слишком толстой, чтобы ее взломать. Ну что же, вы идете?

Он уже взбегал по крыльцу, Хэдли и Рэмпол припустили за ним. Никто из них не ожидал, что дверь окажется незапертой, но она тут же распахнулась, стоило Мэнгану повернуть ручку. В прихожей с высоким потолком было темно, только в дальнем конце на столе горела лампа. У всех троих создалось впечатление, будто там кто-то стоял, смотрел на них – с лицом еще более гротескным, чем они представляли себе Пьера Флея; а потом Рэмпол разглядел, что это всего лишь японский доспех, увенчанный дьявольской маской. Мэнган поспешил к двери направо и повернул ключ, торчавший из замочной скважины. Дверь тут же распахнулась от движения изнутри – это была девушка, чей силуэт они увидели в окне, – но Мэнган не дал ей выйти, задержав ее вытянутой рукой. Сверху донесся громкий стук.

– Все в порядке, Бойд! – вскричал Рэмпол, чувствуя, как сердце уходит в пятки. – С нами суперинтендант Хэдли, я рассказывал тебе о нем. Где? Что происходит?

Мэнган указал в сторону лестницы:

– Поторопитесь. Я позабочусь о Розетте. Он все еще наверху. Он не может выбраться. Ради всего святого, будьте осторожны!

Он потянулся к громоздкому оружию на стене, а они ринулись наверх по устланной толстым ковром лестнице. На верхнем этаже было совсем темно, он казался нежилым. Однако из ниши над лестничным пролетом лился свет. Стук сменился серией глухих ударов.

– Доктор Гримо! – кричал кто-то. – Доктор Гримо, отвечайте же!

У Рэмпола не было времени оценить густую экзотическую атмосферу этого места. Он поспешил за Хэдли по второму лестничному пролету, пробежал под открытой аркой и оказался в широком коридоре, который шел поперек дома, а не вдоль. Стены здесь были обиты дубовыми панелями, на длинной стене этого вытянутого помещения, находящейся напротив лестницы, располагались три занавешенных окна, все шаги заглушал толстый черный ковер. На коротких сторонах этого прямоугольника имелись две двери, обращенные друг к другу. Дверь в дальней правой стене была распахнута, другая же дверь, находившаяся всего в нескольких метрах от лестницы, оставалась запертой, несмотря на то что в нее отчаянно стучал кулаками какой-то мужчина.

Заметив их появление, мужчина обернулся. И хотя в самом коридоре не было источников света, из полукруглой ниши над лестницей лился свет – он исходил из живота стоявшего там латунного Будды, – и они смогли все хорошенько рассмотреть. Так вот, в луче света стоял запыхавшийся невысокий человек, неопределенно жестикулируя. Копна волос на большой голове делала его похожим на гоблина, он уставился на пришедших и вскрикнул:

– Бойд? Дрэйман? Я спрашиваю, ты ли это? Кто здесь?

– Полиция, – сказал Хэдли, пройдя вперед и заставив коротышку отпрыгнуть в сторону.

– Туда не попасть, – сказал человечек, похрустывая костяшками. – Но нам надо как-то туда пробраться. Дверь заперта изнутри. И там кто-то один на один с Гримо. Был выстрел… Он не отвечает. Где мадам Дюмон? Приведите мадам Дюмон! Тот тип все еще там, зуб даю!

Хэдли резко обернулся:

– Хватит заниматься ерундой, лучше поищите щипцы. Ключ остался в замочной скважине, мы повернем его отсюда. Да, мне нужны щипцы. У вас они есть?

– Я… я не знаю, где они.

Хэдли посмотрел на Рэмпола:

– Сбегайте вниз, достаньте ящик с инструментами из моей машины. Он под задним сиденьем. Возьмите самые тонкие щипцы, которые найдете, а заодно можете прихватить несколько тяжелых гаечных ключей. Если этот тип вооружен…

Рэмпол повернулся и увидел, как из арки, тяжело дыша, появляется доктор Фелл. Доктор ничего не сказал, хотя лицо его было уже не таким красным. Рэмпол спустился вниз очень быстро, перепрыгивая через ступеньки, но ему показалось, что на поиск щипцов у него ушла целая вечность. Вернувшись в дом, он услышал, как из-за закрытой двери на первом этаже доносится голос Мэнгана и истерические причитания девушки.

По-прежнему сохранявший спокойствие Хэдли аккуратно вставил щипцы в замочную скважину. Сильными руками он зажал ключ и начал поворачивать его влево.

– Там что-то двигается, – заметил коротышка.

– Я разберусь, – ответил Хэдли. – В сторону!

Он надел перчатки, приготовился и толкнул дверь. Она с таким грохотом ударилась о стену, что зазвенели подвески на канделябре. Никто не вышел, хотя некто и делал попытки. Ярко освещенная комната была пуста. Некто, весь в крови, как заметил Рэмпол, силился встать на четвереньки посреди черного ковра. Издав задушенный всхлип, некто повернулся на бок и замер.

Глава третья

Маска

– Вы двое, оставайтесь у двери, – велел Хэдли. – Слабонервным лучше отвернуться.

Доктор Фелл ввалился в комнату вслед за ним, Рэмпол же остался в дверном проеме, опершись вытянутой рукой о косяк. Гримо сжимал зубы, чтобы кровь не пошла ртом, при попытке доползти до двери у него открылось кровотечение. Хэдли приподнял его, прислонив к своему колену. За маской черно-серой щетины лицо Гримо уже приобретало синеватый оттенок; запавшие глаза были закрыты; он все еще пытался прижимать насквозь пропитавшийся кровью платок к ране от пули на груди. Они услышали слабый прерывистый вздох. Несмотря на сквозняк, в воздухе все еще витал резкий запах порохового дыма.

– Умер? – спросил Фелл.

– Умирает, – поправил Хэдли. – Видите, какой цвет? Пуля пробила ему легкое. – Он повернулся к невысокому человеку в проходе. – Срочно вызывайте «скорую помощь». Он уже не жилец, но есть шанс, что он успеет что-нибудь сказать, прежде чем…

– Да, – доктор Фелл мрачно посмотрел на Хэдли, – ведь для нас это сейчас самое важное?

– Все остальное уже не в нашей власти, – спокойно ответил Хэдли. – Так что да, самое важное. Дайте мне несколько подушек с дивана. Нужно устроить его поудобнее.

Хэдли медленно опустил голову Гримо на подушку и наклонился поближе:

– Доктор Гримо! Доктор Гримо! Вы меня слышите?

Восковые на вид веки задрожали. Глаза Гримо, едва приоткрытые, посмотрели на него так странно, так беспомощно и озадаченно – словно с лица умного, образованного человека на него смотрели глаза ребенка. Создавалось впечатление, будто он не понимал, что произошло. На нем был халат, пенсне болталось на шнурке; он слабо шевельнул пальцами, словно пытался его подобрать. Могучая грудь продолжала едва заметно подниматься и опускаться.

– Доктор Гримо, я из полиции. Кто это сделал? Если не можете говорить, не пытайтесь. Просто кивните. Был ли это Пьер Флей?

Слабый проблеск понимания сменился еще более озадаченной гримасой. Потом Гримо отчетливо покачал головой.

– Кто же это тогда был?

Гримо жаждал ответить, причем так страстно, что это истощило его силы. Он заговорил в первый и последний раз. Едва шевелящимися губами он пробормотал фразу, истолкование которой, да и сами слова потом озадачили многих. И потерял сознание.

Окно по левую руку было приподнято на несколько дюймов, оттуда тянуло холодом. Рэмпол поежился. Некогда выдающийся человек теперь лежал неподвижно на нескольких подушках, как порвавшийся мешок; внутри еще что-то билось в ритме часов, свидетельствуя, что жизнь еще теплится – но не более. В ярко освещенной тихой комнате было слишком много крови.

– Боже! – не выдержал Рэмпол. – Неужели мы ничего не можем сделать?

– Все, что мы сейчас можем сделать, – это взяться за работу. – Хэдли явно был раздосадован. – «Он все еще там…» Сборище дураков! Включая меня. – Суперинтендант указал на окно. – Разумеется, он ускользнул отсюда еще до того, как мы вошли в дом. А сейчас его и след простыл.

Рэмпол огляделся. Дымка от порохового дыма рассеивалась, и с его глаз словно спала пелена. Только сейчас он смог разглядеть обстановку.

Это была комната площадью примерно пятнадцать квадратных футов со стенами, обитыми дубовыми панелями, и толстым черным ковром на полу. По левую руку (если стоять в дверном проеме) находилось окно с раздувающимися коричневыми шторами из бархата. По обе стороны от окна по стене тянулись высокие книжные полки с мраморными бюстами наверху. Неподалеку от окна, так чтобы свет падал с левой стороны, стоял массивный стол с полированной столешницей и ножками, вырезанными в форме когтистых лап. Мягкий стул был отодвинут; в дальнем левом углу стола располагалась лампа с абажуром из мозаичного стекла, под ней стояла бронзовая пепельница с выкуренной сигарой, превратившейся в длинную колбаску пепла. На бюваре лежала закрытая книга в переплете из телячьей кожи, сам стол был чистым, на нем больше ничего не было, кроме ящичка с ручками и стопки листков для заметок, прижатых занятной маленькой фигуркой – бизоном, вырезанным из желтого нефрита.

Рэмпол посмотрел в противоположный от окна конец комнаты. Справа располагался огромный каменный камин, тоже обрамленный полками и бюстами. Над камином за щитом с гербом, который Рэмпол (в тот момент) не стал разглядывать, висели две скрещенные фехтовальные рапиры. Только в этой части комнаты мебель была в беспорядке. Прямо перед огнем лежала перевернутая коричневая кожаная кушетка, кожаное кресло лежало спинкой на свернутом в рулон каминном коврике. На кушетке виднелась кровь.

Наконец, на задней стене комнаты, напротив двери, Рэмпол заметил картину. Между книжными полками зияло пустое место, судя по следам на ковре, оттуда явно недавно убрали несколько застекленных витрин. Место предназначалось для картины, которую Гримо так и не довелось повесить. Сама она лежала лицевой стороной к двери неподалеку от умирающего, кто-то дважды рассек ее ножом. Вместе с рамой она была семь футов в ширину и четыре в высоту: такая большая, что Хэдли пришлось перетащить ее в свободный центр комнаты и перевернуть, чтобы рассмотреть.

– Это та самая картина, которую он купил, чтобы «защитить себя», не так ли? – сказал Хэдли, прислоняя холст к спинке черной кушетки. – Посмотрите-ка, Фелл, не кажется ли вам, что Гримо был не менее безумен, чем этот тип Флей?

Доктор Фелл, который с большим интересом разглядывал окно, неловко повернулся:

– Чем Пьер Флей, который этого преступления не совершал, – пробормотал он, сдвигая свою широкополую шляпу на затылок. – Хм, видите ли вы какое-нибудь оружие, Хэдли?

– Нет, не вижу. Во-первых, тут нет ни одного пистолета, а мы ищем крупнокалиберный автоматический. Ножа, которым изрезали это творение, тоже нет. Поглядите на нее. На мой взгляд, так самый посредственный пейзаж.

Рэмполу же пейзаж посредственным не показался. Была в нем какая-то проникновенная сила, словно художник писал его в порыве ярости и сумел поймать в краски ветер, который гнул кривые деревья. Глядя на нее, вы ощущали уныние и ужас. Картина была выполнена в мрачных тонах, зеленоватых, серых и черных, только на заднем плане выделялись низкие белые горы. На переднем плане за ветвями корявого дерева виднелись три заросших травой надгробия. Как ни странно, картина передавала ту же атмосферу, что царила в самой этой комнате, – с примесью чего-то иностранного, трудно уловимого, как слабый запах. Надгробия разрушались; с определенного ракурса создавалась иллюзия, будто могильные холмики начали вспучиваться и растрескиваться. Пейзаж не смогли испортить даже крестом нанесенные порезы.

Рэмпол продолжал разглядывать его, когда услышал топот шагов на лестнице, доносившийся из коридора. В комнату ворвался Бойд Мэнган, еще более осунувшийся и растрепанный, чем во время их неожиданной встречи. Даже короткие проволочные завитки черных волос выглядели взъерошенными. Он бросил быстрый взгляд на мужчину на полу, сведя густые брови, и стал поглаживать свою пергаментную щеку. Мэнган был примерно того же возраста, что и Рэмпол, но из-за косых морщинок у глаз выглядел лет на десять старше.

– Миллс рассказал мне. Он уже?.. – Мэнган быстро кивнул в сторону Гримо.

Хэдли задал встречный вопрос:

– Вы вызвали «скорую»?

– Парни с носилками скоро будут здесь. Весь район кишит больницами, и никто не знает, куда звонить. Я вспомнил о друге профессора, который держит лечебницу неподалеку. Они…

Он отступил в сторону, давая дорогу двум санитарам и благодушному, гладко выбритому человечку, следовавшему за ними.

– Это доктор Питерсон, а это… кхм, полиция. И вот ваш… пациент.

Доктор Питерсон втянул одну щеку и поспешил вперед.

– На носилки его, ребята, – приказал он после быстрого осмотра. – Я не буду извлекать пулю здесь. Поаккуратнее с ним.

Пока санитары занимались носилками, доктор, нахмурившись, с любопытством оглядывал комнату.

– Есть ли хоть какой-то шанс? – спросил Хэдли.

– Он может протянуть еще пару часов, но не больше, скорее – даже меньше. Если бы не его могучее телосложение, он бы уже был мертв. Похоже, пытаясь подняться, он еще больше повредил легкое и порвал его вдоль. – Доктор Питерсон опустил руку в карман. – Вы хотите вызвать полицейского врача, не так ли? Вот моя визитная карточка. Я сохраню пулю, когда ее вытащу. Навскидку, это пуля тридцать восьмого калибра, выпущенная с расстояния примерно трех метров. Могу я спросить, что тут случилось?

– Убийство, – ответил Хэдли. – Пусть с ним сидит медсестра, чтобы, если он вдруг что-то скажет, она могла записать это слово в слово.

Доктор поспешно ушел. Хэдли что-то накорябал на листке из своей записной книжки и передал это Мэнгану.

– Остудили голову? Отлично. Я хочу, чтобы вы позвонили в полицейский участок на Хантер-стрит и передали им эти инструкции; они свяжутся со Скотленд-Ярдом. Если спросят, что случилось, можете им рассказать. И да, доктору Ватсону нужно будет отправиться по адресу этой лечебницы, тогда как остальным следует прийти сюда… А это еще кто?

На пороге стоял тот самый невысокий, худощавый парень с большой головой, который недавно колотил в дверь. Теперь в ярком свете Рэмпол разглядел копну темно-рыжих, как у гоблина, волос, водянисто-карие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков в золотой оправе, худое лицо с большим ртом. Рот этот двигался, отчетливо выговаривая слова и обнажая редкие зубы, а движения губ напоминали рыбу. Артикуляция выдавала в нем оратора. Всякий раз, когда он заговаривал, создавалось впечатление, будто он обращается к аудитории, поднимая и опуская голову так, словно по ходу дела заглядывает в записи, говорил он при этом звучно и монотонно, устремив взгляд куда-то поверх голов слушателей. Вы бы решили, что он бакалавр естественных наук с социалистическими склонностями, и не ошиблись бы. Одежда его была в рыжеватую клетку. Он стоял, сцепив руки перед собой. Ужас, обуявший его ранее, сменился загадочным спокойствием. Он слегка поклонился и произнес бесцветным голосом:

– Меня зовут Стюарт Миллс. Я секретарь доктора Гримо; точнее, я был им. – Его взгляд заскользил по комнате. – Могу я спросить, что произошло с преступником?

– Он предположительно сбежал через окно, пока все мы пребывали в вящей уверенности, что он не сможет выбраться. А теперь, мистер Миллс…

– Прошу прощения, – возразил звучный голос с некой эфемерной отстраненностью. – Если преступник и правда сумел это сделать, он, должно быть, экстраординарный человек. Вы осмотрели окно?

– Он прав, Хэдли, – подал голос доктор Фелл с тяжелой одышкой. – Взгляните! Все это начинает меня беспокоить. Я вам искренне говорю: если наш преступник не ушел отсюда через дверь…

– Он через нее не выходил, – объявил Миллс и улыбнулся. – И я не единственный тому свидетель. Я все видел от начала до конца.

– Значит, он был легче воздуха, раз сумел покинуть дом через окно. Откройте окно, давайте взглянем. Хотя… Подождите! Лучше сначала осмотреть комнату.

В комнате никто не прятался. Немногим позже Хэдли не без усилий поднял окно наверх. Снег был нетронут, более того – он ровным слоем покрывал и раму, и весь широкий внешний подоконник. Рэмпол высунулся наружу и огляделся.

На западе сияла яркая луна, она высвечивала каждую деталь так, что все обретало четкость резьбы по дереву. До земли было не меньше пятнадцати футов; вниз уходила стена из гладких мокрых камней. Внизу был задний двор, обнесенный низкой стеной – точно такой же, как у других домов в этом ряду. Снег во дворе был нетронут, как и у всех остальных дверей, которые они могли рассмотреть, наверху стен он тоже лежал гладким покровом. Внизу во всей стене этого дома не было ни одного окна. Оказалось, что окна есть только на верхнем этаже, причем до ближайшего – того, которое располагалось слева по коридору, – было не меньше тридцати футов. Ближе всего с правой стороны было окно в соседнем доме, находившееся на таком же расстоянии. Далее простиралась шахматная доска из примыкающих друг к другу задних дворов, то были дворы выстроившихся вдоль площади домов, ближайший из них находился в нескольких сотнях ярдов. Наконец, если посмотреть вверх, выглянув из окна, взгляд легко взбегал на пятнадцать футов по абсолютно гладкой каменной стене прямо к крыше, скат которой совсем не подходил для того, чтобы ухватиться за него руками или привязать к нему веревку.

Однако Хэдли, вытянув шею как можно дальше, скрежетнул зубами.

– Вот оно! – объявил он. – Посмотрите сюда! Предположим, он сначала прикрепляет веревку к трубе или чему-то еще; забравшись в комнату, он оставляет ее висеть за окном. Потом он убивает Гримо, выбирается наружу, карабкается к краю крыши, ползет дальше, чтобы отвязать веревку от трубы, и сбегает. Думаю, там найдется немало следов…

– Да, – подал голос Миллс. – Я считаю, самое время сказать, что их вы там не найдете.

Хэдли обернулся. Все это время Миллс рассматривал камин, но теперь он одарил всех широкой невозмутимой улыбкой, обнажив редкие зубы. При этом его взгляд казался нервным, а на лбу блестели бисеринки пота.

– Понимаете, – продолжил он свою мысль, поднимая вверх указательный палец, – как только я понял, что человек с фальшивым лицом исчез…

– С каким? – переспросил Хэдли.

– Фальшивым лицом. Я понятно изъясняюсь?

– Нет, мистер Миллс. Но вернемся к крыше.

– Понимаете, на ней нет ни следов, ни каких бы то ни было других отметин, – ответил Миллс, широко открыв глаза. Это был еще один трюк из его арсенала: улыбаться и смотреть на собеседника, словно его охватило вдохновение, хотя со стороны этот «вдохновенный взгляд» казался немного придурковатым. Он снова поднял палец вверх. – Я повторюсь, джентльмены, когда я понял, что человек с фальшивым лицом, судя по всему, исчез, я тут же понял, что это выйдет мне боком.

– Почему?

– Потому что я наблюдал за дверью. И должен клятвенно заявить, что преступник через нее не выходил. Это ясно. Следовательно, приходим к выводу, что он мог покинуть дом следующими способами: а) с помощью веревки на крыше – или б) вскарабкавшись по трубе на крышу. Простая математическая вероятность. Если PQ = pq, то совершенно очевидно, что PQ = pq + pb + qa + ab.

– Да неужели? – сдержанно отреагировал Хэдли. – И что дальше?

– Как вы можете заметить – точнее, как вы могли бы заметить, если бы дверь была открыта, – продолжил Миллс с дотошной точностью, – в конце этого коридора находится мой кабинет. Там, в свою очередь, находится дверь, ведущая на чердак и, следовательно, к люку на крышу. Подняв крышку люка, я внимательно осмотрел обе стороны крыши над этой комнатой. Никаких следов на снегу там не было.

– Но вы туда не выходили? – с нажимом спросил Хэдли.

– Нет. Я бы не удержался на ногах, если бы вышел. Более того, я не уверен, что это было бы возможно даже в сухую погоду.

Доктор Фелл повернул к нему сияющее лицо. Казалось, он с трудом удерживался от того, чтобы не взять это чудо на руки и не подкинуть в воздух, как необыкновенную игрушку.

– А дальше что, мальчик мой? – спросил он приветливо. – В смысле, что вы подумали, когда ваше уравнение рассыпалось?

Миллс продолжал загадочно улыбаться:

– Это нам еще предстоит увидеть. Я математик, сэр. Я никогда не разрешаю себе предполагать. – Он сложил руки на груди. – Однако, несмотря на мое уверенное заявление, что он не покинул комнату через дверь, мне хотелось бы еще раз обратить на это ваше внимание, джентльмены.

– Сейчас вы должны точно описать все, что произошло здесь этим вечером. – Хэдли провел ладонью по лбу. Потом сел за стол и достал свою записную книжку. – Спокойно! Будем двигаться последовательно. Итак. Как долго вы работали у профессора Гримо?

– Три года и восемь месяцев, – ответил Миллс, сжав зубы.

Рэмпол это заметил: записная книжка создала атмосферу допроса, и теперь он сдерживал себя, чтобы отвечать кратко.

– Перечислите ваши обязанности.

– Частично работа с корреспонденцией и общие секретарские обязанности. И главная обязанность – помогать ему готовить к выпуску новый труд под названием «История и происхождение среднеевропейских суеверий, совместно с…»

– Несомненно. Сколько человек проживает в доме?

– Помимо меня и Гримо, четверо.

– Да-да, и?

– А! Вам нужны их имена. Розетта Гримо, его дочь. Мадам Дюмон, экономка. И старый друг доктора Гримо по фамилии Дрэйман. Еще горничная, фамилию которой мне не сообщили, но зовут ее Энни.

– Кто был в доме сегодня ночью во время произошедшего?

Миллс приподнял носок своего ботинка, удерживая равновесие, и уставился на него – еще один трюк из его коллекции.

– На этот вопрос я, разумеется, не могу ответить со всей уверенностью. Но я расскажу вам все, что знаю. – Он перекатился с пятки на носок и обратно. – После ужина, в семь тридцать, доктор Гримо поднялся сюда, намереваясь поработать. Это его обычное субботнее занятие. Он сказал мне, чтобы его никто не беспокоил до одиннадцати. Это тоже нерушимая традиция. Однако еще он сказал… – на лбу молодого человека вдруг снова выступили бисеринки пота, хотя лицо его оставалось бесстрастным, – сказал… что в половине десятого к нему может заглянуть гость.

– Он не уточнил, что это за гость?

– Нет.

Хэдли подался вперед:

– Давайте начистоту, мистер Миллс! Разве вы не слышали, что ему угрожали? Разве вы не слышали, что случилось вечером в среду?

– Я, э-э, да, безусловно, я располагал такой информацией. Более того, я сам присутствовал в таверне «Уорвик» тем вечером. Мэнган, наверное, вам рассказал?

Нервничая, и тем не менее с пугающей красочностью, он стал пересказывать всю историю сначала. Тем временем доктор Фелл отошел в сторону и продолжил дальше заниматься исследованием, к которому он уже несколько раз приступал этой ночью. Судя по всему, его больше всего интересовал камин. Так как Рэмпол уже знал о том, что произошло в таверне «Уорвик», он не слушал Миллса, а наблюдал за доктором Феллом. Доктор изучил пятна крови, разбрызганные по верху спинки и правому подлокотнику уроненной кушетки. На камине было еще больше кровавых пятен, а вот на черном ковре их было трудно различить. Следы борьбы? Тем не менее, как заметил Рэмпол, ни одна кочерга не упала – все они ровно стояли на подставке в таком положении, что в случае любой потасовки у камина они бы все разом упали с громким лязгом. Едва теплящийся огонь почти потух, заваленный сверху грудой обуглившейся бумаги.

Доктор Фелл что-то бормотал себе под нос. Он потянулся наверх, чтобы рассмотреть герб. Для Рэмпола, ничего не смыслившего в геральдике, герб представлял собой щит, разделенный на красный, синий и серебряный сектора: в верхней части располагались черный орел и месяц, а в нижней – нечто, напоминающее шахматные ладьи. И хотя цвета были приглушены, щит сиял варварским богатством красок, соответствующим странной варварской атмосфере самой комнаты. Доктор Фелл закряхтел.

Однако доктор Фелл не вымолвил ни слова, пока не перешел к книгам на полках по левую сторону от камина. Как истинный библиофил, он буквально набросился на них. Стал доставать книгу за книгой, просматривать титульные страницы, потом убирать обратно. Причем, судя по всему, его внимание цепляли самые сомнительно выглядящие тома. Своими действиями он поднял столько пыли и шума, что это мешало Миллсу рассказывать. Потом доктор встал и многозначительно помахал перед ними несколькими из заинтересовавших его книг.

– Не хочу вас перебивать, Хэдли, но это все очень чуднó и показательно. Гавриил Дёбрентей «Yorick es Eliza levelei» в двух томах. Девять томов «Shakspere Minden Munkdi» в разных изданиях. И вот еще имя… – Он запнулся. – Хм. Ха. Вы что-нибудь об этом знаете, мистер Миллс? Это единственные книги, с которых давно не стирали пыль.

Миллс сбился:

– Я… я не знаю. Мне кажется, они из той стопки, которую доктор Гримо хотел отправить на чердак. Мистер Дрэйман нашел их прошлым вечером за другими книгами, когда мы убирали некоторые шкафы из комнаты, чтобы освободить место для картины… На чем это я остановился, мистер Хэдли? Ах да. Когда доктор Гримо сказал, что кто-то собирается нанести ему визит, у меня не было никаких причин полагать, что это будет человек из «Уорвика». Он не сделал на это ни одного намека.

– Что именно он сказал?

– Э-э, дело в том, что после ужина я работал в большой библиотеке на первом этаже. Он предложил мне в половине десятого подняться наверх, в мой кабинет, сидеть там с открытой дверью и «посматривать» в сторону этой комнаты на случай…

– На случай чего?

Миллс прочистил горло:

– Он не уточнил.

– То есть он сказал вам все это, – Хэдли начал закипать, – и вы даже не заподозрили, кого он ждал?

– Я думаю, – вмешался доктор Фелл, мягко кашлянув, – что могу объяснить, что именно пытается до нас донести наш юный друг. Ему, должно быть, приходится нелегко. Он имеет в виду, что, несмотря на все железные убеждения молодого бакалавра наук, несмотря на самую прочную броню из всяких x в квадрате плюс 2xy + y в квадрате, он все же обладает достаточно богатым воображением, чтобы разыгравшаяся в таверне «Уорвик» сцена произвела на него впечатление. И ему попросту не хотелось знать больше, чем требовалось для выполнения прямых обязанностей. Не так ли?

– Не могу сказать, что это так. – В голосе Миллса тем не менее сквозило облегчение. – Мои мотивы никак не связаны с этими фактами. Вы заметили, что я в точности следую указаниям. Я поднялся сюда ровно в половине десятого…

– Где в это время находились все остальные? Соберитесь! – потребовал Хэдли. – И не говорите, что вы точно не знаете. Просто скажите нам, где они были, по вашему мнению.

– Насколько мне известно, мисс Розетта Гримо и Мэнган были в гостиной, где играли в карты. Дрэйман сказал мне, что собирается в город. Я его не видел.

– А мадам Дюмон?

– Я встретил ее по пути сюда. Она спускалась вниз с не допитым Гримо кофе… Я направился в мой кабинет, оставил дверь открытой и повернул столик с пишущей машинкой так, чтобы можно было поглядывать в коридор во время работы. И точно… – он зажмурился, потом снова открыл глаза, – и точно без пятнадцати десять раздался звонок в парадную дверь. Электрический звонок находится на втором этаже, и я совершенно отчетливо его услышал.

Еще две минуты спустя мадам Дюмон поднялась по лестнице. Она несла поднос для визитных карточек. Она собиралась было постучать к Гримо, как тут неожиданно следом за ней появился, э-э, высокий мужчина. Мадам Дюмон обернулась и тоже его увидела. Потом она обратилась к нему, я не могу передать ее реплику дословно, но суть заключалась в том, что она спрашивала, почему он не подождал внизу. Похоже, она нервничала. И этот, э-э, высокий мужчина ничего ей не ответил. Он прошествовал к двери, неспешно опустил воротник пальто, снял кепи и сунул его в широкий карман. Мне кажется, он усмехнулся, а мадам Дюмон что-то на это возмущенно ответила, потом прижалась к стене и поспешно открыла дверь. На пороге возник очевидно раздраженный Гримо; в точности цитирую его слова: «Что, черт возьми, за переполох вы тут устроили?» Потом он застыл, изучая высокого мужчину. Его следующие слова были такими: «Во имя всего святого, кто вы?»

Миллс говорил все быстрее и быстрее; улыбка его сделалась жуткой, хотя он просто пытался широко улыбаться.

– Спокойнее, мистер Миллс. Вы успели как следует рассмотреть этого высокого мужчину?

– Да, и довольно неплохо. Выйдя в коридор из арки, он как раз бросил взгляд в моем направлении.

– И?

– Воротник пальто был поднят, и еще он носил кепи. Я, так сказать, дальнозорок, джентльмены, поэтому смог хорошо различить черты лица. Он носил детскую маску, которая была сделана из папье-маше. Насколько я помню, она изображала вытянутое розовое лицо с широко открытым ртом. Думаю, я могу смело утверждать, что…

– В целом вы правы, – раздался неприветливый голос со стороны дверного проема. – Он действительно носил маску. И к сожалению, так ее и не снял.

Глава четвертая

Невозможное

Она стояла в дверном проеме, переводя взгляд с одного на другого. У Рэмпола создалось впечатление, что перед ним необыкновенная женщина, хотя он и не мог объяснить почему. В ее внешности не было ничего примечательного, за исключением живых черных глаз, покрасневших и грустных, словно от давно высохших слез. Она как будто вся состояла из противоречий. Небольшого роста, крепкого сложения, с широким лицом, довольно высокими скулами и блестящей кожей; несмотря на это, Рэмполу показалось, что стоит ей только приложить усилия, и она станет настоящей красавицей. Ее темно-каштановые волосы были небрежно зачесаны за уши. Она была одета в самое простое черное платье с двумя белыми, перекрещивающимися на груди вставками; при этом нельзя было назвать ее невзрачной.

Что-то в ней было такое… Умение держать себя? Сила? Стать? Ее словно окружала плотная наэлектризованная аура, в ней чувствовались энергия, потрескивание и жар грозовой тучи. Она двинулась в их сторону, ее обувь поскрипывала в такт каждому шагу. Темные глаза, чуть раскосые, нашли Хэдли. Она нервно потирала ладони. Рэмпол пришел к двум выводам: убийство Гримо нанесло ей глубокую рану, от которой она никогда не оправится; и она бы сейчас стенала и плакала, если бы ее не поддерживало одно желание…

– Меня зовут Эрнестина Дюмон, – сказала она, словно услышав его мысли. – Я пришла, чтобы помочь вам найти человека, который застрелил Шарля.

Она говорила почти без акцента, но с немного невнятным выговором и бесцветной интонацией. При этом она продолжала потирать руки.

– Когда я только услышала о случившемся, я не могла заставить себя подняться. Потом я решила поехать вместе с ним в машине «скорой помощи», но доктор мне не позволил. Он сказал, что я понадоблюсь полиции. И теперь я думаю, что это было мудрое замечание.

Хэдли встал и предложил ей стул, на котором он до этого сидел:

– Пожалуйста, присядьте, мадам. Мы обязательно выслушаем ваши показания, но немного позже. А пока, прошу вас, послушайте рассказ мистера Миллса на случай, если нужно будет что-то подтвердить или опровергнуть…

В комнате было слишком холодно из-за открытого окна, и она вся дрожала – заметив это, внимательно следивший за ней доктор Фелл, прихрамывая, проковылял, чтобы закрыть его. Потом она посмотрела на камин, огонь в котором почти погас, заваленный кипой обуглившейся бумаги. Наконец уловив смысл того, что сказал Хэдли, она кивнула. Потом рассеянно посмотрела на Миллса с тенью безучастной симпатии, проявившейся в ее еле заметной улыбке.

– Да, конечно. Он славный бедный мальчик, и ничего дурного у него на уме нет. Не правда ли, Стюарт? Пожалуйста, продолжай. А я… посмотрю.

Миллс не подал виду, что эти слова его задели, хотя, может быть, он действительно не рассердился. Несколько раз моргнув, он скрестил руки на груди.

– Если Пифии так угодно думать, то я не имею ничего против, – невозмутимо ответил Миллс. – Однако мне хотелось бы продолжить. Так на чем это я остановился?

– Вы остановились на том, что профессор Гримо увидел посетившего дом незнакомца и сказал: «Во имя всего святого, кто вы?» А что было дальше?

– Ах да! На докторе не было пенсне, оно висело на шнурке; он не очень хорошо без него видит, и у меня сложилось впечатление, что он принял маску за настоящее лицо. Но прежде чем он успел надеть пенсне, незнакомец сделал какое-то настолько быстрое движение, что я даже не успел его уловить, и вот, он уже был почти в дверях. Доктор Гримо попытался заступить ему дорогу, но тот был слишком проворен. До меня донесся его смех. И когда он оказался внутри… – Миллс остановился, явно озадаченный. – Это очень странно, должен вам сказать. У меня сложилось впечатление, будто мадам Дюмон закрыла за ним дверь, хотя перед этим она прижималась к стене. Я помню ее руку на дверной ручке.

Эрнестина Дюмон вспыхнула.

– И как прикажешь это понимать, балбес? – спросила она. – Мальчик мой, думай, прежде чем говорить. Неужели я добровольно оставила бы Шарля наедине с этим человеком?.. Он пинком захлопнул дверь. А потом повернул ключ в замке.

– Секундочку. Это правда, Миллс?

– К сожалению, я не так четко уловил этот момент, – нараспев ответил Миллс. – Я просто пытаюсь предоставить вам все возможные факты и даже все возможные впечатления. Я ничего не хотел этим сказать. Принимаю замечание. Пифия права, он и вправду повернул ключ в замке.

– «Пифия» – это он так в шутку называет меня, – сердито пояснила мадам Дюмон.

Миллс улыбнулся:

– Мой вывод таков, джентльмены: вполне вероятно, что Пифия была встревожена. Она стала звать доктора Гримо по имени и трясти ручку. Я слышал, как из комнаты раздаются голоса, но слов разобрать не мог. Я был слишком далеко, и, как вы видите, эта дверь довольно массивная. Но потом, секунд через тридцать, в течение которых, по моим предположениям, незнакомец снимал маску, Гримо весьма раздраженно крикнул Пифии: «Уходи, бестолковая. Я сам разберусь».

– Ясно. Показался ли он вам напуганным?

– Наоборот, я должен был упомянуть, что в его голосе сквозило облегчение.

– А вы, мадам? Вы повиновались и безропотно ушли…

– Да.

– И это притом, что, как я полагаю, не часто к вам в гости заглядывают шутники в масках, ведущие себя столь же странным образом? Я полагаю, вы знали, что вашему нанимателю угрожают?

– Я повиновалась Шарлю Гримо на протяжении двадцати лет, – ответила она очень тихим голосом. Слово «наниматель» заметно ее покоробило. Это было видно по пристальному взгляду покрасневших блестящих глаз. – Я не припомню ситуации, с которой он бы не мог справиться. Конечно я повиновалась! Не бывало такого, чтобы я ослушалась. Кроме того, вы не понимаете. Вы ничего у меня, по сути, не спросили. – Раздражение сменилось полуулыбкой. – С точки зрения психологии, как сказал бы Шарль, это даже любопытно. Вы не спросили Стюарта, почему он послушался и не поднял тревогу. А все потому, что вы думаете, будто он испугался. Спасибо за скрытый комплимент. Пожалуйста, продолжайте.

У Рэмпола сложилось впечатление, что он стал свидетелем изящного парирования опытного фехтовальщика. Хэдли, судя по всему, тоже ощутил нечто подобное, хотя следующий вопрос задал секретарю:

– Мистер Миллс, помните ли вы, сколько было времени, когда высокий человек вошел в комнату?

– Было без десяти десять. Рядом с моей пишущей машинкой обычно стоят часы, поэтому да, я запомнил.

– И во сколько вы услышали выстрел?

– Ровно в десять минут одиннадцатого.

– Хотите сказать, вы все это время просто наблюдали за дверью?

– Так точно. – Миллс прочистил горло. – Несмотря на мою так называемую пугливость, упомянутую Пифией, я первый подбежал к двери сразу после того, как раздался выстрел. Она все еще была заперта изнутри, как вам уже хорошо известно, потому что вы и сами вскоре после выстрела поднялись наверх.

– В течение этих двадцати минут до выстрела слышали ли вы какие-нибудь голоса, передвижения и любые другие звуки?

– В какой-то момент мне показалось, что разговор перешел на повышенные тона, и потом я услышал нечто, что можно назвать звуком глухого удара. Но я был слишком далеко… – Миллс опять начал раскачиваться и смотреть по сторонам, пока не наткнулся на холодный взгляд Хэдли. На его лбу снова выступил пот. – Теперь-то я, конечно, осознаю, какую совершенно невероятную историю мне приходится вам рассказывать… – Его голос стал на октаву выше. – И все же, джентльмены, я клянусь!.. – Миллс неожиданно взметнул вверх пухлый кулак.

– Все в порядке, Стюарт, – успокоила его женщина. – Я могу подтвердить твои слова.

Хэдли обратился к ним с мрачной учтивостью:

– Вот и славно. Последний вопрос, мистер Миллс. Можете ли вы в точности описать внешний вид визитера? – Он быстро обернулся. – Не сейчас, мадам, – строго сказал он, – всему свое время. Ну что, мистер Миллс?

– Я могу утверждать, что на нем было длинное черное пальто, кепи из какого-то коричневатого материала. Брюки тоже у него были темными. На ботинки я не обратил внимания. Когда он снял кепи, я увидел его волосы, они… – Миллс помедлил, подбирая слова. – Удивительно! Не хочу показаться фантазером, но теперь я припоминаю, что его темные волосы блестели, как краска, если вы понимаете, о чем я. Словно вся его голова была сделана из папье-маше.

Хэдли, который мерил шагами пол перед огромной картиной, повернулся так резко, что Миллс пискнул.

– Джентльмены, – вскричал последний, – вы спросили у меня, что я видел. И я вам рассказываю, что я видел. Я говорю правду.

– Продолжайте, – ответил Хэдли угрюмо.

– Я считаю, что он носил перчатки, хотя большую часть времени он держал руки в карманах, поэтому тут я не могу быть полностью уверен. Он был высоким, на три, а то и на все четыре дюйма выше, чем доктор Гримо, и весьма среднего, э-э, анатомического сложения. Это я могу сказать с уверенностью.

– Походил ли он на Пьера Флея?

– Ну… да. Точнее, в чем-то да, а в чем-то – нет. Должен сказать, что этот мужчина был выше Флея, а еще он был не таким худым, как он. Но поклясться в этом я не могу.

Во время допроса Рэмпол краем глаза поглядывал на доктора Фелла. Доктор, сутулясь в своем плаще и держа широкополую шляпу под мышкой, прихрамывая, бродил по комнате и сердито тыкал в ковер тростью. Он наклонялся и, моргая, разглядывал вещи, пока пенсне не слетало с его носа. Он осмотрел картину, ряды книг, нефритового буйвола на столе. Потом, тяжело дыша, оглядел камин, снова потянулся вверх, чтобы рассмотреть герб над ним. К последнему он, похоже, успел прикипеть. И все же, как заметил Рэмпол, что бы Фелл ни делал, он краем глаза наблюдал за мадам Дюмон. Похоже, она его поразила. Что-то нехорошее проскальзывало в ее маленьких блестящих глазках, которые поглядывали на доктора каждый раз, когда он завершал осматривать очередной предмет. И женщина это знала. Она крепко сжимала руки на коленях. Она старалась не обращать на доктора Фелла внимания, но, не удержавшись, бросала взгляд в его сторону. Создавалось впечатление, будто они сошлись в невидимом поединке.

– У меня остались и другие вопросы, мистер Миллс, – сказал Хэдли. – В основном о случае в таверне «Уорвик» и касательно этой вот картины. Но они пока подождут… Могу я попросить вас спуститься вниз и позвать сюда мисс Гримо и мистера Мэнгана? И мистера Дрэймана тоже, если он вернулся. Спасибо. Так, подождите секундочку. Фелл, у вас есть какие-нибудь вопросы?

Доктор Фелл покачал головой, всем своим видом демонстрируя дружелюбие. Рэмпол заметил, что побелевшие костяшки на руках женщины вновь стали розовыми.

– Долго еще ваш знаменитый друг будет тут слоняться?! – вдруг воскликнула она, в волнении четко произнося все непроизносимые согласные. – Это нервирует. Это…

Хэдли внимательно на нее посмотрел:

– Я вас понимаю, мадам. К сожалению, он всегда так себя ведет.

– Тогда кто вы такие? Ворвались в мой дом…

– Позвольте объясниться. Я суперинтендант департамента уголовного розыска. Это мистер Рэмпол. А человек, о котором вы, должно быть, наслышаны, – доктор Гидеон Фелл.

– Да. Да, я так и подумала. – Она кивнула, потом ударила ладонью по столу. – Ну что же, что же! Разве это дает вам право забывать о манерах? Выстуживать комнату, оставляя окна открытыми? Может, нам хотя бы разжечь огонь, чтобы стало теплее?

– Не советовал бы этого делать, – ответил доктор Фелл. – По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, что за бумаги пытались сжечь в камине. Тут, наверное, был целый костер!

Эрнестину Дюмон происходящее начинало утомлять.

– О боже, ну почему же вы такие простофили? Почему вы до сих пор здесь рассиживаете? Вы прекрасно знаете, кто это сделал. Тот самый Флей, и вам это известно. Ну что же, что же? Почему бы вам не отправиться за ним? Почему вы продолжаете здесь сидеть, когда я готова поручиться, что он и есть преступник?

Ее взгляд ненадолго застыл, словно она впала в транс, было в нем что-то цыганское, полное ненависти. Можно было подумать, что она мысленно отправляет Флея на виселицу.

– А вы знакомы с Флеем? – резко спросил Хэдли.

– Нет-нет. Я никогда в жизни его не видела! В смысле, до сегодняшнего дня. Зато я хорошо помню, что рассказывал мне Шарль.

– И что же?

– Ах, что ж ты будешь делать! Этот Флей ненормальный. Шарль никогда не был с ним знаком, но, понимаете, Флей был одержим идеей, будто бы Шарль насмехается над всем оккультным. Шарль сказал мне, что тот может заявиться сюда ночью в половине десятого. Он велел мне впустить его, если тот и вправду придет. Но когда я забирала поднос с кофе Шарля, а было это в половине десятого, Шарль рассмеялся и сказал, что, если этот человек не придет сейчас, мы его уже не увидим. И добавил: «Затаившие обиду люди обычно действуют быстро». – Мадам Дюмон откинулась на спинку стула, расправляя плечи. – Все получилось наоборот. Без двадцати десять прозвучал звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял мужчина. Протягивая мне визитную карточку, он сказал: «Прошу вас, отнесите это профессору Гримо и спросите, не согласится ли он меня принять?»

Хэдли прислонился к подлокотнику кожаной кушетки и смерил ее изучающим взглядом:

– Но что насчет маски, мадам? Вам она не показалась несколько странной?

– Я не увидела его маску! Разве вы не заметили, что внизу, в коридоре, горит всего одна лампа? Так вот! За его спиной ярко светил фонарь, и мне был виден только его силуэт. Он говорил так вежливо и как положено дал свою карточку, я даже и подумать не могла, что…

– Минуточку. Узнали бы вы этот голос, если бы снова его услышали?

Она повела плечами так, словно поправляла тяжелый груз на спине.

– Да! Я не уверена… Да-да, узнала бы! Проблема только в том, что он звучал странно, видимо, потому, что его заглушала маска. Ох, и почему мужчины такие!.. – Она снова откинулась на спинку стула, в ее глазах без видимой на то причины заблестели слезы. – Я такого не понимаю! Я прямодушная, я честная! Если кто-то тебя обидел – пусть. Ты устраиваешь на него засаду и убиваешь. Потом твои друзья идут в суд и клянутся, что ты в это время был в другом месте. Но ты не надеваешь разрисованную маску, словно старик Дрэйман, развлекающий детей в ночь Гая Фокса. Ты не подаешь свою визитную карточку, как этот ужасный человек, и не поднимаешься наверх, чтобы убить человека, а потом сбежать через окно. Это все звучит как одна из тех сказок, которые мне рассказывали, когда я была маленькой девочкой. – Ее циничное хладнокровие пошло трещинами истерики. – О Шарль! Мой бедный Шарль!

Хэдли ждал, пока она успокоится, ждал молча. Очень скоро она сумела взять себя в руки. Своей неподвижностью, отчужденностью и непостижимостью она походила на большое изрезанное полотно, которое мрачно смотрело на нее с противоположного конца комнаты. Эмоциональный порыв принес ей облегчение, к ней снова вернулась бдительность, хотя она и продолжала тяжело дышать. Было слышно, как ее ногти царапают подлокотник.

– Тот мужчина попросил, – произнес Хэдли, возвращая ее к прерванному рассказу, – отнести визитку профессору Гримо и спросить, примет ли он его. Очень хорошо. Правильно ли я понимаю, что все это время мисс Гримо и мистер Мэнган были внизу, в гостиной неподалеку от передней?

Она посмотрела на него с любопытством:

– Странные вы вопросы стали задавать. Интересно – почему? Да-да, наверное, там они и были. Я не обратила внимания.

– Вы не помните, дверь гостиной была открыта или закрыта?

– Я не знаю. Но думаю, она была закрыта, иначе бы в коридоре было больше света.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Когда посетитель дал мне свою визитку, я было сказала ему по привычке: «Прошу вас, проходите, я сейчас узнаю», – но тут мне действительно стало не по себе. Я не хотела оставаться с ним, с этим сумасшедшим, один на один! Я собиралась подняться и попросить, чтобы Шарль спустился сам. Поэтому я ему ответила: «Подождите здесь, я сейчас узнаю». А потом очень быстро захлопнула дверь прямо у него перед носом так, чтобы защелкнулся замок. После этого я подошла к лампе и прочитала надпись на карточке. Она все еще у меня есть. Мне так и не довелось ее передать. И она была пуста.

– Пуста?

– На ней ничего не было ни написано, ни напечатано. Я поднялась, чтобы показать ее Шарлю и уговорить его спуститься вниз. Но бедный юный Миллс вам уже рассказал, что произошло дальше. Я собиралась постучать в дверь, когда услышала, что вслед за мной кто-то поднимается. Но я готова поклясться, на распятии поклясться, что я действительно захлопнула входную дверь. И я его не испугалась! Нет! Я спросила у него, почему он поднялся наверх.

И я все еще не замечала, что на нем маска, понимаете? Потому что прямо за ним опять ярко светила лампа с лестницы, которая освещает всю эту часть коридора вплоть до самой двери в комнату. Он ответил мне на французском: «Мадам, вы не сможете меня удержать таким образом», потом опустил воротник пальто и убрал кепи в карман. Я открыла дверь, потому что знала – он не посмеет противостоять Шарлю. И Шарль сам открыл дверь изнутри. Только в тот момент я наконец разглядела маску, которая была розоватого оттенка, похожего на кожу. Прежде чем я успела как-то отреагировать, он ринулся внутрь, пинком закрыл дверь и повернул ключ в замке.

Она умолкла с таким видом, словно только что поведала самое страшное и теперь могла дышать более свободно.

– А потом?

Дальше мадам Дюмон продолжила рассказывать без лишних эмоций:.

– Я ушла, как Шарль мне приказал. Я не стала ни поднимать шум, ни вставать в позу. Но при этом оставалась поблизости. Я спустилась всего на несколько ступенек, чтобы мне все еще была видна дверь, и так и стояла на страже, как и бедняга Стюарт. Это было ужасно. Как видите, я уже не юная девочка. Я была рядом, когда прозвучал выстрел; я была рядом, когда Стюарт выбежал в коридор и начал стучать в дверь; и я была рядом даже тогда, когда вы всей толпой поднялись наверх. Но я не могла этого вынести. Я знала, что случилось. Я была в предобморочном состоянии, у меня хватило сил только на то, чтобы добраться до своей комнаты у подножия лестницы. С женщинами такое случается. – Бледные губы на маслянистом лице растянулись в дрожащей улыбке. – Но Стюарт прав: комнату никто не покидал. И да защити нас обоих Бог, потому что мы говорим правду. Как бы это чудовище ни выбралось из дома, оно ускользнуло не через дверь… А теперь, пожалуйста, прошу вас, отпустите меня в лечебницу. Я хочу увидеть Шарля.

Глава пятая

Загадочные слова

В этот раз ей ответил доктор Фелл. Он стоял спиной к камину – внушительная фигура в черном плаще под фехтовальными рапирами и гербом, слева и справа громады книжных полок с белыми бюстами. Он вписывался в атмосферу, словно какой-то барон феодальной эпохи, но при этом не был ужасен, как тот же Фрон де Беф[97]. Он откусил кончик сигары, его пенсне в этот момент соскользнуло вниз, затем повернулся и аккуратно выплюнул его в камин.

– Мадам, – сказал доктор Фелл, поворачиваясь обратно, его нос при этом издал долгий непередаваемый звук, похожий на боевой клич, – мы не задержим вас надолго. И будет справедливым признать, что я ничуть не сомневаюсь в правдивости вашей истории, как я не сомневаюсь и в правдивости Миллса. Прежде чем мы непосредственно возьмемся за дело, я непременно докажу, что верю вам… Мадам, вы, случайно, не помните, в котором часу ночи перестал идти снег?

Жесткий взгляд ее блестящих глаз говорил о готовности защищаться. Она явно что-то слышала о докторе Фелле.

– Разве это имеет какое-то значение? Мне кажется, где-то в половине десятого. Да! Я помню, потому что, поднимаясь к Шарлю за подносом с кофе, как раз в это время выглянула в окно и заметила, что снег прекратился. Это важно?

– О, это очень важно, мадам. В противном случае мы имели бы только наполовину невозможную ситуацию… И ведь вы правы. Хм. Помните, Хэдли? В половине десятого он прекратился. Точно ведь, Хэдли?

– Да, – признал суперинтендант. И посмотрел на доктора Фелла с подозрением. Он давно научился не доверять этому бесстрастному взгляду. – Ну хорошо, прекратился он в половине десятого, и дальше что?

– А то, что снег не просто прекратился за сорок минут до побега нашего визитера из дома, – продолжил доктор задумчиво. – Получается, что он перестал идти за целых пятнадцать минут до того, как он явился сюда. Я правильно рассуждаю, мадам? А? Он позвонил в дверь без четверти десять, так? Хорошо… Дальше. Хэдли, вы помните момент, когда мы входили дом? Вы заметили, что, прежде чем вы, Рэмпол и молодой Мэнган бросились ко входу, на ступенях, ведущих к парадной двери, не было ни одного следа? Равно как и на самой дорожке, ведущей к крыльцу? А я заметил. И специально отстал, чтобы в этом убедиться.

Хэдли выпрямился, издавая звук, похожий на подавленный рык:

– Боже правый! Так и есть! Весь тротуар был чистым! – Он умолк и медленно повернулся к мадам Дюмон. – Так что вас убеждает в правдивости истории, которую рассказала нам мадам? Фелл, вы тоже сошли с ума? Мы только что услышали, как незнакомец позвонил в звонок, потом прошел через запертую дверь, причем все это произошло спустя пятнадцать минут после того, как прекратил идти снег, и вы…

Доктор Фелл открыл глаза. Вверх по его жилету пробежали складки, вызванные серией смешков.

– Ну-ну, откуда столько удивления, сынок? Да, похоже, что он отчалил отсюда, не оставив ни следа. Почему вас тогда так расстраивает тот факт, что и причалил он сюда тоже без следов?

– Я не знаю, – упрямо ответил Хэдли. – Но черт возьми, да, меня это удручает! Насколько я могу судить, исходя из моего опыта с убийствами в закрытых комнатах, войти и выбраться – это отнюдь не одно и то же. Если бы я столкнулся с невероятной ситуацией, которая в обоих случаях разрешалась бы одинаково логично, мой мир бы пошатнулся. Но сейчас речь не об этом. Вы говорите…

– Пожалуйста, послушайте, – вмешалась мадам Дюмон, бледная, с очевидно напряженной челюстью. – Я говорю чистую правду, Бог мне свидетель!

– И я вам верю, – сказал доктор Фелл. – Не позволяйте безапелляционному здравому смыслу этого шотландца вас подавить. Он тоже вам поверит – еще до того, как я закончу ему все объяснять. Вот что я думаю. Я уже сказал, что верю вам, и не ошибся, так ведь? Очень хорошо. А теперь я хочу вас предупредить о том, что не стоит злоупотреблять этим доверием. Я не допускаю даже тени сомнения насчет всего вами сказанного до сих пор. Однако у меня есть ощущение, что мне стоит усомниться в том, что вы скажете в ближайшие несколько минут.

Хэдли прикрыл один глаз:

– Этого я и боялся. Я всегда с ужасом жду той минуты, когда вы начинаете щеголять своими чертовыми парадоксами. Ей-богу, правда…

– Пожалуйста, продолжайте, – отрешенно произнесла женщина.

– Пф-ф-ф. Хм. Спасибо. Итак, мадам. На протяжении скольких лет вы были экономкой Гримо? Нет, перефразирую. На протяжении скольких лет вы жили с Гримо под одной крышей?

– Больше двадцати пяти лет, – ответила она. – И некогда я была для него больше чем экономка.

Отвечая, мадам Дюмон смотрела на свои переплетенные пальцы, но теперь она подняла голову. В ее глазах читалось напряжение, словно она задумалась, на какую степень откровенности ей решиться. Именно так выглядывают из засады, готовясь сражаться с противником.

– Я расскажу вам кое-что, – начала она тихо, – в надежде, что вы поклянетесь мне сохранить это в тайне. Я боюсь, что иначе вы можете зря потратить драгоценное время, копаясь в регистрационных записях иностранцев на Боу-стрит. А ведь это не имеет никакого отношения к делу. Как вы понимаете, я делюсь этим не ради себя. Розетта Гримо – моя дочь. Она родилась здесь, и где-то должна быть запись. Однако она этого не знает, и никто этого не знает. Пожалуйста, пожалуйста, могу ли я надеяться на ваше молчание?

Теперь ее глаза заблестели от других эмоций. Она не повысила голос, но в нем звучало отчаяние.

– Да что вы, мадам, – сказал доктор Фелл, хмуря лоб. – Это совсем не наше дело. Вам так не кажется? Разумеется, мы никому не расскажем.

– Правда?

– Мадам, – голос доктора был мягок, – я незнаком с юной леди, но готов поспорить, что вы беспокоитесь зря и что вы обе, вероятно, зря беспокоились все эти годы. Скорее всего, она все уже знает. Дети всегда догадываются. И пытается от вас это скрыть. Весь мир переворачивается с ног на голову, потому что мы вечно притворяемся, будто бы все, кому нет еще двадцати, бесчувственны, а у тех, кто старше сорока, сильных эмоций никогда и не было. Пф-ф. Ладно, забудем. Согласны? – Он просиял. – Вот что я хотел у вас спросить. Где вы познакомились с Гримо? Прежде, чем отправиться в Англию?

Она резко втянула в себя воздух. Потом ответила, но рассеянно, словно задумалась о чем-то другом:

– В Париже.

– Вы парижанка?

– Э-э, что? Нет-нет, я родилась не там! Я из провинции. Но я там работала, когда мы встретились. Я была костюмершей.

Хэдли поднял взгляд от своей записной книжки.

– Костюмершей? – повторил он вслед за ней. – Вы хотите сказать, портнихой или кем-то в этом роде?

– Нет-нет, я не оговорилась. Я работала с другими женщинами над костюмами для оперных и балетных представлений. Мы трудились в самой Опере. И вы можете найти тому письменные свидетельства! И чтобы сэкономить вам еще немного времени, я скажу, что никогда не была замужем и что Эрнестина Дюмон – это мое девичье имя.

– А Гримо? – резко спросил доктор Фелл. – Он откуда?

– Вроде бы с юга Франции. В Париже он учился. У него не осталось живых родственников, поэтому вряд ли это вам как-то поможет. Он унаследовал их деньги.

В воздухе повисло напряжение, на первый взгляд никак не связанное с такими банальными вопросами. Следующие три вопроса были настолько неожиданными, что Хэдли ненадолго позабыл о своей записной книжке, а Эрнестина Дюмон, пришедшая в себя, неловко заерзала на своем стуле и настороженно посмотрела на доктора.

– Каково ваше вероисповедание, мадам?

– Я исповедую унитарианство. А что?

– Хм, да. Был ли Гримо когда-нибудь в Соединенных Штатах? Или, может быть, у него там есть друзья?

– Никогда не был. И друзей у него там нет. По крайней мере, я таких не знаю.

– Словосочетание «семь башен» вам о чем-нибудь говорит?

– Нет! – громко ответила Эрнестина Дюмон, резко побледнев.

Доктор Фелл, который только закурил свою сигару, заморгал, уставившись на собеседницу сквозь дым. Хромая, он прошел от очага к кушетке, заставив мадам Дюмон отшатнуться и съежиться. Несмотря на ее опасения, он только и сделал, что указал кончиком трости на картину и очертил силуэт белых гор на заднем плане.

– Я не буду у вас спрашивать, знаете ли вы, что они символизируют, – продолжил он. – Но я хочу поинтересоваться, не рассказывал ли вам Гримо, почему он ее купил? Какие у нее должны были быть защитные свойства? Каким образом он планировал с помощью ее отразить пулю или сглаз? Какое влияние она… – Он прервался, словно вспомнил что-то неожиданное. Потом потянулся вперед, тяжело дыша, поднял картину и стал с любопытством поворачивать ее из стороны в сторону. – Вот это да! – воскликнул доктор Фелл, думая о чем-то своем. – О боже! О Вакх! Ничего себе!

– Что такое? – незамедлительно потребовал ответа Хэдли. – Вы что-то увидели?

– Нет, ничего я не увидел. – доктор Фелл не торопился объяснять. – В этом-то все и дело! Ну что, мадам?

– Я думаю, – сказала женщина дрожащим голосом, – что вы самый странный человек, с которым мне доводилось познакомиться. Нет. Я понятия не имею, что это за картина. Шарль мне не рассказывал. Он только ворчал да посмеивался. Почему бы вам не спросить художника? Ее написал Барнаби. Он должен знать. Но вы такой народ, разумных путей не ищите. Эта картина как будто бы изображает страну, которая не существует.

Доктор Фелл мрачно кивнул:

– Я боюсь, что вы правы, мадам. Мне тоже кажется, что этого места не существует. Следовательно, если бы там похоронили трех человек, их было бы трудно найти, не так ли?

– И долго вы собираетесь говорить всякую чепуху? – сказал Хэдли, начиная сердиться.

И только после этого оторопел, заметив, что «чепуха» сразила Эрнестину Дюмон наповал. Она даже вскочила на ноги, чтобы скрыть воздействие этих бессмысленных слов.

– Я ухожу, – сказала она. – И вы меня не остановите. Вы тут все сумасшедшие. Сидите болтаете, вместо того… вместо того чтобы ловить Пьера Флея! Почему вы не отправитесь за ним? Почему вы ничего не делаете?

– Видите ли, мадам, сам Гримо сказал, что Пьер Флей не совершал убийства. – Под пристальным взглядом мадам Дюмон доктор Фелл отпустил картину, и она с глухим стуком прислонилась к дивану.

Хотя три надгробия под корявыми деревьями и находились в несуществующей стране, они все равно наводили на Рэмпола ужас. Он продолжал разглядывать полотно, когда в коридоре раздались шаги.

Самое обыкновенное, серьезное, простое лицо сержанта Беттса показалось Рэмполу настоящей отрадой для глаз. Он помнил его со времен Тауэрского дела. Следом за ним вошли два жизнерадостных мужчины в штатском, неся аппаратуру для фотографирования и снятия отпечатков пальцев. Также в сопровождении полицейского в форме появились Миллс, Бойд Мэнган и девушка, которую до этого они видели в гостиной. Последняя, оттеснив других, вошла в комнату первая.

– Бойд сказал, вы хотите меня видеть, – произнесла она тихим, но дрожащим голосом. – Но понимаете, я настояла на том, чтобы поехать на «скорой». Вам бы туда отправиться поскорее, тетя Эрнестина. Они говорят, что он… скоро нас покинет.

Розетта Гримо пыталась держать себя властно и деловито, это проявлялось даже в том, как она снимала перчатки; однако выходило у нее плохо. Девушка отличалась манерами, появляющимися у юных барышень, которым позволяется слишком много, но недостает опыта. Рэмпол с удивлением отметил, что ее пшеничного цвета волосы подстрижены под каре и зачесаны за уши. Квадратное лицо с высокими скулами едва ли можно было назвать прекрасным, однако оно было таким привлекательным и живым, что навевало ностальгию по старым временам – непонятно, каким именно, но старым. Широкий рот был накрашен темно-красной помадой и контрастировал с миндалевидными карими глазами, полными беспокойной мягкости. Она быстро огляделась и отшатнулась к Мэнгану, плотно запахнув свою шубку. Было видно, что она на грани истерики.

– Пожалуйста, вы можете поторопиться и сказать, что вам нужно? – чуть не плача, попросила она. – Вы разве не понимаете, что он умирает? Тетя Эрнестина…

– Если эти джентльмены со мной закончили, я тотчас же туда поеду, – степенно ответила мадам Дюмон. – Ты же знаешь, что я собиралась.

Она неожиданно сделалась покорной. Но отчасти покорность эта была напускная, в ней слышался вызов, намек на то, что всему есть пределы. Между двумя женщинами возникло очевидное напряжение, особенно отчетливо оно читалось в глазах Розетты Гримо. Они быстро переглянулись, избегая прямо смотреть друг на друга; создалось впечатление, будто они пародировали движения друг друга, а потом внезапно осознали это и прекратили. Хэдли выдержал паузу, словно сталкивал лбами двух подозреваемых в Скотленд-Ярде, а потом сказал:

– Мистер Мэнган, могу я вас попросить отвести мисс Гримо в кабинет мистера Миллса, который находится в конце коридора? Спасибо. Мы к вам присоединимся буквально через минуту. Мистер Миллс, секундочку! Подождите… Беттс!

– Да, сэр?

– Мне нужно, чтобы вы проделали кое-какую опасную работенку. Сказал ли вам Мэнган, что нужно взять с собой веревки и фонарик?.. Хорошо. Поднимитесь на крышу и обыщите там каждый дюйм на предмет отпечатков ног и любых других следов, особенно внимательно осмотрите участок над этой комнатой. Потом спуститесь в задний двор, обыщите все там и в двух соседних дворах. Мистер Миллс покажет вам, как попасть на крышу… Престон? На месте ли Престон?

Из холла в комнату вбежал остроносый молодой человек – это и был сержант Престон, чья задача обычно заключалась в поиске тайников. Именно он обнаружил важные улики за панелью в деле о часах смерти.

– Изучите всю эту комнату на предмет наличия секретной двери или чего-то в этом духе, задание понято? Можете все тут разнести, если понадобится. Проверьте, мог ли кто-нибудь подняться по трубе… А вы, ребята, продолжайте собирать отпечатки и делать фотографии. Перед фотографированием не забывайте обводить все пятна крови мелом. И да, не трогайте обгоревшую бумагу в камине. Констебль! Где, черт возьми, констебль?

– Здесь, сэр.

– Вы получили сведения с Боу-стрит о месте проживания человека по имени Флей – Пьер Флей?.. Ага. Отправляйтесь по этому адресу и привезите его сюда. Если дома его не окажется, подождите. Послали кого-нибудь в театр, где он служит?.. Отлично. На этом все. За работу!

Он вышел в коридор, что-то бормоча себе под нос. Похромавший за ним доктор Фелл преисполнился какого-то дьявольского рвения. В коридоре он легонько ударил суперинтенданта по руке своей широкополой шляпой:

– Послушайте, Хэдли. Спускайтесь вниз и займитесь допросом, договорились? Думаю, от меня будет гораздо больше пользы, если я задержусь здесь и помогу этим простофилям с их фотографиями…

– Нет! Мне крышка, если вы опять испортите хоть одну фотопластинку! – горячо возразил суперинтендант. – Они стоят денег, и, кроме того, нам нужны улики. Теперь я хочу поговорить с вами начистоту в частном порядке. Что это за дикая тарабарщина про семь башен и людях, погребенных в несуществующих странах? Я и прежде знал, что вы склонны к мистификациям, но это чересчур. Давайте сравним наблюдения. Что вы… Да-да? Что такое?

Он раздраженно повернулся к Стюарту Миллсу, который дергал его за рукав.

– Кхм, прежде чем я сопровожу сержанта на крышу, думаю, мне стоит вам сказать, что если вы хотите увидеть мистера Дрэймана, то он находится в доме, – невозмутимо объяснил Миллс.

– Дрэйман? Да, конечно! А когда он вернулся?

Миллс нахмурился:

– Насколько я могу судить, он не возвращался. Точнее будет сказать, что он никуда и не уходил. Я тут заглянул в его комнату…

– Зачем? – спросил доктор Фелл с неожиданным интересом.

Секретарь безучастно моргнул:

– Мне было любопытно, сэр. Я обнаружил его спящим, поэтому знайте, что разбудить его будет сложно. Мне кажется, он выпил снотворное. Мистер Дрэйман любит его принимать. Я не хочу сказать, что он пьяница или наркоман, но он в буквальном смысле очень любит принимать снотворное.

– Диковинные в этом доме порядки, – после небольшой паузы произнес Хэдли, обращаясь куда-то в пустоту. – Что-нибудь еще?

– Да, сэр. Внизу ждет друг доктора Гримо. Он только что прибыл и хотел бы с вами встретиться. Не думаю, что это что-то срочное, но он входит в круг завсегдатаев таверны «Уорвик». Его зовут Петтис. Мистер Энтони Петтис.

– Петтис, а? – повторил доктор Фелл, поглаживая двойной подбородок. – Это, случайно, не тот Петтис, который коллекционирует истории о призраках и пишет эти замечательные предисловия? Хм, да, не могу не спросить. И как он во все это вписывается?

– Это я спрашиваю вас, как сюда вообще что-либо вписывается, – стоял на своем Хэдли. – Дела обстоят так. Я встречусь ним только в том случае, если ему действительно есть что сказать. Узнайте его адрес, будьте так любезны, и передайте ему, что я позвоню утром. Договорились? Спасибо. – Он повернулся к доктору Феллу. – А теперь рассказывайте о семи башнях и несуществующей стране.

Доктор подождал, пока Миллс уведет сержанта Беттса к дальней двери в противоположном конце коридора. Полную тишину нарушали только приглушенные голоса, доносящиеся из комнаты Гримо. Весь коридор до сих пор был освещен ярким желтым светом, льющимся со стороны большой арки над лестницей. Доктор Фелл немного похромал по коридору, внимательно осматриваясь. Его взгляд упал на три окна, обрамленные коричневыми занавесками. Он их задернул и проверил, чтобы никто не смог заглянуть снаружи. Потом Фелл кивком пригласил Хэдли и Рэмпола подойти к лестничной площадке.

– Летучка, – сказал он. – Я признаю, что, прежде чем мы перейдем к следующему свидетелю, нам не помешает сравнить наши наблюдения. Момент с семью башнями пока опустим. Я подойду к нему постепенно, прямо как Чайлд Роланд[98]. Хэдли, те несколько бессвязных слов, которые мы услышали, могут оказаться самым важным ключом к разгадке. Пока что это единственное настоящее свидетельство, которое у нас имеется, потому что оно прозвучало из уст самой жертвы. Я имею в виду те несколько фраз, которые пробормотал Гримо перед потерей сознания. Очень надеюсь, что мы все их расслышали. Помните, вы спросили у него, не Флей ли в него выстрелил. Он покачал головой. Вы спросили у него, кто это сделал. Что он на это ответил? Я хочу, чтобы вы оба сказали, что вам послышалось.

Фелл посмотрел на Рэмпола. Воспоминания американца были смутными. Он отчетливо помнил некоторые слова, но не мог в точности воспроизвести все, что услышал, потому что для него все заслоняла яркая картина: залитая кровью грудь и судорожно дергающаяся шея.

– Мне кажется, первое, что он сказал, было «хворать», – помедлив, наконец ответил Рэмпол.

– Ничего подобного, – тут же оборвал его Хэдли. – Я все сразу записывал. Первым, что он сказал, было «Бат». Хотя я не очень-то понимаю, к чему…

– Давайте не будем спешить с выводами, – сказал доктор Фелл. – Ваша белиберда столь же бессмысленна, как и моя. Продолжайте, Тед.

– Я не готов поручиться за то, что запомнил, но… Потом я услышал, как он сказал «не самоубийство» и что-то вроде «он не мог использовать веревку». Потом он упомянул крышу, снегопад и лису. Последнее, что я помню, было очень похоже на «слишком много света». Но опять же, не могу поручиться, что вспомнил все в правильном порядке.

– Вы все напутали, хотя несколько слов и назвали верно, – снисходительно сказал Хэдли, сам он, правда, тоже выглядел не слишком уверенно. – Как бы то ни было, я вынужден признать, что и мои записи мало что проясняют. После слова «Бат» он сказал «соль и шах». Вы правы насчет веревки, хотя я ничего не слышал про самоубийство. «Крыша» и «снег» – тоже верно; потом он сказал «слишком много света», потом «был пистолет». Наконец, он упомянул лису, и его последними словами – я едва их расслышал из-за всей этой крови – было что-то в духе «я ни в чем не виню бедн…». На этом все.

– О боже! – простонал доктор Фелл, переводя взгляд с одного на другого. – Отвратительно. Джентльмены, я намеревался выступить перед вами триумфатором. Я собирался объяснить вам, что` он сказал. Однако я поражен впечатляющим размером ваших ушей. Я и половины всего этого не услышал, но осмелюсь сказать, что вы где-то недалеко от истины.

– Ну и какая ваша версия? – вопросил Хэдли.

Доктор потоптался на месте и сказал:

– Я расслышал только первые несколько слов. Если я прав, то смысл в них определенно есть. Но вот все остальное – сущий кошмар. У меня перед глазами так и проносятся видения, в которых чучело превращается в птицу и…

– Ликантропия? – предположил Рэмпол. – Кто-нибудь упоминал оборотней?

– Нет, никто, и давайте продолжим в том же духе! – рявкнул Хэдли, ударив ладонью по записной книжке. – Теперь нужно все упорядочить, Рэмпол. Для сравнения я запишу рядом все, что вы расслышали… Итак. Теперь у нас есть ваш список: «Хворать. Не самоубийство. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Чучело. Слишком много света».

И мой список: «Бат. Соль. Шах. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком много света. Был пистолет. Не вините бедн…»

Вот и все. И вы, Фелл, из своего извечного упрямства больше всего уверены в том, в чем меньше всего смысла. Я еще могу подобрать какое-то объяснение, которое свяжет воедино последние несколько слов, но какого черта умирающий пытался дать нам подсказку, упоминая «Бат, соль и шах»?

Доктор Фелл уставился на свою почти потухшую сигару:

– Пф-ф, хм, да. Нам нужно бы это немного прояснить. Загадок и так хватает. Давайте начнем разбираться потихоньку… Для начала, мой дорогой, что произошло в этой комнате сразу после того, как в Гримо выстрелили?

– Да откуда же я знаю? Это я у вас спрашиваю. Если там не найдется никакого потайного хода…

– Нет-нет, я не спрашиваю у вас, как сработал трюк с исчезновением. Вы так одержимы этой загадкой, что забываете про все остальное. Для начала определим очевидные моменты, которые мы можем объяснить, – это будет нашей отправной точкой. Да. Так, а теперь подумаем, что именно произошло в комнате после того, как в него выстрелили? В первую очередь обратим внимание на то, что творится вокруг камина…

– Вы полагаете, что тот парень вскарабкался вверх по трубе?

– Я совершенно точно уверен, что этого он не делал, – раздраженно ответил доктор Фелл. – Дымоход такой узкий, что туда кулак с трудом протиснется. Сосредоточьтесь и подумайте. Сначала от камина отодвинули тяжелую кушетку; на спинке было очень много крови, словно Гримо на нее опирался. Каминный коврик либо перетащили, либо отбросили пинком в сторону – на нем тоже была кровь; стул, стоявший перед камином, тоже отбросили. Наконец, я нашел пятна крови на каминной плите и даже внутри самого очага. Все эти следы привели нас к груде горелой бумаги, которая почти потушила огонь.

А теперь обратим внимание на поведение верной мадам Дюмон. Вы заметили, как она, войдя в комнату, занервничала из-за камина? Она постоянно смотрела в его сторону и чуть не впала в истерику, когда заметила, что я им заинтересовался. Как вы помните, она даже совершила глупую оплошность, попросив нас разжечь огонь. Ведь ей сразу должно было быть понятно, что полиция не будет возиться с углем и растопкой прямо на месте преступления только ради того, чтобы свидетелю было комфортно давать показания. Нет-нет, мой мальчик. Кто-то там пытался сжечь либо письма, либо документы. И она хотела убедиться, что они уничтожены.

Хэдли тяжело вздохнул:

– Так, значит, она об этом знала? И вы все равно сказали, что поверили ей?

– Да. Я правда поверил и продолжаю верить ее истории – той части, в которой она рассказывала про визитера и преступление. А вот тому, что она рассказала про себя и Гримо, я совсем не верю… Еще раз подумайте о том, что произошло! Посторонний стреляет в Гримо. И Гримо, находясь в сознании, вместо того чтобы позвать на помощь, попытаться остановить убийцу, поднять шум или попросту открыть дверь не прекращающему стучать Миллсу, занимается чем-то другим. Он действительно что-то тут делал. Причем делал с таким ожесточенным усилием, что, согласно словам врача, у него порвалось легкое.

И я могу рассказать вам, чем он тут занимался. Он понимал, что его песенка спета и что скоро сюда явится полиция. У него на руках было предостаточно материалов, которые необходимо было уничтожить. Более того, это оказалось гораздо важнее, чем поимка убийцы или спасение собственной жизни. Он носился туда-сюда, возвращаясь к камину и сжигая все свидетельства. Вот поэтому кушетка оказалась на боку, каминный коврик – в стороне, а пятна крови – повсюду. Теперь-то вам понятнее?

В ярко освещенном гнетущем коридоре повисла тишина.

– А что с той женщиной? Дюмон? – угрюмо спросил Хэдли.

– Она, конечно же, об этом знала. Это был их общий секрет. Ну и так получилось, что она его любит.

– Если ваши догадки верны, он, должно быть, уничтожил что-то очень важное. – Хэдли в упор посмотрел на Фелла. – И как вы, черт побери, обо всем этом узнали? Что они вообще могли скрывать? Что заставляет вас думать, будто у них была какая-то опасная тайна?

Доктор Фелл прижал ладони к вискам и взъерошил копну волос.

– Думаю, мне есть что рассказать обо всем этом, – вымолвил он. – Хотя некоторые кусочки этого пазла вводят меня в ступор. Понимаете, дело в том, что Гримо и Дюмон такие же французы, как и мы с вами. Женщина с такими скулами, да еще выговаривающая все непроизносимые согласные точно не имеет никакого отношения к латинским народам. Но это не так важно. Они оба мадьяры. Гримо родом из Венгрии. Его настоящее имя Кароль, на французский манер Шарль, Гримо-Хорват. Возможно, его мать была француженкой. Он прибыл сюда из княжества Трансильвания, которое раньше входило в Венгерское королевство, но было аннексировано Румынией в конце Первой мировой. То ли в конце девяностых годов прошлого века, то ли в самом начале нашего Кароль Гримо-Хорват попал в тюрьму вместе с двумя своими братьями. Я вам разве не говорил, что у него было два брата? С одним мы еще не сталкивались, а вот второй теперь представляется Пьером Флеем.

Не знаю, уж какое преступление совершили три брата Хорват, но их всех отправили в тюрьму Зибентюрмен на работы в соляных шахтах близ Траджа в Карпатских горах. Судя по всему, Шарль сбежал. Следовательно, тем самым смертельно опасным «секретом» может быть тот факт, что он отбывал тюремное заключение или что он сбежал до конца срока. Венгерское королевство со всеми его государственными структурами перестало существовать. Высока вероятность, что он проделал со своими братьями какую-то дьявольскую нехорошую штуку; нечто ужасное, как-то связанное с тремя гробами и людьми, похороненными заживо. Если бы нечто подобное всплыло, его могли бы повесить даже в наше время… Это все, до чего мне пока удалось додуматься. У кого-нибудь есть спички?

Глава шестая

Семь башен

После рассказа доктора Фелла в коридоре воцарилась тишина. Хэдли, явно сердясь, бросил ему коробок со спичками.

– Вы шутите? – спросил суперинтендант. – Или это какая-то черная магия?

– Ничего подобного. Было бы неплохо, конечно. Три гроба! Черт побери, Хэдли! – Доктор Фелл постучал кулаками по вискам. – Хоть бы какой-то проблеск, хоть бы какая-то догадка посетила меня насчет них…

– Да вы уже здорово постарались. Вы что-то от нас утаивали? Как вы все это разузнали? Притормозите ненадолго. – Хэдли вновь заглянул в записную книжку. – «Хворать». «Бат». «Соль». «Шах». Иными словами, вы пытаетесь сказать, что на самом деле Гримо сказал «Хорват» и «соляная шахта»? Не будем торопиться. Если мы возьмем эти доводы за основу, нам предстоит еще долго гадать на кофейной гуще, чтобы подогнать к ним все остальные слова.

– Судя по вашей еле сдерживаемой ярости, вы со мной согласны, – сказал доктор Фелл. – Премного благодарен. Как вы проницательно заметили, умирающие обычно не говорят о соли и Бате. Если же на самом деле верна ваша версия, то мы все сразу можем расходиться по комнатам с мягкими стенами. Хэдли, он действительно это сказал. Я все хорошо расслышал. Вы просили его назвать имя, не так ли? Был ли это Флей? Нет. Кто тогда? И он ответил: «Хорват».

– И вы считаете, что это его собственное имя.

– Да. Смотрите. Если это успокоит ваше раненое самолюбие, я готов признать, что сжульничал и утаил источники информации, которые нашел в комнате. Я покажу вам их прямо сейчас, хотя, видит Бог, я пытался вам намекнуть еще тогда.

Дело обстоит так. Тед Рэмпол рассказывает нам о странном посетителе таверны, который угрожает Гримо и пугает всех рассказом о «похороненных заживо». Гримо воспринимает его серьезно; он явно знаком с этим человеком и понимает, о чем тот говорит, иначе зачем бы ему покупать картину, изображающую три могилы. Когда вы спрашиваете Гримо, кто его застрелил, он отвечает: «Хорват» – и говорит что-то о соляных шахтах. Можно спорить, насколько странно это слышать из уст французского профессора, однако самая большая странность – это герб над камином в его комнате, на котором изображено следующее: верхняя половина черного орла, серебряный полумесяц…

– Думаю, геральдические детали можно опустить, – сказал Хэдли. – Что это такое?

– Это герб Трансильвании. Упраздненный после войны, конечно, и малоизвестный как в Англии, так и во Франции даже до войны. Сначала славянская фамилия, потом славянский герб. Потом книги, которые я вам показал. Догадались, что это были за книги? То были английские книги, переведенные на мадьярский. Не буду притворяться, будто я мог что-то в них вычитать…

– И на том спасибо.

– Но я хотя бы сумел в них опознать полное собрание сочинений Шекспира, «Письма Йорика к Элизе» Стерна и «Опыт о человеке» Поупа. Для меня это стало такой неожиданностью, что я их все внимательно просмотрел.

– А что тут такого неожиданного? – поинтересовался Рэмпол. – Мало ли какие странные книги могут встретиться в личной библиотеке. В вашей собственной таких немало найдется, наверное.

– Разумеется. Однако я полагаю, что образованный француз предпочел бы читать на английском. Точнее, он либо читал бы книги на английском, либо во французском переводе. Вряд ли бы он решил, что для полноценного погружения их непременно нужно читать в венгерском переводе. Другими словами, книги в его библиотеке не были венгерскими; не были они и французскими, переведенными на венгерский, – на таких француз мог бы практиковать свой мадьярский; нет, это были книги английских авторов. Это может говорить только об одном: родным языком их владельца был именно венгерский. Я пролистал их все, надеясь, что где-нибудь будет написано имя. Когда на одном из форзацев я нашел выцветшую надпись: «Кароль Гримо Хорват, 1898», я понял, что мои поиски увенчались успехом.

Если его настоящее имя Хорват, почему он так долго притворялся? Стоит задуматься над словами «похоронены заживо» и «соляные шахты», как начинает маячить проблеск разгадки. Но опять же, когда вы спросили у него, кто в него стрелял, он ответил: «Хорват». Люди любят говорить о себе, но явно не в таких случаях. Следовательно, он имел в виду не себя, а кого-то другого по фамилии Хорват. Пока я над этим раздумывал, наш замечательный Миллс рассказывал о появлении человека по фамилии Флей в таверне. Миллс сказал, что Флей показался ему знакомым, хотя он никогда не видел его прежде, а также, что его речь была похожа на имитацию речи Гримо. Какой вывод напрашивается? Брат, брат, брат! Понимаете, Флей упомянул три гроба и только два брата. Все ведет к тому, что был и третий.

И пока я раздумывал над этим, в комнату вошла мадам Дюмон очевидно славянской внешности. Если бы мне удалось найти доказательства тому, что Гримо родом из Трансильвании, это сильно сузило бы нам круг поисков информации касательно его истории. Но выяснить это надо было осторожно. Вы обратили внимание на статуэтку буйвола на столе Гримо? О чем она вам говорит?

– Уж точно не о Трансильвании, – буркнул суперинтендант. – Скорее вызывает ассоциации с Диким Западом, Биллом Буффало, индейцами. Постойте! А не потому ли вы спросили у нее, бывал ли Гримо когда-нибудь в Соединенных Штатах?

Доктор Фелл виновато кивнул:

– Я подумал, что это вполне невинный вопрос, и она на него ответила. Конечно, он мог купить эту фигурку в американском сувенирном магазине, но… Гм, Хэдли… дело в том, что я был в Венгрии. Я ездил туда, когда был бодрее, моложе, только-только прочитав «Дракулу». Трансильвания была единственной европейской страной, в которой разводили буйволов. Их использовали как быков. Венгрия славилась разнообразием религиозных течений, тогда как вся Трансильвания исповедовала унитарианство. Я спросил у мадам Эрнестины, она подтвердила. А потом я сделал ход конем. Если бы Гримо просто был как-то связан с соляными шахтами, это не имело бы большого значения. Однако я упомянул единственную тюрьму в Трансильвании, где заключенные работают на соляных копях, Зибентюрмен, а это название переводится как «Семь башен», даже не произнеся слово «тюрьма». Это сразило ее почти наповал. Теперь, я думаю, вы понимаете смысл моего замечания про семь башен и несуществующую страну. И ради всего святого, мне сегодня кто-нибудь даст спички?

– Вам их уже дали, – ответил Хэдли, делая несколько шагов вперед и принимая сигару от теперь уже смягчившегося и сияющего доктора Фелла. – Да, пока что вcе более-менее сходится. Ваш выстрел вслепую в сторону тюрьмы все-таки попал. Но сама основа, на которой вы строите свою теорию, то есть предположение, будто эти три человека являются братьями, – это чистой воды спекуляция. Более того, мне кажется, это самое слабое звено во всем деле…

– Ах, ну допустим. И что тогда?

– А вот это ключевой момент. Предположим, Гримо не пытался нам сказать, что его застрелил человек по имени Хорват, а просто зачем-то говорил о себе. Тогда убийцей может быть кто угодно. Однако если ваша теория о трех братьях верна, тогда все просто. Мы возвращаемся к версии, в которой в него все-таки выстрелил Флей или другой брат. До Флея мы можем добраться в любой момент, но вот что касается третьего брата…

– Вы уверены, что узнаете его при встрече? – задумчиво спросил Фелл.

– В смысле?

– Я сейчас думал о Гримо. Он идеально говорил по-английски, идеально исполнял роль француза. Не сомневаюсь, что он действительно учился в Париже, эта мадам Дюмон тоже, скорее всего, шила костюмы для Оперы. Как бы то ни было, на протяжении почти тридцати лет он расхаживал по Блумсбери – суровый, но доброжелательный и безобидный, с этой его аккуратно подстриженной бородой и квадратным котелком. Безмятежно читал лекции, сдерживал свой импульсивный темперамент. Никто и не мог заподозрить в нем дьявола, хотя мне представляется, что это был довольно коварный и гениальный дьявол. Но ни один человек этого даже не подозревал. Он мог бы побриться, завести привычку носить твидовые костюмы и пить портвейн – а там и сойти за какого-нибудь британского сквайра. Да за кого угодно… И вот что с его третьим братом тогда? Он вызывает у меня наибольшее любопытство. Вдруг он где-то рядом, среди нас? Скрывается под той или иной личиной, и никто не знает, кто он на самом деле.

– Не исключено. Однако мы вообще ничего не знаем о его брате.

Доктор Фелл, все еще пытающийся зажечь свою сигару, вдруг поднял на него внимательный взгляд:

– Это-то и беспокоит меня, Хэдли. – Он хмыкнул и громко задул спичку. – У нас есть два гипотетических брата, которые взяли себе французские имена – Шарль и Пьер. И есть еще третий брат. Для удобства и ясности давайте назовем его Анри…

– Подождите! Не хотите ли вы сказать, что вы и о нем что-то знаете?

– Напротив, – сердито возразил доктор Фелл. – Я как раз хочу подчеркнуть, насколько мало нам о нем известно. О Шарле и Пьере мы кое-что знаем. Анри для нас белое пятно. Мы о нем слышали только от Пьера, который использовал его в качестве угрозы. Что он там говорил? «Мой брат способен на гораздо большее, чем я… Моему брату нужна ваша жизнь… Общение с братом и меня подвергает опасности». И так далее. Но из тумана не возникает никаких очертаний – ни человека, ни гоблина. Это беспокоит меня, сынок. Я думаю, что за всем этим стоит некий зловещий персонаж, который все контролирует, пользуясь бедным полоумным Пьером в своих целях. Вероятно, он ничуть не менее опасен для Пьера, чем для Шарля. Я не могу отделаться от ощущения, что это он подстроил события в таверне «Уорвик». Что этот человек где-то рядом, наблюдает. Что… – Доктор Фелл огляделся по сторонам, словно ожидая, что в пустынном коридоре появится кто-то еще. Потом добавил: – Знаете, я надеюсь, что ваш констебль задержит Пьера, и задержит надолго. Вполне возможно, что свою роль он уже сыграл.

Хэдли сделал неопределенный жест рукой и куснул кончик своих усов.

– Да, знаю, – сказал он. – Но давайте в первую очередь опираться на факты. Заранее предупреждаю, что откопать их будет непросто. Я сегодня свяжусь с румынской полицией. Велика вероятность, что во время аннексии Трансильвании многие официальные записи попросту пропали в суете и суматохе. Ведь сразу после мировой войны там орудовали большевики? Кхм. Как бы то ни было, нам нужны факты! Идемте, нам необходимо поговорить с Мэнганом и дочерью Гримо. Кстати, мне не очень нравится их поведение…

– Да? Почему?

– Не нравится, если мы во всем верим мадам Дюмон, – уточнил Хэдли. – А вы, судя по всему, убеждены в том, что она говорит правду. Если я все расслышал правильно, Гримо позвал сюда Мэнгана специально на случай появления визитера. Так это было? Так. И сторожевая собака из него в итоге вышла никудышная. Он сидел в комнате неподалеку от парадной двери. Раздается звонок в эту самую дверь – если Дюмон не лжет, – и в дом заходит таинственный гость. Все это время Мэнган не проявляет ни малейшего любопытства; он продолжает сидеть в комнате с закрытой дверью, не обращает никакого внимания на гостя и поднимает шум только тогда, когда слышит выстрел и внезапно обнаруживает, что дверь заперта. Есть ли в этом хоть какая-то логика?

– Никакой, – ответил Фелл. – Даже… Ладно, это оставим на потом.

Они прошли в противоположный конец длинного коридора. Хэдли принял свой самый дипломатичный, нейтральный вид и только потом открыл дверь. Эта комната была поменьше предыдущей. Вдоль ее стен выстроились аккуратные ряды книг и деревянных картотечных шкафов, на полу лежал самый обычный половик, стояли несколько обыкновенных жестких стульев. Огонь в камине еле теплился. Напротив двери стоял столик Миллса с пишущей машинкой, освещаемый лампой с зеленым абажуром. По одну сторону от машинки в проволочной корзине лежали аккуратно скрепленные листы рукописи, по другую располагались стакан молока, тарелка с черносливом и учебник Уильямсона «Дифференциальное и интегральное исчисление».

– Готов поспорить, он еще и минеральную воду пьет, – прокомментировал доктор Фелл в легком нервном возбуждении. – Клянусь всеми богами, он пьет минеральную воду и читает подобные книги просто для развлечения. Готов поспорить…

Тут Хэдли его грубо прервал, кивнув в сторону Розетты Гримо, находившейся в противоположном конце комнаты. Потом Хэдли представил их всех троих девушке и сказал:

– Прошу меня простить, мисс Гримо, мне совсем не хотелось бы беспокоить вас в такое время…

– Пожалуйста, ничего не говорите, – перебила она. Девушка сидела перед камином и была так напряжена, что ее даже передернуло. – В смысле, просто ничего не говорите о случившемся. Понимаете, я люблю его, но не настолько, чтобы мое сердце разрывалось постоянно. Оно начинает разрываться лишь тогда, когда кто-то заговаривает об этом. Вот тут-то я и начинаю думать о нем.

Розетта прижала ладони к вискам. В свете камина ее глаза снова контрастировали с остальным лицом. Причем природа этого контраста постоянно менялась. Она унаследовала от матери сильный характер, который явственно читался в квадратных скулах этой светловолосой девушки, отличавшейся какой-то варварской славянской красотой. В одно мгновение ее лицо каменело, а взгляд миндалевидных карих глаз становился мягким и смущенным, словно она была дочерью священника. И вот уже в следующее мгновение лицо смягчалось, а глаза начинали смотреть с такой суровой жесткостью, словно она была дочерью самого дьявола. Внешние концы ее тонких бровей поднимались вверх, рот же был широким, насмешливым. Она была взбалмошной, чувственной и загадочной. За ее спиной в мрачной беспомощности стоял Мэнган.

– И все же есть кое-что… – продолжила она, медленно постукивая кулаком по подлокотнику, – я хочу кое-что узнать, прежде чем вы начнете свой допрос с пристрастием. – Она кивнула в сторону маленькой двери в противоположной стене и продолжила на одном дыхании: – Стюарт сейчас показывает этим вашим детективам крышу. Правдивы ли, правдивы ли все эти слухи о том, что некий мужчина вошел, убил моего отца и вышел и все это без… безо всяких…

– Предоставьте это мне, Хэдли, – очень тихо сказал доктор Фелл.

По наблюдениям Рэмпола, доктор был убежден в том, что он является образцом такта и деликатности. Очень часто эта его тактичность напоминала груду кирпичей, валящихся с потолка на голову. Однако твердая уверенность в том, что он очень мил, широта души и непосредственность производили желаемый эффект, которого невозможно было добиться напускной вежливостью. Казалось, будто он сам готов броситься под кирпичи, чтобы утешить собеседника или пожать ему руку. И у людей сразу возникало желание излить ему душу.

– Конечно, это неправда, мисс Гримо. – Доктор громко фыркнул. – Нам прекрасно известно, как этот негодяй проделал свой фокус, пусть и личность его пока не раскрыта. – (Розетта быстро подняла на него глаза.) – Поэтому никакого допроса с пристрастием не будет, и у вашего отца есть все шансы выкарабкаться. Надо же! Мисс Гримо, а мне кажется, я вас уже где-то видел!

– О, да вы просто пытаетесь меня ободрить, – ответила она со слабой улыбкой. – Бойд мне о вас рассказывал, но…

– Нет, правда! – с серьезным видом просипел доктор Фелл, потом прищурился, вспоминая. – Ах да! Я вспомнил. Вы учитесь в Лондонском университете, не так ли? Ну разумеется! Еще вы состоите в дискуссионном кружке, или как там это называется? Помнится, я как раз судействовал, когда ваша команда участвовала в дискуссии на тему прав женщин в мире?

– Да, это точно была Розетта, – угрюмо подтвердил Мэнган. – Она ярая феминистка. Она говорит…

– Хе-хе-хе, теперь я припоминаю. – Доктор Фелл просиял и всплеснул руками. – Она, может быть, и феминистка, мой мальчик, но водятся за ней некоторые грешки. Помнится, эти дебаты закончились самым прекрасным и ужасным скандалом из тех, которые мне доводилось наблюдать, за исключением, может быть, пацифистского митинга. Вы, мисс Гримо, были на стороне общества прав женщин против тирании мужчин. Да-да. Вы вошли очень бледная, серьезная, степенная. И оставались таковой, пока ваша сторона не начала излагать свою позицию. Они несли что-то ужасное, но вы явно были недовольны. Потом одна худощавая особа целых двадцать минут рассуждала о том, что нужно женщине для идеального существования, а вы сердились все больше и больше. И вот, когда пришла ваша очередь, вы встали, а потом взяли и звенящим голосом объявили, что женщине для идеального существования нужно меньше болтовни и больше сношений.

– Боже милостивый! – воскликнул Мэнган, привстав.

– Ну да, в тот момент я так и думала, – горячо ответила Розетта. – Но это не значит, что…

– А может, вы на самом деле и не говорили «сношения», – снова задумался доктор Фелл. – Как бы то ни было, это слово произвело на публику неописуемый эффект! С тем же успехом можно было прошептать: «Асбест!» – в обществе пироманьяков. К сожалению, я попытался сохранить лицо, глотнув воды. Никогда прежде не прибегал к такой тактике, друзья мои. Результат, в общем и целом, был похож на взрыв бомбы в аквариуме. Мне очень интересно: вы с мистером Мэнганом часто обсуждаете подобные темы? Должно быть, ваши беседы весьма познавательны. Что, например, вы обсуждали сегодня?

Молодые люди заговорили одновременно и сумбурно. Доктор Фелл лучезарно улыбнулся, и они тут же резко замолчали.

– Да. – доктор кивнул. – Теперь, я думаю, вы понимаете, что разговаривать с полицией совсем не страшно. И что вы можете говорить совершенно свободно. Так будет гораздо лучше. Давайте теперь посмотрим правде в глаза и обсудим все начистоту в нашем тесном кругу, хорошо?

– Точно, – ответила Розетта. – У кого-нибудь есть сигарета?

Хэдли посмотрел на Рэмпола.

– У старого пройдохи снова получилось, – сказал он.

Пока Мэнган в спешке искал сигареты, упомянутый старый пройдоха уже раскуривал сигару.

– Теперь я хочу разобраться в одном странном моменте, – продолжил Фелл. – Молодые люди, вы что, были так поглощены друг другом, что совсем ничего не заметили, пока не поднялся шум? Насколько я понял, Мэнган, профессор Гримо пригласил вас сюда сегодня вечером, чтобы вы следили за тем, как бы чего-нибудь не случилось. Почему вы не выполнили его просьбу? Вы что, не слышали звонка в дверь?

Смуглое лицо Мэнгана омрачилось. Он резко махнул рукой:

– Да, я признаю, что виноват. Но в тот момент я об этом даже не задумался. Откуда мне было знать? Разумеется, я слышал звонок. Более того, мы даже поговорили с тем парнем…

– Что, простите? – перебил Хэдли, обходя доктора Фелла.

– Да, так и было. Вы же не думаете, что иначе мы бы пропустили его наверх? Однако дело в том, что он представился Петтисом. Энтони Петтисом.

Глава седьмая

Гость, напоминающий Гая Фокса

– Разумеется, теперь мы знаем, что это был не Петтис. – Мэнган поджег кончик сигареты девушки сердитым щелчком зажигалки. – Петтис ростом метр шестьдесят. Кроме того, теперь, когда у меня есть время на то, чтобы подумать, мне кажется, что и голос его был сымитирован недостаточно точно. Однако он говорил с теми же интонациями и употреблял те же слова, что и Петтис…

Доктор Фелл нахмурился:

– А вам не показалось странным, что коллекционер историй о призраках заявился к вам в образе, больше подходящем для ночи Гая Фокса? Или он, может быть, любит устраивать розыгрыши?

Розетта Гримо снова посмотрела на него с испуганным выражением лица. Рука с сигаретой замерла, будто указывая на что-то, и Розетта повернулась, чтобы посмотреть на Мэнгана. Потом она опять перевела взгляд на доктора, и в ее миндалевидных глазах блеснул нехороший огонек, дыхание сделалось более глубоким – то ли от гнева, то ли от злости, то ли от внезапного озарения. Им обоим в голову пришла одна и та же мысль, причем Мэнгана она обеспокоила гораздо сильнее. Он производил впечатление человека, который всячески пытался быть хорошим парнем, живущим в ладу с миром настолько, насколько мир это позволял. У Рэмпола возникло ощущение, что эта их общая мысль никак не была связана с Петтисом, потому что Мэнган запнулся, вспоминая, в чем заключался вопрос доктора Фелла.

– Розыгрыши? – повторил он, нервно проводя рукой по проволочным черным волосам. – А, вы про Петтиса! Боже правый, нет! Он учтив и сдержан, как все джентльмены. Дело в том, что мы не видели его лица. Дело обстояло так: мы сидели в той самой комнате на первом этаже, потому что после ужина…

– Подождите, – перебил Хэдли. – Вы оставили дверь, ведущую в холл, открытой?

– Нет. – Мэнган был готов защищаться. – Черт побери, никто не будет в снежную ночь сидеть в продуваемой комнате с открытой в холл дверью, особенно если нет центрального отопления. Я знал, что мы услышим звонок, если кто-то придет. Кроме того, скажу честно – я был уверен, что ничего не случится. Во время ужина профессор дал нам понять, что это все спектакль, что все это каким-то образом подстроено; он сам не хотел сеять панику.

Хэдли смерил его долгим тяжелым взглядом:

– У вас тоже сложилось такое впечатление, мисс Гримо?

– Да, в некотором роде. Я не знаю! Его всегда трудно понять, – ответила она с ноткой гнева (или возмущения?). – То ли он раздражен, то ли его, наоборот, что-то развеселило, то ли он просто притворяется. У моего отца странное чувство юмора, и он любит драматические эффекты. Обращается со мной как с ребенком. Не уверена, что хоть раз в жизни видела его напуганным, поэтому не могу ничего сказать на этот счет. Однако последние три дня он вел себя настолько странно, что когда Бойд рассказал мне о том человеке в таверне… – Она пожала плечами.

– В чем проявлялось его странное поведение?

– Например, он постоянно что-то бормотал себе под нос. Начинал ворчать из-за ерунды, хотя ему это несвойственно. Опять же, смеялся он тоже слишком много. Но страннее всего, конечно, были эти письма. Он начал получать их каждый день. Даже не спрашивайте меня, что в них было, – он их все сжигал. Приходили письма в самых обычных конвертах, пенни за штуку… Я бы даже их не заметила, если бы за ним не водилась привычка… – Розетта помедлила. – Может, вы поймете. Мой отец принадлежит к тому типу людей, по реакции которых сразу можно понять, от кого письмо и что в нем написано. Он взрывается и говорит: «Чертов прохиндей!» или «Какое нахальство!». Или вот он радуется и восклицает: «Ну надо же, письмо от старины такого-то и такого-то!» – и так удивлен, словно до этого ему казалось, будто до человека из Ливерпуля или Бирмингема так же далеко, как до обратной стороны луны. Не знаю, понимаете ли вы…

– Мы понимаем. Пожалуйста, продолжайте.

– Но когда он получал эти письма, что бы в них ни было, он совсем ничего не говорил. Его лицо оставалось бесстрастным. Еще он ни разу не уничтожил ни одного письма при всех. За единственным исключением: это произошло вчера за завтраком. Он взглянул на очередное письмо, скомкал его, встал со стула, с задумчивым видом подошел к камину и бросил его в огонь. Тут те… – Розетта мельком взглянула в сторону Хэдли, потом, видимо, поняла свою оплошность и растерялась. – Миссис… Мадам… Я хочу сказать – тетя Эрнестина! Тут она спросила у него, не положить ли ему еще бекона. Он внезапно повернулся к нам и крикнул: «Иди к черту!» Это было так неожиданно, что не успели мы оправиться от шока, как он уже вышел вон из комнаты, бормоча, будто бы ему покоя нет нигде. Было в нем в тот момент что-то дьявольское. В тот день он и вернулся с картиной. После этого у него сразу поднялось настроение; он расхаживал по дому, усмехался, даже помог таксисту и еще кому-то, кто был с ними, поднять картину наверх. Я… я не хочу, чтобы вы решили… – Судя по всему, к Розетте, этой сложной натуре, вновь подкрадывались воспоминания; она начинала думать, и это было скверно. Дрожащим голосом она добавила: – Не думайте, будто я плохо к нему отношусь.

Хэдли проигнорировал личные подробности:

– Упоминал ли он когда-либо этого мужчину?

– Так, мимоходом, когда я спросила у него. Он сказал, что это один из шарлатанов, которые часто угрожали ему за насмешки над историей магии. Конечно, я знала, что за этим скрывается что-то еще.

– Почему, мисс Гримо?

Она выдержала паузу, смотря на него немигающим взглядом:

– Потому что я чувствовала, что тут все по-настоящему. И потому что я часто задумывалась, скрывается ли в прошлом моего отца нечто такое, что может навлечь на него беду.

Вызов был брошен. Последовала продолжительная пауза, они слышали приглушенное поскрипывание и тяжелые шаги, сотрясавшие крышу. На ее лице, словно отблеск пламени, заиграла какая-то новая эмоция – то ли страх, то ли ненависть, то ли боль или сомнение. Снова вернулся налет чего-то варварского – как будто бы ее норковое манто на самом деле было накидкой из шкуры леопарда. Она скрестила ноги и вальяжно откинулась на спинку кресла, устраиваясь поудобнее. Она повернула голову так, что отблески пламени озарили ее шею и полузакрытые глаза. Одарила их слабой, застывшей улыбкой; тени четко выделили ее скулы. Рэмпол заметил, что она дрожит. И почему вдруг ее лицо показалось непропорционально широким?

– Ну? – подначила Розетта.

Хэдли проявил умеренное любопытство:

– Навлечь на него беду? Я не совсем понимаю. Что вас заставляет так думать?

– Ой, на самом деле ничего. На самом деле я так не думаю. Это просто домыслы. – Она поспешила откреститься от своих слов, и ее грудь стала подниматься и опускаться гораздо спокойнее. – Вероятно, я так подумала из-за того, что всю жизнь мне довелось наблюдать за его хобби. Как вы знаете, моя мама умерла. Она умерла, когда я была еще совсем ребенком, – говорят, она была ясновидящей. – Розетта снова поднесла сигарету к губам. – О чем вы спрашивали?..

– В первую очередь о том, что произошло сегодня. Если вы считаете, что будет полезным углубиться в прошлое вашего отца, Скотленд-Ярд, разумеется, примет ваше предложение.

Она резко отвела сигарету от лица.

– Но, – продолжил Хэдли все тем же бесстрастным голосом, – давайте дослушаем историю, которую нам рассказывал Мэнган. После обеда вы отправились в гостиную, и дверь в холл была закрыта. Сказал ли вам профессор Гримо, в какое время ожидался визит опасного гостя?

– Э-э, да, – ответил Мэнган.

Он вытащил платок и теперь промакивал им лоб. Свет от камина подчеркнул множество морщинок, испещривших его лоб и худое лицо с впалыми щеками.

– По этой причине я не стал раздумывать над тем, кто пришел. Этот человек явился слишком рано. Профессор сказал, что визитер придет в десять, а он прибыл без четверти.

– Десять часов. Вот как! Вы уверены, что он назвал именно это время?

– Ну… да! По крайней мере, я так запомнил. Около десяти вечера. Правда же, Розетта?

– Я не знаю. Мне он ничего не сказал.

– Вот… как. Продолжайте, мистер Мэнган.

– У нас работало радио. Что было не очень хорошо, так как музыка была слишком громкой. И мы играли в карты у камина. Несмотря на это, я все равно услышал звонок. Я посмотрел на каминные часы, на них было без двадцати десять. Я только встал, как услышал, что дверь в передней открылась. Потом я услышал, как мадам Дюмон говорит нечто вроде: «Подождите, я узнаю», и потом звук захлопывающейся двери. Я окликнул: «Эй, кто там?» – но радио так надрывалось, что я не выдержал и выключил его. И сразу после этого мы услышали, как Петтис – да, мы оба сразу подумали, что это Петтис, – зовет нас: «Приветствую, ребятки! Это Петтис. К чему все эти формальности? Я поднимусь к Губернатору».

– В точности в таких выражениях?

– Да. Он всегда называл доктора Гримо Губернатором; ни у кого другого на это духу не хватало, кроме Барнаби, который зовет его Папой… Ну мы и ответили ему: «Порядок!» – как положено, и больше об этом не задумывались. Потом мы опять сели в гостиной. Я заметил, что назначенный час приближается, стал прислушиваться и занервничал, ведь было уже почти десять…

Хэдли что-то начертил на полях записной книжки.

– Получается, что мужчина, назвавшийся Петтисом, разговаривал с вами через дверь, не видя вас? – задумчиво сказал он. – Откуда, по-вашему, он узнал, что вы там?

Мэнган нахмурился:

– Наверное, увидел нас в окне. Когда вы поднимаетесь по лестнице, вы легко можете разглядеть эту комнату через ближайшее окно. Я сам всегда обращал на это внимание. Более того, обычно, если я вижу, что в гостиной кто-то есть, я стучу в окошко, вместо того чтобы звонить.

Суперинтендант продолжал задумчиво чертить что-то в записной книжке. Он было собрался задать вопрос, но передумал. Розетта смерила его резким немигающим взглядом. На что Хэдли лишь сказал:

– Продолжайте. Вы ждали десяти часов…

– И ничего не произошло, – с нажимом произнес Мэнган. – Однако, как это ни странно, с каждой минутой после десяти я нервничал все больше и больше, вместо того чтобы почувствовать облегчение. Как я вам уже сказал, я думал, что этот мужчина на самом деле не придет и никаких неприятностей не будет. Однако я представлял темный коридор, странный доспех с японской маской, который там стоит, и чем больше я об этом думал, тем меньше мне все это нравилось…

– Я очень хорошо тебя понимаю, – сказала Розетта. Она посмотрела на него как-то странно, удивленно. – Я думала о том же самом. Но мне не хотелось рассказывать тебе об этом, чтобы ты не назвал меня глупой.

– Ох, у меня бывают такие психические припадки, – с горечью ответил Мэнган. – Поэтому меня так часто увольняют и поэтому же меня, скорее всего, опять уволят за то, что я сегодня не позвонил, чтобы сообщить об этом происшествии. Черт бы побрал редактора новостей! Я не иуда. – Он поменял позу. – В общем, где-то в десять минут одиннадцатого я решил, что больше этого не вытерплю. Я бросил карты на стол и сказал Розетте: «Послушай, давай чего-нибудь выпьем и включим все лампы в коридоре. Надо что-то сделать». Я хотел вызвать Энни, но потом вспомнил, что в субботу вечером она всегда уходит…

– Энни? Вы имеете в виду горничную? Да, я уже и забыл про нее. Дальше?

– Я направился к двери и обнаружил, что она заперта снаружи. Описать, что я тогда почувствовал, можно примерно так. В вашей спальне находится какой-нибудь заметный предмет, например картина или ваза, вы так к этому предмету привыкли, что почти не обращаете на него внимание. Но однажды вы заходите в спальню и чувствуете, что в комнате что-то не так. Вы не понимаете – что именно, и это вас раздражает. И вдруг вы замечаете пустое место. Вы испытываете шок – привычный предмет исчез. Понимаете, да? Я чувствовал себя примерно так же. Я знал, что что-то не так. И это чувство не покидало меня с того момента, как этот тип поговорил с нами из коридора, но осознание пришло только тогда, когда я обнаружил, что дверь заперта, меня как обухом по голове ударило. И как раз тогда, когда я начал бестолково дергать за ручку, раздался выстрел.

Огнестрельное оружие внутри помещения производит ужасный шум, мы хорошо расслышали выстрел, хотя и прозвучал он на верхнем этаже. Розетта закричала…

– Я не кричала!

– Потом она указала на меня пальцем и озвучила мои собственные мысли: «Это был вовсе не Петтис. Он пробрался внутрь».

– Можете ли вы сказать, во сколько точно это было?

– Да. Десять минут одиннадцатого. Ну и я, конечно, попытался вынести дверь… – Несмотря на то что Мэнган словно переживал все заново, в его глазах заблестел лукавый огонек ироничного веселья. Казалось, ему хотелось что-то сказать, но он опасался, что это может быть неправильно воспринято. – Вы, должно быть, замечали, как легко выбиваются двери в разных историях? Все эти истории просто описание рая для плотников. В них двери постоянно выбивают при всяком неудобстве, даже в ситуациях, когда кто-то за дверью просто не хочет отвечать на обыкновенный вопрос. Попробовал бы кто-нибудь проделать этот трюк с одной из здешних дверей!.. Какое-то время я ударял в нее плечом, а потом решил выпрыгнуть в окно и попытаться войти через переднюю дверь или со стороны заднего двора. Так я и наткнулся на вас, а что было дальше – вам известно.

Хэдли постучал кончиком карандаша по записной книжке:

– И часто передняя дверь бывает открытой, мистер Мэнган?

– Боже! Я не знаю! Но больше мне ничего в голову не приходило. Как бы то ни было, она оказалась не заперта.

– Да, она была не заперта. Вам есть что добавить, мисс Гримо?

Она опустила веки:

– По большему счету, нечего. Бойд рассказал вам все именно так, как оно и было. Однако полицейские всегда стремятся узнать как можно больше странных деталей, не так ли? Даже если они вроде как и неважные? Скорее всего, это совсем незначительное наблюдение, но я все равно вам расскажу… Спустя несколько минут после звонка в дверь я поднималась, чтобы взять сигареты со столика у окна. Как Бойд уже сказал, играло радио. Однако откуда-то с улицы, а может, с крыльца донесся звук, похожий на удар, – словно с большой высоты упал тяжелый предмет. Это не было похоже на обычный уличный шум. Словно человек упал.

Рэмпол непроизвольно поежился. Хэдли спросил:

– Удар, говорите? Хм. Вы не выглянули наружу, пытаясь разглядеть, что это было?

– Да, я выглянула. Но ничего не увидела. Конечно, я просто немного отодвинула в сторону занавеску и посмотрела краешком глаза, но могу поклясться, что на улице никого не было… – И тут она резко замолчала. Ее губы приоткрылись, а глаза уставились в одну точку. – Боже мой!

– Да, мисс Гримо, – невозмутимо сказал Хэдли. – Все занавеси были опущены, как вы и сами только что подтвердили. Я хорошо это запомнил, потому что мистер Мэнган запутался в одной, когда выпрыгивал в окно. Именно поэтому я задался вопросом, как гость мог хоть что-то разглядеть в окне. Может быть, в какой-то промежуток времени окна не были зашторены?

В тишине опять были слышны только приглушенные шаги по крыше. Рэмпол бросил взгляд на доктора Фелла, который стоял, опираясь на одну из невыбиваемых дверей, – широкополая шляпа надвинута на глаза, рука придерживает подбородок. Потом Рэмпол перевел взгляд на бесстрастного Хэдли и снова на девушку.

– Он думает, что мы лжем, Бойд, – холодно сказала Розетта. – Полагаю, на этом наш разговор можно окончить.

И тут Хэдли улыбнулся:

– Ничего подобного, мисс Гримо. И сейчас я объясню, почему я вам верю, так как, кроме вас, нам помочь больше некому. Я вам даже расскажу, что случилось на самом деле… Фелл!

– Что? – пробасил Фелл, резко поднимая голову.

– Я хочу, чтобы вы послушали, – произнес Хэдли настойчиво. – Совсем недавно вы с явным удовольствием утверждали, что убеждены в правдивости невероятных, на первый взгляд, историй, рассказанных Миллсом и миссис Дюмон. При этом напуская туману и не объясняя, почему именно вы им поверили. Теперь я могу ответить вам тем же. Я готов сказать, что поверил и тем историям, и историям этих молодых людей. И, объясняя, почему я им верю, я объясню и саму невероятную ситуацию.

Тут доктор Фелл по-настоящему вышел из задумчивости. Он надул щеки и посмотрел на Хэдли так, словно готовился к поединку.

– Признаю, все объяснить я не смогу, – продолжил Хэдли. – Но расскажу достаточно, чтобы сузить круг подозреваемых до нескольких человек и понять, почему на снегу не осталось следов.

– А! Вы об этом! – пренебрежительно отозвался доктор Фелл, заметно расслабившись. – На секунду я подумал, что вы действительно до чего-то докопались. Но это все очевидно.

Хэдли чудовищным усилием воли сохранил самообладание.

– Человек, на которого мы хотим выйти, – продолжил он, – не оставил следов ни на тротуаре, ни на ступенях, потому что он по ним и не ходил, после того как снег прекратился. Все это время он был в доме. Или какое-то время был в доме. Он был либо а) домочадцем, либо, б) что более вероятно, кем-то, кто спрятался здесь еще в первой половине вечера, открыв переднюю дверь ключом. Обе теории объясняют все нестыковки в историях, которые мы здесь сегодня услышали. В нужное время он надел свой замысловатый наряд, вышел наружу на подметенный порог и позвонил в колокольчик. Это объясняет, откуда ему, несмотря на закрытые шторы, было известно, что мисс Гримо и мистер Мэнган сидели в гостиной, – он видел, как они туда заходят. Также это объясняет, как он вошел в дом, когда дверь захлопнули прямо перед его носом, – у него был ключ.

Доктор Фелл медленно покачивал головой и что-то бормотал себе под нос. Под конец речи он демонстративно сложил руки на груди:

– Хм, да. Однако зачем человеку проделывать все эти фокусы? Пусть он даже немного не в себе. Если мы рассматриваем версию с домочадцами, это хороший аргумент – главной целью тут было бы убедить всех в том, что визитер является кем-то посторонним. Однако, если этот человек действительно посторонний, зачем ему подвергать себя такому риску, долго выжидая, прежде чем начать действовать? Разве не проще было бы прийти в назначенное время?

– Во-первых, – начал методичный Хэдли, загибая палец, – ему нужно было знать, кто где находится, чтобы ему никто не помешал. Во-вторых, что еще более важно, он хотел безукоризненно выполнить свой трюк с исчезновением, абсолютно нигде не оставив следов. Предположим, для безумного брата Анри трюк с исчезновением представлял особую важность. Таким образом, он пробрался в дом во время снегопада, а потом ждал, пока тот прекратится.

– Кто такой «брат Анри»? – резким голосом спросила Розетта.

– Никто, просто имя, моя дорогая, – учтиво пояснил доктор Фелл. – Я вам уже сказал, что вы с ним незнакомы… А теперь, Хэдли, я вынужден решительно оспорить некоторые из ваших подозрительных выводов. Мы тут с вами рассуждаем о начале и конце снегопада так, будто его можно регулировать, как воду в кране. Хотелось бы мне знать, как, черт возьми, можно определить, когда точно снегопад начнется или закончится? Вряд ли найдется такой человек, который подумает: «Ага! В субботу вечером я совершу преступление. Думаю, что снег пойдет ровно в пять часов и прекратит падать ровно в девять тридцать. Следовательно, у меня будет предостаточно времени, чтобы пробраться в дом и приготовиться к фокусу, когда снегопад закончится. Тц-тц! Ваше объяснение еще более невероятное, чем изначальная задача. Гораздо проще поверить в то, что убийца прошел по снегу, не оставив следов, чем в то, что он точно знал, когда ему можно будет по нему пройти.

Суперинтендант явно был раздражен.

– Я пытаюсь докопаться до самого главного, – сказал он. – Однако, если вы намерены спорить… Разве вы не видите, что это объясняет последнюю проблему?

– Какую проблему?

– По словам нашего друга Мэнгана, визитер угрожал, что придет в десять часов. Миссис Дюмон и Миллс утверждают, что он должен был прийти в девять тридцать. Подождите! – Хэдли не дал Мэнгану возразить. – Кто солгал? А или Б? Во-первых, есть ли хоть одна разумная причина, по которой кому-то из них понадобилось врать об этом уже после случившегося? Во-вторых, если А говорит «десять ноль-ноль», а Б «девять тридцать», то, независимо от того, виновны они или нет, кто-то из них должен был заранее знать точное время прибытия гостя. И кто из них назвал время правильно?

– Никто, – сказал Мэнган, смотря на них большими глазами. – Он пришел в девять сорок пять.

– Да, и, следовательно, все говорили правду. А еще мы можем из этого заключить, что угроза визитера была расплывчатой; он, судя по всему, намекнул, что придет «где-то в половине десятого или около десяти». А Гримо, который отчаянно старался делать вид, что предстоящая встреча его не напугает, постарался упомянуть оба варианта, чтобы все точно были дома. Моя жена делает то же самое, когда отправляет приглашения на вечера игры в бридж… Почему брат Анри не мог назвать точное время? Потому что, как Фелл уже сказал, он не был властен над снегом. Он мог рискнуть и поставить на то, что сегодня, как и несколько дней подряд до этого, вечером пойдет снег; однако ему все равно пришлось бы ждать, пока снег кончится, даже если бы тот шел до полуночи. Ему повезло. Снег прекратился в половине десятого. А потом он поступил именно так, как поступил бы сумасшедший: подождал пятнадцать минут и позвонил.

Доктор Фелл открыл было рот, чтобы заговорить, но, взглянув на внимательные лица Розетты и Мэнгана, остановился.

– Итак! – сказал Хэдли, расправляя плечи. – Я доказал вам двоим, что верю каждому вашему слову, и сделал я это потому, что мне нужна ваша помощь. Человек, которого мы ищем, вряд ли был посторонним. Он хорошо знает домашний уклад: расположение комнат, распорядок дня, привычки жильцов. Он знает, как вы разговариваете, ваши прозвища. Он знает, как этот мистер Петтис обыкновенно обращается не только к Гримо, но и к вам. Следовательно, он не может быть неким сотрудником профессора, которого вы никогда не видели. Мне нужно, чтобы вы рассказали все о том, кто часто наведывается к вам в гости, о каждом, кто был достаточно близок к доктору Гримо, чтобы соответствовать этому описанию.

Розетта неловко пошевелилась, вопрос застиг ее врасплох.

– Вы думаете, что это сделал кто-то… Боже! Это невозможно! Нет, нет, нет! – Вскрики походили на странное эхо голоса ее матери. – Нет, никто не подходит под описание, и никто не мог это сделать!

– Почему вы так считаете? – резко спросил Хэдли. – Вам известно, кто застрелил вашего отца?

Слова раздались как гром среди ясного неба и заставили ее вздрогнуть.

– Разумеется, нет!

– Или, может быть, вы кого-то подозреваете?

– Нет, разве что… – Она блеснула зубами. – Не понимаю, почему нужно искать убийцу вне домашнего круга. Вы нам тут преподали очень милый урок дедукции, премного благодарны. И если человек вел себя в точности, как вы описали, гораздо разумнее предположить, что это кто-то из домочадцев. И описание подходило бы гораздо лучше…

– Подходило бы кому?

– Давайте подумаем! Это ведь по вашей части? – (Каким-то образом Хэдли удалось разбудить тигрицу; и она наслаждалась моментом.) – Конечно, вы еще не со всеми познакомились. Вы не видели ни Энни, ни мистера Дрэймана. Но ваше другое предположение и гроша ломаного не стоит. Для начала – у моего отца очень мало друзей. Помимо обитателей этого дома, существует только два человека, попадающие под заданные параметры, и ни один из них не может быть убийцей. Не может из-за определенных физических характеристик. Один из них настоящий Энтони Петтис; он не выше меня, а я совсем не амазонка. А другой – Джером Барнаби, который написал ту самую жуткую картинку. У него есть небольшой физический изъян, который невозможно скрыть и который виден издалека. Тетя Эрнестина и Стюарт его бы сразу узнали.

– И все-таки, что вам о них известно?

Розетта пожала плечами:

– Оба в возрасте, состоятельные, увлечены своими хобби. Петтис лысый и педантичный. Но в нем нет ничего стариковского, таких, как он, обычно называют «славный малый», а еще он чертовски умен. Тьфу! И почему бы им не найти себе какое-нибудь применение? – Она сжала кулаки. Потом посмотрела на Мэнгана, и ее затуманенный взгляд постепенно сделался довольным и хитрым. – Вот Барнаби – да. Джером в некотором роде нашел себе применение. Он вполне известный художник, хотя предпочел бы известность в области криминологии. Крупного телосложения, добродушный; ему нравится рассуждать о преступлениях и хвалиться своими былыми спортивными достижениями. Джерома можно назвать привлекательным. Он очень тепло ко мне относится, и Бойд ужасно ревнует. – Ее улыбка стала шире.

– Мне не нравится этот тип, – тихо сказал Мэнган. – Более того, по-человечески я его просто ненавижу, и мы оба это знаем. Но Розетта все же кое в чем права. Он бы никогда не совершил ничего подобного.

Хэдли опять сделал пометку:

– В чем его изъян?

– У него деревянная нога. Думаю, понятно, почему он не сумел бы ее скрыть.

– Спасибо. Пока что на этом все. – Хэдли захлопнул записную книжку. – Предлагаю вам отправиться в лечебницу. Если, конечно, не осталось никаких других вопросов. Фелл?

Доктор выступил вперед. Он навис над девушкой и пристально посмотрел ей в глаза, склонив голову немного набок.

– Всего один последний вопрос, – сказал он, словно муху, смахивая с глаза черную ленту от пенсне. – Ух! Ха! Вот что! Мисс Гримо, почему вы так уверены в том, что виновен Дрэйман?

Глава восьмая

Пуля

Ответа он так и не получил, но кое-что прояснить все же удалось. Рэмпол даже не успел обратить на это внимание. Так как доктор задал свой вопрос совершенно будничным тоном, фамилия «Дрэйман» не произвела на Рэмпола никакого впечатления, он даже в сторону Розетты не посмотрел. Его мучил другой вопрос: как порывистый, словоохотливый и жизнерадостный Мэнган, которого он так хорошо знал, превратился в этого безвольного дуралея, который держался в тени, унижался и говорил глупости. Может, раньше Мэнган иногда и нес околесицу, но на круглого дурака он похож не был. Однако сейчас…

– Вы дьявол! – вскричала Розетта Гримо.

Ее голос прозвучал как скрип мела по доске. Рэмпол обернулся и увидел, как раскрывается ее рот, а скулы поднимаются еще выше и глаза становятся огненного цвета. Видение длилось лишь миг. Она вскочила и, проскользнув мимо доктора Фелла, умчалась в коридор, только мелькнули полы ее норковой шубки. Мэнган поспешил вслед за ней. Дверь захлопнулась. Мэнган снова ее открыл и пробормотал: «Извините». Стоя в дверном проеме, он выглядел почти гротескно: спина сгорблена, голова опущена так, что видны только морщинистый лоб и нервно сверкающие темные глаза. Он простер руки, повернутые ладонями вниз, – так, будто успокаивал аудиторию, – снова пробормотал: «Извините» – и опять захлопнул дверь.

Доктор Фелл наблюдал за всем этим, удивленно моргая:

– Она дочь своего отца, Хэдли. – Он хрипло втянул воздух и медленно покачал головой. – Ах. Да. Она хорошо держится под сильным эмоциональным давлением; очень тихая – как порох в патроне; потом ее задевает какая-нибудь мелочь – и все, спусковой крючок нажат. Боюсь, что она и вправду психически нездорова. Но может быть, ей кажется, что у нее есть причины так себя вести. Интересно, что ей известно?

– Ну, она не англичанка. Впрочем, это все не важно, – довольно резко произнес Хэдли. – Вы похожи на стрелка, который вроде бы стреляет наугад, а потом выясняется, что он выбил сигарету из чьего-то рта. При чем тут Дрэйман?

Доктор Фелл выглядел обеспокоенным:

– Всему свое время… Какое у вас сложилось впечатление о ней, Хэдли? И о Мэнгане? – Он повернулся к Рэмполу. – Я немного сбит с толку. Как я понял из ваших слов, Мэнган должен быть бесшабашным ирландцем как раз того типа, который мне нравится.

– Он и был им когда-то, – ответил Рэмпол. – Понимаете?

– Что касается моего впечатления о ней, – заговорил Хэдли, – может, она тут и сидела, хладнокровно анализируя жизнь своего отца (а голова у нее хорошая, между прочим), но, готов поспорить, что сейчас она вся в слезах и истерике бежит отсюда, думая, что не проявила по отношению к нему достаточно чуткости. Я считаю, что она совершенно здорова. Однако есть в ней что-то дьявольское, Фелл. Она нуждается в твердой руке во всех смыслах. У них с Мэнганом ничего не получится, пока он ее не осадит или не воспользуется ее же советом, прозвучавшим на дебатах в Лондонском университете.

– С тех пор как вы стали суперинтендантом департамента уголовного розыска, я стал замечать за вами некоторую склонность к эпатажу, которая печалит и удивляет меня, – объявил Фелл, смотря на Хэдли с прищуром. – Старый сатир. Вы действительно верите в ту чушь, которую наговорили? Про убийцу, пробравшегося в дом, чтобы подождать, пока прекратится снег?

Хэдли позволил себе широко улыбнуться.

– Объяснение ничем не хуже других, – сказал он. – Сойдет в качестве черновой версии. А еще оно дало им пищу для размышлений. Ум свидетелей всегда должен быть чем-то занят. По крайней мере, я думаю, что они говорят правду… Не волнуйтесь, мы обязательно найдем на крыше какие-нибудь следы. Но об этом потом. Что там с Дрэйманом?

– Начну с непонятной реплики мадам Дюмон, которая не выходит у меня из головы. Ее слова были настолько странными, что выбивались из всего сказанного. Необдуманная реплика. Она ее выкрикнула в состоянии, близком к истерике, не понимая, почему убийца пошел на такие глупые фокусы. Она сказала: «Ты не надеваешь разрисованную маску, словно старик Дрэйман, развлекающий детей в ночь Гая Фокса» (если ты хочешь кого-то убить). Я сделал себе пометку об этом призраке Гая Фокса, гадая, что она имела в виду. Потом в разговоре с Розеттой я как бы невзначай спросил, стал бы Петтис облачаться в костюм, «больше подходящий для ночи Гая Фокса». Вы обратили внимание на выражение ее лица, Хэдли? Одно только мое предположение, что визитер был одет подобным образом, послужило для нее намеком, который ее и удивил, и удовлетворил. Она ничего не ответила, она задумалась. И она явно ненавидела того человека, о котором думала. Что это был за человек?

Хэдли уставился в противоположный конец комнаты:

– Да, припоминаю. Я заметил, что она намекает на кого-то, кого подозревает или хочет подозревать, поэтому спросил ее напрямую. И она буквально начала подводить меня к мысли о том, что преступление совершил кто-то из домочадцев. Сказать по правде, – Хэдли потер лоб, – вся эта компания до того странная, что я сначала подумал, будто она намекает на собственную мать.

– Нет, что вы! Она так бесцеремонно приплела сюда старика, когда сказала: «Вы не видели ни Энни, ни мистера Дрэймана». Все самое важное оказалось в постскриптуме. – Доктор Фелл обошел столик с пишущей машинкой, злобно косясь на стакан молока. – Мы должны вывести его на чистую воду. Кто такой этот Дрэйман – старый друг и нахлебник Гримо, который пьет снотворное и носит маски Гая Фокса? Какую роль он играет в этом доме? Чем он вообще здесь занимается?

– Вы намекаете на шантаж?

– Чепуха, мой мальчик. Какой директор школы будет заниматься шантажом? Нет-нет. Директора обычно беспокоятся, как бы другие о них чего не проведали. Я не понаслышке знаю, что в преподавательской среде есть свои недостатки. Но шантажисты оттуда не выходят… Нет, Гримо, скорее всего, приютил его по доброте душевной. Но…

Порыв холодного воздуха взметнул полы его пальто, и он замолчал. Дверь в противоположном конце комнаты, которая явно вела на лестницу к чердаку, открылась и закрылась. Вошел Миллс. Несмотря на теплый шарф, обмотанный вокруг шеи, его губы были почти синими, однако выглядел он так, будто что-то грело его душу. Миллс утолил жажду глотком молока (пил он его бесстрастно, запрокинув голову, словно шпагоглотатель) и подошел к камину, чтобы погреть руки.

– Джентльмены! Я наблюдал за вашим детективом с самой выгодной точки – на верху у люка. Он устроил несколько снежных обвалов, но… Прошу прощения! Вы, кажется, давали мне какое-то поручение? Да, точно. Я жутко хочу вам помочь, но боюсь, что я забыл…

– Разбудите мистера Дрэймана, – сказал суперинтендант. – Даже если для этого придется плеснуть на него водой. И да… Петтис! Если мистер Петтис все еще здесь, передайте ему, что я хочу с ним поговорить. Сержант Беттс что-нибудь обнаружил на крыше?

Беттс ответил сам за себя. Он выглядел так, словно прыгнул на лыжах с трамплина головой в сугроб. Тяжело дышал, топал ногами и стряхивал снег с одежды, продвигаясь таким образом к камину.

– Сэр, – объявил он, – я готов поклясться, что на крыше нет не только человеческих следов, но и птичьих. Я осмотрел каждый фут. – Беттс снял насквозь мокрые перчатки. – Я привязал себя к каждой трубе по очереди, чтобы можно было спуститься вниз и карабкаться прямо вдоль водосточного желоба. Ни у края крыши, ни вокруг дымоходных труб ничего не было. Если кто-то и поднимался на крышу сегодня ночью, он был легче перышка. Теперь я, пожалуй, спущусь и осмотрю задний двор.

– Но!.. – возмутился Хэдли.

– Да, ступайте, – сказал доктор Фелл. – А нам лучше спуститься и посмотреть, как там поживают ваши ищейки. Если Престон…

Словно по приказу, в комнату вошел рассерженный сержант Престон. Сначала он взглянул на Беттса, а потом на Хэдли.

– Времени у нас много не ушло, сэр, – нам всего лишь понадобилось отодвинуть книжные шкафы и придвинуть их обратно, – отрапортовал он. – И ничего. Там нет никакого потайного хода. Труба надежная, тоже без подвоха. Дымоход не шире двух или трех дюймов и поднимается вверх под углом… Еще будут распоряжения, сэр? Парни закончили.

– Отпечатки пальцев?

– Отпечатков полно, только… Вы же сами поднимали и опускали окно, сэр? Прижав пальцы к стеклу недалеко от верха рамы? Я узнал ваши отпечатки.

– Обычно я осторожен в таких случаях, – резко ответил Хэдли. – И?

– Больше на стекле мы ничего не нашли. Все деревянные элементы окна, то есть рама и подоконник, покрыты глянцевым лаком. На таком остаются следы даже от перчатки, не только от пальцев. Так вот, мы не нашли даже следа от перчатки. Чтобы так сбежать через окно, нужно было сделать шаг назад и прыгнуть головой вперед, ничего не задевая.

– Достаточно. Спасибо, – сказал Хэдли. – Подождите внизу. Да, займитесь задним двором, Беттс. Нет, подождите, мистер Миллс. Если мистер Петтис все еще здесь, пусть его позовет Престон. А с вами мне нужно поговорить.

– Мы, похоже, снова начинаем сомневаться в моей истории? – повысив голос, сказал Миллс, когда двое полицейских ушли. – Уверяю вас, я говорю правду. Я сидел вот здесь. Можете сами посмотреть.

Хэдли открыл дверь. За ней на тридцать футов простирался мрачный коридор с высоким потолком, оканчивающийся другой дверью, которую ярко освещал свет, лившийся из арки.

– Я полагаю, ошибки быть не может? – пробормотал суперинтендант. – Допустим, он мог бы и вовсе не входить в комнату. В дверном проеме можно проделать ловкие трюки, я слышал о подобном. И все-таки женщина вряд ли стала бы устраивать сомнительные фокусы с переодеванием, хотя… Нет, вы их видели вдвоем, и… О черт!

– Никаких, как вы выразились, «сомнительных фокусов» тут не было, – сказал Миллс. – Я четко видел всех троих, и они стояли на расстоянии. Мадам Дюмон стояла перед дверью, да, но с правой стороны. Высокий мужчина стоял с левой стороны, а доктор Гримо был между ними. Высокий мужчина вошел внутрь, закрыл за собой дверь – и не вышел. И происходило все далеко не в полумраке. Перепутать с кем-то гигантскую фигуру визитера было просто невозможно.

– Не вижу поводов для сомнений, Хэдли, – сказал доктор Фелл после паузы. – И дверь нам тоже придется исключить. – Он повернулся. – Что вы знаете об этом мистере Дрэймане?

Миллс прищурился. Его мелодичный голос приобрел оттенок настороженности:

– Я соглашусь с вами, сэр, в том, что он представляет собой объект для разумного любопытства. Но я мало что про него знаю. Мне рассказывали, что он живет здесь далеко не первый год – дольше, чем я служу у профессора Гримо. Ему пришлось отказаться от научной работы, потому что он почти ослеп. Несмотря на лечение, зрение так и не восстановилось, хотя, э-э-э, по виду его глаз этого не скажешь. Потому-то он и обратился к доктору Гримо за помощью.

– Он был как-то связан с Гримо до этого?

Секретарь нахмурился:

– Не знаю. Я слышал, что доктор Гримо познакомился с ним в Париже, когда учился. Пожалуй, это все, что я знаю, за исключением одного факта, о котором профессор обмолвился, когда был, скажем так, под воздействием выпитого в веселой компании бокала. – Губы Миллса изогнулись в улыбке, в которой сквозило чувство собственного превосходства. Он прищурил глаза, в них блеснула дремавшая ирония. – М-да! Он сказал, что мистер Дрэйман однажды спас ему жизнь, и назвал того «самым лучшим, чертовски замечательным малым в мире». Конечно, учитывая обстоятельства…

У Миллса была одна нелепая привычка: он ставил одну ногу перед другой и начинал ей качать, ударяя пяткой по носку ботинка сзади. Всем своим видом – миниатюрная фигура, копна взъерошенных волос, порывистые движения – он напоминал карикатуру на Суинберна. Доктор Фелл смотрел на него с любопытством, но спросил только:

– И что? Почему он вам не нравится?

– Не скажу, чтобы он мне нравился или не нравился. Он просто ничего не делает.

– Мисс Гримо он по этой же причине не нравится?

– Мисс Гримо его недолюбливает? – спросил Миллс, широко раскрывая глаза, а потом снова прищуривая их. – Да, я что-то такое улавливал, хотя никогда не мог сказать наверняка.

– Хм. И почему он так интересуется ночью Гая Фокса?

– Гая Фо… А! – Миллс разразился удивленным смехом, похожим на блеяние. – Вот вы о чем! Я сначала не понял. Видите ли, он очень любит детей. У него было двое своих, но они погибли из-за обрушения крыши. Это была одна из тех глупых, мелкомасштабных трагедий, вероятность которых мы должны будем исключить, строя мир будущего, который будет больше, великолепнее, просторнее! – В момент произнесения лозунга лицо Фелла выглядело так, будто он хочет кого-то убить, но Миллс продолжал: – Его жена тоже долго не прожила. Потом он начал терять зрение… Он любит помогать детям в их играх, у него у самого несколько детское сознание, несмотря на глубокий ум. – Рыбья губа немного приподнялась. – Наверное, пятое ноября, ночь Гая Фокса, – это его любимый праздник, потому что в этот день родилось одно из его неудачливых чад. Он весь год копит деньги, чтобы потом в этот день накупить фейерверков и атрибутики, построить чучело Гая для процессии…

В дверь постучали, потом в кабинет вошел сержант Престон.

– Внизу никого нет, сэр, – отрапортовал он. – Тот джентльмен, которого вы хотели увидеть, судя по всему, ушел. Парнишка из лечебницы только что передал это вам.

Престон протянул конверт и квадратную коробку, похожую на футляр из ювелирного магазина. Хэдли рывком вскрыл конверт, быстро прочитал записку и выругался.

– Он умер, – отрывисто сказал Хэдли, – и ни слова… Вот, читайте.

Рэмпол заглянул через плечо доктора Фелла и тоже прочитал письмо:

Суперинтенданту полиции Хэдли

Бедный Гримо скончался в 11:30. Отправляю вам пулю. Как я и думал, она оказалась тридцать восьмого калибра. Я попытался связаться с вашим полицейским врачом, но он был занят другим делом, поэтому я отправляю ее вам.

Перед тем как преставиться, он пришел в сознание. Я и еще две медсестры стали свидетелями его последних слов, но он мог бредить, поэтому к ним нужно относиться с осторожностью. Я знал его достаточно хорошо, но никогда прежде не слышал, что у него есть брат.

Сначала он сказал, что хочет рассказать мне о произошедшем. Вот точная цитата его дальнейших слов: «Это дело рук моего брата. Никогда не думал, что он будет стрелять. Бог знает как он выбрался из комнаты. Вот он был в комнате, и вот – он уже снаружи. Быстро возьмите карандаш и бумагу! Хочу рассказать вам о том, что это за человек, мой брат, чтобы вы не думали, будто я брежу».

Последние выкрики отняли у Гримо последние силы, и снова открылось кровотечение – он умер, ничего больше не сказав. Тело остается у меня до ваших дальнейших распоряжений. Дайте мне знать, если я могу вам чем-то помочь.

Э. Х. Питерсон, врач

Все трое переглянулись. Пазл сложился, детали встали на свои места, факты подтвердились, показания свидетелей получили подкрепление. Однако внушающая страх фигура полого человека осталась.

– Бог знает, – глухим голосом повторил Хэдли, – как он выбрался из комнаты.

Второй гроб

Загадка Калиостро-стрит

Глава девятая

Разверзающаяся могила

Доктор Фелл бесцельно проковылял по комнате, вздохнул и нашел себе временное пристанище в самом большом кресле.

– Брат Анри… – пробурчал он. – Хм, пф-ф, да. Как я и опасался, нам ничего не остается, как вернуться к брату Анри.

– К черту брата Анри, – ровным голосом сказал Хэдли. – Сначала разберемся с братом Пьером. Он должен знать! Почему мне до сих пор не передали послание от констебля? Где человек, который должен был забрать Пьера из театра? Они там все уснули, что ли, чтоб их! И…

– Нам не стоит излишне увлекаться этим направлением, – прервал доктор Фелл мечущего молнии Хэдли. – Потому что брату Анри только этого и надо. Теперь, когда мы получили последние слова Гримо, у нас хотя бы появился ключ.

– К чему?

– К расшифровке некоторых высказываний Гримо, смысл которых от нас ускользал. Но плохая новость заключается вот в чем: теперь, когда мы можем предположить, что они значили, это, скорее всего, нам никак не поможет. С учетом новой зацепки я боюсь, что, раздумывая над словами Гримо, мы шли прямиком в тупик. Он не хотел нам что-то сообщить, а просто пытался задать вопрос.

– Что вы имеете в виду?

– Смотрите, это же очевидно! Его последнее заявление: «Бог знает как он выбрался из комнаты. Вот он был комнате, и вот – он уже снаружи». Теперь давайте попытаемся разобрать слова из этой вашей бесценной записной книжки. У вас и нашего друга Теда получились немного разные версии. Мы начнем с тех слов, которые совпадают у вас обоих, – они, полагаю, названы верно. Первые можно даже не рассматривать, думаю, мы все согласны, что это «Хорват» и «соляные шахты». Так. Теперь отметаем слова, которые у вас не совпадают. Какие слова есть в обоих списках?

Хэдли щелкнул пальцами:

– Я начинаю… Да! Слова следующие: «он не мог использовать веревку», «крыша», «снег», «чучело», «слишком много света». Если мы попытаемся собрать из этого цельное осмысленное заявление, то получим что-то вроде: «Бог знает как он выбрался из комнаты. Он не мог ни воспользоваться веревкой, ни забраться на крышу, ни упасть в снег. Вот он был комнате, и вот – он уже снаружи. Было слишком светло, чтобы я мог упустить из виду его движения…» Так, остановимся пока здесь. Как насчет…

– А теперь можно заняться различиями, – проворчал доктор Фелл. – Тед услышал «не самоубийство». Это вписывается в общую картину как подтверждение: «Это не суицид. Я себя не убивал». Вы услышали «был пистолет», что нетрудно привязать к предложению из его второго заявления: «Никогда не думал, что он будет стрелять». И вот тебе раз! Все зацепки складываются в замкнутый круг и превращаются в вопросы. Это первое дело на моей памяти, когда убитый человек одержим тем же любопытством, что и все остальные.

– Но как насчет слова «чучело»? Оно никуда не вписывается.

– О! Оно очень даже вписывается. Тут долго гадать не надо, хотя, признаю, момент самый замысловатый, и нам не стоит делать поспешных выводов. Все дело в том, как мы воспринимаем слова на слух. Если я воспользуюсь методом ассоциаций, чтоб его, и внезапно прошепчу слово «чучело!» на ухо фермеру, он мне, скорее всего, ответит на него «огород» или «птицы». Однако если я скажу это же слово историку, то он мне в ответ воскликнет… Что? Быстро!

– «Гай Фокс», – ответил Хэдли и выругался. Повисла мрачная пауза. Потом он спросил: – То есть, по-вашему, нам опять надо вернуться к этой пустой болтовне о маске Гая Фокса или маске, напоминающей ее?

– Ну, все, с кем мы разговаривали, так или иначе были готовы болтать о ней, – подчеркнул доктор, потирая лоб. – И я не удивлен, что человек, который увидел эту маску вблизи, тоже обратил на нее внимание. Вам это ни о чем не говорит?

– Это говорит о том, что нам пора побеседовать с Дрэйманом, – угрюмо ответил суперинтендант.

Он направился к двери и неожиданно наткнулся на худощавое лицо Миллса, с любопытством оттуда высовывавшееся.

– Умерьте пыл, Хэдли, – вмешался доктор Фелл, заметив, что суперинтендант вот-вот взорвется. – Есть у вас такая странная особенность: когда кругом загадки, вы спокойны как удав, но стоит только вам почуять близость разгадки, вы тут же срываетесь с места в карьер. И не трогайте нашего юного друга. Он должен это услышать, пусть и пришел уже под конец наших рассуждений. – Он усмехнулся. – Маска заставляет вас подозревать Дрэймана? Ха! Вы должны реагировать с точностью до наоборот. Помните, мы еще не до конца сложили все детали нашего пазла. Остался один последний кусочек, который мы пока что не брали во внимание, но о котором вы уже слышали. Увидев розовую маску, Гримо, как и многие другие, подумал о Дрэймане. Однако он знал, чье лицо за ней скрывается. Следовательно, мы получаем разумное объяснение словам «не вините бедного…». А он, судя по всему, относился к Дрэйману с большой теплотой. – Выдержав паузу, доктор Фелл повернулся к Миллсу. – А теперь идите и приведите его сюда, друг мой.

Когда дверь за Миллсом закрылась, Хэдли тяжело присел и достал из нагрудного кармана мятую сигару. Потом провел пальцем под воротником с тем озабоченным выражением, какое бывает у людей, когда из-за нервов воротник начинает давить.

– Снова фокусы? – предположил он. – И снова дедукция на грани… – Он раздраженно уставился в пол. – Должно быть, я теряю хватку! Мне сейчас в голову пришла совершенно фантастическая идея, что само по себе плохой знак. У вас есть какие-нибудь конкретные предложения?

– Да. Если вы позволите, позже я хочу испытать метод Гросса.

– Что испытать?

– Метод Гросса. Вы что, не помните? Мы с вами сегодня о нем спорили. Я хочу очень осторожно собрать всю горелую бумагу из камина и посмотреть, что удастся прочесть. Да подождите, помолчите пока! – рыкнул доктор Фелл, когда Хэдли пренебрежительно хмыкнул. – Я не берусь утверждать, будто удастся разобрать все или даже половину. Но мне нужна какая-то зацепка, которая поможет понять, что было для Гримо важнее спасения собственной жизни. Да!

– И как вы собираетесь проделать этот фокус?

– Вы увидите. Но учтите, я не обещаю вам, что мы сумеем добиться удовлетворительных результатов. Я надеюсь, что-то все-таки удастся разобрать. Особенно на листах, зажатых внутри всей кипы, которые только почернели. Кроме этого, у меня пока нет других предложений, разве что спросить… Да? Что такое?

Вошел сержант Беттс, в этот раз на нем было гораздо меньше снега. Он выглянул из комнаты в коридор и только после этого закрыл дверь:

– Я осмотрел весь задний двор, сэр. И два прилегающих, а также верхушки всех заборов. Не нашел там никаких следов и любых других отпечатков. Однако, как мне кажется, мы с Престоном все же поймали кое-какую рыбку. Когда я возвращался обратно и шел по коридору, с лестницы, опираясь на перила, сбежал высокий мужчина. Он подошел к шкафу с одеждой и начал в нем копаться как человек, который плохо знаком с обстановкой. Наконец он нашел свое пальто и шляпу и направился к двери. Он говорит, что его зовут Дрэйман и что он живет здесь, но мы подумали…

– Боюсь, дело в том, что у него не очень хорошее зрение, – сказал доктор Фелл. – Пригласите его сюда.

Вошедший человек выглядел по-своему внушительно. У него было спокойное вытянутое лицо со впалыми висками, линия седых волос отрывала высокий морщинистый лоб. Ярко-голубые глаза с сетью морщинок вокруг них совсем не выглядели затуманенными, скорее мягкими и озадаченными. От крючковатого носа вниз сбегали борозды – к доброму и неуверенно приоткрытому рту. Когда он морщил лоб, одна из бровей приподнималась, придавая ему еще более неуверенный вид. Он выглядел высоким, несмотря на сутулость, и в нем чувствовалась сила, несмотря на хрупкое сложение. Он был похож на одряхлевшего военного, на некогда холеного господина, переставшего следить за собой. Его лицо нельзя было назвать улыбчивым, скорее оно было проникнуто духом добродушия и рассеянности. Он стоял в проходе, одетый в черное пальто, застегнутое на все пуговицы, прижимая к груди шляпу-котелок, и всматривался в лица собравшихся из-под кустистых бровей.

– Прошу прощения, джентльмены. Мне очень жаль, – сказал он. Его глубокий голос звучал так, словно он отвык говорить. – Я знаю, что мне нужно было побеседовать с вами, прежде чем ехать в лечебницу. Мэнган разбудил меня и рассказал о случившемся. Я подумал, что должен отправиться туда и увидеть Гримо, выяснить, могу ли я чем-то помочь…

У Рэмпола сложилось впечатление, что его разум все еще был затуманен сном или снотворным, в его ярких глазах было что-то стеклянное. Он прошел дальше и нащупал спинку стула. Но пока Хэдли не предложил, он не сел.

– Мистер Мэнган мне… Доктор Гримо…

– Доктор Гримо мертв, – сообщил Хэдли.

Дрэйман продолжал сидеть настолько прямо, насколько позволяла ему сутулость, сложив руки на шляпе. В комнате воцарилась напряженная тишина. Дрэйман закрыл глаза и снова их открыл. Потом уставился куда-то вдаль и задышал тяжело, с присвистом.

– Упокой Господи его душу, – сказал Дрэйман очень тихо. – Шарль Гримо был хорошим другом.

– Вам известно, отчего он умер?

– Да, мистер Мэнган рассказал мне.

Хэдли смерил его изучающим взглядом и произнес:

– Тогда вы понимаете, что поможете нам поймать убийцу вашего друга, только если поделитесь с нами всей известной вам информацией?

– Я… Да, конечно.

– Даже не сомневайтесь, мистер Дрэйман, вы сейчас выглядите очень неуверенно. Мы хотим больше узнать о его прошлом. Вы хорошо его знали. Где вы познакомились?

Вытянутое лицо старика затуманилось, черты будто бы немного расплылись.

– В Париже. В тысяча девятьсот пятом году он получил свою докторскую степень в университете, в том же году я… в том же году я с ним и познакомился.

Факты, казалось, ускользали от Дрэймана; он прикрыл глаза ладонью, в его голосе сквозили недовольные нотки, как у человека, который пытается выяснить, кто спрятал его запонки.

– Гримо был невероятно одаренным. Уже на следующий год он получил должность доцента в Дижоне. Но потом у него, кажется, умер родственник, оставив хорошее наследство. Вскоре после этого он бросил работу и переехал в Англию. Если я ничего не путаю. Наша следующая встреча произошла годы спустя. Вы это хотели узнать?

– Вы были знакомы с ним до тысяча девятьсот пятого года?

– Нет.

Хэдли наклонился вперед.

– Как именно вы спасли ему жизнь? – резко спросил он.

– Спас ему жизнь? Я не понимаю.

– Вы когда-нибудь бывали в Венгрии, мистер Дрэйман?

– Я… я путешествовал по континенту и, возможно, правда заезжал в Венгрию. Но это было так давно, во времена моей молодости. Я не помню.

Теперь пришел черед Хэдли спустить курок и искусно выстрелить наугад.

– Вы спасли ему жизнь, – уверенно сказал он, – где-то под Зибентюрменом, в Карпатских горах, когда он бежал из тюрьмы. Не так ли?

Дрэйман выпрямился еще сильнее, костлявые руки крепко сжались над котелком. У Рэмпола возникло ощущение, что сейчас к нему вернулись силы, которых он в себе не ощущал последний десяток лет.

– Кто, я? – переспросил он.

– Не стоит притворяться. Нам известно все, вплоть до дат, которые вы нам сами сообщили. Кароль Хорват, будучи еще свободным человеком, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году записал эту дату в книге. Даже при наличии полной академической подготовки у него ушло бы по меньшей мере четыре года на получение докторской степени в Париже. Мы можем уменьшить количество лет его пребывания в тюрьме, из которой он бежал, до трех. Этой информации достаточно для того, чтобы связаться с Бухарестом и узнать недостающие детали в течение двенадцати часов, – холодно произнес Хэдли. – Понимаете, вам лучше сразу рассказать нам правду. Я хочу, чтобы вы сообщили все, что вы знаете о Кароле Хорвате и двух его братьях. Потому что один из них его убил. Наконец, я напоминаю, что сокрытие сведений такого рода – это отказ сотрудничать со следствием. Итак?

Дрэйман какое-то время посидел неподвижно, прикрыв глаза ладонью, только его нога постукивала по полу. Потом он поднял взгляд. К всеобщему удивлению, хоть его прищуренные голубые глаза по-прежнему оставались стеклянными, он мягко улыбался.

– Отказ сотрудничать со следствием, – повторил Дрэйман и кивнул. – Неужели? Скажу прямо, сэр, мне нет никакого дела до ваших угроз. Когда человек видит вас только в качестве силуэта, который мало чем отличается от яйца пашот на тарелке, его трудно как-то тронуть, разозлить или запугать. Почти все страхи в мире, равно как и амбиции, вызваны формами: глазами, жестами, фигурами. Молодым людям этого не понять, но я надеюсь, что вам будет ясно. Понимаете, я не совсем слепой. Я вижу лица, утреннее небо и все то, что, по мнению поэтов, должно восхищать слепцов. Однако я не могу читать, а глаза тех людей, лица которых мне дороже всего, вот уже восемь лет еще более слепы, чем мои. Если вся твоя жизнь вращается вокруг этих двух вещей, потеряв их, ты осознаешь, что теперь тебя мало что может тронуть. – Он снова кивнул, уставившись в противоположный конец комнаты. Его лоб сморщился. – Сэр, если это как-то поможет Шарлю Гримо, я с готовностью предоставлю вам любую необходимую информацию. Однако я не вижу смысла в том, чтобы ворошить старый скандал.

– Даже если это необходимо для того, чтобы найти брата, который его убил?

Дрэйман махнул рукой, нахмурившись:

– Послушайте, я могу вам честно сказать: забудьте об этой мысли. Не знаю, с чего вы это взяли. У него правда было двое братьев. И они находились в тюрьме. – Он снова улыбнулся. – Они не совершили ничего ужасного. Их арестовали за преступление, совершенное по политическим мотивам. Полагаю, в те годы многие горячие головы сидели за такие проступки… Забудьте о двух братьях. Они давным-давно умерли.

В комнате стало так тихо, что Рэмпол услышал потрескивание дров в камине и прерывистое, с присвистом дыхание доктора Фелла. Хэдли посмотрел на Фелла, глаза которого были закрыты. Потом Хэдли посмотрел на Дрэймана, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица так, будто тот мог его разглядеть.

– Откуда вам это известно?

– Гримо сам рассказал мне, – ответил старик, сделав акцент на имени. – Кроме того, в то время об этом трубили во всех газетах от Будапешта до Брассо. Вы легко можете найти этому факту подтверждения. – Он говорил будничным тоном. – Они умерли от бубонной чумы.

Хэдли был сама учтивость:

– Конечно, если у вас есть неопровержимые факты, подтверждающие это…

– Вы обещаете, что не будете ворошить никакие старые скандалы? – Взгляд этих пронзительно-голубых глаз было трудно выдержать. Дрэйман сжал и разжал костлявые руки. – Если я расскажу вам все подробно и вы получите свои доказательства, вы не будете беспокоить мертвецов?

– Все зависит от того, что вы нам сообщите.

– Очень хорошо. Я расскажу вам о том, что видел собственными глазами. – (Рэмпол про себя отметил, что воспоминания тяжело давались Дрэйману.) – Ужасно это все было. Мы с Гримо больше никогда об этом не заговаривали. По обоюдному согласию. Но я не собираюсь вам врать и говорить, будто забыл какие-то детали.

Дрэйман молчал так долго, постукивая кончиками пальцев по виску, что даже терпеливый Хэдли уже был готов поторопить его. Но тут старик продолжил:

– Простите, джентльмены. Я пытался вспомнить точную дату, чтобы вы могли во всем удостовериться. Мне на ум приходит только, что это было либо в августе, либо в сентябре тысяча девятисотого… Или девятьсот первого? Как бы то ни было, мне тут подумалось, что стоит начать в стиле современных французских романов. К примеру, так: «Однажды холодным сентябрьским вечером, в году 19…, по дороге мчался одинокий всадник – и какая это была дьявольская дорога! – ехал он по труднопроходимой долине близ юго-восточных Карпат». Потом можно будет пуститься в пространные описания диких пейзажей и так далее. Я был тем самым всадником. Намечался дождь, и мне хотелось достичь Траджа до наступления темноты.

Он улыбнулся. Хэдли дернулся, проявляя нетерпение, тогда как доктор Фелл, наоборот, даже открыл глаза. Дрэйман не заставил себя долго ждать:

– Я так упорствую в создании атмосферы романа, потому что тогда у меня было именно такое настроение, и это многое объясняет. Я был в романтическом байроническом возрасте и горел идеями о политических свободах. Я ехал верхом на лошади, вместо того чтобы идти пешком, поскольку думал, что мой силуэт хорошо смотрится со стороны. Мне доставляло удовольствие носить с собой пистолет, который должен был защищать меня от (мифических) разбойников, и четки для защиты от призраков. Даже если там и не было на самом деле никаких призраков и разбойников, меня все равно пугали и те и другие. Было что-то сказочное в дикости и темноте этих холодных лесов и долин. Даже обжитые людьми места выглядели странно. Дело в том, что Трансильвания с трех сторон окружена горами. Для глаз англичанина ржаное поле или виноградник, поднимающиеся вверх прямо по крутому склону холма, – неожиданное зрелище. Равно как и красно-желтые костюмы, пропахшие чесноком постоялые дворы, а в более суровых местах – холмы, состоящие из одной соли.

Как бы то ни было, я как раз продвигался вперед по змеящейся дороге в той самой суровой части страны; надвигалась гроза, и на многие мили вперед не было никаких постоялых дворов. Местным везде чудился дьявол, крадущийся вдоль заборов, – у меня тоже мурашки бежали по коже, но имелись и более веские основания для страха. После жаркого лета разразилась эпидемия чумы и теперь кружила по этой местности, как туча мошкары, не взирая на холодную погоду. В последней деревне, которую я проезжал (не помню названия), мне сказали, что она особенно свирепствует на соляных рудниках, которые лежат впереди, в горах. Однако я собирался встретиться со своим английским другом в Традже, он тоже был туристом. Также мне хотелось поглядеть на тюрьму, которую назвали в честь семи белых холмов, вздымающихся позади нее, словно низкие горы. Поэтому я продолжил свой путь.

Я знал, что нахожусь где-то поблизости от тюрьмы, потому что впереди виднелись те самые белые холмы. Уже темнело, трудно было что-то разглядеть, ветер гнул деревья – и тут я увидел ложбину с тремя могилами. Было заметно, что их выкопали недавно, потому что рядом с ними все еще виднелись следы, однако вокруг не было ни души.

Хэдли нарушил странную атмосферу, которую начал создавать этот грезящий наяву голос.

– Похоже на место, изображенное на картине, которую мистер Гримо купил у Барнаби, – сказал он.

– Я… я не знаю, – ответил Дрэйман, явно озадаченный. – Правда? Я не заметил.

– Не заметили? Вы не видели картину?

– Я плохо ее разглядел. Только общие очертания – деревья, обыкновенный пейзаж…

– И три надгробия.

– Я не знаю, чем вдохновлялся Барнаби, – отрешенно отозвался старик, после чего потер лоб. – Бог ведает, я никогда ему об этом не рассказывал. Наверное, это случайность. Над этими могилами не было никаких надгробных камней. До них никому не было дела. В землю просто воткнули три креста из палок.

Глава десятая

Кровь на сюртуке

– Так вот… Я продолжал сидеть в седле и разглядывать эти могилы, испытывая не самое приятное чувство. Черно-зеленый пейзаж, белые холмы вдалеке и свежие могилы, казавшиеся заброшенными. Но жутко мне было не от этого. Я задумался: если это могилы тюремных узников, почему их выкопали так далеко? В следующий миг моя лошадь встала на дыбы и чуть не сбросила меня. Я с трудом удержался в седле, огибая дерево; оглянувшись назад, я понял, что так испугало лошадь. Холмик на одной из могил поднимался и осыпался. Раздался треск, земля зашевелилась, и наружу высунулось нечто темное. Это была всего лишь рука, пытающаяся зацепиться за поверхность пальцами, но ничего более жуткого я в жизни своей не видел.

К тому времени в ужас пришла не только лошадь, но и я сам. Я не осмеливался спешиться, боясь, что лошадь ускачет прочь, бежать самому мне было стыдно. В моей голове проносились мысли о вампирах, я вспомнил все известные мне легенды о дьявольских созданиях, пробуждающихся после заката. Скажу честно, эта рука напугала меня до смерти. Помню, как кружил на лошади, словно волчок, пытаясь успокоить ее одной рукой и достать револьвер другой. Когда я снова оглянулся, существо полностью выкарабкалось из могилы и двигалось по направлению ко мне.

Вот так, джентльмены, я встретил одного из самых дорогих мне друзей. Он нагнулся и подобрал лопату, которую там забыл кто-то из могильщиков. Потом продолжил идти в мою сторону. Я был так ошеломлен, что не мог вспомнить ни единого слова на любом другом языке и закричал по-английски: «Что вам нужно?» Человек остановился. Через секунду он ответил мне – тоже по-английски, но с акцентом. «Помогите, помогите, милорд; не бойтесь», – сказал он и бросил лопату. Лошадь немного успокоилась, а вот я – нет. Мужчина не отличался высоким ростом, но явно был очень сильным; лицо его было темным и опухшим, все в маленьких чешуйчатых пятнышках, в сумерках придававших ему розоватый оттенок. Пока он стоял и размахивал руками, хлынул дождь.

Он стоял под дождем и взывал ко мне. Я даже не буду пытаться в точности воспроизвести, что он сказал, но его слова были примерно такими: «Послушайте, милорд, я не умер от чумы, как двое этих несчастных чертяк. – Он указал в сторону могил. – Я не заражен. Смотрите, дождь смывает с меня все пятна. Это моя собственная кровь». Он даже высунул язык, чтобы показать, как дождь смывает с него сажу. Зрелище было не менее удручающим, чем это место и появление там человека. Потом мужчина начал объяснять, что он не преступник, а политический заключенный, который совершил побег.

Дрэйман нахмурил лоб. Потом снова улыбнулся:

– Захотел ли я ему помочь? Естественно. Я зажегся этой идеей. Пока мы намечали план, он мне все объяснил. Я узнал, что он был одним из трех братьев, вместе учившихся в Клаузенбургском университете и вместе же арестованных за участие в восстании за независимую Трансильванию под протекторатом Австрии, как это было до тысяча восемьсот шестидесятого года. Их троих посадили в одну камеру, и двое умерли от чумы. С помощью тюремного врача, который сам был заключенным, он подделал все те же симптомы и «умер». Они рассчитывали на то, что никто не захочет приближаться к «трупу», чтобы проверить заключение врача; в тюрьме все сходили с ума от страха. Даже люди, которые похоронили этих троих, отворачивали головы, когда помещали тела в сосновые гробы и забивали гвоздями крышки. Умерших хоронили вдалеке от тюрьмы. Что еще важнее, забивали гробы на скорую руку. Доктор тайком принес ему щипцы. Сильный, наделенный самообладанием человек мог приподнять крышку головой, чтобы вставить щипцы в образовавшуюся щель и воспользоваться ими как рычагом, – нужно было лишь сохранять спокойствие и разумно расходовать воздух после захоронения. Потом сильный человек мог бы прорыть себе путь наверх в еще рыхлой почве.

Так оно и вышло. Когда он узнал, что я учусь в Париже, нам стало гораздо проще разговаривать. Его мать была француженкой, и он в совершенстве знал язык. Мы решили, что ему лучше бежать во Францию, где он сможет, не вызывая подозрений, жить под чужим именем. У него было припрятано немного денег, и в его родном городе жила девушка, которая могла…

Дрэйман резко остановился – словно опомнился и понял, что зашел слишком далеко. Хэдли лишь кивнул.

– Я думаю, мы тут все знаем, что это была за девушка, – сказал он. – Пока мы можем оставить «мадам Дюмон» в покое. Что случилось дальше?

– Она была надежным человеком, который мог доставить ему эти деньги и последовать за ним в Париж. Было маловероятно, что поднимется какой-то шум, ведь Гримо считался мертвым. На самом деле, мы не вызвали никаких подозрений, несмотря на то что Гримо в страхе поспешил убраться из этой местности, даже не побрившись и не облачившись в мою одежду. В те дни не было паспортов, поэтому всю дорогу по пути из Венгрии он играл роль моего английского друга, с которым я должен был встретиться в Традже. Так мы добрались до Франции, а остальное вам известно. А теперь, джентльмены, – Дрэйман судорожно вздохнул, напрягся и посмотрел на них жесткими пустыми глазами, – вы можете проверить достоверность всего, что я вам рассказал.

– Вот вы услышали треск, что насчет него? – придирчивым тоном спросил доктор Фелл.

Вопрос был задан так тихо, но так неожиданно, что Хэдли круто повернулся. Даже взгляд Дрэймана метнулся в его сторону. Красное лицо Фелла выглядело изнеможенным, он рассеянно тыкал тростью в ковер, сипло дыша.

– Я думаю, это очень важно, – объявил он, глядя в огонь так, будто он с ним спорил. – Да, очень важно. Послушайте, мистер Дрэйман, у меня осталось к вам только два вопроса. Вы услышали треск – это был треск открываемой крышки гроба, так ведь? Да. Следовательно, Гримо выбирался из неглубокой могилы?

– Да, она была неглубокой, иначе он мог и не вылезти.

– Второй вопрос. Теперь про тюрьму. Она хорошо управлялась?

Дрэйман был одновременно удивлен и рассержен:

– Я не знаю, сэр. Я только могу сказать, что в то время тюрьма находилась под шквальным огнем критики нескольких чиновников. Думаю, они были сильно недовольны начальством тюрьмы за то, что оно допустило разрастание эпидемии, – это понизило производительность труда в шахтах. Кстати говоря, имена мертвых публиковали в газетах. Я своими глазами видел. Поэтому спрашиваю вас еще раз: зачем ворошить прошлое? Вам это никак не поможет. Как видите, эта история ничем особенно не дискредитирует Гримо, но…

– Да, в этом-то и дело, – пробормотал доктор Фелл, смотря на него с любопытством. – Вот на это я и обратил внимание. В этой истории нет ничего компрометирующего. Разве она требует того, чтобы тщательно заметать все следы, ведущие к прошлой жизни?

– В отношении Гримо – пожалуй, нет. Чего нельзя сказать об Эрнестине Дюмон, – ответил Дрэйман, гневно повысив голос. – Разве вы не понимаете, куда я веду? А что насчет дочери Гримо? И все эти ваши попытки рыться в неприглядном прошлом основаны на диком предположении, будто кто-то из его братьев, если не оба, мог выжить. Они мертвы, а мертвые не восстают из могил. Могу я спросить, кто вам подал идею, будто Гримо убил один из его братьев?

– Сам Гримо, – сказал Хэдли.

На секунду Рэмполу показалось, что Дрэйман не понял. Потом он, дрожа, встал со стула с таким видом, будто ему было трудно дышать. Он непослушными пальцами расстегнул пальто, пощупал горло и снова присел. Только остекленелый взгляд оставался неизменным.

– Вы обманываете меня? – спросил он дрожащим, недоверчивым, почти детским тоном. – Зачем вы меня обманываете?

– Боюсь, что это правда. Вот, читайте!

Хэдли протянул ему записку от доктора Питерсона. Дрэйман было хотел ее взять, но потом отдернул руку и потряс головой.

– Я все равно ничего не смогу разобрать, сэр. Я… я… Вы хотите сказать, что, перед тем как… он что-то сказал?

– Он сказал, что убийца – его брат.

– Сказал ли он что-нибудь еще? – спросил Дрэйман, сомневаясь. Хэдли промолчал, оставляя пространство для работы воображения. Тогда Дрэйман продолжил: – Я говорю вам – это невероятно! Вы считаете, что этот балаганный фокусник, который угрожал ему, этот человек, которого он никогда прежде не видел, на самом деле был одним из его братьев? Судя по всему, да, считаете. И все равно не понимаю. Как только я узнал, что его закололи…

– Закололи?

– Да, как я уже говорил…

– Его застрелили, – сказал Хэдли. – Что навело вас на мысль, будто его закололи?

Дрэйман вжал голову в плечи. Его морщинистое лицо скривилось, и на нем появилось сардоническое, почти отчаянное выражение.

– Плохой же из меня свидетель получается, джентльмены, – сказал он ровным голосом. – С наилучшими намерениями я продолжаю вам рассказывать то, чему вы не верите. Возможно, я поторопился с выводами. Мистер Мэнган сказал, что на Гримо напали и что он умирает. А также что убийца располосовал картину и исчез. Поэтому я предположил… – Он почесал переносицу. – Вы у меня еще что-то хотите спросить?

– Как вы провели вечер?

– Я спал. Понимаете, меня беспокоят боли. Головные, прямо за глазными яблоками. Вечером боль атаковала меня так сильно, что, вместо того чтобы отправиться в город (а я собирался на концерт в Альберт-холл), я выпил снотворное и прилег. К сожалению, я понятия не имею, что происходило вокруг примерно с половины восьмого до того момента, как меня разбудил мистер Мэнган.

Хэдли пристально разглядывал его расстегнутое пальто – он был молчалив и внимателен, будто бы готовился к нападению.

– Раздевались ли вы, когда прилегли, мистер Дрэйман?

– Простите, что?.. Раздевался ли я? Нет. Я только снял ботинки. А что?

– Выходили ли вы из комнаты?

– Нет.

– Тогда откуда у вас на одежде кровь? Да, именно. Вставайте! И не пытайтесь сбежать! Стойте, где стоите. И снимайте пальто.

Дрэйман на нетвердых ногах встал со стула и начал снимать пальто движениями слепого. Тут Рэмпол и увидел. На его светло-сером костюме виднелось пятно. Оно было темным и тянулось от бока к правому карману. Пальцы Дрэймана нашли пятно и остановились. Он потер его подушечками пальцев, а потом сами подушечки друг об друга.

– Не может быть, чтобы это была кровь, – пробормотал он все тем же по-детски жалобным тоном. – Понятия не имею, что это, но не кровь! Говорю вам!

– Мы это проверим. Снимите сюртук. Боюсь, мне придется попросить вас оставить его у нас. Нужно ли вам что-нибудь забрать из карманов?

– Но…

– Откуда у вас это пятно?

– Я не знаю. Богом клянусь, понятия не имею. Это не кровь. Почему вы думаете, что это кровь?

– Просто отдайте мне сюртук. Отлично.

Под пристальным взглядом Хэдли Дрэйман дрожащими руками вынул из карманов несколько медяков, билет на концерт, платок, пачку сигарет «Вудбайн» и коробок спичек. Потом Хэдли забрал у него сюртук и разложил его у себя на коленях.

– Возражаете ли вы, чтобы мы провели обыск в вашей комнате? Говорю вам честно: если вы откажетесь, у меня на это не будет никакого права.

– Я совсем не возражаю, – равнодушно ответил Дрэйман, потирая лоб. – Если бы вы только могли мне рассказать, как это случилось, инспектор! – Он замолчал и улыбнулся с такой сардонической горечью, что Рэмпол ощутил скорее растерянность, нежели недоверие. – Вы меня арестуете? Этому я тоже препятствовать не буду, если что.

Что-то здесь было не так – причем не в Дрэймане, а в самой ситуации. Рэмпол заметил, что Хэдли тоже охватили сомнения. Перед ними стоял человек, сделавший несколько эксцентричных неверных заявлений. Он рассказал сенсационную историю, которая могла быть правдой, а могла и не быть, – в любом случае в ней чувствовалась какая-то театральная картонная надуманность. Наконец, перед ними лежал сюртук, запятнанный кровью. И несмотря на все это, Рэмпол был склонен поверить истории этого человека, – во всяком случае, создавалось впечатление, что сам Дрэйман в нее верит. Возможно, дело было в его абсолютной и очевидной бесхитростности, обезоруживающей простоте. Вот он стоял перед ними без пальто и казался еще более высоким, сутулым и костлявым – со съехавшим набок галстуком, в голубой, выцветшей почти до грязно-белого цвета рубашке с подвернутыми на жилистых руках рукавами.

Хэдли выругался себе под нос.

– Беттс! – крикнул он. – Беттс! Престон! – Хэдли нетерпеливо стучал каблуком, пока они не ответили. – Беттс, отнесите сюртук на экспертизу, пусть проверят пятно. Да, вот это, видите? Жду отчета утром. На сегодня, пожалуй, все. Престон, спуститесь вместе с мистером Дрэйманом и осмотрите его комнату. Вам хорошо известно, на что нужно обращать внимание. Добавьте к этому маски. Я к вам скоро присоединюсь… Обдумайте то, что мы вам сказали, мистер Дрэйман. Прошу вас прийти в Скотленд-Ярд завтра утром. На этом все.

Дрэйман не обратил на него никакого внимания. Неуклюже, как летучая мышь, он поплелся к выходу, качая головой и волоча за собой пальто. У двери он потянул Престона за рукав.

– Откуда на мне могла взяться эта кровь? – горячо спросил он. – Вы знаете, это очень странно. Откуда она только могла взяться?

– Не знаю, сэр, – ответил Престон. – Осторожнее, порожек!

Когда за ними закрылась дверь, унылая комната погрузилась в тишину. Хэдли медленно потряс головой.

– Я в растерянности, Фелл, – признал он. – Не понимаю, то ли мы продвинулись вперед, то ли нас откинуло назад. Что вы думаете о нем? Он производит впечатление мягкого, сговорчивого и довольно простого человека. Однако еще он похож на грушу для битья: вы можете бить его сколько угодно, но в конечном счете он будет лишь еле заметно покачиваться на том же самом месте. Похоже, ему глубоко все равно, что о нем думают – да что уж там – и что с ним делают. Может, поэтому молодые люди так его не любят.

– Хм, да. Поговорим об этом, когда я разберусь с бумагами из камина, – проворчал доктор Фелл. – Я отправляюсь домой, мне нужно подумать. Потому что сейчас ход моих мыслей…

– Каков?

– Совершенно ужасен.

Доктор Фелл порывисто вскочил со стула, надвинул свою широкополую шляпу на глаза и взмахнул тростью:

– Не хочу прыгать с одной теории на другую. Вам придется связаться с Венгрией, чтобы узнать правду. Ха! Да. Но вот эта история про три гроба… Я ей совсем не верю. Хотя, бог знает, Дрэйман, может, и правда в нее верит! Либо мы придерживаемся предположения, что братья Хорват живы, либо вся наша история трещит по швам. Да?

– Вопрос в том…

– …Что с ними случилось. Эх, да. Моя версия произошедшего основана на предположении, что Гримо рассказал Дрэйману далеко не все. Первое! Я ничуть не верю тому, что братьев отправили в тюрьму по политическим мотивам. Гримо с «небольшой прибереженной» суммой денег совершает побег. На пять, а может, даже больше лет залегает на дно, а потом внезапно «наследует» внушительное состояние под совершенно другой фамилией от человека, про которого мы до сих пор ничего толком не слышали. После чего тайком уезжает из Франции, чтобы наслаждаться богатством. Второе, подкрепляющее первое! Если все это правда, то в чем тогда заключается опасный секрет Гримо? Большинство людей сочли бы этот побег в духе графа Монте-Кристо захватывающей романтичной историей. Что касается характера преступления, среднестатистический англичанин посчитал бы его не более тяжким и вопиющим, чем потасовка с полицейским в ночь лодочной регаты. Черт возьми, Хэдли, это никуда не годится!

– Вы хотите сказать?..

– Я хочу сказать, – начал доктор Фелл очень тихим голосом, – что, если Гримо был жив, когда заколотили крышку гроба, почему бы не предположить, что двое других тоже были живы? Предположим, все три смерти были инсценированы точно так же, как и смерть Гримо? Предположим, когда Гримо выкарабкался из могилы, в двух других гробах тоже лежали живые люди? Однако они не могли выбраться, потому что щипцы были только у Гримо, а он не поспешил им на помощь. Маловероятно, что они смогли бы добыть инструмент для каждого. Они достались Гримо, потому что он был самым сильным. Выбравшись, он смог бы легко освободить остальных, как они и договаривались. Однако он расчетливо решил оставить их в земле, чтобы не делиться ни с кем деньгами, которые они украли втроем. Видите, какое блестящее преступление вырисовывается? Блестящее!

Ответом ему была тишина. Хэдли что-то пробормотал себе под нос; когда он встал, на его лице застыло недоверчивое выражение.

– О, я знаю, насколько это черное дело! – воскликнул Фелл. – Черное, богохульное дело, сулящее навязчивые кошмары любому, кто на него решится. Однако ничем другим это кощунственное преступление не объяснить. Как и то, зачем за ним охотятся два брата, если им действительно удалось выбраться… Почему Гримо так торопился увести Дрэймана с того места? Настолько, что даже не избавился от арестантской одежды при первой же возможности? Почему он пошел на риск, выйдя на дорогу, где его могли быстро разоблачить, будучи в отдаленном укромном месте с чумными могилами, куда не заглянул бы ни один местный житель? Да потому, что могилы были очень неглубокими. Если бы братья начали задыхаться и если бы они поняли, что никто не торопится их спасать, они стали бы издавать звуки, стучать, биться. Дрэйман вполне мог увидеть, как дрожит рыхлая земля, или услышать предсмертный крик, доносящийся оттуда.

– Да какой же надо было быть свиньей… – сказал Хэдли срывающимся голосом. – Нет, мы сильно сбились с курса, Фелл. Это все фантазии. Такого просто не может быть! Кроме того, в описанной ситуации они не сумели бы выбраться наружу. Они бы погибли.

– А точно погибли бы? – задумчиво спросил Фелл. – Вы забываете про лопату.

– Какую лопату?

– Лопату, которую какой-то бедолага то ли в страхе, то ли в спешке оставил у могил. Даже в самых захудалых тюрьмах такая халатность не приветствуется. За ней бы кого-нибудь отправили. О! Теперь я вижу всю картину произошедшего очень четко, хотя у меня нет никаких реальных доказательств. Вспомните, что` именно сумасшедший Пьер Флей наговорил в таверне «Уорвик», и вы поймете, что все сходится. Вот за потерянной лопатой возвращаются двое вооруженных твердолобых надзирателей. Они либо слышат, либо видят то, от чего Гримо поскорее увел Дрэймана. Дальше они понимают, что их провели, и решают действовать по-человечески. Оба гроба вскрывают; в них два задыхающихся брата, оба в крови, но живые.

– Ага, а потом ничего не предпринимается для поисков Гримо? Почему они не поставили на уши всю Венгрию, чтобы найти беглеца и…

– Хм, да, хороший вопрос. Я тоже об этом раздумывал. Начальство тюрьмы непременно объявило бы его в розыск, вот только оно само в то время находилось в очень шатком положении со всей обрушившейся на него критикой. Как вы думаете, что сказали бы уже и без того разгневанные чиновники, если бы они узнали, что в тюрьме допустили такую халатность? Гораздо лучше было бы сохранить все в тайне, не так ли? Да, гораздо лучше было бы засунуть двух братьев обратно за решетку и забыть о третьем.

– Все это пока только теория, – подумав, сказал Хэдли, – но, если она подтвердится, я буду близок к тому, чтобы начать верить в злых духов. Видит Бог, Гримо тогда получил по заслугам. Однако мы в любом случае обязаны поймать убийц. Если это действительно вся история…

– Разумеется, это еще не вся история, – сказал доктор Фелл. – Самое худшее заключается в том, что это не вся история, даже если все мои выкладки верны. Вы упомянули злых духов. Я могу вам сказать, что, по моему мнению, есть дух гораздо более злой и опасный, чем Гримо. Этот таинственный «Х», полый человек, брат Анри. – Фелл со стуком поставил трость на пол. – Почему? Почему даже Пьер Флей открыто признается, что опасается его? Вполне естественно, что Гримо был в ужасе оттого, что за ним охотится враг. Но почему Флей боялся своего брата и союзника, с которым у него был общий объект для мести? Почему опытный иллюзионист в ужасе от иллюзии? Это можно объяснить только тем, что наш дорогой брат Анри одновременно безрассуден, как сумасшедший, и хитер, как Сатана.

Хэдли сунул записную книжку в карман и застегнул пальто.

– Если хотите, идите домой, – сказал он. – Мы здесь закончили. А я отправляюсь за Флеем. Кем бы ни был этот брат, Флей его знает. И он о нем расскажет, вот увидите. Я, конечно, загляну в комнату Дрэймана, но больших надежд у меня нет. Флей – ключ к этой загадке, и он приведет нас к убийце. Вы готовы?

Об этом они узнают только на следующее утро, но на момент их разговора Флей уже был мертв. Его убили выстрелом из того же пистолета, что и Гримо. Убийцу все так же никто не видел, и он не оставил после себя ни одного следа на снегу.

Глава одиннадцатая

Фокус с убийством

Когда в девять утра доктор Фелл постучал в дверь к своим гостям, они оба еще до конца не проснулись. Рэмпол ночью почти не спал. Они с доктором Феллом вернулись домой в половине второго, и Дороти изнывала от нетерпения, горя желанием узнать все детали, – разумеется, муж не собирался ей в этом отказывать. Они запаслись сигаретами и пивом, после чего удалились в свою комнату, где Дороти, словно Шерлок Холмс, накидала на пол диванных подушек и уселась на них со стаканом пива, глубокомысленно глядя на расхаживающего по комнате мужа. Ее интерпретация произошедшего отличалась пылкостью и туманностью. Ей понравились описания мадам Дюмон и Дрэймана, но она сильно невзлюбила Розетту Гримо. Даже когда Рэмпол процитировал знаменитый фрагмент речи, произнесенной Розеттой на дебатах, она не смягчилась, хотя они оба одобряли этот девиз.

– Помяни мое слово, – сказала Дороти, многозначительно указывая на Рэмпола кончиком сигареты, – эта блондинка со странным лицом точно здесь как-то замешана. С ней явно что-то не так, и она слишком много хочет. Тю! Готова поспорить, из нее бы даже не получилось хорошей… мм – выражаясь ее собственными словами – куртизанки. Если бы я обращалась с тобой так же, как она обращается с Бойдом Мэнганом, и ты бы при этом не приказал мне заткнуться, я бы с нами обоими больше никогда не разговаривала. Понимаешь, к чему я клоню?

– Давай не будем переходить на личности, – ответил Рэмпол. – Кроме того, что она, собственно, сделала Мэнгану? Ничего особенного. И ты же не думаешь, что она могла убить собственного отца? Даже если мы предположим, что она не была заперта в комнате.

– Нет, но только потому, что я не могу представить, как бы ей удалось вырядиться в этот замысловатый костюм и обмануть мадам Дюмон, – задумчиво ответила Дороти. – Я тебе сейчас расскажу, как все было. Миссис Дюмон и Дрэйман точно невиновны. Что касается Миллса, он представляется мне неприятным типом, но тут я виню твою предвзятость – ведь ты не любишь науку и все эти представления о будущем. Но даже ты, думаю, признаешь, что он говорит правду?

– Да.

Дороти задумчиво затянулась.

– Мм, мне в голову приходят потрясающие идеи. Я думаю, самыми подозрительными в этой истории являются два человека, с которыми вам еще не довелось встретиться, – Петтис и Барнаби. Против них было бы легче всего состряпать обвинение.

– Почему?

– Смотри. Петтис вроде бы не подходит на роль убийцы из-за маленького роста, так? Думаю, доктор Фелл сразу же его отмел. Но мне тут пришла на ум одна история, не помню, где я ее вычитала, может, это смесь сразу из нескольких средневековых сказок. Ты обращал внимание? Там часто описывается момент, когда на турнире появляется гигант в доспехах с опущенным забралом и сбивает всех противников, так что они падают в грязь. Потом на поединок с ним выходит самый сильный рыцарь. Вот они, громыхая, скачут навстречу друг другу, копье пробивает шлем чемпиона, попав точно в щель забрала, и, ко всеобщему ужасу, сносит голову начисто. Потом изнутри доспеха доносится голос, который, как выясняется, принадлежит красивому юноше, недостаточно высокому для лат такого размера…

Рэмпол смерил ее взглядом.

– Любимая, – сказал он с чувством собственного достоинства, – это полнейшая чепуха. Безумнее идеи я еще не слы… Стой, ты серьезно пытаешься мне доказать, что Петтис расхаживал по дому с фальшивой головой и плечами?

– Ты слишком консервативен, – ответила она, наморщив носик. – Как по мне, так это просто замечательная идея. Хочешь доказательств? Куда же без них! Миллс же сам говорил, что заметил блестящий затылок, и ему показалось, будто вся голова сделана из папье-маше, так? Что ты на это скажешь?

– Звучит кошмарно. У тебя нет более реалистичных идей?

– Есть! – воскликнула Дороти. Было очевидно, что ее осенило только сейчас, но она решила выдать эту идею за давно обдуманную. – Что касается вашей невозможной ситуации. Почему убийца так боялся наследить? Вы все пытаетесь придумать самые сложные обоснования. Причем все они каждый раз сводятся к тому, что убийце просто хотелось подурачить полицию. Какой вздор, дорогой! Любой, кто не связан с этим делом, сразу бы подумал, что убийце важно было не оставить следов, потому что по ним его мгновенно узнали бы! Поскольку у него был какой-то физический недостаток, который бы тут же его выдал.

– И?..

– И ты говоришь мне, что у этого Барнаби деревянная нога.

Рэмполу удалось уснуть только ближе к рассвету, и во сне его преследовали образы, в которых деревянная нога Барнаби казалась еще жутче, чем человек с фальшивой головой. Конечно, это была полная бессмыслица, но вкупе с загадкой о трех могилах эта бессмыслица не давала покоя.

В девять часов воскресного утра разбуженный доктором Феллом Рэмпол с трудом заставил себя встать. Второпях побрившись и одевшись, он поплелся вниз. В доме было тихо, и для доктора Фелла, и для его домочадцев час был слишком ранним, поэтому Рэмпол подозревал, что ночью опять случилась какая-то дьявольщина. В коридорах было прохладно; даже согретая пылающим очагом библиотека имела какой-то нереальный вид – как бывает, когда ты просыпаешься ни свет ни заря, чтобы успеть на поезд. Завтрак на три персоны был накрыт в эркере с видом на террасу. День обещал быть пасмурным, небо заволакивало снеговыми тучами. Доктор Фелл уже сидел за столом, полностью одетый, и смотрел на газету, обхватив голову руками.

– Брат Анри! – прорычал он и ударил кулаком по газете. – О да! Он опять взялся за свое. Мне только что позвонил Хэдли с дополнительными подробностями. Он очень скоро к нам присоединится. Для начала взгляните-ка на это. Если мы раньше думали, что у нас большая проблема, то теперь… О Вакх! Вы только посмотрите! Я чувствую себя как Дрэйман – просто не могу в это поверить. Новый случай даже потеснил убийство Гримо на передовице. К счастью, журналисты не догадались упомянуть, что эти два убийства как-то связаны, а может быть, Хэдли их об этом попросил. Вот!

Пока Рэмполу наливали кофе, он читал заголовки. «ФОКУСНИК УБИТ С ПОМОЩЬЮ ФОКУСА!» – гласил один из них, его автор, должно быть, был страшно им доволен. «ЗАГАДКА КАЛИОСТРО-СТРИТ». «ВТОРАЯ ПУЛЯ ДЛЯ ТЕБЯ».

– Калиостро-стрит? – вслух перечитал американец. – Где, во имя здравого смысла, находится Калиостро-стрит? Я слышал немало забавных названий, но это…

– Об этой улице мало кто знает, – пробурчал доктор Фелл. – Это одна из тех улочек, затерявшихся внутри других улиц, на которую можно наткнуться только тогда, когда ищешь короткий путь и вдруг обнаруживаешь целый новый квартал прямо посреди Лондона… От дома Гримо до Калиостро-стрит всего три минуты ходьбы. Это небольшой тупик прямо за Гилфорд-стрит по другую сторону от Рассел-сквер. Насколько я помню, прямо с Лэмбс-Кондуит-стрит на нее переходит ряд торговых лавок, а дальше идут одни жилые дома. Брат Анри выстрелил в Гримо, выбрался из дома и двинулся прямиком туда, немного побродил по округе и завершил свое черное дело.

Рэмпол пробежал глазами статью:

Прошлой ночью на Калиостро-стрит было найдено тело убитого мужчины, который был опознан как Пьер Флей, французский фокусник и иллюзионист. Пьер Флей снял квартиру на Калиостро-стрит две недели назад, хотя вот уже на протяжении нескольких месяцев давал представления в мюзик-холле на Комершл-роуд. Прошлой ночью, примерно в половине одиннадцатого, его нашли застреленным при загадочных обстоятельствах. Складывается впечатление, будто фокусник был убит при помощи искусного фокуса. Никто ничего не видел, и убийца не оставил ни одного следа. О нем ничего не известно, но, согласно показаниям трех свидетелей, он отчетливо произнес: «Вторая пуля для тебя».

Калиостро-стрит – улица длиною в двести ярдов и упирающаяся в кирпичную стену. В начале улицы есть несколько магазинов, которые в то время были уже закрыты, однако в нескольких окнах горел свет, и тротуары под этими окнами были подметены. Всего в двадцати ярдах от начала улицы снег на тротуаре был нетронут, никаких следов там не было.

Мистер Джесси Шорт и мистер Р. Г. Блэквин из Бирмингема приехали в Лондон навестить своего друга, который живет в конце Калиостро-стрит. В ночь, когда было совершено преступление, они шли по правой стороне упомянутой улицы, спиной к ее началу. Мистер Блэквин повернул назад, чтобы уточнить номер дома, и заметил, что на некотором расстоянии за ними идет человек. Мужчина шел медленно и постоянно нервно оглядывался. Причем шел он прямо посреди улицы. В бледном свете витрины ювелирной лавки мистеру Шорту и мистеру Блэквину удалось только разглядеть, что он был высок ростом и носил фетровую шляпу. В то же время констебль П. С. Уиверс, патрулируя Кондуит-стрит, находился в начале Калиостро-стрит. Он увидел, как мужчина идет по снегу, но отвел взгляд, не придав этому значения. Примерно через три-четыре секунды после этого случилось непоправимое.

Мистер Шорт и мистер Блэквин услышали, как позади кто-то громко вскрикнул. Потом до них отчетливо донеслись слова: «Вторая пуля для тебя», – за ними последовали смех и приглушенный выстрел. Повернувшись, они увидели, как человек запинается, снова вскрикивает, а потом падает лицом в снег.

Улица, насколько они могли разглядеть, была совершенно пуста. Более того, пострадавший мужчина шел прямо посередине, и оба свидетеля утверждают, что на снегу были видны только его следы. То же самое подтверждает констебль Уиверс, который прибежал на место преступления с начала улицы. Все они увидели, как жертва лежит лицом вниз, руки раскинуты и кровь струится из пулевого отверстия под левой лопаткой. В десяти футах позади тела валялось орудие убийства – длинноствольный револьвер кольт 38-го калибра, модель тридцатилетней давности.

Несмотря на услышанные слова и тот факт, что пистолет лежал на некотором расстоянии от тела, свидетели подумали, что мужчина застрелился, потому что на улице больше никого не было. Они заметили, что он все еще дышит, и вместе отнесли его к доктору М. Р. Дженкинсу, чья приемная расположена в конце улицы. Констебль тем временем проверил окрестности на наличие следов. Несмотря на предпринятые усилия, через некоторое время жертва все-таки умерла, не проронив ни слова.

Затем было совершено невероятное открытие. Пуля прожгла пальто мужчины, оставив черную сажу вокруг места ранения, – такой эффект мог возникнуть только в случае, если в него стреляли в упор. Доктор Дженкинс, в свою очередь, заключил, что версия с суицидом несостоятельна, позже его слова подтвердила и полиция. Он пояснил, что выстрелить в себя из пистолета под таким углом, чтобы попасть в спину, просто невозможно, особенно – из длинноствольного оружия. Произошло убийство – фантастическое убийство. Если бы неизвестный стрелял с некоторого расстояния – скажем, из дверного проема или из окна, – отсутствие следов и людей на улице было бы объяснимо. Однако выстрел совершил человек, который стоял рядом с убитым, говорил с ним, а потом исчез. При убитом не нашлось никаких документов или любых других бумаг, удостоверяющих личность, никому из присутствующих он тоже не был знаком. После небольшой задержки тело было отправлено в морг.

– А как насчет того офицера, которого Хэдли послал за ним? – спросил Рэмпол. – Разве он не мог бы опознать его?

– Он его и опознал немногим позже, – ворчливо ответил Фелл. – Но к тому времени, как он туда добрался, весь этот тарарам уже закончился. Хэдли говорит, что он случайно встретился с полицейским, когда Уиверс ходил по домам и опрашивал местных жителей. Потом он сложил два и два. Тем временем другой человек, которого Хэдли тоже отправил в мюзик-холл, позвонил и сказал, что Флея там не было. Флей просто уведомил антрепренера, что не собирается показывать сегодня свой номер, и ушел из театра, пробормотав нечто загадочное… Они связались с хозяином квартиры на Калиостро-стрит, которую снимал Флей, и пригласили его на опознание. И чтобы убедиться, что это один и тот же Флей, а не однофамилец, также пригласили человека из мюзик-холла. Вызвался какой-то ирландец, которого звали на итальянский манер, – он тоже должен был выступать тем вечером, но не смог из-за какой-то травмы. Так вот. Это был Флей, он умер, а нам теперь всю эту кашу расхлебывать!

– А история в газете… Неужели все так и было?

В этот раз Рэмполу ответил Хэдли. Сначала он возвестил о своем присутствии воинственным звонком в дверь, потом промаршировал в комнату, неся портфель на манер томагавка, и наконец поспешил немного облегчить душу, прежде чем приступать к яичнице с беконом.

– Да, именно так все и было, – угрюмо сказал он, постучав пятками друг о друга перед камином. – Я разрешил газетам расписать все в подробностях, в надежде, что кто-то, знавший Пьера Флея или брата Анри, отзовется и поделится с нами информацией. Боже мой, Фелл, я схожу с ума! Эта чертова кличка, которую вы придумали, прочно засела у меня в мозгу. Я постоянно ссылаюсь на брата Анри, как будто его действительно так зовут. По крайней мере, скоро мы узнаем его настоящее имя. Я связался с Бухарестом. О брат Анри! Брат Анри! Мы было вышли на его след и снова потеряли последнюю ниточку…

– Ради всего святого, успокойтесь! – призвал доктор Фелл, тяжело вздыхая. – Не нагнетайте, и так хорошего мало. Я полагаю, вы занимались этим делом почти всю ночь? И вам удалось узнать что-то еще? Хм, да… А теперь сядьте и утолите голод. Потом подойдем к этой проблеме… философски, хорошо?

Хэдли сказал, что он не голоден. Потом съел две тарелки, выпил несколько чашек кофе, закурил сигару и явно повеселел.

– А теперь приступим, – сказал он, решительно расправив плечи и доставая бумаги из портфеля. – И начнем мы с того, что подробно изучим этот газетный отчет и факты, которые в нем не упоминаются. Итак! Что касается этих двух свидетелей, Блэквина и Шорта, – они надежны. Непохоже чтобы кто-то из них был братом Анри. Мы связались с Бирмингемом и узнали, что они жили в своем округе всю жизнь и хорошо там известны. Они богатые разумные люди, которые не стали бы шутить шутки со следствием. Констебль Уиверс – тоже надежный человек, более того, он скрупулезен до фанатизма. Если все они утверждают, что никого не видели, то это значит, что их одурачили.

– Каким образом одурачили?

– Я не знаю, – прорычал Хэдли, потом глубоко вздохнул и покачал головой. – Но другого варианта нет. Я в спешке осмотрел эту улицу, хотя в комнаты Флея не заходил. Это вам не ярко освещенная площадь Пикадилли, но, опять же, и не настолько темный проулок, чтобы человек, находясь в здравом уме, чего-то не разглядел. Тени… Ну не знаю! Что касается следов: если Уиверс клянется, что их там не было, мне ничего не остается, кроме как поверить ему. Вот мы и приехали.

Доктор Фелл только хмыкнул, и Хэдли продолжил:

– Теперь что касается оружия. И Флея, и Гримо застрелили пулями тридцать восьмого калибра из найденного нами кольта. Внутри магазина было две отстрелянные гильзы. Всего два патрона, и бра… убийца ни разу не промахнулся. В современных револьверах гильзы выбрасываются, как в автоматических пистолетах, однако этот пистолет такой старый, что мы даже не можем его отследить. Он в хорошем состоянии, стреляет современными пулями в стальной оболочке, но кто-то прятал его у себя на протяжении многих лет.

– Да, брат Анри ни о чем не забыл. Что ж. Вам удалось отследить передвижения Флея?

– Да. Он собирался посетить Анри.

Доктор Фелл резко открыл глаза:

– Что? Постойте, вы хотите сказать, что у вас есть зацепка, ведущая к…

– Это наша единственная зацепка. И, – в голосе Хэдли прозвучало горькое удовлетворение, – если она не приведет нас к результатам в ближайшие несколько часов, я съем этот портфель. Помните, я сообщил вам по телефону, что прошлой ночью Флей отказался исполнять свой номер и ушел из театра? Мой офицер, одевшись в штатское, сначала поговорил с антрепренером по фамилии Айзекштейн, а потом с акробатом по фамилии О’Рурк, который единственный более-менее дружески общался с Флеем и помог опознать тело.

Субботний вечер – всегда знаменателен на Лаймхаус-вэй. С часу дня до одиннадцати вечера в театре беспрерывно даются разные представления. Билеты отлично продавались, и Флей должен был выступать в пятнадцать минут девятого. Примерно за пять минут до этого О’Рурк, который сломал запястье и не мог выйти на сцену, спустился в полуподвал, чтобы покурить. У них там стоит угольная печь для подогрева воды в трубах.

Хэдли развернул лист, исписанный убористым почерком:

– Вот свидетельство О’Рурка. Показания записывал Сомерс, О’Рурк под ними позже подписался.

«Как только я прошел через огнеупорную дверь и спустился вниз, послышались звуки ударов, будто кто-то колол дрова. Потом я подпрыгнул от неожиданности. Печная дверца была открыта, рядом с ней стоял Блажной с топором в руке и разносил в щепки свой реквизит, заталкивая все в огонь. Я сказал:

– Какого рожна! Блажной, что ты делаешь?

На что он ответил в этой своей странной манере:

– Я уничтожаю свой реквизит, синьор Паяцци.

(Дело в том, что я выступаю под псевдонимом Великий Паяцци, но он всегда так ко мне обращается, так что не обессудьте!) Ну и дальше он сказал:

– Мое дело сделано. Мне он больше не понадобится.

И – вуаля – в огонь полетели его фальшивые веревки и полые бамбуковые палки от его шкафа. Я сказал:

– Блажной, господьбожмой, возьми себя в руки! Тебе через несколько минут выступать, а ты еще даже не одет!

Он ответил:

– Разве я вам уже не сказал? Сегодня я увижусь с моим братом. Он кое-что сделает, уладит одно старое дельце для нас обоих.

Потом он прошел к лестнице и резко обернулся. Лицо у Блажного было похоже на морду белой лошади. Да простит меня Бог за такие слова, но огонь очень странно и жутко отражался в его глазах. Он добавил:

– Если после того, как он сделает свое дело, со мной что-то случится, то знайте, что брат мой живет на той же улице, что и я. Точнее, живет-то он в другом месте, но на моей улице снимает квартиру.

В этот момент вниз спустился старик Айзекштейн, отправившийся на его поиски. Он ушам своим не поверил, когда Блажной сообщил ему, что не собирается больше выступать. Потом они ругаются. Айзекштейн кричит ему:

– Да ты хоть знаешь, что случится, если ты не выступишь?

На что он отвечает с невозмутимостью игрока в покер:

– Да, я знаю, что случится.

Потом очень вежливо приподнимает шляпу и добавляет:

– Спокойной ночи, джентльмены. Я возвращаюсь в свою могилу.

И вот Блажной уходит, больше не сказав ни слова».

Хэдли свернул лист и сунул его обратно в портфель.

– Да, он был хорошим артистом, – сказал доктор Фелл, пытаясь раскурить трубку. – Жаль, что брату Анри пришлось… А что было дальше?

– Я не знаю, есть ли толк в том, чтобы выслеживать Анри на Калиостро-стрит, но мы точно найдем его временное логово, – сказал Хэдли. – Я задал себе вопрос: куда направлялся Флей, когда в него выстрелили? Куда он шел? Точно не к себе. Он жил в доме номер 2-Б в начале улицы, а шел в противоположном направлении. Он был застрелен чуть дальше середины улицы, между домом 18 с правой стороны и домом 21 с левой. Это перспективное направление, и я поручил Сомерсу заняться им. Он проверит все дома, идущие после середины улицы, на предмет новых, или подозрительных, или еще как-то выделяющихся квартиросъемщиков. Зная домовладелиц, можно предположить, что таковых обнаружится несколько дюжин, но вдруг.

Доктор Фелл, который сидел в своем кресле, ссутулившись настолько, насколько позволял ему внушительный вес, взъерошил волосы.

– Да, но я не думаю, что стоит ограничиваться только одним концом улицы. По-моему, лучше прошерстить все дома. Смотрите: вдруг, когда во Флея выстрелили, он от кого-то убегал?

– Убегал в сторону тупика?

– Что-то здесь не так! Нет, здесь все не так! – прорычал доктор, выпрямляясь. – И не только потому, что я не вижу в произошедшем и намека на здравый смысл, честно вам в последнем признаюсь. Но еще и потому, что простота сводит меня с ума. Это уже не фокус-покус в комнате с четырьмя стенами. Это целая улица. Человек идет вдоль нее по снегу. Вскрик, несколько слов, бум! Свидетели оборачиваются, убийца исчез без следа. Куда он пропал? Неужели пистолет пролетел по воздуху, словно кинутый нож, выстрелил в спину Флею и отлетел назад?

– Бред!

– Я знаю, что это бред. Но я все еще задаюсь вопросом. – Доктор Фелл наклонил голову так, что пенсне упало с носа, и потер веки. – Мы должны подумать, как это происшествие влияет на компанию с Рассел-сквер? В смысле, если они все официально под подозрением, можем ли мы кого-нибудь исключить? Даже если все, кого мы опросили в доме Гримо, врали нам, вряд ли они во время второго убийства разгуливали по Калиостро-стрит, кидаясь кольтами.

Лицо суперинтенданта буквально перекосило от распирающего его сарказма.

– Надо же, нам перепало еще немного удачи! И как я мог про это забыть! Если бы события на Калиостро-стрит развернулись немного позже или, может быть, даже немного раньше, тогда мы могли бы исключить одного-двух человек. Но нет! Флея застрелили ровно в десять двадцать пять. Другими словами, спустя пятнадцать минут после Гримо. Брат Анри действовал наверняка. Он точно просчитал, что мы будем делать: прибудем на место сразу, как получим предупреждение. Брат Анри (или кто-то еще) предвидел, что мы займемся обоими случаями. И проделал свой трюк с исчезновением.

– Или кто-то еще? – повторил доктор Фелл. – Мне интересен ход ваших мыслей. Почему «кто-то еще»?

– Вот в чем я пытаюсь разобраться: в злосчастных, никем не отмеченных пятнадцати минутах после совершения убийства Гримо. Я изучаю новые изгибы дела, Фелл. Если ты собираешься совершить несколько изощренных убийств, ты вряд ли совершишь одно, а потом будешь слоняться по округе, выжидая достаточно драматичный момент, чтобы совершить второе. Напади один раз и тут же нападай снова, пока наблюдатели еще не отошли от первого преступления, чтобы потом никто, ни полиция, ни свидетели, не мог вспомнить, что точно произошло в это время. А можем ли вспомнить мы?

Хэдли начал делать заметки на обрывке бумаги:

– Мы появились как раз в тот момент, когда Мэнган выпрыгнул из окна. После выстрела прошло не больше двух минут. Допустим, в десять часов двенадцать минут. Мы взбежали наверх, обнаружили, что дверь заперта, добыли щипцы и открыли дверь. Можно накинуть еще три минуты.

– Вы не думаете, что это слишком маленький промежуток времени? – вмешался Рэмпол. – Как мне показалось, мы довольно долго пытались сообразить, что к чему.

– Людям часто так кажется, – сказал Хэдли. – Более того, я сам так думал, пока не столкнулся с тем делом про поножовщину в Кайнестоне (помните, Фелл?). Тогда чертовски умный убийца построил свое алиби, опираясь на наблюдение, что свидетели всегда уверены, что прошло больше времени, чем на самом деле. А все потому, что мы думаем в минутах, а не в секундах. Попробуйте сами. Поставьте на стол часы, засеките время, закройте глаза и откройте их снова, когда вам покажется, что прошла ровно минута. Велика вероятность, что вы посмотрите на часы на тридцать секунд раньше! Нет, так и оставим тут три минуты. – Он нахмурился. – Мэнган позвонил в лечебницу, «скорая» приехала очень быстро. Вы обратили внимание на адрес этого заведения, Фелл?

– Нет. Оставляю все эти жалкие детали вам, – ответил Фелл с достоинством. – Кто-то обронил, что она находится прямо за углом. М-да.

– На Гилфорд-стрит, рядом с детской больницей, – поделился Хэдли. – Она фактически так плотно прилегает к Калиостро-стрит, что задние дворы должны примыкать друг к другу… Ну, скажем, «скорой» потребовалось пять минут, чтобы добраться до Рассел-сквер. На часах десять двадцать. До второго убийства остается пять минут, что насчет них? И не менее важных пяти, десяти или пятнадцати минут после него? Розетта Гримо одна поехала на «скорой» со своим отцом и какое-то время не возвращалась. Мэнган находился внизу один, делая звонки по моей просьбе, и не поднимался наверх, пока не вернулась Розетта. Я их обоих всерьез не рассматриваю, но упомянуть их все равно надо. Все это время никто не видел Дрэймана, и мы встретились с ним еще не скоро. Что касается Миллса и этой Дюмон… Хм… Что ж, я думаю, они вне подозрений. Миллс беседовал с нами большую часть этого времени в самом начале, и миссис Дюмон присоединилась к нам почти сразу. Этого достаточно, чтобы исключить их.

Доктор Фелл усмехнулся.

– Надо сказать, – произнес он задумчиво, – мы пришли к тем же выводам, что и раньше, ни больше ни меньше. Новый подход освобождает от подозрений тех же самых людей, в невиновности которых мы уже были уверены и словам которых мы вынуждены доверять, иначе в этой истории совсем не останется здравого смысла. Кстати, вы что-нибудь нашли ночью, обыскивая комнату Дрэймана? Что там с кровью?

– Кровь и вправду человеческая, однако в комнате Дрэймана не обнаружилось ничего, что объясняло бы ее появление или было бы как-то связано с преступлением. Да, там нашли несколько картонных масок. Но все они слишком вычурные: с бакенбардами и фальшивыми глазами, такие обычно нравятся детям. Совсем не похоже на незамысловатую розовую маску, которую нам описали. В его комнате хранится очень много реквизита для любительских детских представлений: несколько старых бенгальских огней, вертушки, даже кукольный театр.

– Пенни – простая, два пенни – раскрашенная. – Доктор Фелл зажмурился, ненадолго погрузившись в приятные воспоминания. – Славное, навеки ушедшее время детства. О! Великолепие театра кукол! В невинные дни моего детства, Хэдли, когда в ореоле славы из мест святых[99] я шел (мои родители, кстати говоря, поспорили бы с этим утверждением)… Так вот, в детстве у меня был свой кукольный театр с шестнадцатью разными задниками. И на половине из этих задников, с удовольствием вам сообщаю, была изображена тюрьма. Мне интересно, почему юное воображение так тянется к узилищам? Вот почему?

– Да что с вами, черт подери? – Хэдли раздраженно взглянул на Фелла. – К чему все эти сантименты?

– К тому, что мне неожиданно пришла в голову идея, – мягко ответил доктор Фелл. – И, шляпой моей священной клянусь, замечательная идея! – Он остановился и заморгал, глядя на Хэдли. – Что насчет Дрэймана? Вы собираетесь его арестовать?

– Нет. Для начала, я не могу себе представить, как бы он сумел это все провернуть. У меня попросту нет оснований, чтобы получить ордер на арест. И потом…

– Вы думаете, что он невиновен?

– Хм, – промычал Хэдли, давно привыкший не разбрасываться заявлениями о чьей-либо невиновности. – Не берусь этого утверждать, но мне кажется, что он менее остальных способен на подобное. В любом случае нам нужно двигаться дальше! Сначала на Калиостро-стрит, чтобы допросить свидетелей, а потом…

Прозвенел дверной колокольчик. Сонная горничная пошла в прихожую, чтобы встретить пришедшего.

Через некоторое время Вида заглянула в комнату и сказала:

– Внизу джентльмен, сэр. Он говорит, что хочет поговорить либо с вами, либо с суперинтендантом. Он представился Энтони Петтисом, сэр.

Глава двенадцатая

Картина

Доктор Фелл, усмехаясь и кряхтя, на ходу просыпая пепел из трубки, словно дух Вулкана, бросился встречать гостя с такой сердечностью, что мистер Энтони Петтис заметно расслабился и непринужденно слегка поклонился каждому из присутствующих.

– Джентльмены, прошу меня простить за столь раннее вторжение, – сказал он. – Однако мне нужно было облегчить совесть, я не смог бы спать спокойно, пока этого не сделал бы. Насколько я понимаю, прошлой ночью вы меня разыскивали. И, скажу я вам, ночь у меня выдалась не из приятных. – Он улыбнулся. – У меня были проблемы с законом только один раз в жизни: я тогда забыл продлить лицензию на содержание собаки и постоянно чувствовал себя виноватым. Каждый раз, когда я появлялся на улице с этой собакой вне закона, мне казалось, что все встречающиеся на пути полицейские смотрят на меня с подозрением. У меня даже походка стала крадущаяся. Поэтому сегодня я подумал, что лучше бы мне вас найти. Ваш адрес мне дали в Скотленд-Ярде.

Доктор Фелл уже помогал гостю снять пальто, да так рьяно, что чуть не уронил, и поспешил предложить ему стул. Мистер Петтис усмехнулся. Он был невысоким элегантным человеком с блестящей лысиной и неожиданно раскатистым голосом. Глаза навыкате казались проницательными благодаря морщинке на переносице. Также его отличал квадратный подбородок с ямочкой и насмешливый рот, лицо его было худым, аскетичным и нервным, что намекало на богатое воображение. Когда он говорил, то наклонялся немного вперед, сцеплял перед собой руки и смотрел в пол.

– Ужасная история приключилась с Гримо, – сказал он, потом, помедлив, продолжил: – Обычно я в качестве дежурной фразы говорю, что готов помочь всем, чем могу. В этом случае я действительно хочу это сделать. – Он снова улыбнулся. – Вы предпочтете, чтобы я сидел лицом к свету или как? Все мои представления об общении с полицией основаны на книгах.

– Нет, конечно, – сказал доктор Фелл, представляя гостю присутствующих. – Мне уже давно хотелось с вами познакомиться. Мы с вами писали об одном и том же предмете. Что будете пить? Виски? Бренди с содовой?

– Еще рано, – ответил Петтис, сомневаясь. – Но если вы настаиваете, то благодарю! Я хорошо изучил вашу книгу о сверхъестественном в английской литературе, доктор. Вы гораздо известнее меня, я и мечтать не могу о такой популярности. И это солидный труд. – Он нахмурился. – Очень солидный. Однако я не вполне согласен с вами и с доктором Джеймсом в том, что призрак в истории всегда должен быть злонамеренным…

– Разумеется, он должен быть злонамеренным. Чем злонамереннее, тем лучше, – прогремел доктор Фелл, сделав довольно злобную гримасу. – Меня не интересуют легкие колебания воздуха рядом с диваном. Меня не интересуют сладкие шепотки родом из рая. Меня интересует кровь. – Он посмотрел на Петтиса так сурово, будто намекал на кровь гостя. – Вот. Ха! Перечислю вам основные правила, сэр. Призрак должен быть злонамеренным. Он всегда должен молчать. Он должен быть не прозрачным, а плотным. Он никогда не должен появляться на сцене надолго, скорее время от времени – как вспышка, как лицо, выглядывающее из-за угла. При его появлении не должно быть слишком много света. Обстановка должна быть старинной – кабинет ученого или церковь, атмосфера скриптория или кельи. Мне не нравится нынешнее пренебрежение к библиотекам и древним руинам, это стремление писать о явлении ужасного духа в кондитерской или в лимонадном киоске. Это так называемый критерий современности. Вот и давайте посмотрим, проходит ли новая тенденция проверку реальной жизнью. Доподлинно известно, что люди, оказавшись среди древних руин или на церковных кладбищах, действительно пугаются до чертиков. Этого никто не станет отрицать. Но вот пока кто-то на самом деле не закричит и не упадет в обморок оттого, что увидел нечто жуткое в глубине лимонадного киоска (кроме самого напитка, разумеется), эта новая теория не будет стоить и ломаного гроша.

– Найдутся и такие, – заметил Петтис, выгибая одну бровь, – которые скажут, что это байки о старых развалинах ломаного гроша не стоят. Вы правда полагаете, что в наши дни никто не способен написать хорошей истории о призраках?

– Конечно, появление таких историй возможно и в наше время. Талантливых людей предостаточно – им стоит только захотеть. Проблема в том, что все они боятся одной дамы по имени Мелодрама. Поэтому, когда им не удается избавиться от мелодрамы, они пытаются замаскировать ее – и пишут в такой абстрактной манере, переворачивая все с ног на голову так, что никто не может понять, что они имеют в виду. Вместо того чтобы напрямую сказать, что увидел или услышал персонаж, они пытаются передать Впечатление. Как если бы дворецкий, объявляющий гостей, пришедших на бал, открывал двери в гостиную и говорил: «Я мельком разглядел верхушку цилиндра, или мне просто показалось, будто на подставке для зонтиков что-то поблескивает»? Вряд ли хозяева это оценили бы. Ведь им нужно точно знать, кто пришел. Ужасы перестают пугать, когда в них приходится разбираться, как в математической задачке. Если человеку рассказали шутку вечером в субботу, а он рассмеялся только во время церковной службы следующим утром – это была жалкая шутка. Еще более жалкая картина разворачивается перед нами, когда человек в субботу вечером читает страшную мистическую историю и только две недели спустя вдруг щелкает пальцами, осознав, чего именно он должен был испугаться. Сэр, вот что я вам скажу…

Суперинтендант уже не первую минуту сверлил доктора Фелла взглядом и покашливал. Теперь Хэдли решил положить этому конец и ударил кулаком по столу.

– Притормозите! – потребовал он. – Нам сейчас не до лекций. И мистер Петтис пришел к нам для того, чтобы говорить, а не для того, чтобы слушать. Поэтому… – Заметив, что пыхтение доктора Фелла сменилось ухмылкой, он продолжил уже спокойнее: – Это я хочу поговорить с вами о вечере субботы, о прошлой ночи.

– И о призраке? – поинтересовался Петтис, осмелев. Тирада доктора Фелла помогла ему расслабиться. – О том призраке, который навестил Гримо?

– Да… Для начала, исключительно для соблюдения формальностей, я должен у вас спросить, где вы были прошлой ночью. Особенно в промежутке между половиной десятого и половиной одиннадцатого.

Петтис поставил стакан на стол. Его лицо снова приобрело озабоченное выражение.

– То есть вы хотите сказать, мистер Хэдли, что я все-таки нахожусь под подозрением?

– Вам известно, что упомянутый призрак назвался вашим именем?

– Назвался мо… Боже всемогущий, нет! – воскликнул Петтис, вскочив со стула, как чертик, выпрыгивающий из табакерки. – Он назвался моим именем? О чем вы говорите? Что вы имеете в виду?

Петтис тихо сел обратно на стул и уставился на Хэдли. Пока Хэдли объяснял, он постоянно теребил то запонки, то галстук и пару раз еле удержался, чтобы не перебить.

– Следовательно, нам нужно подтверждение, что это действительно были не вы. – Хэдли достал записную книжку.

– Вчера вечером мне никто не сообщил об этом. Я пришел к Гримо уже после убийства, но мне ничего такого не сказали, – удрученно произнес Петтис. – Что касается прошлого вечера, я ходил в театр. В Театр Его Величества.

– Разумеется, вам есть чем это подтвердить?

Петтис нахмурился:

– Не знаю. Надеюсь, найдется. Я могу рассказать вам о пьесе, хотя, конечно, это не самое надежное свидетельство. Ах да, еще у меня где-то должен лежать билет и программка. Так, вам еще, наверное, хочется спросить, встречался ли я там с кем-нибудь. Да? Боюсь, что не встречался, – единственное, может, кто-нибудь меня там видел и запомнил. Я ходил один. Знаете ли, все мои немногочисленные друзья живут в определенном ритме. Практически всегда можно догадаться, кто где находится, особенно вечером в субботу. И с этих своих намеченных орбит мы почти не сходим. – В его глазах заблестел лукавый огонек. – Можно назвать наш образ жизни респектабельно-богемным, если не скучно-богемным.

– Убийце эта информация пригодилась бы, – заметил Хэдли. – Не расскажете нам, каковы эти орбиты?

– Гримо всегда работает… Извините, до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что он умер. Он всегда работал до одиннадцати часов. Потом его можно было беспокоить в любое время, потому что он сова. Но не раньше. Барнаби всегда играет в покер в своем клубе. Мэнган, который с нами скорее как послушник, постоянно проводит время с дочерью Гримо. Почти каждый вечер, не только по субботам. Я же иду либо в театр, либо в кино, но не всегда. Я исключение из общего правила.

– Понятно. И куда вы отправились после театра вчера? Во сколько вы оттуда вышли?

– Около одиннадцати – может, немного позже. Я чувствовал себя неспокойно и решил навестить Гримо, пропустить с ним стаканчик. Ну и… вы знаете, что случилось. Миллс мне рассказал. Я попросил, чтобы меня отвели к вам или просто к тому, кто самый главный. Потом я долго ждал внизу, на меня никто не обращал внимания, – произнес он почти обиженно. – Тогда я решил отправиться в лечебницу, посмотреть, как там Гримо. Он умер как раз, когда я туда пришел. Мистер Хэдли, я знаю, что это все ужасно, но готов поклясться…

– Почему вы хотели со мной увидеться?

– Я был в таверне, когда этот человек, Флей, заявился и начал угрожать. Мне показалось, что я могу чем-нибудь помочь. Конечно, тогда я был уверен, что его застрелил Флей, но этим утром я открыл газету, а там…

– Минуточку! Прежде чем мы перейдем к Флею, я хочу обсудить следующее. Насколько нам известно, человек, который прикинулся вами, сымитировал вашу речь и прочие ваши манеры – и сделал это довольно убедительно. Хорошо. Тогда кто из вашего круга или за его пределами мог это сделать?

– Или мог захотеть это сделать?

Петтис медленно сел обратно, стараясь не помять безупречные стрелки на брюках. Острый, любопытный и ненасытный разум в нем явно побеждал нервозность – абстрактная проблема заинтриговала его. Он соединил кончики пальцев рук и уставился в высокие окна.

– Не думайте, что я пытаюсь уйти от вашего вопроса, мистер Хэдли, – сказал он, кашлянув. – Честно говоря, мне никто не приходит на ум. Но эта загадка беспокоит меня, и не только потому, что она представляет для меня некоторую угрозу. Если вам покажется, что мои мысли слишком поверхностные или что в них слишком много откровенной чепухи, я оставлю все на милость доктора Фелла. Но давайте чисто теоретически предположим, что я убийца.

Петтис насмешливо посмотрел на Хэдли, который при его словах выпрямился.

– Не торопитесь! Я не убийца, но предположим, что я им был. Облачившись в странный костюм, я иду убивать Гримо. Кстати говоря, я бы скорее совершил убийство, нежели надел бы на себя нечто подобное… Но не суть! Потом я проделываю все остальные фокусы. Учитывая весь план, разве стал бы я называть молодым людям свое настоящее имя, если бы действительно пришел с такой целью?

Он остановился, постукивая подушечками пальцев друг о друга.

– Согласен, это поверхностный взгляд на проблему, довольно примитивный. Дотошный следователь сразу же возразит: «Да, хитрый убийца именно так бы и поступил. Это самый эффективный способ одурачить людей, любящих делать поспешные выводы. Он чуть изменил свой голос – ровно настолько, чтобы об этом потом вспомнили. Он специально назвался Петтисом, чтобы все решили, будто это совсем не Петтис». Вы об этом сейчас думали?

– О да! – ответил доктор Фелл, сияя. – Это было первое, о чем я подумал.

Петтис кивнул:

– Значит, потом вы подумали и о контраргументе, который в любом случае подтверждает мою невиновность. Если бы я собирался проделать такой трюк, то не стал бы слегка менять голос. Изначально поверив, что это я, молодые люди потом могли бы и не засомневаться, как мне того хотелось. Я бы сделал другое. – Петтис поднял вверх указательный палец. – Я бы случайно оговорился. Сказал бы что-то необычное, совсем мне не свойственное – что-то такое, что они бы потом точно вспомнили. Однако визитер повел себя иначе. Он слишком тщательно сымитировал мою речь, что меня сейчас и оправдывает. Какую бы версию вы ни предпочли, простую или сложную, в обоих случаях я могу заявить о своей невиновности.

Хэдли рассмеялся. Он больше не мог сохранять серьезное выражение лица и теперь с веселым изумлением смотрел то на Петтиса, то на доктора Фелла.

– Вы два сапога пара, – сказал он. – Мне нравится этот замкнутый круг. Однако скажу вам, как это обычно бывает на практике. Мистер Петтис, если бы преступник попытался провернуть нечто подобное, он в любом случае попался бы как кур во щи. Полиция не стала бы долго разбираться. Она бы выбрала самый короткий путь и отправила бы его на виселицу.

– То есть, если вам удастся собрать дополнительные свидетельства, вы меня повесите?

– Именно.

– Что ж, благодарю за честность, – сказал Петтис, хотя ответ явно заставил его почувствовать себя не в своей тарелке. – Стоит ли мне продолжать? Вы буквально разрушили фундамент моих рассуждений.

– Конечно продолжайте, – ответил суперинтендант, дружелюбно махнув рукой. – Даже ученый может подкинуть нам какую-нибудь полезную идею. Что еще вы хотите предложить?

Независимо от того, намеренно Хэдли подпустил шпильку ученому или нет, но она возымела эффект, на который никто не рассчитывал. Петтис улыбнулся, хотя его взгляд остался нейтральным, и скулы как будто стали выступать сильнее.

– Да, думаю, может. И не просто идею, а именно ту, о которой вы должны были подумать сами. Приведу вам пример. Вы или кто-то другой позволил подробно себя процитировать во всех сегодняшних утренних газетах. Вы рассказали о том, как убийца был аккуратен, что он не оставил ни одного следа на снегу. Чтобы это проделать, он должен был тщательно все спланировать, полагаясь на то, когда пойдет снег и насколько он будет сильным. В любом случае он мог быть уверенным в том, что снег все-таки пойдет. Я правильно рассуждаю?

– Я уже высказывался на эту тему, да. И что дальше?

– Тогда, я думаю, вы должны были вспомнить, – ровным голосом продолжил Петтис, – что прогноз погоды не давал ему повода на это рассчитывать. Вчера по радио объявили, что снегопада не ожидается.

– О Вакх! – воскликнул Фелл и опустил кулак на стол, моргнув несколько раз, глядя на Петтиса. – Отлично сработано! Я до этого не додумался. Хэдли, это в корне меняет дело!

Петтис расслабился. Он достал портсигар и открыл его.

– Разумеется, и на это есть что возразить. Вы можете остроумно заметить, что, раз в прогнозе обещали, что снега не будет, убийца мог предположить, что вечером снег все-таки непременно пойдет. Но тут вы рискуете перехитрить самих себя. Так далеко в своих рассуждениях я не пойду. По-моему, прогноз погоды так же часто подвергается несправедливым насмешкам, как и телефонная связь. В этом случае метеорологи и правда дали крупную промашку, но это не важно. Если не верите мне, взгляните на вчерашние вечерние газеты и убедитесь сами.

Хэдли выругался, потом улыбнулся.

– Извините, – сказал он, – я совсем не хотел вас задеть, но рад, что так получилось. Судя по всему, это действительно меняет дело. Если бы человек собирался совершить преступление, которое зависело бы от снегопада, он точно принял бы прогноз во внимание. – Хэдли побарабанил пальцами по столу. – Мы к этому еще вернемся. Теперь я вполне серьезно обращаюсь к вам за идеями.

– Боюсь, что на этом пока все. Криминология больше по части Барнаби. Я просто случайно обратил на это внимание, – признался Петтис, насмешливо посмотрев на свои ботинки. – В тот вечер я прислушался к прогнозу, потому что не мог решить, надевать мне галоши или нет. Привычка… Что касается человека, который имитировал мой голос, зачем бросать тень именно на меня? Можете быть уверены – я обыкновенный чудаковатый старик. Роль жестокого мстителя для меня слишком велика. Единственная моя проблема заключается в том, что у меня нет строгого расписания на каждую субботу, поэтому мне сложнее всего подтвердить алиби. Что касается того, кто мог попытаться изобразить меня… Любой актер справился бы с этим без труда. Но кто мог знать, как именно я обычно обращаюсь к конкретным людям?

– Как насчет вашего кружка из таверны «Уорвик»? К вам же присоединялись другие люди, о которых мы пока ничего не слышали?

– Да. У нас было еще два непостоянных гостя. Но они оба не годятся. Первый – старик Морнингтон, который работает в музее больше пятидесяти лет; у него хриплый тенор, которым он никогда не смог бы изобразить мой голос. Второй – Суэйл. Если я не ошибаюсь, он вчера выступал по радио, рассказывал про жизнь муравьев или что-то в этом роде, у него точно есть алиби…

– Во сколько он выступал?

– В девять сорок пять или около того. Точно не скажу. Кроме того, оба ни разу не были в доме Гримо. Есть еще случайные свидетели из посетителей заведения. Бывало так, что кто-то сидел в дальнем углу комнаты и слушал, хотя в разговор посторонние никогда не вступали. Полагаю, они тут единственная рабочая зацепка, хотя и не очень надежная. – Петтис вытащил сигарету и со щелчком захлопнул крышку. – Да, нам лучше признать это за неизвестную величину, иначе мы надолго завязнем. Мы с Барнаби были единственными близкими друзьями Гримо. Однако я его не убивал, а Барнаби играл в карты.

Хэдли посмотрел на него:

– А точно ли Барнаби в тот вечер играл в карты?

– Я не знаю, – признал Петтис. – Однако, насколько мне известно, шансы велики. Барнаби не дурак. Нужно быть настоящим болваном, чтобы совершить убийство в тот вечер, когда на твое отсутствие в конкретной компании точно обратят внимание.

Последний аргумент явно впечатлил суперинтенданта больше, чем все сказанное Петтисом до этого. Он продолжал барабанить пальцами по столешнице, напряженно хмурясь. Доктор Фелл сидел с отсутствующим взглядом, погруженный в какие-то свои мысли. Петтис с любопытством наблюдал за ними обоими.

– Мне удалось дать вам пищу для размышлений, джентльмены? – спросил он, и Хэдли тут же оживился:

– Да! Полную тарелку! Теперь насчет Барнаби: известно ли вам, что он написал картину, которую Гримо приобрел, чтобы защитить себя?

– Защитить себя? Как? И от чего именно?

– Мы не знаем. Я надеялся, что вы сможете нам объяснить. – Хэдли устремил на него испытующий взгляд. – Судя по всему, страсть к загадочным высказываниям – это у него семейное. Кстати, известно ли вам что-то о его семье?

Новый вопрос Петтиса откровенно озадачил.

– Ну, Розетта – очаровательная девушка. Хотя не могу сказать, чтобы замечал за ней страсть к загадочным высказываниям. Скорее наоборот. На мой взгляд, она слишком современна. – Он наморщил лоб. – Я никогда не был знаком с женой Гримо. Она умерла до того, как мы с ним встретились. А при чем здесь…

– Не важно, забудьте. Что вы думаете о Дрэймане?

Петтис усмехнулся:

– Более простодушного человека, чем старый Губерт Дрэйман, я еще не встречал. Он кажется настолько бесхитростным, что некоторые начинают подозревать тут какой-то подвох. Извините, вы его уже допрашивали? Если да, мне можно дальше не продолжать.

– Тогда давайте вернемся к Барнаби. Известно ли вам, почему он решил написать эту картину? Или когда он начал ее писать? Что-нибудь?

– Мне кажется, он написал ее еще год назад, а то и все два. Я хорошо ее запомнил, потому что это был самый большой холст в его мастерской. По мере необходимости он поворачивал ее обратной стороной и пользовался как ширмой или перегородкой. Один раз я у него спросил, что он хотел ею сказать. Барнаби ответил: «Воображаемый образ чего-то, что я никогда не видел собственными глазами». Он дал ей какое-то французское название – «Dans L’Ombre des Montagnes du Sel»[100] или что-то в этом духе. – Петтис умолк и постучал кончиком незажженной сигареты о портсигар. Его любопытный неутомимый мозг снова вовсю включился в работу. – Да! Я вспомнил! Барнаби сказал: «Тебе не нравится? Гримо оторопь взяла, когда он ее увидел».

– Почему?

– Я не стал спрашивать. Сказав это, он рассмеялся, и я подумал, что это он так пошутил или похвалился. Очень на него похоже. Потом картина долго пылилась в студии. Так долго, что я очень удивился, когда Гримо примчался в пятницу утром и захотел ее купить.

Хэдли резко наклонился вперед:

– Значит, вы там присутствовали в тот момент?

– Где? В мастерской? Я заскочил к Барнаби пораньше, зачем – уже не помню. Гримо ворвался…

– Расстроенный?

– Да. То есть не совсем. Я бы сказал – взбудораженный, – поделился воспоминанием Петтис, украдкой поглядывая на Хэдли. – Потом затараторил в этой своей манере пулеметной очереди: «Барнаби, где твоя картина с соляными горами? Она мне нужна. Называй цену». Барнаби странно на него посмотрел. Подошел к нему, прихрамывая, указал на картину и произнес: «Она твоя, старина. Если хочешь, забирай». Гримо ответил: «Нет, она мне нужна для определенных целей, поэтому я настаиваю на том, чтобы заплатить за нее». Тогда Барнаби назвал символическую цену в десять шиллингов. Гримо торжественно достал чековую книжку и выписал чек на десять шиллингов. Он сказал только, что уже выбрал место на стене в своем кабинете, куда ее следует повесить. На этом все. Он унес картину вниз, а я вызвал ему такси.

– Обернул ли он картину чем-нибудь? – резко спросил доктор Фелл, да так резко, что Петтис чуть не подпрыгнул.

Доктор Фелл наклонился вперед, опираясь обеими руками на стоящую перед ним трость. Ни к каким другим словам Петтиса он не проявил столько живого интереса, если не сказать жгучего внимания, как к истории про картину. Петтис посмотрел на него с любопытством.

– Интересно, почему вы об этом спрашиваете? – поинтересовался он. – Я как раз собирался рассказать о том, какую суету Гримо устроил ради того, чтобы упаковать ее. Он попросил дать ему бумагу, на что Барнаби ответил: «И где я, по-вашему, должен достать лист бумаги – достаточно большой, чтобы обернуть ее? К чему эта стыдливость? Забирайте ее так». Однако Гримо настоял на том, чтобы спуститься вниз и взять рулон упаковочной бумаги в одном из магазинов. Барнаби выглядел очень раздраженным.

– Вы не знаете, Гримо сразу поехал с ней домой или нет?

– Точно не скажу, но, по-моему, он хотел, чтобы ее оформили в раму.

Доктор Фелл с кряхтением откинулся на спинку и, несмотря на дальнейшие наводки Петтиса, вопросов больше не задавал. Хэдли продолжал допрос еще какое-то время, однако, по наблюдениям Рэмпола, больше ничего важного сказано не было. Когда речь заходила о вопросах личного характера, Петтис отвечал сдержанно, хотя, как он сам сказал, скрывать тут было нечего. Ни в домашнем кругу Гримо, ни в дружеском не наблюдалось никаких скандалов и напряженных моментов, кроме разве что соперничества Мэнгана и Барнаби. Барнаби всерьез увлекся Розеттой Гримо, хотя и был на тридцать лет ее старше, его ухаживания были одновременно ленивы и ревнивы. Доктор Гримо это никак не комментировал, но, можно сказать, поощрял. Впрочем, заметил Петтис, ничего против Мэнгана он тоже не имел.

– Как бы то ни было, джентльмены, я думаю, вы вскоре поймете, что все это дела второстепенные, – заключил Петтис, поднимаясь со стула, когда Биг-Бен пробил десять. – Вряд ли вам удастся связать преступление на почве страсти с кем-то из нашей компании. Что касается финансовой стороны дела, тут я вам тоже мало что могу рассказать. Я полагаю, у Гримо все было хорошо. Его юристами были Теннант и Уильямс из Почетного общества Грейс-Инн… Ах да! Не согласитесь ли вы отобедать со мной в это мрачное воскресенье? Я живу недалеко, всего лишь на другой стороне Рассел-сквер. Вот уже пятнадцать лет я снимаю номер из нескольких комнат в отеле «Империал». Если вы собираетесь вести расследование где-то в этом районе, вам будет удобно. Кроме того, может быть, доктору Феллу хочется обсудить истории о призраках?..

Он улыбнулся. Доктор Фелл тут же принял предложение, не дав Хэдли и лишней секунды на то, чтобы отказаться, и Петтис ушел в более жизнерадостном расположении духа, чем ступил на порог. Когда за ним закрылась дверь, все трое переглянулись.

– Что скажете? – пророкотал Хэдли. – На мой взгляд, он достаточно прямодушен. Конечно, мы все проверим. Самое важное и впечатляющее соображение, которым он с нами поделился таково: зачем кому-то из них совершать убийство именно в ту ночь, когда их отсутствие в конкретном месте будет наиболее заметно? Мы допросим Барнаби, но он, скорее всего, тоже непричастен – одной этой причины достаточно…

– И в прогнозе погоды сказали, что снега не будет! – добавил доктор Фелл с ноткой одержимости. – Хэдли, это же разбивает вдребезги все наши выкладки! Все дело переворачивается вверх тормашками, правда, я пока не понимаю, в каком плане… Калиостро-стрит! Нам пора отправиться на Калиостро-стрит! Лучше идти куда-то, чем сидеть в потемках.

Полный решимости, он потянулся к плащу и широкополой шляпе.

Глава тринадцатая

Тайная квартира

Серым воскресным утром Лондон был настолько безлюден, что казался вымершим на многие мили. Калиостро-стрит, на которую только что свернула машина Хэдли, выглядела так, словно она никогда не пробудится от мертвого сна.

Как рассказывал доктор Фелл, эта улица представляла собой невзрачные ряды магазинов и домов с меблированными комнатами. Она была расположена на задворках Лэмбс-Кондуит-стрит – длинной и узкой магистральной улицы, которая служила своеобразным центром торговли и простиралась с севера тихой Гилфорд-стрит на юг до Теобальдс-роуд, главной транспортной артерии. Вход на Калиостро-стрит был скрыт между магазином канцелярских товаров и мясной лавкой ближе к западному концу Гилфорд-стрит. Выглядела она словно переулок, мимо которого легко пройти, если рядом нигде не стоит указатель. За этими двумя зданиями она неожиданно расширялась и простиралась вперед на двести ярдов прямо до простой кирпичной стены в конце.

Во время прогулок по Лондону Рэмпола часто не отпускало жутковатое ощущение, будто улицы прячутся или же целые ряды домов, наоборот, возникают благодаря некой магической иллюзии. Думать об этом было все равно что гадать, не обнаружишь ли ты утром, выйдя из собственной парадной, что за ночь вся улица таинственным образом изменилась, а из домов, которых ты раньше никогда не видел, с ухмылкой выглядывают незнакомые лица. Теперь он стоял в начале Калиостро-стрит вместе с доктором Феллом и Хэдли, раздумывая, что их ждет впереди. Магазинчики встречались то тут, то там по обе стороны. Все витрины были либо закрыты ставнями, либо защищены раздвижными стальными решетками – они будто бы бросали вызов покупателям, словно крепостные стены врагу. Даже в позолоченных табличках сквозило нечто вызывающее. Витрины демонстрировали все градации чистоты: от серой мути стекол табачной лавки на правой стороне в начале улицы до яркого блеска окон ювелирного магазина, расположенного дальше по правой же стороне. Здание табачной лавки, казалось, ссохлось еще сильнее, чем старый табак, съежилось и спряталось за новостными плакатами, заголовки которых сообщали о событиях, не вызывающих у вас никаких ассоциаций. За лавками виднелись два ряда трехэтажных домов из темно-красного кирпича с оконными рамами, выкрашенными то в белый, то в желтый, все окна были задернуты занавесками, на первых этажах иногда даже игриво выглядывало кружево. Стены так потемнели от копоти, что дома приобрели одинаковый оттенок и стали похожи на один длинный дом, разделяли их только линии железных перил, ведущие от заборчика к парадным дверям, на которых висели объявления, возвещающие, что сдаются меблированные комнаты. Сверху на фоне свинцово-серого неба темнели печные трубы. Несмотря на ледяной ветер, который с шелестом гонял вокруг фонарного столба брошенную газету, снег растаял и превратился в грязную слякоть.

– Бодрит, – проворчал доктор Фелл, похромав вперед, и шаги его отдавались гулким эхо. – Давайте теперь поторопимся, пока мы не успели привлечь ничье внимание. Покажите, где был Флей, когда в него выстрелили. Нет, подождите! А где он жил?

Хэдли указал на табачную лавку, у которой они стояли:

– Прямо над ней – как я вам и говорил, в самом начале улицы. Мы еще туда поднимемся, хотя Сомерс там уже был и говорит, что ничего интересного не нашел. Нужно пройти вперед примерно до середины улицы… – Хэдли двинулся в обозначенном направлении, отмеряя каждым шагом по ярду. – Очищенные тротуары окончились где-то здесь – скажем, через сто пятьдесят футов. Потом начинается ровный снежный покров. На приличном расстоянии отсюда, еще в футах ста пятидесяти, все и произошло.

Хэдли остановился и развернулся:

– На полпути вверх по улице, прямо посреди проезжей части. Видите, какая дорога широкая? От Флея до домов по обе стороны было не меньше тридцати футов. Если бы он шел по тротуару, мы могли бы состряпать нелепую теорию, будто бы человек высунулся из окна или прохода между зданиями с пистолетом, прикрепленным к кончику шеста…

– Какой бред!

– Конечно бред, но что нам еще думать? – сердито спросил Хэдли и махнул своим портфелем. – Как вы уже сами сказали: вот она улица; все очень просто, буднично и невозможно! Я знаю, что никто тут таких сомнительных авантюр не проворачивал, но других вариантов пока нет. Опять же, свидетели ничего не увидели; если бы что-то было, они бы заметили. Взгляните сюда! Стойте, где стоите, и продолжайте смотреть в этом направлении. – Он опять отмерил несколько шагов вперед, проверил номер дома и обернулся. Потом сместился к тротуару по правой стороне. – Вот на этом месте Блэквин и Шорт услышали вскрик. Вы идете посередине улицы. Я впереди вас. Вот я оборачиваюсь. Какое между нами сейчас расстояние?

Рэмпол, отставший от них обоих, обратил внимание на то, что массивная фигура доктора Фелла одиноко стоит прямо посреди пустого прямоугольника.

– Не такое уж большое расстояние, – сказал доктор, отодвигая со лба широкополую шляпу. – Эти два товарища обогнали его не больше чем на тридцать футов! Хэдли, все еще более странно, чем мы думали! Он стоял прямо посреди снежной пустыни. И все же, вот они поворачиваются на звук выстрела – и… Хм, хм…

– Именно. Теперь освещение. Вы сейчас за Флея. С правой стороны, немного впереди, прямо перед дверью под номером восемнадцать, вы видите уличный фонарь. Немного позади, тоже справа, вам видно витрину ювелирной лавки, не так ли? Да. Там горел свет – не яркий, но все же какой-то. А теперь можете ли вы мне объяснить, как два человека, стоявшие там, где теперь стою я, могли не заметить, что рядом с Флеем кто-то был?

Хэдли невольно возвысил голос, и улица отозвалась издевательским эхо. Брошенная газета, снова попавшая в воронку ветра, с неожиданной быстротой прошелестела мимо, ветер с глухим ревом пронесся над верхушками труб, как по туннелю. Черный плащ доктора Фелла захлопал вокруг него, ленточки пенсне дико заплясали в воздухе.

– Ювелирная лавка, – повторил он и уставился перед собой. – Ювелир! И свет в витрине… Там кто-нибудь был?

– Нет. Уиверс подумал об этом и пошел проверить. Это была подсветка. И дверь, и сама витрина, как сейчас, были закрыты решетками. Никто не смог бы ни войти, ни выйти. Кроме того, она находилась слишком далеко от Флея.

Доктор Фелл подошел к защищенной витрине и вытянул шею, на совиный манер разглядывая содержимое. Внутри были разложены бархатные футляры с дешевыми кольцами и часами, в ряд выстроились подсвечники, а посередине стояли большие немецкие часы со скругленным верхом над циферблатом, на котором было нарисовано солнце с двигающимися глазами. Часы начали бить одиннадцать, а доктор Фелл как завороженный уставился на двигающиеся глаза, которые производили неприятное впечатление: казалось, будто бы они с идиотической веселостью смотрят именно на то место, где произошло убийство. Калиостро-стрит заиграла новыми жуткими красками. Оторвав взгляд от часов, доктор Фелл похромал обратно к середине улицы.

– Однако она находится по правую сторону, – сказал он с нажимом, словно продолжал с кем-то спорить. – А в спину Флею выстрелили с левой стороны. Если мы предположим, что нападавший приблизился к Флею с левой стороны – а нам ничего не остается, как предположить именно это, – ну или если пистолет прилетел с левой стороны… Я не знаю! Даже если мы допустим мысль, будто бы убийца умел ходить по снегу, не оставляя следов, можем ли мы хотя бы определить, откуда он появился?

– Он вышел отсюда, – сказал чей-то голос.

Порыв ветра закрутил слова вокруг них так, будто они донеслись из пустоты. В тусклом свете улицы Рэмпол пережил еще большее потрясение, чем то, которое ему довелось испытать во дни расследования дела о тюрьме в Чаттерхэме. Ему померещилось, будто он видит летающие предметы и слышит голос невидимки, прямо как те два свидетеля, которые услышали слова бесплотного убийцы прошлой ночью. Видение длилось секунду. Потом Рэмполу показалось, будто кто-то взял его за горло, но, обернувшись, он сразу почувствовал облегчение, потому что все объяснилось. Из двери под номером восемнадцать на улицу вышел и сейчас спускался вниз плотный краснолицый молодой человек в низко надвинутом на лоб котелке, придававшем ему мрачный вид. Спустившись, молодой человек широко улыбнулся и отсалютовал Хэдли:

– Он вышел отсюда, сэр. Меня зовут Сомерс, сэр. Помните, вы просили меня выяснить, куда погибший французик направлялся, прежде чем его убили? И поспрашивать у домовладелиц, не было ли у них странных квартирантов?.. Так вот, я отыскал одного такого, и это было несложно! Он вышел прямо отсюда. Извините, что вас перебил.

Хэдли, стараясь ничем не выдать испуг, вызванный этим внезапным появлением, пробурчал несколько одобрительных слов. Его взгляд поднялся вверх до дверного проема, в котором стоял еще один человек, заметно колеблясь. Сомерс понял, на кого он смотрит, и тут же поспешил пояснить:

– Нет, сэр. Это не съемщик. – Он снова улыбнулся. – Это мистер О’Рурк, артист из мюзик-холла, который вчера опознал французика. Он мне немного помогал этим утром.

Человек отделился от темного проема и спустился вниз. Несмотря на тяжелое пальто, он казался худым – худым и сильным. Походка его была легкой и быстрой – он шагал, опираясь на подушечку стопы, что выдавало в нем либо гимнаста, либо канатоходца. В общении он был приятен и добродушен, слегка отклонялся назад, когда говорил, словно хотел дать себе больше пространства для жестикуляции. Смуглость действительно придавала ему сходство с итальянцем, этот эффект подчеркивался роскошными черными усами с вощеными кончиками, загибавшимися под крючковатым носом. Из уголка его рта высовывалась большая изогнутая трубка, он курил ее с видимым наслаждением. В голубых глазах, обрамленных сеточкой морщин, поблескивал ироничный огонек. Представляясь, он не забыл приподнять свою экстравагантную желто-коричневую шляпу. Вот таким оказался ирландец с итальянским псевдонимом, говорил он с американским акцентом и признался, что на самом деле был родом из Канады.

– Да, моя фамилия О’Рурк, – сказал он. – Джон Л. Салливан О’Рурк. Кто знает, какое у меня второе имя? Я вот не знаю. Даже мой старик не знал, когда дал его мне. Просто «Л.», больше ничего сказать не могу. Надеюсь, вы не возражаете, что я вот так вклиниваюсь. Понимаете, я был знаком со стариной Блажным. – Он замолчал, ухмыльнулся и накрутил на палец ус. – Я вижу вы смотрите на мои усы? На них все обращают внимание. А виновата во всем та чертова песня. Вы слышали. Руководство решило, что моему образу пойдет на пользу, если я буду выглядеть как тот парень из песни. О, и смотрите, они самые что ни на есть настоящие! – Он потянул за усы. – Видите, не фальшивка! Прошу прощения, я опять не с тем вклиниваюсь… Мне так чертовски жаль бедного Блажного! – Его лицо омрачилось.

– Все нормально, – сказал Хэдли. – И спасибо за помощь. Я собирался навестить вас в театре, а вы сэкономили мне время.

– Я все равно не работаю, – уныло ответил О’Рурк и поддернул длинный рукав пальто, чтобы показать загипсованное запястье. – Если бы я только что-то заподозрил… Я бы проследил за Блажным. Ох! Не давайте мне вас перебивать…

– Так точно, – сухо прервал его Сомерс. – Мне нужно показать вам кое-что важное. И рассказать. Хозяйка позже сообщит подробности о съемщике, пока же она одевается внизу. Без всяких сомнений, он именно тот, кого вы ищите. Сначала пройдемте, я покажу вам его комнаты.

– Что вы нашли в его комнатах?

– Во-первых, сэр, я обнаружил кровь, – ответил Сомерс. – Во-вторых, очень странную веревку. – Увидев выражение лица Хэдли, он удовлетворенно улыбнулся. – Да, вас определенно заинтересует эта веревка, как и некоторые другие вещички. Судя по всему, этот малый либо вор, либо еще какой жулик. Он поставил на дверь особый замок, чтобы мисс Хэйк, домовладелица, не смогла попасть внутрь. Однако я воспользовался одним из моих ключей – это законно, сэр. Похоже, что этот тип смылся. Мисс Хэйк говорит, что он снимал комнаты довольно продолжительное время, но приходил сюда крайне редко.

– Идемте же, – сказал Хэдли.

Сомерс проводил их в мрачную прихожую, не забыв закрыть входную дверь, потом они поднялись по трем лестничным пролетам. Дом оказался узким, на каждом этаже находилось по одной меблированной квартире, занимающей все его пространство. Дверь на последнем этаже рядом с лестницей на чердак была приоткрыта, в глаза бросался блестящий дополнительный замок, расположенный над стандартной замочной скважиной. Вслед за Сомерсом они вошли в полумрак коридора с тремя дверьми.

– Вот здесь, – сказал он, указывая на первую слева дверь, – находится ванная. Чтобы включить свет, мне пришлось бросить шиллинг в электросчетчик.

Сомерс нажал на выключатель. Довольно обшарпанная ванная комната раньше служила кладовкой, стены здесь были обклеены глянцевой бумагой, имитирующей плитку, на полу лежал потертый линолеум, газовая колонка для подогрева воды была покрыта ржавчиной, под умывальником стояли миска с кувшином, а над ним висело кривое зеркало.

– Очевидно, были предприняты усилия все здесь подчистить, – продолжил Сомерс. – Однако, как вы можете заметить, на ванне до сих пор видны красноватые подтеки – в том месте, где лилась вода. Там он мыл руки. А вот здесь, за корзиной для белья…

Наслаждаясь драматизмом момента, он театрально отодвинул корзину в сторону, протянул руку в пыльную щель и достал еще влажную губку с бледно-розовыми пятнами.

– Он чистил ею свою одежду, – кивая с важным видом, пояснил Сомерс.

– Отлично! – снисходительно сказал Хэдли. Он повертел губку в руках, посмотрел на доктора Фелла и вернул находку на место. – А теперь, пожалуйста, покажите нам другие комнаты. Я бы хотел взглянуть на эту вашу веревку.

Комнаты носили явный отпечаток личности их постояльца, электрические лампы светили болезненно-желтым светом, в воздухе ощущался сильный химический запах, который не мог перебить даже резкий табачный дым из трубки О’Рурка. Это было логово во всех смыслах. Окна в большой гостиной были занавешены плотными шторами. Под мощной лампой на массивном столе лежали набор небольших металлических инструментов с закругленными головками и изогнутыми концами (Хэдли сказал: «Отмычки» – и присвистнул), разобранные замки и кипа листов с заметками. Также на столе стояли мощный микроскоп, коробочка с предметными стеклами, подставка с шестью пробирками, каждая из которых была снабжена ярлыком, стопка книг, а в самом углу обнаружился маленький железный сейф, при виде которого Хэдли ахнул.

– Если он и правда вор, то это самый современный и ученый вор из всех, с кем мне только доводилось сталкиваться, – сказал суперинтендант. – Я и не знал, что в Англии кто-то знаком с этим трюком. Вы же этим тоже увлекались, Фелл, узнаете?

– Смотрите, сэр, тут наверху в железе вырезано большое отверстие, – вставил Сомерс. – Если он проделал его с помощью газовой горелки, то это самая аккуратная ацетиленовая резка, которую я когда-либо видел. Он…

– Он не использовал газовую горелку, – перебил Хэдли. – Все гораздо изящнее и проще. Он воспользовался методом Круппа. Я не силен в химии, но, мне кажется, тут были использованы алюминиевая пудра и оксид железа. Вы высыпаете оба порошка на крышку сейфа, потом добавляете – что это? – порошок магния и поджигаете спичкой. Взрыва не происходит. Во время химической реакции выделяется достаточно тепла, чтобы смесь разогрелась до нескольких тысяч градусов и прожгла в металле дыру… Видите, на столе лежит металлическая трубка? У нас, в Черном музее Скотленд-Ярда, тоже такая есть. Это прибор, в котором используются выпуклые линзы, из-за своей формы получившие название «рыбий глаз». Вы можете вставить его в дыру в стене и увидеть всю соседнюю комнату целиком. Что вы об этом думаете, Фелл?

– Да-да, – рассеянно отозвался доктор, словно эта информация не представляла для него никакого интереса. – Я надеюсь, вы догадываетесь, какой вывод из этого можно сделать… Но где веревка? Веревка меня очень интересует.

– В другой комнате, сэр, задней, – ответил Сомерс. – Она обставлена с претензией на роскошь, ну, знаете, в таком восточном стиле…

Диваны и узорчатые шторы насыщенных цветов, бахрома, безделушки, декоративное оружие – все это создавало в комнате атмосферу турецкой вычурности и поражало воображение, контрастируя со всем вокруг. Хэдли раздвинул шторы. В комнату ворвался бледный зимний свет Блумсбери, разрушая иллюзию восточной роскоши.

Они выглянули наружу, на задние фасады домов вдоль Гилфорд-стрит, на заасфальтированные дворы внизу, переулок, ведущий к детской больнице. Однако долго задерживаться у окна Хэдли не стал. Он метнулся к мотку веревки, лежавшей на диване. Веревка была тонкой, но очень крепкой, через каждые шестьдесят сантиметров на ней были завязаны узлы. Самая обычная веревка, за исключением любопытного приспособления, прикрепленного к одному из ее концов. Оно выглядело как черная резиновая чашка, чуть больше кофейной, при этом было очень прочным, с эластичными, как у автомобильной шины, краями.

– Ого! – воскликнул доктор Фелл. – Взгляните-ка! Неужели это?..

Хэдли кивнул:

– Я слышал о таких, но никогда раньше не видел. Даже не верил, что они существуют. Посмотрите сюда! Это пневматическая присоска. Вы наверняка видели похожие приспособления на детских игрушках. Игрушечный пружинный пистолет выстреливает в гладкую мишень дротиком с маленькой резиновой присоской на конце. Он попадает в мишень и удерживается на ней за счет образовавшегося вакуума.

– Вы хотите сказать, что вор мог прикрепить эту штуку к стене и давление было бы достаточным, чтобы удержать его вместе с веревкой? – спросил Рэмпол.

Хэдли засомневался:

– По крайней мере, подразумевается, что оно именно так должно работать. Разумеется, я сам не…

– А как он бы потом ее открепил от стены? Или он просто оставил бы ее висеть на стене, а сам ушел?

– Для этого нужен сообщник. Если нажать на нижние края этой штуки, ее хватка тут же ослабнет. В любом случае я не могу понять, как этот черт мог использовать ее для…

О’Рурк, который поглядывал на веревку с озабоченным выражением лица, прочистил горло. Он вытащил трубку изо рта и снова прочистил горло, привлекая внимание.

– Послушайте, джентльмены, – сказал он хриплым доверительным голосом. – Я не хочу вклиниваться, но мне кажется, что вы тут ерунды наговорили.

Хэдли мгновенно развернулся:

– Почему? Вы что-нибудь о ней знаете?

О’Рурк кивнул и махнул кончиком трубки:

– Я готов заключить с вами небольшое пари, что она принадлежала Блажному Флею. Дайте-ка мне ее на секундочку, я посмотрю. Хотя подождите, нет, не буду клясться, что она принадлежала Блажному. Странностей тут хватает, но…

Он взял веревку и осторожно пробежался пальцами вдоль нее до самой середины. Тут он удовлетворенно зажмурился и кивнул. Накрутил веревку на пальцы, потом неожиданно раздвинул руки в стороны, как фокусник. Веревка распалась на две половины.

– Ага! Да. Как я и думал, это одна из веревок Блажного для фокусов. Посмотрите сюда: это веревка с секретом. С одной стороны тут вставлена гайка, а с другой – винт, который можно вкрутить в противоположный конец, как в дерево. При этом сколько веревку ни разглядывай, этот крепеж не увидишь, тяни сколько хочешь – не разорвется. Улавливаете мысль? Люди из зрительного зала крепко связывают иллюзиониста, или как там он называется. Он лежит в своем ящике, крепеж как раз проходит через его руки. Наблюдатели могут даже крепко держать концы веревки, чтобы он точно не выбрался. Понятно? Однако он зубами раскручивает центр веревки, натягивает ее коленями, и тут внутри ящика начинают происходить странные вещи. Чудо! Мистификация! Самое впечатляющее шоу на земле! – хриплым голосом объяснил О’Рурк. Потом он смерил их дружелюбным взглядом, снова взял трубку в рот и глубоко вдохнул. – Да. Это одна из веревок Блажного, готов поставить на это что угодно.

– Я не сомневаюсь, – ответил Хэдли. – Но зачем тут пневматическая присоска?

О’Рурк снова отклонился чуть-чуть назад, чтобы иметь простор для жестикуляции.

– Мы… э… Блажной, разумеется, был очень осторожным. Но и я не лыком шит, не с закрытыми глазами за этими фокусами наблюдал… Так, подождите, не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли! Некоторые трюки Блажного были хороши, по-настоящему хороши. То, о чем я вам сейчас рассказал, – самый обыкновенный фокус, о котором все знали. Он работал над кое-чем интересненьким. Вы, наверное, слышали об индийском фокусе с веревкой? Факир подкидывает веревку в воздух, она в нем замирает, мальчик карабкается по веревке наверх и – хоп – исчезает! Слышали?

В воздухе закружилось облачко дыма, которое он рассеял широким жестом руки.

– Я также слышал, – ответил доктор Фелл, моргая, – что пока еще никто не видел исполнение этого фокуса.

– Разумеется! Конечно! – с нажимом сказал О’Рурк. – Именно поэтому Блажной пытался вычислить, что нужно для этого. Не знаю, получилось у него или нет. Мне кажется, присоска нужна для того, чтобы веревка прикрепилась к чему-то вверху в тот момент, когда ее подбрасывают. Но не спрашивайте у меня, как это можно сделать.

– А потом по ней кто-то должен вскарабкаться наверх и исчезнуть? – спросил Хэдли низким голосом.

– Ну, э-э, разве что ребенок. – О’Рурк поспешил отмахнуться от идеи. – Вот что я вам скажу: эта веревка, которую вы тут нашли, не выдержит веса взрослого мужчины. Джентльмены, ради вас я бы ее тут же в окно спустил и опробовал, вот только мне не хочется сломать шею. Кроме того, мое запястье сейчас ни на что не годится.

– Думаю, мы тут нашли достаточно улик и без демонстрации, – сказал Хэдли. – Вы говорите, этот тип сбежал, Сомерс? Удалось ли вам узнать, как он выглядит?

Сомерс кивнул с довольным видом:

– Нам не составит никакого труда его отыскать, сэр. Его зовут Джером Барнаби, имя, скорее всего, ненастоящее. Но у него есть одна заметная особенность – деревянная нога.

Глава четырнадцатая

Путеводные колокола

Тишину в комнате нарушил громкий, сотрясающий воздух хохот доктора Фелла. Доктор не просто смеялся, он заливался. Он присел на красно-желтый диван, который опасно скрипнул и прогнулся под ним, и продолжил сдавленно хихикать, стуча тростью по полу.

– Остались ни с чем! – воскликнул доктор Фелл. – Ни с чем остались, мои дорогие мальчики! Хе-хе-хе! Прощай, призрак! Прощайте, улики! О, я не могу!

– Что вы имеете в виду под «остались ни с чем»? – вопросил Хэдли. – Не вижу ничего смешного в том, что мы нашли, кого привлечь к ответственности. Разве это не убедительные доказательства того, что Барнаби виновен?

– Меня они убедили только в том, что он точно невиновен! – сказал доктор Фелл. Он достал красный платок и промокнул глаза, наконец-то успокоившись. – Когда мы осматривали предыдущую комнату, я начал опасаться, что мы можем найти здесь нечто подобное. Все слишком ладно складывалось. Барнаби – это сфинкс без загадок; преступник, не совершивший ни одного преступления… По крайней мере, преступления такого рода.

– Не потрудитесь ли объяснить?

– Отчего же, потружусь, – ответил доктор благодушно. – Хэдли, оглядитесь и скажите мне, что вам напоминает это место. Вам когда-нибудь встречался вор или любой другой преступник, который, обустраивая свое тайное убежище, создал настолько продуманную романтическую атмосферу? Аккуратно разложил бы отмычки на столе, поставил бы микроскоп, разлил бы загадочные химикаты по пробиркам и так далее? Настоящий вор и в целом любой другой преступник старается, чтобы его логово выглядело добропорядочнее, чем дом церковного старосты. Все это не тянет даже на игру в вора. Однако, если вы хотя бы на секундочку задумаетесь о том, на что это действительно похоже по книгам и фильмам… Я быстро догадался, потому что мне самому очень нравится такая атмосфера, пусть даже и несколько театральная… Тут все выглядит так, будто кто-то разыгрывает из себя сыщика.

Хэдли остановился и задумчиво потер подбородок. Потом огляделся.

– Когда вы были ребенком, – продолжил доктор Фелл, явно наслаждаясь происходящим, – неужели вы не мечтали о том, чтобы в вашем доме обнаружился потайной ход? А потом не притворялись, будто бы какая-то дыра на чердаке и есть этот самый потайной ход? Не ползали по нему со свечой, едва не подпалив весь дом? Неужели вы никогда не играли в Великого Сыщика, фантазируя об убежище в глубине какой-нибудь секретной улицы, где вы могли бы проводить свои смертельно опасные эксперименты, взяв псевдоним? Разве при нас не упоминали, что Барнаби – увлеченный криминолог-любитель? Может быть, он пишет книгу. Как бы то ни было, у него оказалось достаточно времени и денег для того, чтобы искусно воплотить то, о чем мечтают многие подросшие дети. Он создал себе альтер эго. И сделал это втайне, потому что знакомые подняли бы его на смех, если бы об этом узнали. Ищейки Скотленд-Ярда неутомимо шли по следу, чтобы разгадать его тайну, и эта страшная тайна оказалась розыгрышем.

– Но, сэр! – запротестовал Сомерс, чуть не срываясь на визг.

– Подождите пока, – спокойно сказал ему Хэдли, взмахом руки призывая к тишине. Потом суперинтендант снова оглядел комнату со здравой долей сердитого скептицизма. – Признаю, место выглядит не слишком убедительно. Признаю, есть в нем что-то киношное. Но как вы объясните кровь и веревку? Веревка-то принадлежит Флею, помните? И кровь…

Доктор Фелл кивнул:

– Хм, да. Не поймите меня неправильно. Я не берусь утверждать, что эти комнаты не сыграли никакой роли в случившемся. Единственное, о чем я вас прошу: не увлекаться теорией о том, что Барнаби ведет двойную злодейскую жизнь.

– Скоро мы о ней все узнаем, – прорычал Хэдли. – Если этот малый – убийца, мне нет никакого дела, насколько невинно он выдавал себя за взломщика. Сомерс!

– Да, сэр?

– Отправляйтесь в квартиру Джерома Барнаби. Да, я знаю, вы не в курсе, но у него имеется другая квартира. У меня есть адрес… Хм. Площадь Блумсбери, 13А, второй этаж. Запомнили? Потом приведите его сюда. Под любым предлогом, главное, чтобы он сюда пришел. Не задавайте ему никаких вопросов об этом месте. Поняли? И когда спуститесь вниз, поторопите, пожалуйста, хозяйку.

Озадаченный и упавший духом Сомерс поспешил выйти, когда за ним закрылась дверь, Хэдли стал расхаживать по комнате, пиная мебель. О’Рурк, который, сидя, наблюдал за ними обоими, помахал в воздухе трубкой.

– Ну, джентльмены, – сказал он, – скажу я вам, мне нравится наблюдать за ищейками, напавшими на след. Не знаю, кто этот Барнаби, но вы, похоже, уже с ним знакомы. У вас еще есть ко мне вопросы? Я рассказал сержанту, или кто он там, Сомерсу все, что мне известно про Блажного. Но, может, вы еще что-то хотите знать?..

Хэдли сделал глубокий вдох и расправил плечи, мысленно возвращаясь к работе. Потом он порылся в портфеле с бумагами:

– Это ваши показания, не так ли? – Суперинтендант быстро вслух прочитал записи. – Вам есть что добавить к этому? Вы уверены, что Флей сказал, будто бы его брат снял квартиру на этой улице?

– Да, сэр, сказал. Он сказал, что видел, как тот здесь околачивается.

Хэдли резко поднял взгляд:

– Но это не одно и то же, не так ведь? Что именно он сказал?

О’Рурк явно принял его замечание за пустую придирку:

– Да это он сказал сразу после. Вот его слова: «У него там комната; я видел, как он там околачивается». Ну или что-то подобное. Это чистая правда!

– Но не очень точная, не так ли? – нажал Хэдли. – Еще подумайте!

– Мать честная, да думаю я! – обиженно ответил О’Рурк. – Полегче. Кто-то тебе один раз протараторил что-то, а потом тебя просят это пересказать во всех подробностях, а если у тебя не получается вспомнить каждое словечко, то тебе не верят. Извините друзья, точнее не могу.

– Что вам известно о его брате? Вы ведь с ним много общались? Что он вам рассказывал о нем?

– Ничего! Ни словечка! Не хочу, чтобы вы составили превратное мнение. Когда я говорю, что знаю Блажного лучше, чем многие, я имею в виду, что мне хоть что-то о нем известно. О нем вообще никто ничего не знал. Если бы вам довелось пообщаться с ним вживую, вы бы поняли, что это последний человек, который будет изливать душу за стаканчиком или вообще что-либо рассказывать о себе. С тем же успехом можно было бы пригласить Дракулу выпить кружку пива. Подождите, я хочу сказать, что он скорее казался таким, чем был на самом деле. Блажной был хорошим парнем, просто своеобразным.

Хэдли подумал и определился с курсом:

– Как вы уже могли догадаться, самой сложной головоломкой для нас сейчас является невероятность этого происшествия. Полагаю, вы видели, что напечатали в газетах?

– Да. – О’Рурк прищурился. – Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Обе жертвы были убиты при помощи то ли какой-то иллюзии, то ли сценического фокуса. Вы говорите, что видели немало иллюзионистов и фокусников. У вас нет никаких мыслей насчет того, как это могло быть осуществлено?

О’Рурк рассмеялся так, что его затейливые усы приподнялись, обнажив сияющие зубы. Морщинки вокруг глаз стали отчетливее.

– О! Вот это уже другое дело! Совсем другое дело. Послушайте, я скажу вам прямо. Я обратил внимание на то, как вы отреагировали на мое предложение выпрыгнуть из этого окна. И побоялся, что вы начинаете кое-что фантазировать. Понимаете? Про меня, то есть, кое-что думать. – Он усмехнулся. – Забудьте! Подобный фокус мог бы провернуть только исключительный человек, даже если бы у него была эта веревка и он умел ходить по снегу, не оставляя следов. Что касается другой стороны дела… – Нахмурившись, О’Рурк провел по усам кончиком трубки и уставился в противоположный конец комнаты. – Она такова. Я не специалист. Я не очень много знаю о технических тонкостях, а если что-то и знаю, то предпочитаю об этом помалкивать. Считайте, что это… – он махнул рукой, – такой профессиональный этикет, если вы понимаете, о чем я. Кроме того, что касается исчезновений из закрытых ящиков и тому подобного, я уже давно бросил что-либо рассказывать о них.

– Почему?

– Потому, – ответил О’Рурк с ощутимым нажимом, – что слишком много людей чертовски разочаровываются, когда узнают, в чем секрет. Перво-наперво, хитрость до смешного искусна и проста. Настолько проста, что люди не верят – как же они дали так легко себя одурачить. Они говорят: «О, черт возьми! Ни слова больше! Я бы это сразу заметил». Во-вторых, этот фокус можно проделать только с напарником. Любопытствующих этот факт обычно еще больше разочаровывает. Они говорят: «Ах, ну конечно, если тебе кто-то помогает…» – как будто это так уж облегчает задачу.

Он закурил, погружаясь в размышления:

– Люди – странные создания. Они идут на представление, чтобы посмотреть на иллюзию; ты им прямо говоришь – это иллюзия; и деньги они платят за то, чтобы поглядеть на иллюзию. И все равно по какой-то необъяснимой причине потом разочаровываются, потому что им, видите ли, не показали настоящее волшебство. Они слушают объяснение того, как кто-то выбрался из осмотренного ими мешка, и расстраиваются из-за того, что это была уловка. Теперь, когда они знают, как их одурачили, они называют фокус пустышкой. Но, на минуточку, чтобы придумать и осуществить любой из этих простых трюков, нужны мозги. И для того чтобы стать хорошим исчезающим фокусником, человек должен быть хладнокровен, силен, опытен и быстр, как молния. Но люди ведь никогда не задумываются о том, сколько смекалки нужно, чтобы одурачить их прямо перед их носом. Мне кажется, они хотят, чтобы секрет побега заключался в каком-нибудь нечестивом деянии – например, в настоящей магии, в чем-то, на что не способен ни один человек на земле. Ведь ни один человек, который когда-либо жил на этом свете, не способен стать тоненьким, как открытка, и выскользнуть в трещину. Не было еще такого, чтобы человек выбрался наружу через замочную скважину или прошел сквозь деревянную поверхность. Хотите, теперь я вам приведу конкретный пример?

– Продолжайте, – сказал Хэдли, смотря на него с любопытством.

– Хорошо. Давайте сначала рассмотрим трюк второго сорта! Вот, допустим, фокус с завязанным и запечатанным мешком. Один из способов его осуществить такой. – О’Рурк явно получал удовольствие от своего рассказа. – На сцену выходит фокусник, если хотите, сразу в толпу людей, у него в руках легкий мешок из черного муслина или сатина. Мешок достаточно большой, чтобы он мог встать в нем в полный рост. Фокусник встает в этот мешок. Ассистент поднимает мешок наверх и крепко завязывает горловину длинным платком примерно в пятнадцати сантиметрах от края. Потом зрители, если захотят, могут добавить своих завязок, даже скрепить все узлы, залив их воском – и чем угодно еще. Хоп! Фокусник в мешке исчезает за ширмой. Тридцать секунд спустя он выходит наружу с этим мешком в руках, причем все завязки, узлы и печати на горловине целы. Хей-хоп!

О’Рурк ухмыльнулся, в который раз накрутил ус на палец и откинулся на спинку дивана.

– А теперь, джентльмены, момент, после которого вы должны будете обрушиться на меня с критикой. Мешок на самом деле не один – их два, совершенно одинаковых. Второй аккуратно сложен и спрятан под жилетом фокусника. Когда ассистент поднимает мешок, фокусник начинает двигаться и дергаться, это делается для того, чтобы незаметно достать второй мешок. Горловина второго мешка поднимается над горловиной первого примерно сантиметров на пятнадцать. Черное на черном – вторая горловина выглядит как горловина внешнего мешка. Ассистент именно вторую горловину и завязывает, чуть-чуть прихватив первую, чтобы не было заметно. Хоп! Теперь время для узлов и печатей. Когда фокусник оказывается за ширмой, ему только и остается, что вытащить горловину первого мешка из-под завязок второго, выбраться наружу, убрать этот мешок под жилет, перекинуть завязанный мешок через руку и выйти к публике. Теперь вам понятно? Видите? Трюк легок и прост, а люди все равно ломают головы, пытаясь догадаться, как его можно осуществить. Когда им рассказываешь, они разочарованно вздыхают: «Ах, так ему помог ассистент…»

Хэдли слушал с интересом, несмотря на свой профессиональный скептицизм, тогда как доктор Фелл внимал каждому слову с восхищением ребенка.

– Да, я знаю, – сказал суперинтендант, словно с кем-то вел спор. – Однако у того человека, которого мы разыскиваем, не могло быть сообщника! Кроме того, это не трюк с исчезновением…

– Хорошо, – произнес О’Рурк, сдвинув шляпу набок. – Я приведу вам пример умопомрачительного трюка с исчезновением. Не забывайте, что эта иллюзия предназначена для сцены. Все очень замысловато. Однако при желании можно попробовать провернуть такое и в уличном театре – без люков, без канатов и любого другого реквизита. Просто на клочке земли. Итак. К публике на прекрасной белой лошади выезжает иллюзионист в прекрасной синей форме. Выходит его команда помощников, все в белых костюмах – с цирковой экспрессивностью. Они сразу же формируют круг, потом два помощника расправляют огромный веер, который на секунду скрывает всадника. Потом веер бросают зрителям, чтобы те убедились, что он самый обыкновенный. А человек на лошади уже исчез. Исчез прямо посреди площадки в десять акров. Хей-хоп!

– И как он в этом случае выбрался? – поинтересовался доктор Фелл.

– Очень просто! Всадник так и остался на площадке, просто вы его не видите. А не видите вы его потому, что синяя форма была бумажной и надетой на белую. Он спрыгнул с лошади и присоединился к команде помощников в белом. Суть в том, что в самом начале никто не потрудился посчитать, сколько всего вышло помощников, и когда они расходятся, никто уже не обращает внимания. На этом и строится большинство трюков. Вы либо смотрите на что-то и не видите, либо вы готовы поклясться, что увидели нечто, чего на самом деле нет. Алле-гоп! Бом! Вот вам и лучшее шоу на свете!

В цветастой, заставленной мебелью комнате воцарилась тишина. Только окна слегка дребезжали от ветра на улице. Откуда-то издалека доносился звон церковных колоколов, недолго посигналил автомобиль. Хэдли потряс своей записной книжкой.

– Мы начинаем сбиваться с курса, – сказал он. – Я не спорю, эти трюки досконально продуманы, но какое отношение они имеют к нашей проблеме?

– Никакого, – признал О’Рурк, скорчившись в беззвучном смехе. – Я вам об этом рассказываю, потому что вы меня спросили. Ну и чтобы показать вам, с чем вы имеете дело. Говорю начистоту, сэр: не хочу портить вам настроение, но если вы столкнулись с действительно смекалистым иллюзионистом, то ваши шансы его поймать примерно такие же, как поиграть в аду в снежки. Не выйдет. – Он щелкнул пальцами. – Они таким трюкам обучены. Это их хлеб. И нет такой тюрьмы, которая могла бы их удержать.

Хэдли сжал зубы:

– Это мы еще посмотрим. Меня беспокоит вопрос, причем уже давно, почему Флей отправил на убийство брата? Флей – иллюзионист. Ему и карты в руки. Но он не стал марать рук. Неужели его брат занимается тем же самым?

– Не знаю. Что-то я не припомню его фамилии на афишах… Но…

Доктор Фелл перебил его. С громким хрипом вдохнув воздух, он с усилием поднялся с дивана и произнес довольно резко:

– Приготовьтесь к боевым действиям, Хэдли. Через две минуты к нам нагрянут гости. Сами посмотрите, только из окна не высовывайтесь.

Доктор Фелл показал направление кончиком трости. Внизу, где переулок змеился между глухими окнами домов, шли два человека, прижимавшиеся друг к другу плечами, чтобы защититься от ветра. Они шли с Гилфорд-стрит и, к счастью, смотрели себе под ноги. Рэмпол сразу узнал девушку – это была Розетта Гримо. Рядом с ней шагал высокий мужчина, чье плечо постоянно поднималось и опускалось, словно он опирался на трость. Нога этого мужчины была криво изогнута, а правый башмак выглядел чрезмерно большим.

– Выключите свет в других комнатах, – быстро сказал Хэдли. Потом повернулся к О’Рурку. – Прошу вас о большом одолжении. Спуститесь вниз как можно быстрее и не дайте хозяйке сюда подняться, задерживайте ее там до тех пор, пока я не подам сигнал. И захлопните за собой дверь!

Он вышел в узкий коридор и принялся выключать свет. Доктор Фелл казался несколько взвинченным.

– Слушайте, вы же не собираетесь здесь прятаться и подслушивать всякие страшные тайны? – спросил он. – У меня, как бы выразился Миллс, неподходящее анатомическое строение для таких фокусов. Кроме того, они нас сразу вычислят. Вся квартира пропахла паршивым табаком О’Рурка.

Хэдли бормотал себе под нос ругательства. Он задвинул шторы так, чтобы в комнату попадала полоска света шириной лишь с карандаш.

– Не могу удержаться. Мы должны хотя бы попробовать. Будем сидеть здесь очень тихо. Если у них в головах постоянно крутится какая-нибудь навязчивая мысль, они могут сболтнуть что-нибудь прямо с порога, как только закроют дверь. Люди часто так делают. Кстати, что вы думаете об О’Рурке?

– Я думаю, – заговорил Фелл с энтузиазмом, – что О’Рурк – самый вдохновляющий свидетель из всех, с которыми нам довелось пообщаться во время этого кошмарного дела, он нам столько всего потрясающего рассказал. Он спас мое интеллектуальное самоуважение. Я бы даже сказал, что он просветил меня не меньше, чем церковные колокола.

Хэдли, который подглядывал на улицу через щель между шторами, повернул к нему голову. Полоска света выхватила из темноты его озадаченное лицо.

– Церковные колокола? Какие еще церковные колокола?

– Любые церковные колокола, – сказал доктор Фелл голосом человека, который только что увидел луч солнца во мраке. – Мысль об этих колоколах, скажу я вам, наполнила мою слепую языческую душу светом и умиротворением. Возможно, она даже спасет меня от совершения ужасной ошибки… Да, я в своем уме. – Наконечник трости ударил по полу, голос стал напряженным. – Просветление, Хэдли! Наконец-то хоть какой-то лучик света, славное послание с колокольни!

– Вы уверены, что разглядели что-то важное со своей колокольни? Тогда, ради всего святого, перестаньте напускать туман и объяснитесь! Полагаю, церковные колокола каким-то образом намекнули вам на то, как сработал трюк с исчезновением?

– Нет, – ответил доктор Фелл. – К сожалению, нет. Они только подсказали мне имя убийцы.

Доктор Фелл говорил глухим недоверчивым голосом, словно не верил сам себе. В комнате воцарилась осязаемая тишина, тяжесть которой ощущалась буквально физически, словно рвущийся наружу выдох. Внизу хлопнула задняя дверь. В тишине дома слабо, но отчетливо слышались шаги по лестнице. Звук одних шагов был звонким, легким и нетерпеливым, другие звучали тяжело, так, словно человек подволакивал ногу; кто-то ударял по перилам тростью. Шум становился громче, но голосов слышно не было. Заскрежетал ключ во входной двери, она открылась и снова закрылась со щелчком. Раздался еще один щелчок – в коридоре зажегся свет. Потом вошедшие, судя по всему, обменялись взглядами, громко вздохнули, словно они на все это время задержали дыхание.

– Так, значит, ты потеряла ключ, который я тебе дал, – заговорил тихий и хриплый голос мужчины. В нем слышались и насмешка, и нажим. – Хочешь сказать, вчера вечером ты сюда не приходила?

– Ни прошлым вечером, – ответил ровный голос Розетты Гримо, еле сдерживавшей гнев, – ни каким бы то ни было другим я здесь не появлялась. – Она рассмеялась. – Я вовсе и не собиралась сюда приходить. Ты меня немного напугал. Ну и что с того? Вот я здесь, и твой укромный уголок меня не сильно впечатляет. Ты приятно вчера провел время в ожидании меня?

Судя по звуку, она сделала шаг вперед, но ее остановили. Мужчина возвысил голос.

– Так, ты, маленькая чертовка, – произнес он, сдерживая ярость, – я сейчас расскажу кое-что для блага твоей души. Меня здесь вчера не было. И я не собирался приходить. Если ты думаешь, что тебе достаточно щелкнуть хлыстиком, чтобы люди начинали прыгать ради тебя через кольца… Что ж, можешь сама через них попрыгать. А меня здесь не было.

– Ты лжешь, Джером, – спокойно ответила Розетта.

– Да что ты? И почему?

В проеме приоткрытой двери возникли две фигуры. Хэдли потянулся вперед и с громким шелестом распахнул шторы.

– Мы бы тоже хотели узнать ответ на этот вопрос, мистер Барнаби, – сказал он.

Неожиданный поток дневного света застал пару врасплох; они растерялись настолько, что их лица ненадолго застыли, словно они попали в объектив фотокамеры. Розетта Гримо вскрикнула, поднимая руки так, будто пыталась защититься; однако они успели заметить, что ее взгляд был полон горечи, настороженности и опасного торжества. Джером Барнаби стоял неподвижно, только грудь поднималась и опускалась. Фигура, высвеченная бледным электрическим светом со спины, черная шляпа со старомодными широкими полями – он напоминал силуэт с рекламы портвейна «Sandman». Однако, в отличие от человека с этикетки, он был не просто силуэтом. У него было мужественное хмурое лицо, которое в других обстоятельствах могло быть грубовато-добродушным и приветливым; выступающая нижняя челюсть и глаза, будто потерявшие цвет от злости. Сняв шляпу, он бросил ее на диван с таким лихим видом, что Рэмполу этот жест показался несколько театральным. Его кудрявые каштановые волосы с проблесками седины на висках встали дыбом, словно высвобожденные пружины.

– Ну? – произнес он, слегка блефуя, и сделал нетвердый шаг вперед своей деревянной ногой. – Это ограбление – или?.. Трое на одного, как я погляжу. У меня трость с кинжалом, если что…

– Он не понадобится, Джером, – сказала девушка. – Это полиция.

Барнаби замер. И потер рот своей большой рукой. Он, видимо, занервничал, хотя и продолжил вести себя со все той же ироничной шутливостью.

– О! Полиция, говоришь? Я почтен. Взломали дверь и вошли, как я вижу.

– Вы квартиросъемщик, а не владелец дома, – сказал Хэдли со встречной любезностью. – В случае подозрительного поведения… Не знаю, насколько оно подозрительное, мистер Барнаби, но, думаю, ваших друзей позабавила бы эта восточная обстановка. Как вы считаете?

Улыбка и тон суперинтенданта ударили прямо по больному. Лицо Барнаби потемнело.

– Черт бы вас побрал! – ответил он, приподнимая трость. – Что вам здесь нужно?

– Для начала, пока не забыли, как насчет того, о чем вы говорили на пороге…

– Подслушали, а?

– Да. И очень жаль, – невозмутимо продолжил Хэдли, – что мы не смогли подслушать больше. Мисс Гримо сказала, что вы прошлой ночью были в квартире. Это так?

– Нет, не был.

– Не были, значит… А вы что скажете, мисс Гримо?

На ее щеки вернулся яркий румянец: она злилась и всеми силами пыталась сохранить невозмутимую улыбку. Она говорила, словно немного запыхавшись, ее миндалевидные карие глаза смотрели неподвижно-напряженным взглядом человека, который твердо намерен никому не показывать своих эмоций. Она пальцами сжимала перчатки, и в ее порывистом дыхании чувствовалось больше страха, чем гнева.

– Раз уж вы все равно подслушали, отрицать бесполезно, не так ли? – ответила Розетта, выдержав паузу, во время которой она переводила взгляд с одного мужчины на другого. – Не знаю, почему вас это так интересует. Это не может быть связано со смертью моего отца. Без всяких сомнений. Кем бы ни был Джером, – она обнажила зубы в неуверенной улыбке, – он точно не убийца. Но раз вас это по какой-то причине интересует, я готова вытрясти все белье из корзины. Чувствую, какая-то версия все равно потом дойдет до ушей Бойда. Поэтому лучше ей быть правдивой… Начну с того, что скажу – да, вчера вечером Джером был в квартире.

– Откуда вам это известно, мисс Гримо? Вы здесь были?

– Нет, но в половине одиннадцатого я видела, что здесь горит свет.

Глава пятнадцатая

Свет в окне

Барнаби, продолжая потирать подбородок, посмотрел на нее пустым, ничего не понимающим взглядом. Рэмпол был готов поклясться, что малый совершенно искренне удивился, причем настолько удивился, что даже не до конца понял ее слова и теперь смотрел на нее так, будто увидел впервые. Потом он заговорил тихим вразумляющим тоном, контрастировавшим с его недавней манерой.

– Розетта, теперь тебе стоит быть осторожнее, – заметил он. – Ты уверена, что знаешь, о чем говоришь?

– Да, вполне.

Хэдли поспешил вмешаться:

– В половине одиннадцатого? Откуда вы знаете, что здесь горел свет, если вы в это время были с нами у себя дома?

– Нет же, вспомните, в это время я была не дома, а в лечебнице. В палате вместе с доктором и моим умирающим отцом. Не знаю, известно ли вам это, но задний фасад лечебницы выходит прямо на заднюю стену этого дома. Я выглянула в окно и заметила, что в этой комнате горел свет – и, кажется, еще в ванной, хотя насчет последнего я не уверена…

– Как вы так точно называете комнаты, если раньше здесь никогда не были? – строго спросил Хэдли.

– Я с большим вниманием изучала местную обстановку с тех пор, как мы сюда вошли, – ответила она с безмятежной флегматичной улыбкой, которая напомнила Рэмполу Миллса. – Прошлой ночью я понятия не имела, что это за комнаты; я только знала, что он снимает здесь квартиру и примерное расположение ее окон. Шторы были не до конца задернуты, поэтому я заметила, что здесь горит свет.

Барнаби все еще смотрел на нее с мрачным любопытством:

– Секундочку, мистер… инспектор… Мм! – Он потер плечо. – Ты уверена, что не ошиблась с окнами, Розетта?

– Вполне, мой дорогой. Этот дом находится по левую сторону в самом конце переулка, и твоя квартира на последнем этаже.

– И ты утверждаешь, что видела меня?

– Нет, я сказала, что видела свет в окнах. Но, кроме тебя и меня, об этой квартире никто не знает. Потом, ты пригласил меня сюда, а я сказала, что приду…

– Боже! – воскликнул Барнаби. – Интересно, как далеко ты готова зайти.

Он похромал вперед, опуская кончик рта каждый раз, когда ему приходилось опираться на трость, и тяжело опустился на стул, откуда продолжил наблюдать за Розеттой. Торчащие во все стороны волосы придавали ему странный настороженный вид.

– Пожалуйста, продолжай. Я весь внимание. Да. Мне очень любопытно, как далеко у тебя хватит дерзости зайти.

– Ах, интересно тебе? – бесстрастно спросила Розетта. Она развернулась, но ее решимость дала трещину, потому что невозмутимое лицо очень быстро стало несчастным, словно она в любую минуту могла заплакать. – Хотелось бы мне лучше знать саму себя! Хотелось бы мне знать больше о тебе!.. Я сказала, что мы должны определиться с отношениями, – обратилась Розетта к Хэдли, – однако сейчас я совсем не знаю, нужны ли мне какие-либо отношения с ним. Если бы только я могла понять, он правда сочувствует, он правда просто старый добрый… старый до…

– Только не говори «друг семьи», – не выдержал Барнаби. – Ради всего святого, не называй меня «другом семьи». Мне и самому бы хотелось с тобой определиться. Хотелось бы понять, ты говоришь правду или ты маленькая (прошу простить меня за неджентльменское поведение) хитрая лиса.

Розетта уверенно продолжила свою тираду:

– …или он на самом деле эдакий вежливый шантажист, которому нужны вовсе не деньги! – Она снова взбеленилась. – Лиса? Да. Можешь сразу сучкой назвать. Признаю за собой. Я вела себя и так и эдак. Зачем? Да затем, что ты все вокруг отравил своими постоянными намеками… А я даже не уверена, были это намеки или просто мое разыгравшееся воображение… Хотелось бы мне знать, ты вел себя как честный шантажист или не очень!..

Хэдли вмешался:

– Намеки на что?

– О, если вам так нужно знать – на прошлую жизнь моего отца. – Розетта сцепила руки перед собой. – В том числе на мое происхождение и на то, не стоит ли назвать меня еще каким ласковым словечком вдобавок к «сучке». Но это не важно. Меня это ни капли не волнует. Меня больше беспокоит вся эта ужасная история, которая может быть связана с моим отцом… Я не знаю! Может, это были даже не намеки. Однако в моей голове почему-то поселилась мысль, будто старик Дрэйман – шантажист… Прошлым вечером Джером попросил меня прийти сюда. Зачем, зачем, зачем? Я подумала: «Наверное, это потому, что Бойд всегда приходит ко мне по субботам. Джером выбрал этот вечер специально, чтобы пощекотать свое самолюбие». Однако я не хотела верить – и не хочу – в то, что Джером сам решил заделаться шантажистом. Пожалуйста, поймите меня! Мне он правда нравится, ничего не могу с собой поделать, из-за чего ситуация становится еще хуже…

– Давайте сразу и проясним все тогда, – прояснил Хэдли. – Вы на что-то «намекали», мистер Барнаби?

Наступила продолжительная тишина, Барнаби сидел и разглядывал свои руки. Голова его была опущена, он дышал медленно и тяжело, словно человек, который в смятении чувств пытался решить, как ему быть, – Хэдли пришел к выводу, что торопить его не стоит. Наконец Барнаби поднял голову.

– Я никогда не задумывался… – начал он. – Намекал ли я на что-то? Да. Если быть до конца честным, то полагаю, что намекал. Но вовсе не специально. Клянусь, моей целью никогда не было… – Он уставился на Розетту. – Иногда мысль, которая постоянно крутится в голове, сама вылетает. Может, тебе просто кажется, что ты задаешь невинный вопрос, а на самом деле… – Он выдохнул с отчаянным видом и пожал плечами. – Для меня это была просто интересная игра на дедукцию. Мне и в голову не приходило, что я вмешиваюсь не в свои дела. Клянусь, я даже не думал, что кто-то на меня обращает внимание, не то что берет мои слова близко к сердцу. Розетта, если это единственная причина, по которой ты заинтересовалась мною, – испугалась меня, полагая, что я тебя шантажирую, – тогда прошу прощения, я понял свою ошибку. Хотя насколько я ее понял? – Барнаби снова уставился на свои руки, сжал их и разжал, потом медленно обвел взглядом комнату. – Взгляните на это место, джентльмены. Обратите особое внимание на гостиную – сходите туда. И тогда вы получите ответ. Великий Сыщик. Или бедный замечтавшийся осел с больной ногой.

Хэдли секунду помедлил.

– И удалось ли Великому Сыщику что-то разузнать о прошлом Гримо?

– Нет. Неужели вы думаете, что если бы я узнал, то захотел бы вам рассказать?

– Посмотрим. Может, нам еще удастся вас убедить. Знаете ли вы, что в ванной, в которой вчера, по словам мисс Гримо, горел свет, остались следы крови? Знаете ли вы, что вчера в районе половины одиннадцатого прямо под вашими окнами был убит Пьер Флей?

Розетта Гримо вскрикнула. Барнаби резко поднял голову:

– Флея уби… Следы крови? Нет! Где? Боже, что вы имеете в виду?

– Флей снимал комнату на этой улице. Мы думаем, что он шел сюда, когда его убили. Как бы то ни было, в него выстрелил тот же человек, который убил доктора Гримо. Можете ли вы подтвердить свою личность? Например, можете ли вы доказать, что вы не приходитесь братом доктору Гримо и Флею?

Барнаби уставился на Хэдли. Потом с трудом, слегка покачиваясь, встал на ноги.

– Боже правый, да вы с ума сошли? – спросил он тихо. – «Брат»! Теперь я понимаю… Нет, я не его брат. Неужели вы думаете, что, если бы я был его братом, я бы увлекся… – Он осекся, взглянул на Розетту, и на его лице выразилось смятение. – Разумеется, я могу это доказать. У меня где-то должно лежать свидетельство о рождении. Я… я могу назвать имена людей, которые знали меня всю жизнь. «Брат»!

Хэдли потянулся к дивану и поднял моток веревки:

– Что насчет этой веревки? Она тоже является частью вашей игры в Великого Сыщика?

– Вот эта штука? Нет. Что это? Я первый раз ее вижу. «Брат»!

Рэмпол посмотрел на Розетту Гримо. Она плакала – руки безвольно повисли вдоль тела, лицо было бесстрастным, но в глазах блестели слезы.

– Можете ли вы доказать, – продолжил Хэдли, – что вы не были в этой квартире прошлым вечером?

Барнаби сделал глубокий вдох. Его мрачное лицо посветлело от облегчения.

– Да, к счастью, могу. Прошлым вечером я был в моем клубе примерно с восьми вечера, может, даже немного пораньше, и ушел оттуда уже в двенадцатом часу. Это могут подтвердить десятки людей. Если нужно конкретнее, можете спросить трех человек, с которыми я играл в покер все это время. Вы требуете алиби? Прекрасно! У меня железное алиби, железнее не бывает. Меня здесь не было. Следов крови я здесь тоже не оставлял, где бы вы их тут, черт возьми, ни нашли. Я не убивал ни Флея, ни Гримо, ни кого бы то ни было еще. – Его массивная челюсть выступила вперед. – Что вы скажете на это?

Не успел Барнаби договорить, как инспектор резко повернулся к Розетте, – его волновало уже другое.

– Вы все еще настаиваете на том, что видели здесь свет в половине одиннадцатого?

– Да!.. Но, Джером… Я совсем не хотела!..

– Когда мои люди прибыли сюда утром, электрический счетчик был отключен и свет не работал. Вы продолжаете настаивать?

– Я… Да, я по-прежнему в этом уверена! Но я хотела сказать, что…

– Предположим, мистер Барнаби говорит правду. Вы утверждаете, что он вас пригласил сюда. Насколько правдоподобно то, что он пригласил вас, хотя сам собирался провести вечер в клубе?

Барнаби наклонился вперед и положил ладонь на руку Хэдли:

– Полегче! Давайте начистоту, инспектор. Именно так я и сделал. Да, это был свинский поступок, но я его совершил. Послушайте, неужели мне придется это объяснять?

– Так-так! – раздался тихий бурчащий голос доктора Фелла. Он достал платок и громко высморкался, чтобы привлечь внимание. Потом посмотрел на них с обеспокоенным выражением лица, постоянно моргая. – Хэдли, мы уже порядком запутались. Позвольте мне немного прояснить ситуацию. Выражаясь словами мистера Барнаби, он сделал это, чтобы заставить мисс Гримо «прыгнуть сквозь кольцо». Вот! Прошу простить мою прямоту, мэм, но, раз уж эта конкретная пантера и не собиралась прыгать, ничего дурного тут нет, правда же? Что касается вашего замечания про отключенный свет. На самом деле все не так зловеще. Тут электрический счетчик работает за шиллинги. Кто-то сюда пришел. Потом оставил свет включенным – возможно, на всю ночь. Ну и счетчик намотал приличное количество электроэнергии, а потом свет отключился. Сомерс прибыл сюда первым, поэтому мы не знаем, в каком положении здесь были выключатели. Проклятие, Хэдли! У нас полно доказательств, что прошлой ночью здесь кто-то был. Вопрос только – кто? – Он посмотрел на остальных. – Хм. Вы двое утверждаете, что никто больше не знал об этом месте. Предположим, ваша история в точности соответствует действительности, мистер Барнаби, – а нужно быть полным болваном, чтобы начать врать о чем-то, что столь же легко проверить, как эту историю. Значит, кроме вас двоих, кто-то все-таки должен был знать.

– Я точно никому не говорил, – повторил Барнаби, потирая подбородок. – Разве что кто-то увидел, как я хожу сюда… Или разве что…

– Иными словами, или разве что я кому-то об этом проболталась? – Розетта снова вспыхнула. Ее острые зубки прикусили нижнюю губу. – Но я никому не говорила. Даже не знаю почему… – она в своем гневе была искренне удивлена этим фактом, – но я и вправду никому и словечком не обмолвилась!

– Однако у вас есть ключ от этой квартиры? – спросил доктор Фелл.

– У меня был ключ, но я его потеряла.

– Когда?

– Ах! Да откуда же мне знать. Я не обратила внимания. – Розетта сложила руки на груди и стала ходить по комнате, покачивая головой. – Я хранила его у себя в сумочке и только этим утром, когда собиралась пойти сюда, обнаружила, что его нет. Но вот что мне нужно понять… – Она остановилась и повернулась к Барнаби. – Я не знаю, ты мне нравишься или я тебя ненавижу. Если вся твоя нежность ко мне объяснялась только этим расследованием, если больше за этим ничего не стояло и твои ухаживания ничего не значат, скажи мне об этом немедленно! Что тебе известно о моем отце? Давай расскажи! Мы в обществе полицейских, а они потом все равно все разузнают. Только не притворяйся! Ненавижу, когда ты притворяешься. Расскажи мне. Что за братья?

– Вам дали хороший совет, мистер Барнаби, – сказал Хэдли. – Вы написали картину, которая как раз идет следующим пунктом в нашем допросе. Что вам известно о докторе Гримо?

Барнаби прислонился к подоконнику, поза его была несколько развязной, хотя он этого и не сознавал. Он пожал плечами, в его бледно-серых глазах загорелся сардонический огонек.

– Розетта, если бы я только знал, если бы я только догадывался, что мои детективные усилия можно принять за… Хорошо! Я расскажу вам в нескольких слова все то, что я рассказал бы тебе давным-давно, если бы знал, что это тебя так беспокоит. Твой отец однажды отбывал заключение в тюрьме рядом с соляными шахтами в Венгрии, а потом сбежал оттуда. Ничего ужасного, не так ли?

– В тюрьме! За что?

– За попытку устроить революцию. Так мне, по крайней мере, сказали. Я же считаю, что за кражу. Видишь, я полностью откровенен.

Хэдли быстро вмешался:

– Кто вам это рассказал? Дрэйман?

– Ага, значит, Дрэйман все-таки в курсе? – Барнаби напрягся и сузил глаза. – Да, я так и думал, что он должен знать. Да! Это еще один факт, который я пытался выяснить, и, похоже, напрашивается вывод, что… Кстати говоря, а вам что об этом известно?

Он помедлил, а потом выпалил:

– Послушайте, я вовсе не собирался лезть не в свое дело. Мне придется все объяснить, чтобы доказать это. Гримо никак не мог оставить меня в покое. Вы заговорили о картине. Картина была скорее следствием, чем причиной. Идея ее написать пришла мне случайно, и Гримо мне до последнего не верил. А виновата во всем та проклятая лекция с волшебным фонарем.

– Какая лекция?

– С волшебным фонарем. Около полутора лет назад я случайно попал на нее, когда пытался укрыться от дождя. Она проходила в одном церковном зале где-то на севере Лондона. – Барнаби повертел прижатыми друг к другу большими пальцами. Впервые на его лице появилось выражение безыскусной честности. – Хотелось бы мне поведать эту историю с налетом романтики, но вам нужна правда. Лектор рассказывал о Венгрии – картинки, которые он проецировал с помощью волшебного фонаря, помогали ему создать мистическую атмосферу и поразить прихожан. И как же эта лекция захватила мое воображение! – Его глаза просияли. – Я увидел там один слайд – картинку, похожую на ту, что я потом написал. Сама она из себя мало что представляла, но вот история, которая ее сопровождала, – рассказ о трех одиноких могилах в гиблом месте – подала мне пугающую идею. Дело в том, что лектор предположил, будто это могилы вампиров. Я пришел домой и принялся за работу в порыве вдохновения. Сколько бы я потом честно не говорил всем, что это фантазия и в том месте я никогда не бывал, мне почему-то никто не верил. Когда ее увидел Гримо…

– Мистер Петтис нам рассказал, что Гримо при виде полотна оторопел, – бесстрастно произнес Хэдли. – Или будто вы так сказали.

– Оторопел? Еще как! Он вжал голову в плечи и стоял молча, как мумия, уставившись на нее. Я подумал, что он так отдает дань моей работе. А потом я – святая простота, – Барнаби ухмыльнулся и посмотрел на них искоса, – возьми да и скажи: «Земля на одной из могил трескается, видите? Он пытается выбраться». Все мои мысли тогда были о вампирах, разумеется. Однако он этого не знал. На секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня с мастихином…

Барнаби рассказал незатейливую историю. По его словам, Гримо устроил ему целый допрос насчет картины, и не раз. Он допрашивал, наблюдал, снова допрашивал – и делал это так часто, что тут даже человек, не обладающий таким живым воображением, заподозрил бы неладное. Находиться под постоянным давлением было непросто, и Барнаби занялся расследованием ради обыкновенной самозащиты. Зацепками для него послужили несколько рукописных комментариев в книгах Гримо, герб над камином и случайно оброненные слова. (Упоминая последние, Барнаби посмотрел на Розетту с мрачной улыбкой.) За три месяца до убийства Гримо прижал его к стенке, заставил поклясться, что тот сохранит секрет, и рассказал ему всю правду. Под «правдой» имелась в виду та самая история, которую Дрэйман поведал Хэдли и доктору Феллу прошлой ночью: про чуму, про двух погибших братьев и побег.

Во время всего рассказа Розетта смотрела в окно с полубезумным отсутствующим лицом, но под конец на нем выразилось облегчение и на глазах выступили слезы.

– И это все? – воскликнула она, тяжело дыша. – Вот и вся история? И я из-за этого беспокоилась все это время?

– Да, моя дорогая, – ответил Барнаби и сложил руки на груди. – Я же сказал, что ничего особенно ужасного здесь нет. Я просто не хотел рассказывать это полиции. Теперь же, раз ты настояла…

– Осторожнее, Хэдли, – шепотом предостерег доктор Фелл, хлопнув суперинтенданта по руке. Потом он прочистил горло и заговорил громче. – Хм! Да. У нас тоже есть свои основания верить этой истории, мисс Гримо.

Хэдли решил зайти с другой стороны:

– Допустим, все вами сказанное – правда, мистер Барнаби. Вы же были в таверне «Уорвик», когда Флей появился впервые?

– Да.

– Зная всю эту историю, неужели вы не связали его появление с событиями прошлого? Особенно когда он упомянул три гроба?

Барнаби помедлил, потом махнул рукой:

– Честно говоря, связал. В ту ночь, в среду, я проводил Гримо до дома. По пути я молчал, все ждал, пока он сам мне что-нибудь скажет. Мы сели у камина в его кабинете, он выпил очень много виски, что с ним случалось редко. Я заметил, что он чересчур пристально смотрит в огонь…

– Кстати говоря, где он хранил свои личные бумаги? – ввернул доктор Фелл с такой непосредственностью, что Рэмпол вздрогнул. – Вы, случайно, не знаете?

Барнаби бросил на него быстрый взгляд.

– Об этом лучше спросить Миллса, – ответил он настороженно (как будто хотел напустить тумана). – Возможно, у него был сейф. Насколько мне известно, он хранил бумаги в запирающемся ящике своего огромного стола.

– Продолжайте.

– Мы долгое время сидели и молчали. Между нами возникло то самое напряжение, когда собеседники хотят поднять определенную тему и гадают, думает ли другой о том же. Наконец я отважился и спросил: «Кто это был?» Он издал один из своих типичных странных звуков, похожих на рычание собаки, собирающейся залаять, и повернулся в кресле. Потом наконец сказал: «Я не знаю. Прошло столько времени. Может, это был доктор. Он был похож на доктора».

– Доктор? В смысле, тот самый тюремный врач, который официально признал его больным чумой? – уточнил Хэдли.

Розетту Гримо пробила дрожь, она неожиданно присела, спрятав лицо в ладонях. Барнаби замялся:

– Да. Послушайте, вы уверены, что мне стоит продолжать?.. Хорошо-хорошо. «Решил меня шантажировать», – сказал он. Видели этих тучных оперных певцов, исполняющих Мефистофеля в «Фаусте»? Вот он выглядел точно так же, когда повернулся ко мне: обе руки на подлокотниках, локти приподняты, как будто он собирается встать. На лице красные отблески пламени, подстриженная бородка, вскинутые брови – ну точь-в-точь. Я спросил у него: «Но на что он способен?» – пытаясь вывести его на откровенный разговор. Я подумал, что на самом деле он был замешан в чем-то более серьезном, нежели политическое преступление, иначе неприятные отголоски не преследовали бы его так долго. Гримо ответил: «О, ничего он не сделает. У него никогда духу не хватало. Ничегошеньки не сделает».

А теперь… – Барнаби обвел взглядом всех присутствующих. – Раз уж вы попросили рассказать вам все, слушайте. Я не возражаю. Об этом уже и так все знают. Дальше Гримо сказал с его типичной прямотой: «Вы хотите жениться на Розетте, не так ли?» Я признался, что да. На что он ответил: «Очень хорошо. Значит, так и будет» – и начал кивать, барабаня по подлокотнику. Я рассмеялся и сказал… Намекнул, что у Розетты другие предпочтения. На что он ответил: «А! Тот молодчик! Я с этим разберусь».

Розетта смотрела на него твердым, сверкающим и совершенно нечитаемым взглядом из-под полузакрытых век. И заговорила странным тоном, оттенок которого было трудно понять:

– Так, значит, ты обо всем уже похлопотал?

– Боже всемогущий, только не выходи из себя! Ты же знаешь, что это не так. Меня спросили, что произошло в тот вечер, я рассказываю. Его последними словами была просьба молчать обо всем, что бы с ним ни случилось.

– Чего ты не сделал…

– Следуя твоим прямым указаниям. – Барнаби повернулся к остальным. – Ну что же, джентльмены, это все, что я могу вам сообщить. Когда он примчался ко мне в пятницу утром за картиной, я был сильно озадачен. Но меня попросили не вмешиваться, и я не стал.

Хэдли, который все это время делал записи в своем блокноте, продолжил молча писать, пока не дошел до конца страницы. Потом он посмотрел на Розетту – она снова сидела на диване, подложив подушку под локоть. Под шубкой она носила темное платье, однако голова ее была, как обычно, не покрыта. Тяжелые светлые волосы и квадратная форма лица как будто сочетались с красно-желтой кричащей расцветкой дивана. Розетта повернула дрожащую руку ладонью вверх и сказала:

– Я знаю. Вы хотите меня спросить, что я обо всем этом думаю. О моем отце и всем прочем. – Она уставилась в потолок. – Я не знаю. У меня как гора с плеч упала. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – я даже боюсь, что тут кто-то недоговаривает. И зачем было это от меня скрывать? Я бы только восхитилась таким поступком старика! Это ужасно и отвратительно, и я рада, что в нем было столько дьявольского. Разумеется, если в прошлом он был вором, – она улыбнулась, смакуя мысль, – трудно винить его в том, что он хотел замолчать эту историю, не так ли?

– Я совсем не это собирался спросить, – ответил Хэдли, которого явно потрясла подобная широта взглядов. – Меня на самом деле интересует, почему вы неожиданно решили прийти сюда сегодня утром, если до этого всегда отказывались?

– Чтобы выяснить отношения, конечно же. И мне… мне хотелось выпить. Понимаете, когда все вокруг становится настолько неприятным… Это пальто, все в крови, которое мы нашли в шкафу…

Увидев, как изменились лица окружающих, она вздрогнула и замолчала.

– Что вы нашли, еще раз? – спросил Хэдли, нарушив тяжелую тишину.

– Пальто, внутри запачканное кровью, – у него вся изнанка спереди была ею пропитана, – ответила она, сглотнув. – Я… Похоже, я забыла об этом упомянуть. Но вы сами виноваты, не оставили мне и шанса! Стоило нам сюда войти, как вы накинулись на нас, словно… словно… Да, пальто! Оно висело в шкафу для верхней одежды в холле. Джером его обнаружил, когда вешал свое пальто.

– Чье это было пальто?

– В том-то и дело, что ничье! Я никогда его раньше не видела. Оно не подходит ни одному человеку в доме. Слишком большое для отца, да и при виде его пестрой твидовой расцветки отец бы содрогнулся. Стюарт Миллс в этом пальто бы просто утонул, Дрэйману же оно, наоборот, маленькое. А еще оно совершенно новое, выглядит так, как будто его раньше ни разу не надевали…

– Понятно, – сказал доктор Фелл и надул щеки.

– Что вам понятно? – раздраженно спросил Хэдли. – Хорошенькое же у нас положение дел вырисовывается! Вы сказали Петтису, что хотите крови. Вот вам кровь – инфернально много крови! И вся в самых неподходящих местах! До чего вы теперь додумались?

– Я понял, – доктор Фелл взмахнул тростью, – где Дрэйман вчера запачкался в крови.

– Вы хотите сказать, что он надевал это пальто?

– Нет-нет. Подумайте еще раз. Вспомните, что рассказал ваш сержант. По его словам, полуслепой Дрэйман на ощупь сбежал вниз по лестнице, на ощупь нашел в шкафу свою шляпу и пальто. Хэдли, он задел это окровавленное пальто тогда, когда кровь на нем еще была свежей. Нет ничего удивительного в том, что потом он не понял, откуда она взялась. Разве это не проясняет многое?

– Нет! Будь я проклят, если это проясняет «многое». Одна загадка решилась, и на ее месте образовалась еще одна, гораздо хуже. Лишнее пальто! Идемте. Мы отправляемся туда сейчас же. Прошу вас поехать с нами, мисс Гримо, мистер…

Доктор Фелл потряс головой:

– Вы, Хэдли, идите, а я должен заняться осмотром кое-чего другого. Того, что способно изменить курс всего дела, того, что может оказаться самим ключом к разгадке.

– Осмотром чего?

– Съемной комнаты Пьера Флея, – сказал доктор Фелл и вышел из гостиной, только полы плаща взметнулись вслед за ним.

Третий гроб

Загадка семи башен

Глава шестнадцатая

Пальто-хамелеон

Между последним открытием и часом, когда они должны были отправиться на обед к Петтису, доктор Фелл впал в столь мрачное настроение, что Рэмпол не мог понять, как и почему так вышло.

Сначала доктор отказался возвращаться на Рассел-сквер с Хэдли, хотя настоял на том, чтобы тот туда поехал. Он сказал: ключ к разгадке должен быть в комнатах Флея. Он сказал: Рэмпол должен остаться с ним для «грязной работы, требующей физических усилий». Наконец, он обругал сам себя с такой искренней свирепостью, что даже Хэдли, часто соглашавшийся с его оценками, вынужден был воспротивиться.

– Да что такого вы там рассчитываете найти? – спросил Хэдли. – Сомерс уже там все осмотрел.

– Я ни на что не рассчитываю. Только надеюсь обнаружить кое-какие следы брата Анри, – проворчал доктор. – Его фирменный росчерк, так сказать. Его торчащие уши. Его… Брат Анри, брат Анри, черт бы тебя побрал!

Хэдли заметил, что можно было бы обойтись без этого «Монолога в испанском монастыре»[101] и что он не понимает, почему гнев его друга на воображаемого Анри перерос в манию. В конце концов, они не обнаружили ничего нового.

Кроме того, прежде чем покинуть тайную квартиру Барнаби, доктор задержал всех, чтобы допросить мисс Хэйк – домовладелицу. О’Рурк галантно развлекал ее внизу, делясь воспоминаниями о тех днях, когда он путешествовал с труппой. Оба оказались невероятно разговорчивыми, поэтому еще неизвестно, кто из них рассказал больше историй.

В конечном счете доктор Фелл был вынужден признать, что допрос мисс Хэйк ничего не дал. Мисс Хэйк оказалась доброжелательной старой девой со светлыми намерениями, но немного помутившимся разумом, склонной принимать непостоянных квартиросъемщиков за воров или убийц.

Когда ее наконец удалось убедить в том, что Барнаби – вовсе не вор, она поделилась кое-какими сведениями. Прошлой ночью ее дома не было. С восьми до одиннадцати вечера она была в кинотеатре, а потом до полуночи в гостях у своего друга на Грейс-Инн-роуд. Она понятия не имела, кто мог воспользоваться комнатой Барнаби; она даже об убийстве узнала только сегодня утром. Что касается других ее съемщиков, то их было трое: на первом этаже жил американский студент с женой, а на верхнем – ветеринарный врач. Никого из них ночью в доме не было.

Тут вернулся Сомерс после неудачной миссии на Блумсбери-сквер, и ему велели продолжать расследование в том же направлении. Хэдли отправился в дом Гримо вместе с Розеттой и Барнаби, а доктор Фелл, который твердо намеревался разговорить другую болтливую хозяйку, вместо этого наткнулся на неразговорчивого хозяина.

Помещения над и под табачной лавкой в доме номер 2 выглядели столь же ненадежно, как дома-декорации на сцене в музыкальной комедии. Окрашенные в темный цвет, они казались мрачными и были пропитаны той же затхлостью, что и сама лавка. Энергичное позвякивание колокольчика наконец-то вынудило Джеймса Долбермана – владельца лавки и газетчика – медленно появиться из сумрака подсобки. Это был невысокий старик с поджатыми губами и внушительными кулаками. Его черное муслиновое пальто сияло, как броня в пещере, полной засиженных мухами романчиков и мумифицировавшихся мятных леденцов. Его комментарий о произошедшем был лаконичен: его это никак не касается.

Во время разговора он смотрел не на них, а в сторону витрины магазина, словно надеясь, что сейчас кто-нибудь войдет и спасет его от необходимости давать и без того сдержанные ответы. Да, у него был квартиросъемщик; да, его звали Флей, он был иностранцем. Он занимал одну комнату, служившую спальней и гостиной, на верхнем этаже. Он жил здесь две недели, за которые заплатил вперед. Нет, владелец комнаты ничего о нем не знал и знать не хотел, главное, что он не доставлял никаких проблем. Водилась за ним одна странная привычка: он разговаривал сам с собой на иностранном языке, и на этом все. Владелец комнаты ничего о нем не знал, потому что видел его очень редко. Нет, других съемщиков тут не было; он (Джеймс Долберман) горячую воду наверх ни для кого не носил. Почему Флей выбрал верхний этаж? Откуда ему знать? Им лучше спросить об этом самого Флея.

Разве он не знает, что Флей был убит? Да, знает. С утра здесь уже был полицейский со своими глупыми вопросами, который водил его на опознание тела. Однако это никак его не касается. Слышал ли он звук выстрела вчера в двадцать пять минут одиннадцатого? Джеймс Долберман поколебался, словно хотел что-то сказать, но потом сжал челюсти и еще пристальнее уставился в витрину. В это время он был внизу, на кухне, со включенным радио; он ничего не знал о происшествии и не стал бы выходить на улицу посмотреть, даже если бы что-то и услышал.

Наведывались ли к Флею когда-нибудь гости? Нет. Попадались ли ему на глаза какие-нибудь подозрительно выглядящие незнакомцы, связанные с Флеем?

Последний вопрос вызвал неожиданную реакцию: челюсти домовладельца все еще двигались сомнамбулически медленно, но он вдруг стал значительно многословнее. Да, было кое-что, на что полиции стоило бы обратить внимание, вместо того чтобы зря тратить деньги налогоплательщиков! Ходил тут один тип, все высматривал, никогда ничего не покупал, однажды он даже поговорил с Флеем, после чего тут же умчался вверх по улице. Отвратительный покупатель. Наверняка преступник! Ему не нравятся люди, которые заходят и ничего не берут. Нет, он не может его описать, это дело полиции, не его. Кроме того, тот тип всегда приходил поздно вечером.

– Неужели в его внешности не было ничего запоминающегося? – спросил доктор Фелл, которому с каждой минутой становилось все труднее поддерживать дружелюбный тон. Он даже вытащил платок, чтобы вытереть лицо. – Помните ли вы хотя бы, во что он был одет?

– Возможно, и было кое-что примечательное, – наконец поддался Долберман, насмотревшись на витрину с плотно сжатыми губами. – Он носил в своем роде нарядное пальто или что-то такое… Из светло-желтого твида, и, кажется, на нем были красные крапины. Это уже ваше дело, не мое. Хотите подняться наверх? Вот ключ. Входить в крайнюю дверь.

Несмотря на то что снаружи дом выглядел хрупким, как декорации, внутри он оказался на удивление солидным. Пока они поднимались по темной и узкой лестнице, Рэмпол кипел от гнева:

– Сэр, вы были правы в том, что все дело перевернулось с ног на голову – по крайней мере, по части разных пальто. А это самая необъяснимая улика. Мы искали загадочную личность в длинном черном пальто. А теперь получили загадочную личность, которая носила твидовое пальто, запятнанное кровью. Какое же из них на самом деле носил убийца и почему все дело неожиданно превратилось в загадку пальто?

Доктор Фелл пыхтел, карабкаясь наверх.

– Что ж, я не думал об этом с такой точки зрения, когда говорил, что все дело перевернулось вверх тормашками, – сказал он со здравой долей скептицизма. – Возможно, мне даже стоило сказать, что оно зашло не туда. Но пальто здесь тоже могут играть важную роль. Хм, мужчина с двумя пальто. Да, я думаю, убийца все тот же, пусть он и не слишком последователен в выборе одежды.

– Вы сказали, что догадываетесь, кто на самом деле убийца?

– Я точно знаю, кто это! – прорычал доктор Фелл. – Вот почему мне так сильно хотелось дать себе подзатыльник. Убийца все это время не только был у меня под носом, но и откровенно рассказывал мне правду об убийстве, а я даже не обратил на это внимание. Он был настолько искренним, что теперь мне больно думать о том, как я ему не поверил и решил, будто он невиновен.

– А трюк с исчезновением?

– Нет, как был проделан этот трюк – я не знаю. Вот мы и на месте.

На верхнем этаже была только одна комната, площадку перед которой заливал бледный свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло потолочного окошка. Внутрь вела самая простая дверь, выкрашенная в зеленый; она была приоткрыта, и они быстро попали в тесную каморку, которая, судя по всему, давно не проветривалась. Спотыкаясь обо все подряд в полумраке, доктор Фелл нашел газовую лампу с покосившимся круглым плафоном. Неровный свет дал им разглядеть опрятную, но очень пыльную комнату, оклеенную обоями с узором из синих листьев. Обстановка в ней состояла из белой железной кровати и бюро, на котором рядом с бутылочкой чернил лежала сложенная записка – предсмертный след, оставленный странным больным разумом Пьера Флея. Создавалось впечатление, что сейчас рядом с бюро появится призрак самого Флея – в поношенном вечернем костюме и цилиндре, – готовый показывать фокусы. Над зеркалом в рамке висел старомодный девиз, выведенный витиеватым почерком черными и красными чернилами с позолотой. Тонкая и затейливая надпись гласила: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию». Только висела она вверх тормашками.

Нарушая тишину сиплым дыханием, доктор Фелл похромал к бюро и поднял сложенную записку. Рэмпол заглянул ему через плечо и увидел короткое послание, написанное почерком с завитушками и звучащее почти как завещание:

Джеймсу Долберману, эсквайру

Я покидаю квартиру и вместо уведомления за неделю оставляю вам все мои немногочисленные пожитки. Мне они больше не понадобятся. Я возвращаюсь в свою могилу.

Пьер Флей

– Почему он постоянно талдычит эту странную фразу: «Я возвращаюсь в свою могилу»? Создается впечатление, будто у нее есть какой-то скрытый смысл, хотя, скорее всего, никакого смысла в ней нет, – заметил Рэмпол. – А точно ли существовал человек по имени Флей? Может, кто-то лишь притворялся Флеем или нечто в этом духе?

Доктор Фелл проигнорировал вопрос. По мере изучения потрепанного серого ковра он все глубже и глубже погружался в пучину уныния.

– Ни следа! – разочарованно проворчал он. – Ни следа, ни случайно оброненного билета – ничего. Тишь да благодать. Его пожитки? Нет, не нужны мне его пожитки. Полагаю, Сомерс их уже осмотрел. Идемте, пора возвращаться назад и присоединиться к Хэдли.

Они дошли пешком до Рассел-сквер под гнетом мрачных мыслей и пасмурного неба. Пока они поднимались на крыльцо, Хэдли увидел их в окно гостиной и вовремя открыл дверь. Когда они все вместе оказались в плохо освещенном вычурном коридоре, Хэдли убедился, что дверь в гостиную, откуда доносился шум голосов, закрыта, и повернулся к новоприбывшим. Маска на японском доспехе за спиной суперинтенданта теперь больше смахивала на карикатуру его собственного лица.

– Чувствую, проблем стало только больше, – иронично заметил доктор Фелл. – Ну что ж, рассказывайте. Мне доложить не о чем. Я полагал, что моя экспедиция, скорее всего, завершится провалом, но оказаться хорошим пророком – плохое утешение.

– То самое пальто… – Хэдли запнулся. Он был в том состоянии, когда сил на гнев уже не хватало – только на кислую усмешку. – Проходите, Фелл, сами его выслушайте. Может, вам будет понятнее. Если Мэнган лжет, то явно неспроста. Но это пальто… Мы его внимательно осмотрели. Оно новое, с иголочки. В карманах ничего – ни крошек, ни свалявшейся пыли, ни табачного пепла, которые обычно скапливаются, когда носишь вещь какое-то время. Но проблема даже не в этом, а в том, что пальто оказалось два. Теперь перед нами новая проблема, которую вы в своей манере, наверное, назовете «Тайной пальто-хамелеона».

– Что не так с пальто?

– Оно поменяло цвет, – ответил Хэдли.

Доктор Фелл моргнул. И посмотрел на суперинтенданта с вновь пробудившимся интересом:

– Не может же быть так, что это дело помутило ваш рассудок, правда ведь? Поменяло цвет? Неужели? Вы хотите мне сказать, что оно теперь стало изумрудно-зеленым?

– Я имею в виду, что оно изменило свой цвет на… О, да идемте уже!

Когда Хэдли настежь распахнул дверь гостиной, в воздухе чувствовалось тягостное напряжение. Гостиная была обставлена в стиле старомодной роскоши: бронзовые канделябры, позолоченные карнизы, занавеси, из-за обилия кружев напоминавшие водопады. Все лампочки горели. Барнаби восседал на диванчике. Розетта мерила комнату быстрыми злыми шагами. В углу рядом с радио стояла Эрнестина Дюмон, уставив руки в боки и закусив нижнюю губу, – она наблюдала за происходящим то ли с любопытством, то ли с насмешкой, то ли и с тем и с другим. Наконец, Бойд Мэнган стоял спиной к камину, то и дело вздрагивая и покачиваясь из-стороны в сторону, словно огонь обжигал его. На самом деле жгло его изнутри – то ли нервное возбуждение, то ли что-то еще.

– Да знаю я, что это чертово пальто мне подходит! – воскликнул он с таким раздражением, словно повторял это уже в который раз. – Я знаю. И признаю. Это пальто мне впору, но оно не мое. Во-первых, я всегда ношу непромокаемый плащ. Он и сейчас висит в шкафу на вешалке. Во-вторых, я никогда не смог бы позволить себе подобное пальто, готов поспорить, оно стоит не меньше двадцати гиней. И наконец, в-третьих…

– Могу я попросить вас, – перебил его Хэдли, – еще раз повторить то, что вы нам только что рассказывали?

Мэнган прикурил сигарету. Огонек от пламени спички подсветил его темные воспалившиеся глаза. Он загасил спичку, затянулся и выдохнул дым с видом человека, который готовился к тому, что его засудят за правое дело.

– Я не понимаю, почему на меня все так набросились, – сказал он. – Там сначала могло висеть и другое пальто, хотя зачем кому-то разбрасываться так своими вещами… Вот смотрите. Тед, я покажу на тебе. – Он схватил Рэмпола за руку и поставил его напротив пламени так, словно устанавливал экспонат. – Прибыв вчера на ужин, я пошел к шкафу, чтобы повесить плащ – мой непромокаемый плащ – в тот самый шкаф для верхней одежды в холле. Обычно там никто не тратит время на то, чтобы включить свет. Все просто на ощупь отыскивают свободную вешалку и вешают на нее свою одежду. И я бы тоже не стал заморачиваться со светом, вот только у меня был еще пакет с книгами, которые я хотел поставить на полку. Поэтому я все же включил свет. И увидел в шкафу пальто, лишнее пальто, которое висело само по себе в дальнем углу. Оно было примерно того же размера, что и желтое твидовое, которое вы нашли; я бы даже сказал – точно такое же, только черное.

– Лишнее пальто, – повторил доктор Фелл. Он подтянул свой двойной подбородок и с любопытством уставился на Мэнгана. – Почему вы сказали «лишнее пальто», мой мальчик? Разве при виде ряда пальто в чужом доме вы когда-нибудь задумываетесь о том, сколько их должно быть и какое лишнее? По моим наблюдениям, пальто, висящее в шкафу на общей вешалке, – обычно одна из самых неприметных вещей в доме. Вы теоретически догадываетесь, что одно из них принадлежит вам, но не всегда даже уверены, какое именно. Так что же?

– Я прекрасно знаю пальто всех домочадцев, – ответил Мэнган. – И я обратил на конкретно это особое внимание, так как подумал, что оно принадлежит Барнаби. Мне никто не говорил, что он пришел, поэтому я задумался о том, здесь ли он…

Барнаби напустил на себя совсем другой вид рядом с Мэнганом – он вел себя с ним грубовато и снисходительно. Это уже был не тот уязвленный человек, который сидел перед ними на диване на Калиостро-стрит. Теперь это был солидный джентльмен, который театрально взмахивал рукой, чтобы пожурить юнца.

– Мэнган, – сказал он, – очень наблюдателен, доктор Фелл. Да, он очень наблюдательный молодой человек. Ха-ха! Особенно когда дело касается меня.

– Вы что-то против имеете? – спросил Мэнган, понижая голос до спокойной интонации.

– Так что пусть продолжает рассказывать свою историю. Розетта, моя дорогая, могу я предложить тебе сигарету? Кстати говоря, пальто это было не мое.

Мэнган почувствовал прилив гнева, не до конца отдавая себе отчет в причине подобной реакции. Несмотря на это, он снова повернулся к доктору Феллу:

– Как бы то ни было, я обратил на него внимание. Когда же Барнаби пришел сюда сегодня утром, он обнаружил это пальто в крови – ну не это, а то, светлое, – на том же самом месте. Конечно, единственное разумное объяснение заключается в том, что это два разных пальто. Ситуация все равно странная. Я готов поклясться, что пальто не принадлежало ни одному из обитателей этого дома. Сами можете убедиться в том, что твидовое пальто никому не подходит. Носил ли убийца одно пальто? Или, может быть, оба, или ни одно из них? Кроме того, черное пальто выглядит странно.

– Странно? – Доктор Фелл перебил Мэнгана так резко, что тот повернулся. – Что вы имеете в виду под «странно»?

Эрнестина вышла вперед из своего угла с радио, слегка поскрипывая туфлями на плоском каблуке. Этим утром она выглядела увядшей, высокие скулы проступали отчетливее, нос казался более плоским, веки опухли, придавая ей скрытный и загадочный вид. Несмотря на изнуренность, ее глаза сохранили свой характерный блеск.

– Ишь ты, что удумали! – сказала она, резко взмахнув рукой. – В чем смысл продолжать слушать эти глупости, когда можно спросить меня? Я-то должна больше знать о подобных вещах. Так ведь? – Она посмотрела на Мэнгана и сморщила лоб. – Нет-нет, не поймите меня неправильно, я думаю, вы говорите правду. Но также мне кажется, что вы немного запутались. Как и говорит доктор Фелл, все на самом деле проще… Прошлым вечером здесь действительно висело желтое пальто. В первую половину вечера, прямо перед ужином. И оно висело на той же вешалке, что и черное. Я сама его видела.

– Но… – воспротивился было Мэнган.

– Тихо-тихо, – успокаивающе пробасил доктор Фелл. – Давайте посмотрим, сумеем ли мы распутать этот клубок. Вы говорите, что увидели это пальто; разве оно не показалось вам необычным? Немного странным, ведь вы должны были знать, что оно не принадлежит никому из тех, кто здесь живет?

– Нет, не показалось. – Она кивнула в сторону Мэнгана. – Я не видела, как он пришел, и предположила, что оно его.

– А кто вас впустил тогда? – спросил доктор Фелл у Мэнгана сонным голосом.

– Энни. Но я повесил его самостоятельно. Я готов поклясться…

– Хэдли, если Энни здесь, стоит позвонить в колокольчик и позвать ее сюда, – сказал доктор Фелл. – Загадка пальто-хамелеона заинтриговала меня. О Вакх, как она меня заинтриговала! А теперь, мадам, я не сомневаюсь в вашей правдивости точно так же, как вы не сомневаетесь в правдивости Мэнгана. Не так давно я рассказывал Теду Рэмполу, насколько обескураживающей оказалась честность одного человека… Ха! А вы сами, случайно, уже не поговорили с Энни?

– О да, – ответил Хэдли. Розетта прошла мимо него и позвонила в колокольчик. – Она рассказала нам незамысловатую историю. Вчера вечером она была в городе и вернулась только после полуночи. Но про пальто я у нее не спрашивал.

– Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор! – возмутилась Розетта. – Какая разница? Разве у вас нет других дел, кроме как разбираться в том, какое пальто висело на вешалке – желтое или черное?

Мэнган повернулся к ней и сказал:

– Ты и сама прекрасно знаешь, что разница огромная. Мне не почудилось. И не думаю, что и ей пальто привиделось. Но прав может быть только кто-то один. Хотя признаю, что Энни, наверное, не прояснит этого вопроса. Боже! Да я ничего не понимаю!

– Тут вы правы, – вставил Барнаби.

– Идите к черту! – ответил Мэнган.

Хэдли встал между ними и заговорил тихо, но четко. Барнаби, заметно побледневший, снова сел на диван. Было ясно, что у всех присутствующих пошаливают нервы; к тому моменту, когда вошла Энни, в комнате воцарилась тишина – никто, казалось, не хотел подавать голос. Энни была спокойной, длинноносой и серьезной девушкой, в ней не было и намека на так называемое сумасбродство. Она казалась понятливой и работящей. Энни стояла в дверном проеме и внимательно смотрела на Хэдли спокойными карими глазами. Она немного сутулилась, но ее чепец так идеально сидел на голове, что казалось, будто его к ней приклеили. Было видно, что она слегка расстроена, хотя признаков нервозности не наблюдалось.

– Я забыл спросить у вас кое-что о прошлом вечере, хм, – сказал суперинтендант, который сам чувствовал себя не в своей тарелке. – Хм-хм. Ведь это вы впустили Мэнгана?

– Да, сэр.

– Во сколько примерно это было?

– Не могу сказать, сэр. – Вопрос ее озадачил. – Где-то за полчаса до ужина, не могу сказать точнее.

– Видели ли вы, как он повесил шляпу и пальто?

– Да, сэр! Он никогда не отдает их мне, иначе я бы, конечно, сама…

– Вы заглядывали в шкаф?

– О!.. Да, сэр, заглядывала! Дело в том, что, впустив его, я сразу же вернулась в столовую, но потом мне понадобилось спуститься на кухню. Поэтому я прошла обратно через холл. Там я заметила, что мистер Мэнган уже ушел, оставив перед гардеробом свет, – я спустилась, чтобы его выключить…

Хэдли наклонился вперед:

– А теперь подумайте хорошенько. Вам известно, что этим утром в шкафу было обнаружено светлое твидовое пальто? Вы об этом знали, не так ли? Отлично! Помните ли вы, на какой вешалке оно висело?

– Да, сэр, я помню! – Она плотно сжала губы. – Я была в коридоре, когда мистер Барнаби его обнаружил, потом подошли и все остальные. Мистер Миллс сказал, что мы должны оставить его на том же самом месте, потому что на нем кровь, и полиции…

– Именно. Энни, нас очень интересует цвет этого пальто. Когда вы увидели это пальто вчера вечером, оно было светло-коричневым или черным? Вы не помните?

Она уставилась на него:

– Да, сэр, я по… Светло-коричневое или черное, сэр? Вы уверены? Строго говоря, оно не было ни того ни другого цвета. Потому что вечером на той вешалке ничего не висело.

В воздухе пересеклось и столкнулось сразу несколько голосов: разъяренный – Мэнгана, истерически-издевательский – Розетты, ироничный – Барнаби. Только Эрнестина Дюмон сохраняла усталое и надменное молчание. Целую минуту Хэдли изучал решительное и твердо настроенное отстаивать свою позицию лицо свидетельницы: Энни сцепила перед собой руки и вытянула шею. Потом он молча отошел к окну, но его движения выдавали внутреннее возбуждение.

Доктор Фелл усмехнулся.

– Ну же, не падайте духом, – подбодрил он. – По крайней мере, оно не сменило цвет еще раз. И я настаиваю, что это о многом нам говорит, хотя за это в меня и может прилететь стул. Хм. Ха! Идемте, Хэдли. Нам необходимо пообедать. Обед!

Глава семнадцатая

Лекция о запертой комнате

Бутылки вина были опорожнены, кофе – подан, сигары – раскурены. Хэдли, Петтис, Рэмпол и доктор Фелл сидели за столом вокруг лампы с красным абажуром в просторном обеденном зале гостиницы. Их компания задержалась там дольше всех, за другими столиками осталось совсем мало посетителей – в этот ленивый послеобеденный час уютнее всего было сидеть перед камином и наблюдать за тем, как мимо окна пролетают снежинки. На фоне поблескивающих доспехов и геральдических знаков доктор Фелл напоминал феодального барона. Он оскорбленно посмотрел на чашечку с кофе – она была такой маленькой, что, казалось, он боялся ее проглотить. Потом он в умиротворяющем широком жесте провел перед собой сигарой. Прочистил горло. И объявил:

– Теперь я прочитаю вам лекцию, – его тон был одновременно добродушным и твердым, – о базовой механике и развитии ситуации, которая в детективной литературе известна под названием «запертая комната».

Хэдли тяжко вздохнул.

– Давайте как-нибудь в другой раз, – предложил он. – После такого прекрасного обеда не до лекций, особенно когда впереди столько работы. А теперь, как я уже начал говорить…

– Теперь я прочитаю лекцию, – непреклонно повторил доктор Фелл, – о базовой механике и развитии ситуации, которая в детективной литературе известна под названием «запертая комната». М-да. Тот, кому неинтересно, может просто пролистать эту главу. М-да. Начну вот с чего, джентльмены! Как человек, который последние сорок лет оттачивал свой интеллект, читая сенсационные романы, я могу сказать, что…

– Но если вы собираетесь анализировать невероятные ситуации, – перебил его Петтис, – зачем в качестве примера приводить детективную литературу?

– Потому что мы в детективной истории, и мы не сможем обмануть читателя, притворившись, будто это не так, – откровенно ответил доктор. – Нет нужды придумывать сложные предлоги для того, чтобы завести разговор о детективах. Давайте же чистосердечно насладимся самым благородным делом, за которое только могут взяться персонажи книги.

Вернемся к нашей теме. Рассуждая об этой самой механике, я не собираюсь представлять вам перечень правил, который непременно породит дискуссию. Я буду говорить исключительно о личных вкусах и предпочтениях. Тут мы можем немного переделать Киплинга и сказать: «Есть девяносто шесть дорог, чтобы лабиринт убийств сложить ты мог, и любая правильна, поверь!»[102] Однако если бы я сказал, что каждая из этих дорог для меня представляет одинаковый интерес, то тогда я был бы, как бы сказать повежливее, тем еще брехуном. Не суть. Когда я говорю, что в детективных романах нет схемы сюжета интереснее, чем запертая комната, я выражаю сугубо свое предвзятое мнение. Я предпочитаю, чтобы убийства у меня были частыми, кровавыми и гротескными. Мне нравится, когда мой сюжет наполнен яркими красками и всполохами фантазии, поскольку не могу считать историю захватывающей лишь на том основании, что она похожа на случай, произошедший на самом деле. Меня не очень интересует гудение повседневной жизни, мне гораздо интереснее прислушиваться к смешкам великого Ано[103] или к роковым ударам колоколов церкви прихода Фенчёрч-Сен-Пол[104]. Признаю честно – все это милые, жизнерадостные и разумные предпочтения, которые не подразумевают критики в адрес более взвешенных и продуманных произведений.

Я делаю эту оговорку специально, поскольку некоторые люди, не любящие налета сенсационности, настаивают на том, что их предпочтения должны быть правилами для всех. В качестве клейма осуждения они любят использовать слово «неправдоподобно». Так они дурачат доверчивых, убеждая их в собственном предрассудке, будто бы «неправдоподобно» это и есть «плохо».

Теперь, думаю, будет разумным указать на то, что «неправдоподобно» – самое неподходящее слово для того, чтобы ругать детективную литературу. Во многом наша любовь к детективам основана как раз на том, что нам нравится невозможное. Когда некто «А» убит, а «Б» и «В» находятся под подозрением, кажется совершенно неправдоподобным, что убийцей является невинно выглядящий «Д». Но он виновен. Если у «Е» есть идеальное алиби, которое готовы подтвердить все остальные буквы в алфавите, то неправдоподобно предположение, что именно «Е» окажется убийцей. Но он им окажется. Когда детектив находит на морском побережье крупинки угольной пыли, совершенно неправдоподобно предположение, будто потом это сыграет важную роль в истории. Но именно это станет самым важным. В конечном счете слово «неправдоподобно» становится до смешного бессмысленным. До самого конца истории вообще не может существовать концепта под названием «это похоже на правду». И когда вы хотите повесить убийство на самого неподходящего персонажа (как то любят делать некоторые старикашки вроде нас), вам не стоит жаловаться на то, что у этого человека были менее очевидные или вероятные мотивы, чем у вашего первого подозреваемого.

Когда вы сетуете из-за одержимых маньяков и убийц, которые оставляют на месте преступления загадки и ребусы, и восклицаете: «Такого просто не может быть!» – вы на самом деле попросту говорите: «Мне не нравятся такие истории». И это справедливо. Если вам что-то не нравится, у вас есть полное право об этом заявить. Однако, когда вы превращаете свое вкусовое предпочтение в критерий для оценки качества или даже правдоподобия истории, вы, по сути, утверждаете следующее: «События не могли произойти в такой последовательности, потому что мне бы это не понравилось».

В чем же заключается истина? Мы можем поискать ответ на практике, взяв в качестве примера ситуацию с запертой комнатой, потому что эту схему сюжета чаще других осуждают за неубедительность.

К моему большому удовольствию, многие любят этот жанр. Однако вот в чем загвоздка: даже ценители часто настроены неоднозначно по отношению к нему. С готовностью признаю, что и я в их числе. Теперь ненадолго представим, что мы все на одной стороне в этом вопросе, и посмотрим, какое открытие сможем мы совершить. Почему мы испытываем неоднозначные чувства, когда узнаем разгадку запертой комнаты? А испытываем мы их совсем не потому, что удивлены, а потому, что в самой глубине души мы разочарованы. Пребывая в таком эмоциональном состоянии, легко пойти дальше в своих умозаключениях и несправедливо назвать весь сюжет невероятным, невозможным или банально нелепым.

То же самое нам сегодня рассказывал О’Рурк, – доктор Фелл подчеркнул свои слова, качнув сигару вперед, – только на примере иллюзий, которые показывают в реальном времени. Боже мой! Джентльмены, какие шансы могут быть у вымышленных историй, если мы освистываем реальные представления? Сам факт, что они имеют место быть и иллюзионистам это сходит с рук, как будто только подчеркивает обман. Когда мы сталкиваемся с иллюзиями в детективной истории, мы называем происходящее невероятным. Когда мы сталкиваемся с ними в реальной жизни и фокусник заставляет нас поверить в них, объяснение впоследствии только разочаровывает. Причина этого разочарования в обоих случаях одна – наши завышенные ожидания.

Понимаете, их воздействие настолько волшебно, что нам кажется, будто его первопричина тоже должна быть волшебной. Когда мы осознаем, что никакого волшебства здесь нет, мы начинаем называть мастерство баловством. Что не очень-то честно. Непоследовательное поведение убийцы – тоже не должно нас разочаровывать. Единственный критерий в данном случае – можно ли осуществить задуманное. Если да, то вопрос о том, будет ли это осуществлено, не рассматривается. Человек сбегает из запертой комнаты – и что дальше? Так как он уже нарушил законы физики ради того, чтобы нас развлечь, то, видит Бог, у него есть право и на то, чтобы нарушить законы правдоподобия! Если человек предлагает постоять на голове, мы едва ли можем выставить ему условие, чтобы во время выполнения упражнения он твердо стоял ногами на земле. Помните об этом, когда вам захочется высказать свое недовольство, джентльмены. Хотите – называйте конец неинтересным или подберите любые другие эпитеты, связанные с вашим личным вкусом. Но постарайтесь не делать нелепых заявлений, утверждая, что конец вышел неправдоподобным и притянутым за уши.

– Хорошо-хорошо, – сказал Хэдли, поменяв позу. – У меня лично нет твердой позиции по этому вопросу. Однако если вы настаиваете на том, чтобы и дальше читать лекцию… Я полагаю, в том числе для того, чтобы применить ее к нашему делу?..

– Да.

– Тогда почему в качестве примера вы рассматриваете именно запертую комнату? Вы сами сказали, что убийство Гримо здесь не самая трудная задачка. Самая главная загадка – как человека могли застрелить посреди безлюдной улицы…

– А, вы про это, – откликнулся доктор Фелл с таким пренебрежением, что Хэдли вперил в него непонимающий взгляд. – Про эту часть дела? Я понял, что там произошло, стоило мне услышать церковные колокола. Ну-ну! Я более чем серьезен. Меня беспокоит именно побег из комнаты. Чтобы напасть на след, я постараюсь набросать примерные варианты, с помощью которых могут осуществляться убийства в запертых комнатах, и распределю их по нескольким категориям. Наше преступление принадлежит к одной из них. Иного не дано! Спектр вариаций широк, но каждая из них все равно относится к одному из основных методов, которых не так много.

Хм! Ха! Итак. Перед нами коробка с одной дверью, одним окном и прочными стенами. Когда речь коснется способов побега в ситуации с закрытыми дверью и окном, я не буду упоминать такой плоский (и в наши дни редко используемый) прием, как наличие в комнате потайного хода. Он делает историю настолько банальной, что любой уважающий себя автор чувствует необходимость сразу подчеркнуть отсутствие подобного сюжетного поворота в его произведении. Нет нужды обсуждать уменьшенные вариации этого литературного недоразумения: панель, в которую может пролезть только рука; или закрывающееся отверстие в потолке, через которое можно бросить нож, – затычку на потолке возвращают на место, а на чердачный пол высыпают пыль, чтобы создавалось впечатление, будто по нему никто не ходил. Это столь же дурной прием, только в миниатюре. Смысл остается тем же, независимо от того, тайное отверстие маленькое, как наперсток, или большое, как дверь сарая… Что касается классификации рабочих приемов, я бы посоветовал вам законспектировать некоторые пункты, мистер Петтис…

– Ладно, – ответил Петтис с улыбкой. – Продолжайте.

– Первый вариант. Убийство произошло в запертой комнате, в которой и правда все заперто, – убийца из нее не сбегал, потому что его в ней и не было. Возможные объяснения:

1. Это не убийство, а серия событий, приведших к несчастному случаю, который оказался очень похож на убийство. Перед тем как комнату заперли, произошло нечто из ряда вон выходящее – ограбление или нападение; герой получает рану или ломает мебель, что потом интерпретируется как следы сопротивления. Позже жертва либо случайно погибает, либо теряет сознание в запертой комнате. При этом выдвигается гипотеза, будто бы все эти события произошли одновременно. Чаще всего предполагаемым способом убийства считается удар по голове, а орудием убийства – дубинка, хотя в действительности смерть, скорее всего, наступила от удара о мебель. Жертва могла удариться о край стола или об острый угол стула, но самый популярный объект в таких случаях – каминная решетка. Решетка-убийца, между прочим, становилась виновницей гибели героев с тех самых пор, как Шерлок Холмс повстречался с горбуном[105]. Наиболее изящное решение для этого типа сюжета продемонстрировал Гастон Леру в «Тайне желтой комнаты» – лучшей детективной истории из всех, что когда-либо были написаны.

2. Это убийство, но жертву либо заставили убить себя, либо намеренно подвели к случайной смерти. По желанию, причиной смерти может стать пугающая комната «с привидениями», но чаще всего это газ, пущенный внутрь снаружи. Этот газ или отрава действует на сознание жертвы таким образом, что она в приступе безумия начинает разносить все в комнате, – последствия погрома в будущем опять-таки будут приняты за следы борьбы. В конечном счете она умирает от колотой раны, которую нанесла себе сама. Существуют также вариации, когда жертва случайно ударяется головой об острый канделябр, попадает в петлю провода или даже душит себя.

3. Это убийство, совершенное при помощи механического инструмента, который заранее спрятали в комнате в каком-нибудь невинно выглядящем предмете обстановки. Им может оказаться ловушка, установленная кем-то уже давно умершим, – она либо срабатывает случайно, либо заново устанавливается убийцей. Также это может быть какая-нибудь свеженькая дьявольщина, основанная на открытиях современной науки. Например, огнестрельный механизм, вмонтированный в трубку телефона: стоит жертве ее взять, как пуля прилетает прямо ей в голову. Есть вариант в виде пистолета, к курку которого привязана бечевка, – вода замерзает и увеличивается в объеме, бечевка натягивается – происходит выстрел. Есть и часы, которые стреляют пулей, стоит их начать заводить. Так как часы популярны, встречается и такой вариант: на верхушке напольных часов начинает ужасно дребезжать колокольчик; вы тянетесь к нему, чтобы остановить несмолкающий звон, и прикосновение к часам выпускает острое лезвие, которое вспарывает вам живот. Также у нас в арсенале есть тяжелые предметы, падающие с потолка или с высокой спинки стула, чтобы разбить жертве череп. Есть и кровать, которая выделяет ядовитые испарения, когда вы согреваете ее своим телом, ядовитая игла, не оставляющая следов…

Как видите, – продолжал доктор Фелл, покачивая сигарой в такт каждому пункту, – когда дело касается подобных механических приспособлений, мы ступаем на территорию невозможных ситуаций, которые выходят за ограниченные пределы запертой комнаты. Даже те же механические приспособления для убийства электрическим током можно перечислять до бесконечности. Шнур перед рядом картин находится под электрическим напряжением. Шахматная доска находится под напряжением. Даже перчатка находится под напряжением. Каждый предмет обихода таит в себе смерть – к примеру, кофейник. Однако ни один из этих способов не имеет никакого отношения к нашей ситуации, поэтому переходим к следующему пункту.

4. Это суицид, который должен выглядеть как убийство. Человек убивает себя сосулькой, сосулька тает – орудия в комнате не найдено, возникают подозрения, что совершено убийство. Человек стреляет в себя из пистолета, привязанного к резинке, – когда он выпускает пистолет из рук, тот улетает с глаз долой в печную трубу. Существует много вариаций подобного фокуса и за пределами запертой комнаты: пистолет, привязанный к гире, который падает в воду с парапета сразу после выстрела; пистолет, таким же способом улетевший в окно, в сугроб.

5. Это убийство, особенность которого заключается в фокусе с переодеванием. Таким образом, жертва, которую окружающие пока что считают живой, на самом деле уже лежит мертвой в комнате, дверь которой находится под наблюдением. Убийца либо переодевается в свою жертву, либо его со спины принимают за жертву, а потом быстро входит внутрь этой комнаты. Там он мгновенно переодевается и тут же выходит из комнаты уже в своем истинном обличье. Создается иллюзия, будто они с жертвой вошли и вышли по очереди. В любом случае у него появляется алиби: когда тело обнаруживают, предполагается, что убийство произошло спустя некоторое время после того, как «жертва» вошла в комнату.

6. Это убийство, совершенное человеком, который находился вне комнаты, при этом оно выглядит так, будто его совершили именно внутри.

Для ясности, – сделал отступление доктор Фелл, – я назову этот тип убийства в нашей классификации «Убийством на расстоянии» или «Сосулечным убийством», потому что обычно в эту категорию входят вариации именно этого принципа. Я уже упоминал сосульки, поэтому вы понимаете, что я имею в виду. Дверь заперта, окно слишком маленькое, чтобы в него пролез убийца; однако жертва была явно заколота внутри комнаты, при этом орудие убийства отсутствует. Дело в том, что она была убита сосулькой, которой выстрелили как пулей. И разумеется, лед растаял. Сейчас мы не будем обсуждать, насколько это выполнимая на практике идея, равно как и придумка с загадочными испарениями, которую я упоминал ранее. Если я не ошибаюсь, первым автором, который использовал этот трюк в детективной литературе, была Анна Кэтрин Грин в романе под названием «Только инициалы».

(Кстати говоря, она была ответственна за становление нескольких литературных традиций. В своем первом детективном романе, который вышел больше пятидесяти лет назад, она ввела в литературный обиход легенду о кровожадном секретаре, убивающем своего работодателя. Я думаю, современные статистические подсчеты подтвердят, что секретарь до сих пор является самым часто встречающимся убийцей в детективах. Дворецкие уже давно вышли из моды; инвалид-колясочник слишком подозрителен; миловидная старая дева давно перенаправила свою энергию на то, чтобы самой сделаться детективом. Врачи в наше время тоже стали вести себя гораздо приличнее, за исключением тех случаев, когда они приобретают известность и превращаются в Безумных Ученых. Юристы, несмотря на свою жуликоватость, редко оказываются по-настоящему опасными. Однако все циклы повторяются! Восемьдесят лет назад Эдгар Алан По разоблачил убийцу под дружелюбной фамилией Гудфелло[106]; и самый популярный автор наших дней сделал абсолютно то же самое, назвав отпетого злодея Гудмэном. Секретари же и по сей день остаются наиболее коварными домочадцами.)

В продолжение темы с сосульками: первое реальное использование сосульки в качестве орудия убийства приписывается Медичи. А в одной из историй замечательной серии о Флеминге Стоуне[107] автор цитирует эпиграмму Марциала, подчеркивая, что этот способ впервые появился в Риме, в первом веке нашей эры. Сосульками стреляли из огнестрельного оружия, их метали, а в одной из историй о Гамильтоне Клике[108] убийца выстрелил сосулькой из арбалета. Кроме того, в качестве вариации на тему растворяемого снаряда использовались соляные пули и даже пули из замороженной крови.

Приведенные примеры иллюстрируют только убийства, совершенные внутри комнаты человеком, находящимся снаружи. Есть и другие методы. Убийца закалывает жертву тонким лезвием, привязанным к палке, – просовывает его в щель плетеной беседки, а потом вытягивает обратно. Убийца так аккуратно закалывает жертву тончайшим лезвием, что человек успевает пройти в другую комнату и там неожиданно падает замертво. Убийца подманивает жертву к окну, до которого невозможно добраться снизу, и делает так, чтобы сверху ей на голову упала сосулька, – череп раскроен, орудия убийства нет, потому что оно растаяло.

Под эту же категорию попадают убийства, совершенные при помощи ядовитых змей и насекомых, хотя их с тем же успехом можно указать под номером 3. Змей не только прячут в сундуки и сейфы, но и ловко подсаживают в цветочные горшки, в книги, на канделябры и трости. Мне тут даже вспомнился один очаровательный рассказ, в котором янтарный чубук трубки, гротескно вырезанный в форме скорпиона, превращается в настоящего скорпиона как раз в тот момент, когда жертва собирается курить. Однако в качестве самого гениального произведения за всю историю детективной литературы я рекомендую вам рассказ Мэлвилла Дэвиссона «Тайна Думдорфа», джентльмены. В нем далеким убийцей оказывается само солнце. Лучи бьют в окно запертой комнаты, как через увеличительное стекло проходят сквозь стоящую на столе бутылку с фирменным «Думдорфовским древесным спиртом» и поджигают пистон патрона ружья, висящего на стене: пуля летит прямо в грудь ненавистного человека и убивает его, пока он лежит в собственной постели. (Пожалуй, к «величайшим недосягаемым шедеврам высшего класса», помимо этой истории, можно причислить такие замечательные произведения, как «Руки мистера Оттермоула» Томаса Берка, «Человек в проулке» Честертона и «Загадка камеры 13» Жака Фатрелла.) Потом, опять же, есть…

Так. Пора немного притормозить, м-да. Ха. Мне лучше не увлекаться. Пожалуй, я закончу классификацию последним пунктом:

7. Это убийство, организованное с точностью до наоборот, чем в пункте 5. Предполагается, что жертва умерла гораздо раньше, чем на самом деле. Жертва спит в запертой комнате (под воздействием снотворного, но живехонькая). Стуком в дверь никак не разбудишь. Убийца начинает разыгрывать спектакль, поднимая тревогу; выламывает дверь, попадает внутрь раньше всех, перерезает жертве горло, потом убеждает сторонних наблюдателей в том, что они видели то, чего на самом деле не было. Этот прием был изобретен Израэлем Зангвиллом и с тех пор использовался неоднократно. Убийства в таком стиле были обыграны в самых разных обстановках: на корабле, в разрушенном доме, в оранжерее, на чердаке и даже на открытом воздухе. В последнем случае жертва сначала запинается и падает, а потом убийца наклоняется над ней и незаметно довершает свое дело. Так…

– Полегче на поворотах! Подождите! – встрял Хэдли, стуча по столу, чтобы привлечь внимание. Доктор Фелл, мышцы красноречия которого хорошо разогрелись, добродушно повернулся к нему с сияющей улыбкой. Хэдли продолжил: – Все это очень интересно. Вы разобрались со всеми ситуациями, которые могут случиться в запертой комнате…

– Со всеми? – доктор Фелл насмешливо фыркнул, широко раскрывая глаза. – Разумеется, я не перечислил и половины. Я набросал лишь примерную схему, даже в пределах этой грубой классификации методы недостаточно четко описаны. Но пока пусть будет так. Я собирался начать разговор о другой классификации, а именно о способах создать впечатление, что окна и двери заперты изнутри. Хмпф. Ха! Так что, джентльмены, я продолжаю…

– Нет, пока что не продолжаете, – настоял Хэдли с угрюмым упрямством. – Я с вами поспорю на вашей же территории. Вы утверждаете, что нам удастся напасть на след, изучив различные способы, с помощью которых можно было осуществить этот трюк. Вы перечислили семь пунктов, однако, если мы начнем примерять их к нашему делу, каждый из них приходится отмести на основании главного принципа всей классификации. Вы озаглавили весь список так: «Убийца не сбегал из запертой комнаты, потому что в момент убийства его в комнате и не было». Все. Каждый пункт можно вычеркивать. Один из немногочисленных фактов, которые у нас имеются, если только мы не подвергаем сомнению слова Миллса и Дюмон, заключается в том, что убийца в комнате был! Что вы скажете на это?

Петтис сидел, наклонившись вперед, и сосредоточенно делал изящные пометки изящной золотой ручкой – только его лысая голова блестела под красноватым сиянием лампы. После слов Хэдли он поднял свои выпуклые глаза на доктора Фелла, которые теперь казались еще более выпуклыми и удивленными.

– Э-э, да, – сказал он, коротко кашлянув. – Но, думаю, пункт 5 наводит на мысли. Иллюзия! Что, если Миллс и миссис Дюмон на самом деле были каким-то образом обмануты и никто в дверь не входил? Или увидели иллюзию, наподобие той, что создается волшебным фонарем?

– Ага, черта лысого это была иллюзия! – ответил Хэдли. – Извините. Я сначала об этом тоже подумал. Вчера допрашивал Миллса на эту тему, сегодня снова обмолвился с ним парой слов… Кем бы ни был убийца, он точно не был иллюзией и он точно заходил внутрь. Он был вполне материальным, даже отбрасывал тень и заставлял пол вибрировать под ногами. Он был достаточно материальным для того, чтобы говорить, и для того, чтобы хлопнуть дверью. Вы согласны со мной, Фелл?

Доктор понуро кивнул. И несколько раз рассеянно попытался затянуться погасшей сигарой.

– Да, с этим я согласен. Он был достаточно материальным и входил в комнату.

– И даже если известные нам сведения – это неправда, – продолжил рассуждать Хэдли, пока Петтис просил официанта принести еще кофе. – И даже если мы предположим, что здесь как-то замешана тень от волшебного фонаря, можно с уверенностью заявить, что Гримо убила не она. Его убили самым настоящим пистолетом, зажатым в самой настоящей руке. Что касается других пунктов, Богом клянусь, Гримо не был застрелен при помощи механического приспособления. Более того, сам в себя он тоже не стрелял, отправляя пистолет на резинке в печную трубу, как это было в одном из ваших примеров. Во-первых, человек, знаете ли, не может застрелить сам себя на расстоянии нескольких метров. Во-вторых, пистолет не может вскарабкаться по трубе, пролететь над крышами Калиостро-стрит, застрелить Флея, а потом упасть на землю с чувством выполненного долга. Черт побери, Фелл! Я начинаю говорить, как вы! Я провел слишком много времени в вашей компании, привыкнув к вашему образу мыслей. Мне буквально с минуты на минуту должны позвонить из полиции, поэтому мне необходимо снова начать рассуждать здраво. Да что с вами?

Доктор Фелл широко раскрыл свои маленькие глаза и уставился на лампу, медленно опуская кулак на стол.

– Печная труба! – воскликнул он. – Дымоход! О! А что, если… Боже! Хэдли, какой же я дурак!

– Что с трубой? – переспросил суперинтендант. – Мы уже убедились, что убийца не мог выбраться, поднявшись вверх по трубе.

– Да, разумеется, но я не это имел в виду. Я увидел проблеск, пусть это, может, и был проблеск лунного света. Мне нужно еще раз осмотреть дымоход.

Петтис усмехнулся, постукивая золотой ручкой:

– Как бы то ни было, я думаю, вам стоит довести свою лекцию до логического завершения. В одном я с суперинтендантом согласен: набросать список методов, с помощью которых можно проводить манипуляции с дверьми, окнами или дымоходами, вам не помешает.

– К моему великому сожалению, дымоходы в детективной литературе далеко не самый популярный способ побега. За исключением случаев с потайными ходами, разумеется, – тут они работают прекрасно. – Стоило доктору Феллу выйти из прострации и продолжить лекцию, как к нему тут же вернулся энтузиазм. – В литературе встречаются камины, задняя стенка которых раздвигается как штора и скрывает за собой выход в другую комнату; камины, которые вращаются; камины, в которых потайной ход скрыт под каменной плитой на дне очага. Более того, вниз по трубе можно спустить огромное количество разного смертельно опасного добра. Однако убийцы, выбирающиеся наружу вверх по трубе, встречаются крайне редко. Помимо того, что это почти невозможно, это намного более грязный способ, чем возня с окнами и дверями. Если выбирать между двумя классификациями – побег через дверь или побег через окно, – то дверь оказывается гораздо популярнее, в связи с чем мы сейчас перечислим несколько манипуляций, которые можно проделать, чтобы создавалось впечатление, будто бы ее заперли изнутри.

1. Манипуляции с ключом, оставшимся в замочной скважине. Раньше это был один из самых излюбленных методов писателей, но сейчас его вариации так хорошо известны, что он устарел и теперь его мало кто воспринимает всерьез. Можно снаружи подцепить кончик ключа щипчиками и повернуть – мы сами проделали такой трюк, когда открывали дверь в кабинет Гримо. Можно воспользоваться одним небольшим практичным приспособлением, которое состоит из тонкого металлического стержня длиной около двух дюймов, к которому привязана прочная бечевка. Прежде чем выйти из комнаты, нужно просунуть этот стержень в дырочку на головке ключа – один его кончик поместить сверху, другой – снизу, чтобы он служил в качестве рычага. Бечевку опустить вниз и пропустить под дверью наружу. Дальше закрыть дверь с внешней стороны. Для этого нужно лишь потянуть за бечевку – самодельный рычажок закроет замок. Остается только вытащить стержень, опять-таки подергав или потянув за бечевку. Существуют различные вариации этого метода, но бечевка используется в каждом из них.

2. Манипуляции с дверными петлями: их можно просто снять, не трогая замка или защелки. Этот ловкий трюк известен большинству мальчишек-школьников, которые любят наведываться в запертые буфеты за конфетами; но, разумеется, он осуществим только тогда, когда петли находятся снаружи.

3. Манипуляции с защелкой. Снова понадобится бечевка: на этот раз ее нужно будет привязать к механизму из булавок и швейных игл. Воткнутая в дверь булавка используется в качестве рычага для спуска защелки, двигать ее нужно с помощью продетой в замочную скважину бечевки. Снимаю шляпу перед Фило Вэнсом[109] – именно он показал нам самую удачную версию этого трюка. Существуют и более простые, но менее эффективные вариации, в которых используется только бечевка. На одном конце длинного отрезка бечевки завязывается ложный узел, который можно развязать простым рывком. Получившуюся петлю надевают на ручку задвижки, потом бечевку опускают вниз и проводят под дверью. После этого дверь закрывают и спускают защелку, потянув за бечевку либо влево, либо вправо. Остается резко дернуть, чтобы развязать узел и забрать бечевку. Эллери Квин[110] показал нам еще один метод, в котором задействован непосредственно труп жертвы, но если мы вырвем его из контекста, то этот пример покажется диким, поэтому мы не будем так несправедливо поступать по отношению к гениальному джентльмену.

4. Манипуляции с опускающимся шпингалетом или щеколдой. Этот прием обычно работает так: под щеколду что-нибудь подкладывается, потом дверь закрывают снаружи и дают шпингалету упасть, выдернув подложенный предмет. Самый лучший способ, известный на сегодняшний день, – использовать не единожды доказавший свою пользу лед: под щеколду подкладывают ледяной кубик, и, когда он тает, шпингалет падает. Был также один случай, когда для того, чтобы уронить шпингалет, требовалось лишь хлопнуть дверью посильнее.

5. Простая, но эффективная иллюзия. Совершив преступление, убийца запирает дверь снаружи и забирает ключ, но обставляет все так, чтобы казалось, будто все это время дверь была заперта изнутри. Он первым поднимает тревогу, разбивает стекло в двери, просовывает в образовавшуюся дыру руку со спрятанным в ней ключом и отпирает дверь. Тот же самый метод можно использовать и с обычной дверью, только понадобится выбить деревянную панель.

Существуют и другие смешанные методы, когда, например, дверь запирают снаружи, а потом возвращают ключ внутрь с помощью той же бечевки, но, я думаю, вы сами видите, что ни одна из этих уловок не относится к нашему делу. Мы своими глазами видели, что дверь была заперта изнутри. Конечно, существует много способов, с помощью которых это можно было осуществить снаружи, однако ни один из них не был применен, потому что все это время Миллс наблюдал за дверью. Хоть комната и была закрыта, она находилась под наблюдением, и это разбивает все наши теории вдребезги.

– Не люблю приплетать затасканные банальности, – сказал Петтис, морща лоб, – но тут, мне кажется, будет уместным сказать: исключите все невозможные варианты – и, какими бы неправдоподобными ни показались оставшиеся, они, скорее всего, и будут соответствовать действительности. Вы уже исключили дверь. И, полагаю, дымоход тоже?

– Да, – проворчал доктор Фелл.

– Значит, мы прошли весь круг и вернулись обратно к окну, не так ли? – заметил Хэдли. – Вы нам тут все вещали и вещали о способах, которые по очевидным причинам не могли быть использованы в нашей ситуации. Однако, составляя свой каталог сенсаций, вы совершенно забыли упомянуть единственный путь отступления, который был доступен нашему убийце…

– Разве вы не понимаете, что трюки с запертыми окнами в нашей ситуации тоже не подходят? – парировал доктор Фелл. – А все известные мне манипуляции с окнами проделываются только тогда, когда подразумевается, что они должны быть заперты. Историю таких трюков можно проследить от самых ранних гвоздей с фальшивыми шляпками до современных проделок с защитными рольставнями. Вы можете разбить окно, осторожно повернуть шпингалет и закрыть его, потом, прежде чем уйти, просто вставить новое стекло, закрепить его замазкой – и все, новое стекло ничем не отличается от старого, а само окно заперто. Но в нашем случае окно не было ни заперто, ни даже закрыто – оно просто находилось в недоступном месте.

– Я где-то читал про каскадеров и промышленных альпинистов, которых назвали людьми-мухами… – выдвинул предположение Петтис.

Доктор Фелл потряс головой:

– Не будем сейчас дискутировать на тему того, получилось бы у человека-мухи вскарабкаться по совершенно гладкой стене. Раз уж я и так много чего принял на веру, я мог бы и мухе дать шанс. Да вот только ему нужно было начать карабкаться откуда-то и закончить свой маршрут где-нибудь. Чего он не сделал, так как следов не было ни на крыше, ни на земле. – Доктор Фелл постучал кулаками по вискам. – Однако, если вы хотите услышать несколько моих мыслей на эту тему, я могу…

Фелл умолк и поднял голову.

Бледный свет, лившийся из окон в дальнем конце теперь уже окончательно обезлюдевшего ресторана, стал еще слабее из-за повалившего снега. На этом светлом фоне появился чей-то силуэт – человек остановился в сомнениях, огляделся, а потом поспешил в их сторону. Хэдли приглушенно ахнул, когда они все увидели, что это был Мэнган. И Мэнган был бледен.

– Неужели опять что-то произошло? – спросил Хэдли, стараясь сохранять спокойствие. Потом он встал и задвинул стул. – Только не говорите нам, что пальто опять поменяло цвет или что…

– Нет, – ответил Мэнган. Теперь он стоял, опираясь на стол и тяжело дыша. – Ничего такого. Однако вам лучше поторопиться. С Дрэйманом что-то случилось, у него то ли апоплексический удар, то ли нечто подобное. Нет, он не умер. Но он очень и очень плох. Когда его хватил этот удар, он как раз пытался связаться с вами… Он без умолку талдычит, что кто-то был в его комнате, а также о дымоходах и фейерверках.

Глава восемнадцатая

Дымоход

И вот снова в гостиной сидели трое – все в напряжении, у всех сдавали нервы. Даже Стюарт Миллс, стоявший спиной к камину, раз за разом прочищал горло, чем еще больше нервировал Розетту. Эрнестина Дюмон тихо сидела у огня. Именно в таком положении их застали доктор Фелл, Хэдли, Петтис и Рэмпол, которых сюда привел Мэнган. Свет был выключен; тень Миллса заслоняла усталое мерцание огня в очаге, и только блеклость хмурого снежного дня просачивалась сквозь тяжелые занавески. Барнаби уже ушел.

– К нему пока нельзя, – сказала мадам Дюмон, не отводя взгляда от тени. – У него сейчас врач. Беда не приходит одна. Может быть, он с ума сошел.

Все это время Розетта, сложив руки на груди, ходила по комнате, двигаясь со своей особой кошачьей грацией. Теперь она повернулась к новоприбывшим и заговорила так неожиданно, что ее слова прозвучали резко:

– Сил моих больше нет! А ведь это может продолжаться еще долго, и потом… Вы хотя бы догадываетесь, что произошло? Знаете ли вы хоть что-то о том, как был убит мой отец, кто это сделал? Ради всего святого, скажите хоть что-нибудь, я готова принять даже обвинения в свой адрес!

– Давайте сначала вы нам расскажете, что именно случилось с мистером Дрэйманом, – спокойно ответил Хэдли. – И когда случилось. Он не при смерти?

Мадам Дюмон пожала плечами:

– Не исключено. Его сердце… Я не знаю. Он упал. И теперь без сознания. Неизвестно, очнется ли он. Насчет того, что с ним случилось… Мы понятия не имеем, что стало причиной приступа…

Миллс снова прочистил горло. Он запрокинул голову, и его застывшая улыбка выглядела жутковато.

– Сэр, если у вас есть какие-то мысли насчет, мм, чего-то предумышленного, какие-либо подозрения, что кто-то специально спровоцировал приступ, то вы можете их отмести. И как ни странно, мы можем это подтвердить, так сказать, парами. Суть в том, что сегодня днем мы находились рядом с теми же людьми, что и прошлым вечером. Мы с Пифией, – он степенно поклонился в сторону Эрнестины Дюмон, – были в моем кабинете наверху. И насколько я понял, мисс Гримо и наш друг Мэнган сидели здесь…

Розетта помотала головой:

– Вам лучше услышать всю историю сначала. Бойд вам рассказал, что Дрэйман спустился сюда первым?

– Нет, я им ничего не рассказывал, – ответил Мэнган с ноткой горечи. – После всей этой суматохи с пальто мне хотелось, чтобы мою версию кто-нибудь подтвердил. – Он повернулся кругом, мышцы на его висках напряглись. – Это было около получаса назад. Мы с Розеттой сидели здесь вдвоем. Я поругался с Барнаби – ничего необычного, мы с ним все время ругаемся. Все кричали друг на друга и спорили насчет пальто, из-за чего мы потом все разбрелись по дому. Барнаби и вовсе ушел. Дрэймана я вообще не видел, потому что он все утро был у себя в комнате. Но! Как раз в этот момент Дрэйман вошел сюда, в гостиную, и спросил у меня, как он может с вами связаться.

– Вы хотите сказать, что он что-то обнаружил?

Розетта фыркнула:

– Или делал вид. Он вел себя очень таинственно. Вошел сюда, как Бойд говорит, своей нетвердой походкой, спросил, где вас найти. Бойд спросил у него, что случилось…

– Вел ли он себя так, словно он, хм, обнаружил что-то важное?

– Да, именно так он себя и вел. Мы чуть не подскочили…

– Почему?

– Вы бы тоже подскочили, – холодно ответила Розетта, – если бы были невиновны. – Она повела плечами, ее руки все еще были сложены на груди, словно она мерзла. – Мы у него спросили: «Что такое?» Он постоял, покачиваясь, и ответил: «Я обнаружил, что в моей комнате кое-что пропало, и это напомнило о том, что` я совсем забыл в отношении прошлого вечера». Мямлил что-то о выплывшем из подсознания воспоминании, все никак не мог четко его сформулировать. В итоге описал нам какую-то галлюцинацию: якобы, когда он вчера лежал в кровати, только выпив снотворного, к нему в комнату кто-то вошел.

– До совершения преступления?

– Да.

– Кто вошел к нему в комнату?

– В том-то и загвоздка! Он либо не знал, либо не хотел говорить, а может, это все ему просто приснилось. Думаю, последнее. Других вариантов предлагать не буду. – Тон Розетты все еще был холоден. – Когда мы задали ему уточняющий вопрос, он попросту постучал по голове и увильнул от прямого ответа, сказав: «Я правда не могу вам на это ответить» – в этой своей манере, которая так раздражает… Боже! Ненавижу, когда люди не говорят прямо, что они имеют в виду. Мы оба довольно сильно рассердились…

– Он тогда еще был в порядке, – сказал Мэнган, чья нервозность, судя по всему, только росла. – Ох, если бы я дальше не ляпнул…

– Ляпнули – что? – быстро спросил Хэдли.

Мэнган втянул голову в плечи и уныло уставился в огонь:

– Я сказал: «Ну раз вы сделали такое большое открытие, почему бы вам не подняться наверх, прямо на место ужасного убийства? Может, вам удастся еще что-нибудь обнаружить?» Да, я еще как язвил! Но он принял мои слова всерьез. Смотрел на меня с минуту, потом ответил: «Да, думаю, я так и сделаю. Мне лучше убедиться». И после этих слов пошел наверх. Минут через двадцать мы услышали странный шум, как будто внизу что-то застучало… Все это время мы не покидали гостиной, но… – Мэнган неожиданно осекся.

– Раз уж начал, договаривай, – сказала ему Розетта с удивительной бесстрастностью. – Мне все равно, что об этом кто-то узнает. Я хотела подняться наверх и понаблюдать за ним. Но мы не стали. И двадцать минут спустя мы услышали, как он на ощупь спускается вниз. Потом, видимо как раз в тот момент, когда он достиг последней ступеньки, мы услышали звук, словно кто-то подавился, а потом приглушенный звук удара. Бойд открыл дверь, и мы увидели, как он лежит в коридоре, скрючившись. У него все лицо налилось кровью, даже вены на лбу вздулись и стали ярко-синими. Ужасное зрелище! Разумеется, мы сразу же послали за врачом. Дрэйман ничего не сказал, только все лепетал «дымоходы» и «фейерверки».

Эрнестина Дюмон сохраняла невозмутимость, неподвижно глядя в огонь. Миллс сделал пружинистый шаг вперед.

– Если вы позволите мне продолжить эту историю, – сказал он, наклонив голову, – думаю, я смогу заполнить этот двадцатиминутный промежуток. Если Пифия, конечно, не против…

– Ишь ты! – негодующе воскликнула женщина. Когда она подняла голову, на ее лицо упала тень – его выражение было жестким, как китовый ус, и Рэмпола напугал блеск ее глаз. – Ты просто не можешь не прикидываться дурачком? Пифия то, Пифия это. Очень хорошо. Я тебе сейчас вот что скажу. Во мне достаточно пифийской проницательности, чтобы понять, насколько тебе не нравится бедняга Дрэйман. И моя малышка Розетта его тоже недолюбливает. Бог ты мой! Да что вы знаете о людях, о сопереживании, о… Дрэйман – хороший человек, пусть он даже чуточку не в себе. Может, он и ошибся. Может быть, его сознание и затуманено лекарствами. Однако у него доброе сердце, и, если он умрет, я буду молиться за его душу.

– Могу ли я, э-э, продолжить? – решительно спросил Миллс.

– Да, ты можешь продолжить, – в той же манере ответила мадам Дюмон и снова погрузилась в отрешенное молчание.

– Мы с Пифией находились в моем кабинете на верхнем этаже, который, как вы знаете, расположен напротив кабинета Гримо. Дверь, опять же, была открыта. Я разбирался с некоторыми бумагами, когда заметил, что Дрэйман поднялся наверх и идет к кабинету Гримо…

– Вам известно, что он там делал? – спросил Хэдли.

– К сожалению, нет. Он закрыл дверь. Я даже с помощью дедукции не смог бы догадаться, что он там мог делать, потому что я ничего не слышал. Некоторое время спустя он вышел, находясь в состоянии, которое я могу описать словами «запыхавшийся» и «нетвердо стоящий на ногах».

– Что вы имеете в виду?

Миллс нахмурился:

– К сожалению, сэр, я не сумею выразиться точнее. Я только могу сказать, что у меня возникло ощущение, будто он занимался тяжелым физическим трудом. Вне всяких сомнений, деятельность в комнате либо ускорила ухудшение его состояния, либо стала его причиной, потому что у него явно наблюдались симптомы апоплексического удара. Тут я вынужден немного поправить Пифию, потому что к его сердцу это не имело никакого отношения. Я могу добавить еще кое-что, до сей поры не упомянутое. Когда его поднимали после удара, я заметил, что его ладони и рукава вымазаны в саже.

– Снова дымоход, – очень тихо пробормотал Петтис.

Хэдли тут же повернулся к доктору Феллу. И тут, к своему превеликому удивлению, Рэмпол заметил, что доктор Фелл исчез. Как правило, любые попытки таинственно и незаметно удалиться из комнаты у людей с его комплекцией обречены на провал; но вот он исчез, и Рэмпол догадывался, куда он направился.

– Следуйте за ним наверх, – быстро сказал Хэдли американцу. – И следите за тем, чтобы он не раздул новую мистификацию. А вы, мистер Миллс…

Рэмпол вышел в мрачный холл, краем уха все еще слыша отголоски наводящих вопросов Хэдли. В доме было очень тихо; так тихо, что, когда он поднимался по лестнице, неожиданная трель телефонного звонка, донесшаяся снизу, заставила его вздрогнуть. Минуя комнату Дрэймана на втором этаже, он услышал хриплое дыхание и осторожные шаги человека, ходящего на цыпочках, – через приоткрытую дверь ему удалось разглядеть медицинский чемоданчик и шляпу, лежавшую на стуле. На верхнем этаже свет не горел; здесь тоже было так тихо, что он отчетливо слышал, как Энни далеко внизу отвечает на телефонный звонок.

В кабинете Гримо царил полумрак. Несмотря на падающие снежинки, в комнату через окно слабо просачивался зловещий, красно-оранжевый закатный свет. Он наполнял комнату тревожным сиянием, наливал цвета на гербе яркими красками, мерцал на лезвиях скрещенных над камином рапир, оттенял белые бюсты так, что они казались больше, монументальнее. Создавалось впечатление, будто в комнате теперь вместо духа умершего витал усмехающийся дух Шарля Гримо – наполовину ученого, наполовину варвара, как и сама атмосфера кабинета. В большом пустом пространстве на обшитой панелями стене, где должна была висеть картина, Рэмполу почудилась некая насмешка. А потом, рядом с окном, он увидел неподвижную фигуру доктора Фелла, в его черном плаще, – тот опирался на трость и не сводил взгляда с закатного неба.

Доктор никак не отреагировал на поскрипывание пола, и тогда Рэмпол спросил:

– Вы что-нибудь?.. – Его голос отозвался эхом.

Доктор Фелл повернулся, моргая. Его импульсивно-усталый выдох в холодном воздухе комнаты тут же превратился в облачко пара.

– Я… Э-э-э. Что?

– Нашли что-нибудь?

– Что ж, думаю, теперь я знаю правду. Да, знаю правду, – ответил он задумчиво. – И сегодня мне, возможно, удастся ее доказать. Хмп-ф. Ха. Да. Я сейчас стоял и думал, что мне с этим открытием делать. Это старая проблема, сынок, и с каждым годом моей жизни она делается для меня все сложнее: когда небо становится благороднее, а старое кресло удобнее, и, может быть, сердце человеческое… – Он провел ладонью по лбу. – Что такое справедливость? Я задаюсь этим вопросом в конце почти каждого дела, которое мне приходится расследовать. Я вижу лица, и больные души, и плохие сны… Не важно. Спустимся вниз?

– Но что насчет камина? – не отступался Рэмпол. Потом прошел дальше, заглянул в дымоход, постучал, но не увидел ничего необычного. Очаг был немного присыпан сажей, и на задней стенке камина виднелась кривая черная полоска. – Что с ним не так? Там все-таки есть потайной ход?

– О нет. В этом смысле он совершенно обычен. И никто по нему не поднимался. – Рэмпол сунул руку в длинное отверстие дымохода и пошарил внутри. Доктор Фелл поспешил вмешаться: – Не надо. Боюсь, вы тратите время впустую. Там ничего нет.

– Но, – в голосе Рэмпола звучала досада, – если этот брат Анри…

– Да, – громыхнул голос у порога, – брат Анри.

Голос был так не похож на привычный голос Хэдли, что оба джентльмена сначала не поняли, кому он принадлежит. Хэдли стоял на пороге с зажатым в руке смятым листом бумаги; его лицо было в тени, но в бесстрастной ровности его тона Рэмпол различил признаки отчаяния. Тихо затворив за собой дверь, Хэдли остался в темном проеме и продолжил спокойно рассказывать:

– Я знаю, мы сами в этом виноваты – позволили теории загипнотизировать нас. Она увела нас совсем не в ту сторону, и теперь нам нужно начинать все заново. Фелл, когда вы сегодня утром сказали, что все дело перевернулось с ног на голову, думаю, вы еще и не подозревали, насколько вы правы. Оно не только перевернулось с ног на голову, оно теперь вообще не существует. Выбита опора, на которой держалась вся теория. Черт возьми, невозможно! – Он уставился на лист бумаги так, словно хотел смять его в комок. – Только что позвонили из Ярда. Они получили информацию из Бухареста.

– Боюсь, я знаю, что вы сейчас скажете. – Доктор Фелл кивнул. – Вы скажете, что брат Анри…

– Нет никакого брата Анри, – перебил Хэдли. – Третий из братьев Хорват умер больше тридцати лет назад.

Слабый красноватый свет помутнел; в холодном тихом кабинете до них доносилось гудение Лондона, пробуждающегося к вечерней жизни. Хэдли подошел к массивному столу и разложил на нем помятый лист так, чтобы все могли прочитать, что на нем написано. Тень желтого изумрудного буйвола пересекала его насмешливым росчерком. В противоположном конце комнаты виднелась картина с зияющими порезами вдоль трех могил.

– Ошибка исключена, – продолжил Хэдли. – Судя по всему, это дело хорошо известно. Пришедшая каблограмма была очень длинная, я в точности переписал только самые важные моменты, которые мне зачитали по телефону. Вот, взгляните.

«С получением запрашиваемой информации трудностей не возникло. Двое моих людей в 1900 году работали в Зибентюрмене, они подтвердили письменные свидетельства. Известные факты: Кароль Гримо Хорват, Пьер Флей Хорват и Николас Реви Хорват были сыновьями профессора Кароля Хорвата (из Клаузенбургского университета) и его жены Сесиль Флей Хорват (француженки). В ноябре 1898 года они ограбили банк „Кунар“ в Брассо, за что в январе 1899 года их приговорили к двадцати годам каторжных работ. Охранник банка умер от ран, награбленное так никогда и не было найдено; считается, что оно было спрятано. Во время эпидемии чумы в августе 1900 года все трое при помощи тюремного врача предприняли дерзкую попытку побега: всех троих признали мертвыми и похоронили. Спустя час после похорон тюремные надзиратели Дж. Лахнер и Р. Горгей вернулись обратно к чумным могилам, неся деревянные кресты, там они заметили, что могила Кароля Хорвата раскопана. При проверке обнаружилось, что гроб вскрыт и пуст. Надзиратели раскопали две другие могилы и обнаружили живого Пьера Флея – в крови и без сознания. Николас Хорват к тому времени уже задохнулся. Убедившись, что Николас точно мертв, надзиратели его перезахоронили. Пьера вернули в тюрьму. Скандал замяли, никаких поисков беглеца организовано не было, обо всей истории стало известно только после окончания Великой войны. Помутившийся после того случая рассудок Пьера Флея так и не восстановился. Он вышел на свободу в январе 1919 года, отсидев полный срок. Уверяю вас, никаких сомнений в том, что третий брат мертв, быть не может.

Александр Куза, начальник полиции, Бухарест»

– О да, – сказал Хэдли, когда все наконец-то дочитали. – Это письмо действительно подтверждает нашу реконструкцию событий, за исключением одного маленького пунктика, – все это время мы пытались выследить не убийцу, а призрака. Брат Анри (а точнее, брат Николас) так и остался в своей могиле. Находится там и по сей день. Тогда как все наше дело…

Доктор Фелл медленно постучал костяшками пальцев по листу бумаги.

– Это я во всем виноват, Хэдли, – признал он. – Этим утром я вам сказал, что чуть не совершил одну из самых больших ошибок в моей жизни. Я был загипнотизирован идеей о брате Анри! Я больше ни о чем думать не мог. Теперь-то стало ясно, почему нам так мало известно о третьем брате – настолько мало, что я в моей проклятой самоуверенности напридумывал слишком много теорий о нем.

– Что ж, простое признание ошибки нам мало чем поможет. Как нам теперь, черт возьми, объяснить все странные реплики Флея? Личная вендетта! Месть! Теперь, когда все это приходится отмести, у нас нет больше основной линии расследования, которую можно разрабатывать. Ни одной зацепки! Если мы исключаем мотив мести Гримо и Флею, что нам тогда остается?

Доктор Фелл не без злости стукнул тростью по полу.

– Разве не ясно, что остается? – прорычал он. – Разве вы не видите: или нам придется принять единственное объяснение двух этих убийств, или нам пора отправляться в сумасшедший дом.

– Вы хотите сказать, что кто-то специально все организовал таким образом, чтобы произошедшее походило на дело рук мстителя? Я сейчас в таком состоянии, что могу поверить чему угодно, – пояснил суперинтендант. – Однако мне кажется, что это было бы чересчур продуманное убийство. Откуда бы настоящему убийце знать, что мы зароемся так глубоко в прошлое Гримо? Мы бы никогда не докопались до многих из известных нам фактов, если бы не несколько удачных находок и ваше присутствие. Откуда бы настоящему убийце знать, что мы свяжем профессора Гримо с венгерским преступником, или с тем же Флеем, или с прочими фактами? По-моему, выглядит как хорошо замаскированный ложный след. – Хэдли начал ходить по комнате, ударяя кулаком по ладони. – Кроме того, чем больше я об этом думаю, тем запутаннее все становится! У нас была чертовски веская причина верить, что этих двоих убил третий брат, поэтому меня так и тянет усомниться в смерти Николаса. Гримо сам сказал, что его застрелил третий брат! И зачем умирающему лгать на смертном одре? Или… Подождите! Или вы предполагаете, что он имел в виду Флея? То есть Флей пришел сюда, застрелил Гримо, а потом кто-то другой застрелил Флея? Это объяснило бы многие пробелы…

– Однако, простите, что перебиваю, – встрял Рэмпол, – это бы все равно не объяснило, почему Флей тоже упоминал третьего брата! Брат Анри либо мертв, либо нет. И все же если он мертв, почему тогда обе жертвы продолжали о нем говорить раз за разом? Если он вправду мертв, то из него получился на удивление живой призрак.

Хэдли потряс портфелем:

– Знаю! Из-за этого я никак и не могу перестать мусолить версию с братом. Чьему-то слову мы все же должны поверить, и, мне кажется, разумнее поверить двум людям, которые были застрелены его рукой, чем новой каблограмме, в которую могла закрасться ошибка. Или, хм… Предположим, он действительно мертв, но убийца притворился якобы ожившим братом. – Хэдли остановился, кивнул сам себе и уставился в окно. – Теперь, думаю, теплее. Ведь такая версия объясняет все нестыковки? Настоящий убийца вживается в роль человека, которого оба брата не видели на протяжении почти тридцати лет, как вам такое? И тогда, после совершения убийств, если бы мы вдруг напали на его след, мы бы все списали на месть. Что думаете, Фелл?

Доктор Фелл, хмурясь, обошел стол хромающей походкой.

– Неплохо. Да, в качестве прикрытия совсем неплохо. Однако как насчет настоящего мотива, из-за которого убили Флея и Гримо?

– Что вы имеете в виду?

– Оба убийства должно что-то объединять, не так ли? Если мы рассматриваем только убийство Гримо, мотивов найти можно много, самых разных, простых или неочевидных. Гримо могли убить хоть Миллс, хоть Дюмон, хоть Барнаби, хоть… много кто. И самого Флея мог убить кто угодно. Однако, это важно, никто из их знакомых не мог убить обоих. Какие причины могут быть у любого из кружка Гримо убивать Флея, о котором они раньше даже не слышали? Если оба убийства совершил один и тот же человек, то где связующее звено? Уважаемый профессор из Блумсбери и бродячий артист, бывший каторжник. У убийцы не могло быть иных мотивов, кроме тех, которые уходят корнями в прошлое, потому что больше этих двоих ничего не связывает.

– На ум сразу приходит один человек, который знал обоих в прошлом, – намекнул Хэдли.

– Кто? Вы имеете в виду мадам Дюмон?

– Да.

– А как тогда быть с вашей теорией о том, будто кто-то притворился братом Анри? На какой бы теории вы ни остановились, вывод всегда напрашивается один: она этого не делала. Нет, мой мальчик. Дюмон не просто трудно подозревать, а невозможно.

– Мне так не кажется. Послушайте, вся ваша убежденность в том, что Дюмон не убивала Гримо, основана на мнении, будто бы она его очень любила. Слабая защита, Фелл, очень слабая! Помните, насколько фантастическую историю она рассказывала…

– Да, в сговоре с Миллсом! – Доктор посмотрел на Хэдли с иронией и фыркнул. – Вы можете себе представить, есть ли во всем деле хоть одна настолько же неправдоподобная пара сообщников, готовая совместно под покровом ночи дурить полицию своими сказками? Может быть, она и носит маску; я имею в виду метафорическую маску в реальной жизни. Может быть, и Миллс тоже носит маску. Но комбинация этих двух масок в совместных организованных действиях – это уже чересчур. Здесь я, пожалуй, предпочту одну буквальную. Кроме того, не забывайте, что в качестве двойного убийцы Эрнестина Д. совершенно не подходит. Почему? Потому что в тот момент, когда Флей умер – а время его смерти подтвердили три надежных человека, – она сидела в этой самой комнате и разговаривала с нами. – Фелл задумался, и в его глазах начал блестеть огонек. – Или, может быть, вы готовы приплести сюда младшее поколение? Розетта – дочь Гримо; предположим, наш таинственный Стюарт Миллс на самом деле сын мертвого брата Анри?

Хэдли уже был готов ответить, но вовремя осекся и смерил доктора Фелла испытующим взглядом. Потом присел на край стола.

– Я узнаю это настроение. Оно мне очень хорошо знакомо, – сказал он тоном человека, дурное предчувствие которого только что подтвердилось. – Вы в самом начале создания очередной мистификации, будь она проклята, и спорить с вами сейчас совершенно бесполезно. Почему вы так хотите, чтобы я поверил этой истории?

– Во-первых, потому, что я хочу вбить в вашу голову мысль о правдивости показаний Миллса, – ответил доктор Фелл.

– Вы имеете в виду, в пределах мистификации? Чтобы позже доказать, что на самом деле он врал? Я помню, как вы провернули со мной такой грязный трюк в том деле о часах смерти.

Доктор проигнорировал его тираду, раздраженно фыркнув:

– И во-вторых, потому, что я знаю, кто настоящий убийца.

– Убийца – это кто-то, кого мы видели? С кем мы разговаривали?

– Да, и то и другое.

– И у нас есть шанс…

Доктор Фелл какое-то время стоял и просто смотрел в стол с отстраненным хмурым выражением, в котором читалось нечто, похожее на сожаление.

– Да, и да поможет нам Бог, – сказал он наконец странным тоном. – Думаю, вам придется… А я, пожалуй, пока отправлюсь домой…

– Домой?

– Чтобы провести анализ по методу Гросса, – пояснил доктор Фелл.

Он развернулся, но ушел не сразу. Мутноватый свет из окна приобрел глубокий фиолетовый оттенок, и комнату поглотили серые тени. Он долго еще стоял там, глядя на рассеченную, волнующую воображение картину, которая вобрала последние лучи уходящего дня. Три гроба наконец-то были заполнены.

Глава девятнадцатая

Полый человек

В ту ночь доктор Фелл заперся в небольшой каморке при библиотеке, которую он выделил специально под свои, как он сам выражался, научные эксперименты (миссис Фелл же называла их «опять эта ужасная возня»). Любовь к экспериментаторской возне, скажу я вам, – одна из лучших человеческих черт, и Рэмпол с Дороти вызвались помочь доктору. Однако он был таким серьезным и непривычно встревоженным, что они решили не настаивать, – их охватило неприятное чувство, что шутить в этой ситуации было бы неуместно. Неутомимый Хэдли уже занялся проверкой алиби. Рэмпол напоследок задал лишь один вопрос.

– Я знаю, что вы хотите попытаться прочитать эти сожженные письма, – сказал он. – Но что вы надеетесь в них найти?

– Самый ужасный исход из возможных, – ответил доктор Фелл. – Подтверждение тому, что вчера вечером я был последним дураком.

После чего он сонливо покачал головой и закрыл дверь.

Рэмпол и Дороти сели друг напротив друга перед камином и переглянулись. На улице бушевали снежные вихри, в такой вечер не следовало совершать далекие вылазки. Рэмпол сначала подумал было пригласить Мэнгана на ужин, вспомнить старые времена, но Мэнган по телефону ответил, что Розетта по очевидным причинам не может прийти и ему следует быть рядом с ней. Поэтому вся библиотека теперь была в их полном распоряжении – миссис Фелл ушла в церковь.

– С прошлого вечера я то и дело слышу о методе Гросса, который используется для чтения обугленных писем, – сказал Рэмпол. – Однако у меня создалось впечатление, будто на самом деле мало кто знает, что из себя представляет этот метод. Полагаю, для этого требуется смешивать какие-то химикаты?

– А я знаю, что это такое! – ответила ему жена с ноткой торжества в голосе. – Я навела о нем справки, пока вы сегодня носились по городу. Он прост в исполнении, но я готова поспорить, что ничего не получится.

– Ты читала Гросса?

– Читала в английском переводе. Все довольно просто. Говорилось там примерно следующее. Гросс пишет, что любой человек, который когда-либо бросал письма в огонь, мог заметить проступающие довольно четко буквы на обугленных фрагментах, обычно они белые или серые на черном фоне, но иногда цвета меняются местами. Ты когда-нибудь обращал на это внимание?

– Не уверен. Но опять же, до поездки в Англию мне в целом не доводилось часто видеть открытый огонь. Он правду пишет?

Дороти нахмурилась:

– Этот метод работает с картонными коробками, на которых что-то напечатано, упаковками из-под мыльной стружки и всего такого прочего. Но обычное письмо… Как бы то ни было, вот что нужно делать. Взять большой лист прозрачной кальки и приколоть его к доске кнопками. Потом кальку следует намазать клеем и прижать к ней обугленную бумагу…

– Она же такая хрупкая! Рассыплется небось?

– Ага! Как пишет Гросс, в этом и заключается весь фокус. Нужно размягчить фрагменты. Для этого сначала потребуется наложить на кальку рамку толщиной в пять-семь сантиметров, а внутрь поместить все необходимые кусочки. Далее рамку требуется накрыть сложенной в несколько раз влажной тканью. Находясь во влажной среде, бумага сама распрямится. Когда все фрагменты будут разглажены и приклеены, останется вырезать кальку по периметру каждого из них. Далее на стекле из этих кусочков собирается реконструкция письма – по тому же принципу, что и пазл. После сверху накладывается второй лист стекла, и оба стекла скрепляются по краям. Остается только поместить стекло так, чтобы сквозь него проходил свет, – и готово. Но могу поспорить с тобой на что угодно…

– А мы попробуем, – перебил ее Рэмпол, вдохновившись идеей.

Эксперименты с обугливанием бумаги не совсем удались. Для начала он вытащил из кармана старое письмо и поднес к нему горящую спичку. Несмотря на все его неистовые старания, письмо вспыхнуло, начало сворачиваться, вылетело у него из руки и упокоилось в очаге – от него осталось только сантиметров пять черноты, свернувшейся, как зонтик. Несмотря на то что пара опустилась на колени и изучила оставшийся кусочек с каждого угла, никаких букв на нем видно не было. Рэмпол сжег еще несколько листов – каждый из них точно так же закончил в камине, слетая с его руки, как кленовая крылатка. Тогда Рэмпол разозлился и начал жечь все, что попадалось ему под руку. Чем сильнее он злился, тем больше крепла его уверенность в том, что трюк каким-то образом сработает, если он сделает все, как надо. Они решили проверить, как будет вести себя бумага с напечатанными буквами. Рэмпол сел за пишущую машинку доктора Фелла и несколько раз набрал на листе: «Настало время всем добрым людям прийти на помощь партии»[111]. Вскоре ковер был усеян тлеющими фрагментами этого самого листа.

– Кроме того, – заметил Рэмпол, прижав щеку к полу и одним глазом внимательно изучая кусочки бумаги, – они не обуглились, они просто сгорели, ко всем чертям. Можно сказать, они пострадали слишком сильно, чтобы соответствовать необходимым условиям. Ага! Получилось! Я отчетливо вижу слово «партия». Буквы кажутся меньше, чем изначальный шрифт, словно они выдавлены на черном, но их видно. Удалось ли тебе что-нибудь разглядеть на этом написанном от руки письме?

Восторг Дороти только возрос, когда она сама сделала новое открытие. На бумаге четко выступили грязно-серые буквы, складывающиеся во фразу «Восточная 11-я улица». Несмотря на все меры предосторожности, они все равно случайно измельчили в пыль несколько хрупких кусочков, однако наконец-то им удалось разобрать слова «вечер субботы», «девица», «похмелье» и «джин». Рэмпол поднялся на ноги с довольным видом.

– Если у нас получится распрямить эти кусочки, увлажнив их, значит этот метод работает! – объявил он. – Единственное – получится ли различить достаточно слов из нужного письма, чтобы понять, что в нем было? Но мы всего лишь любители. Гросс бы смог разобрать все письмо полностью. Интересно, что надеется найти доктор Фелл?

Этот вопрос положил начало спору, который продолжался до самой ночи.

– Учитывая, что все дело перевернулось вверх тормашками, в чем нам теперь искать мотив? – озвучил вопрос Рэмпол. – В этом-то вся проблема. Нет такого мотива, который бы связывал и Гримо, и Флея с убийцей! Кстати говоря, как там поживают твои безумные теории, выдвинутые прошлой ночью о том, что виновным является либо Петтис, либо Барнаби?

– Либо блондинка со странным лицом, – поправила его жена, сделав акцент на придуманном ею прозвище. – Ты знаешь, меня больше беспокоит то пальто, которое меняло цвет, а потом и вовсе исчезло. Тебе не кажется, что оно снова приводит нас обратно в дом? – Она погрузилась в размышления. – Нет, я полностью изменила свое мнение. Не думаю, что здесь как-то замешаны Петтис или Барнаби. Да и блондинка, полагаю, тоже ни при чем. Теперь я полностью уверена, что круг подозреваемых можно сузить до двух человек.

– И кого же?

– Убийца либо Дрэйман, либо О’Рурк, – сказала она с уверенностью. И добавила: – Помяни мое слово.

Рэмпол с трудом подавил желание бурно опротестовать ее предположение.

– Да, я задумывался об О’Рурке, – признал он. – Но ты остановилась на нем по двум причинам. Во-первых, потому, что он воздушный гимнаст, и это ассоциируется у тебя с незаметным исчезновением убийцы. Но насколько мы уже успели разобраться, провернуть нечто подобное с помощью циркового трюка было невозможно. Во-вторых, что еще важнее, ты подумала на него, потому что на первый взгляд он совсем никак не связан с этим делом; он стоит особняком и из-за этого выглядит подозрительно. Не так ли?

– Может быть.

– А вот Дрэйман – да. Возможно, Дрэйман сейчас единственный человек, связанный общим прошлым с Гримо и Флеем. Это весомый фактор! Хм. Кроме того, с самого ужина его никто не видел весь вечер, аж до одиннадцати. Однако я лично не верю, что он виновен. Вот что я тебе скажу: давай перечислим события прошлой ночи, чтобы у нас сложилась более четкая картина. Мы выстроим всю хронологию с самого ужина. У нас получится очень примерный расклад, мелкие детали придется додумывать самим. В нашем распоряжении не так много достоверной информации: только точное время обоих убийств и некоторые сведения о том, что им предшествовало. Но мы все равно можем попробовать. Что там было перед ужином, тоже до конца не ясно, но, допустим…

Рэмпол достал конверт и начал быстро писать:

(Около) 6:45. Прибывает Мэнган, вешает пальто в шкаф в холле и видит внутри черное пальто.

(Около) 6:48 (дадим ей три минуты). Из столовой приходит Энни, выключает оставленный Мэнганом свет в холле и не видит никакого пальто.

(Около) 6:55 (тут мы не можем сказать точно, но известно, что это произошло до ужина). Мадам Дюмон заглядывает в шкаф и видит желтое пальто.

– Я расположил события в такой последовательности, – стал пояснять Рэмпол, – поскольку вряд ли мадам Дюмон бросилась проверять содержимое шкафа между Мэнганом, оставившим свет, и Энни, пришедшей его выключить.

Дороти прищурилась:

– О, подожди! Откуда ты знаешь? В смысле, если свет не был включен, как она тогда разглядела желтое пальто?

Повисла пауза, во время которой они просто глядели друг на друга. Наконец Рэмпол сказал:

– Становится все интереснее. С тем же успехом можно спросить, зачем она вообще туда заглядывала. Однако суть заключается в следующем: если указанная мной последовательность временных промежутков верна, то это имеет смысл. Сначала там висит черное пальто, которое видит Мэнган. Сразу после того, как Мэнган уходит, кто-то по неизвестным нам причинам забирает это пальто, и Энни ничего в шкафу не видит. Позже на смену черному в шкаф вешают светло-желтое твидовое пальто. Это звучит вполне разумно. Однако! – воскликнул он, стукнув карандашом по конверту. – Если все было по-другому, значит либо кто-то лжет, либо это просто невозможно. В этом случае уже не важно, во сколько пришел Мэнган, потому что все должно было произойти за сущие минуты, если не секунды. Улавливаешь? Бойд заходит, вешает пальто и уходит. Сразу же входит Дюмон, заглядывает внутрь и уходит. За ней мгновенно появляется Энни и выключает свет. И вот за этот малюсенький промежуток времени черное пальто успевает стать желтым и исчезнуть. А такого просто не могло быть.

– Молодец! – сказала его супруга, просияв. – Тогда кто из них врет? Полагаю, ты будешь настаивать на том, что точно не твой друг…

– Разумеется, буду. Я готов поставить на что угодно, что врет Дюмон.

– Но она невиновна. Это уже было доказано. Кроме того, мне она нравится.

– Теперь не сбивай меня с толку, – попросил Рэмпол. – Давай продолжим с нашей хронологией и посмотрим, не удастся ли нам еще что-нибудь обнаружить. Ха-а! На чем мы остановились? Да. Ужин мы поставим на семь часов, потому что нам известно, что к половине восьмого он закончился. Следовательно…

7:30. Розетта Г. и Мэнган отправляются в гостиную.

7:30. Дрэйман поднимается наверх в свою комнату.

7:30. Э. Дюмон… куда она идет после ужина – непонятно, известно только, что она остается в доме.

7:30. Миллс спускается в библиотеку.

7:30. Гримо присоединяется к Миллсу в библиотеке, просит его подняться наверх около 9:30, потому что к тому часу ожидает визитера.

– Ух ты, а вот и нестыковка! Я только хотел написать, что потом Гримо поднимается в гостиную и говорит Мэнгану, что визитер должен наведаться в десять часов. Однако этого быть не могло, потому что Розетта ничего такого не слышала, хотя была вместе с Мэнганом! Проблема заключается в том, что Бойд не уточнил, когда точно ему об этому сообщили. Но это не очень важно – Гримо мог подозвать его к себе ненадолго, или что-нибудь в этом духе. Аналогичным образом нам неизвестно, во сколько именно мадам Дюмон сказали, что визитера следует ждать к девяти тридцати. Наверное, это случилось раньше. Но разницы никакой нет.

– Ты уверен, что нет? – уточнила Дороти, ища сигареты. – Хм! Ну что ж, продолжай.

(Около) 7:35. Гримо поднимается в кабинет.

С 7:35 до 9:30. Не происходит ничего нового. Никто не меняет местоположения. Идет сильный снег.

(Около) 9:30. Снег прекращается.

(Около) 9:30. Э. Дюмон забирает поднос с кофе из кабинета Гримо. Гримо говорит, что визитер, похоже, сегодня не придет. Э. Дюмон покидает кабинет, тогда как…

9:30. Миллс поднимается наверх.

– Не думаю, что в следующий временной интервал происходило что-то важное. Миллс был наверху, Дрэйман был в своей комнате, а Розетта и Бойд находились в гостиной со включенным радио… Подожди-ка! Я кое о чем забыл. Незадолго до этого прозвенел дверной колокольчик, Розетта услышала на улице глухой звук удара, как будто кто-то упал с высоты…

– Как она это услышала, если у них работало радио?

– Видимо, оно играло не так громко… Подожди, нет, оно так шумело, что они с трудом расслышали голос псевдо-Петтиса. Теперь давай расположим это все в хронологическом порядке:

9:45. Звонит дверной колокольчик.

С 9:45 до 9:50. Э. Дюмон открывает дверь, разговаривает с визитером (не узнает голоса). Потом получает визитку, закрывает дверь перед его носом, изучает визитку, видит, что та пуста, колеблется, идет наверх…

С 9:45 до 9:50. После того как Э. Д. отправилась наверх, визитер каким-то образом пробирается внутрь, запирает Розетту Г. и Бойда М. в гостиной, отвечает им, имитируя голос Петтиса…

– Не хочу тебя опять перебивать, – вмешалась Дороти. – Но тебе не кажется, что у них ушло слишком много времени на то, чтобы подать голос и спросить, кто пришел? Стал бы кто-нибудь ждать так долго? Если бы я ожидала подобного гостя, я бы точно спросила: «Эй, кто там!» – стоило бы мне только услышать, как открывается дверь.

– Что ты пытаешься этим доказать? Ничего? Ты уверена? Не будь так строга к блондинке! Помни, он пришел раньше, чем они ожидали. И в твоем фырканье я сейчас вижу предубеждение. Давай продолжим, у нас все еще остается незаполненным промежуток с без четверти до без десяти десять – это интервал, когда X вошел в дом, а потом и в кабинет Гримо.

С 9:45 до 9:50. Визитер следует за Э. Дюмон наверх, догоняет ее в коридоре на верхнем этаже. Снимает кепи и опускает воротник, но оставляет маску. Гримо подходит к двери, но не узнает гостя. Визитер пробирается внутрь и захлопывает дверь. (Это подтвердили и Э. Дюмон, и С. Миллс.)

С 9:50 до 10:10. Миллс наблюдает за дверью с противоположного конца коридора; Дюмон наблюдает за дверью с лестничной площадки.

10:10. Слышится звук выстрела.

С 10:10 до 10:12. Мэнган в гостиной обнаруживает, что дверь в холл заперта.

С 10:10 до 10:12. Э. Дюмон то ли падает в обморок, то ли ей становится дурно, поэтому она отправляется в свою комнату. (NB! Дрэйман спит в своей комнате и не слышит выстрела.)

С 10:10 до 10:12. Мэнган пытается выломать дверь в холл, но у него не получается. Тогда он выпрыгивает из окна, как раз в тот момент, когда…

10:12. Мы прибываем к дому; входная дверь не заперта; мы поднимаемся к кабинету.

С 10:12 до 10:15. Мы открываем дверь с помощью щипцов, находим Гримо застреленным.

С 10:15 до 10:20. Начинается расследование, вызывают «скорую».

10:20. Прибывает «скорая». Гримо выносят. Розетта уезжает с ним в лечебницу. Бойд М. по указаниям Хэдли спускается вниз, чтобы позвонить в полицию.

– Все это, – не без удовлетворения подчеркнул Рэмпол, – дает железное алиби Розетте и Бойду. Тут даже не обязательно расписывать по минутам. Санитары поднимаются наверх, врач проводит осмотр, раненого спускают вниз к «скорой» – все это заняло бы не менее пяти минут, даже если бы они спустили носилки по перилам. Боже мой, все становится четким, как отпечатанные буквы, когда ты пишешь на бумаге! Еще больше времени у них бы ушло на то, чтобы добраться до лечебницы, а Флея при этом застрелили на Калиостро-стрит уже в десять двадцать пять! Итак, Розетта уехала на «скорой». Когда прибыли санитары, Бойд был в доме, потому что он поднялся вместе с ними, а потом сопроводил их вниз. Похоже на идеальное алиби.

– О, не думай, что мне так хочется объявить их виновными! Особенно Бойда! Насколько я успела понять, он довольно приятный молодой человек. – Она нахмурилась. – Ты все время настаиваешь на том, что «скорая» прибыла к дому Гримо не раньше десяти двадцати.

Рэмпол пожал плечами.

– Чтобы приехать быстрее, ей пришлось бы лететь с Гилфорд-стрит, – заметил он. – За ней послали не раньше десяти пятнадцати. То, что им удалось добраться до дома Гримо за пять минут, – уже чудо. Нет, Бойда и Розетту можно исключить. Кроме того, я сейчас вспомнил, что в лечебнице она находилась при свидетелях – как раз в тот момент, когда в десять тридцать увидела, что в квартире Барнаби горит свет. Теперь давай зафиксируем все остальное и постараемся исключить всех, кого можно.

С 10:20 до 10:25. Приехала и уехала карета «скорой помощи» с Гримо.

10:25. Флей застрелен на Калиостро-стрит.

С 10:20 до (по меньшей мере) 10:30. Стюарт Миллс находится в своем кабинете и отвечает на вопросы.

10:25. В кабинет входит мадам Дюмон.

10:30. Розетта, находясь в лечебнице, замечает, что в окнах квартиры Барнаби горит свет.

С 10:25 до 10:40. Мадам Дюмон остается с нами в кабинете.

10:40. Розетта возвращается из лечебницы.

10:40. Прибывает полиция.

Рэмпол откинулся назад, пробежался глазами по списку и сделал под последним пунктом длинный решительный росчерк.

– Мы не только завершили хронологию всех важных для дела событий, – сказал он, – но и, без всяких сомнений, добавили еще двоих человек в наш список невиновных. Миллс и Дюмон выбывают. Розетта и Бойд тоже выбывают. Из всех домочадцев под подозрением остается только Дрэйман.

– Но… – возразила Дороти после паузы, – все становится еще запутаннее. Что нам делать с твоим блестящим озарением про пальто? Ты предположил, что кто-то соврал. Соврать могли только Бойд Мэнган или Эрнестина Дюмон; обоих мы исключили из круга подозреваемых. Разве что еще только эта девушка… Энни. Но что-то тут не складывается, как ты думаешь?

Они снова переглянулись. Рэмпол криво сложил лист с хронологией и сунул его в карман. Было слышно, как в ночи воет ветер и как доктор Фелл, спотыкаясь, бродит по своей каморке за закрытой дверью.

Следующим утром Рэмпол проснулся слишком поздно – прошлый день сильно его измотал, на улице было пасмурно, и ему не хотелось открывать глаза до десяти часов. Утро выдалось не только темным, так что в доме повсюду включили свет, но еще и очень холодным. Прошлой ночью он доктора Фелла так и не увидел – и, судя по всему, не он один. Горничная, подававшая ему яичницу с беконом на завтрак в небольшой столовой, выглядела озабоченно.

– Доктор только что поднялся наверх, чтобы принять ванну, сэр, – сообщила ему Вида. – Он всю ночь занимался своими научными штучками, я нашла его в восемь утра спящим в кресле. Что только на это скажет миссис Фелл! Ах да, и совсем недавно пришел суперинтендант Хэдли. Он в библиотеке.

Хэдли нетерпеливо стучал пятками по каминной решетке, шаркая по полу. Стоило ему заметить, что Рэмпол появился в комнате, как он сразу же начал выспрашивать у него новости.

– Вы видели Фелла? – нетерпеливо спросил суперинтендант. – Стал ли он разбираться с письмами? И если да, то?..

Рэмпол объяснил ситуацию и спросил:

– А у вас есть новости?

– Да, и причем важные. И Петтиса, и Барнаби можно исключить. У них у обоих железные алиби.

Вдоль Адельфи-Террас проносились резкие порывы ветра, заставлявшие высокие оконные рамы дребезжать. Хэдли продолжал шаркать по каминному коврику и рассказывать:

– Прошлым вечером я встретился с тремя друзьями Барнаби, которые играли с ним в карты. Одним из них, между прочим, был судья из Олд-Бейли! Вызвать в суд человека, невинность которого может подтвердить действующий судья, весьма проблематично, я так скажу. Доказано, что в субботу Барнаби играл в покер с восьми утра и почти до половины двенадцатого. Беттс же сегодня утром был в том театре, о котором говорил Петтис. И да, Петтис действительно ходил на спектакль. Один из буфетчиков в театре знает его в лицо. Судя по всему, второй акт спектакля заканчивается в пять минут одиннадцатого. Этот буфетчик клянется, что во время антракта подавал Петтису виски с содовой. Иными словами, он выпивал в буфете практически в то самое время, когда неизвестный выстрелил в Гримо почти в миле от него.

– Я ожидал чего-то подобного, – сказал Рэмпол, немного помолчав. – И все же услышать подтверждение – совсем другое дело. Я хочу, чтобы вы кое на что взглянули.

Он протянул Хэдли хронологию, которую они с женой составили ночью. Хэдли мельком взглянул на лист:

– А, вижу. Я и сам набросал нечто подобное. Выглядит вполне разумно, особенно замечание про девушку и Мэнгана, хотя у нас нет никаких точных данных о времени. Но я думаю, ваша маленькая теория выдержала бы критику. – Хэдли похлопал листом по ладони. – Сужает круг, признаю. Мы заново допросим Дрэймана. Я позвонил в дом Гримо сегодня утром. Атмосфера там истеричная – тело старика вернули из морга. Мне не удалось многого добиться от Розетты, я лишь узнал, что Дрэйман еще не до конца пришел в себя и находится под действием морфия. Мы…

Он остановился, услышав знакомые хромающие шаги, перемежавшиеся со стуком трости, – они замерли ненадолго перед дверью как раз на последних словах Хэдли. Потом доктор Фелл вошел. В его глазах не было огонька. Он был хмур, как само это утро, его словно обволакивала аура обреченности.

– Ну? – поторопил его Хэдли. – Вам удалось узнать, что вы хотели, из этих бумаг?

Доктор Фелл покопался в карманах, нашел свою черную трубку и прикурил. Прежде чем ответить, он проковылял к камину и бросил спичку в огонь. Наконец усмехнулся, но очень слабо:

– Да, я узнал то, что хотел. Хэдли, целых два раза я повел вас не туда в моих теориях о том, что случилось в субботу ночью. Настолько не туда и с такой чудовищной и тошнотворной тупостью, что, если бы я не распознал правду вчера, чем спас собственное самоуважение, я бы заслужил самого сурового наказания за глупость, какое только можно придумать. Тем не менее ошибку совершил не я один. Судьба и обстоятельства распорядились так, что была совершена еще более катастрофическая ошибка. Комбинация этих двух ошибок превратилась в необъяснимый и ужасающий пазл, но на самом деле мы столкнулись с самым обыкновенным, отвратительным и малодушным убийством. Хотя, вынужден признать, оно действительно было хитроумно. Что касается вашего вопроса – да, я узнал все, что мне требовалось.

– Ну и? Что там было написано? Что было в этих бумагах?

– Ничего, – ответил доктор Фелл, и от того, как медленно и мрачно он произнес это слово, повеяло жутью.

– Вы хотите сказать, что эксперимент не удался? – вскричал Хэдли.

– Нет, я хочу сказать, что он удался. И что это были просто пустые листы бумаги, – пророкотал в ответ доктор Фелл. – Ни единой строчки, ни обрывка надписи, ни малейшего намека на смертоносные секреты, о которых я разглагольствовал при вас в субботу вечером. Вот что я хочу вам сказать. Однако нашлось в той кипе несколько кусков более плотной бумаги – знаете, такой плотный картон, на котором действительно выступило несколько печатных букв.

– Но зачем тогда жечь письма, если?..

– Дело в том, что это были никакие не письма. Это была просто бумага – и вот в чем мы ошиблись. Неужели у вас до сих пор нет никаких догадок, какую роль она сыграла?.. Что ж, Хэдли, нам лучше бы окончательно со всем разобраться и выкинуть эту неприятную историю из головы. Вы хотите встретиться с нашим невидимым убийцей, не так ли? Вы хотите встретиться с проклятым вурдалаком, с полым человеком, который будоражил нашу фантазию последние дни? Очень хорошо. Я вас познакомлю. Вы на машине? Тогда поехали. Посмотрим, удастся ли мне добыть признание.

– От?..

– От одного из обитателей дома Гримо. Идемте же.

Рэмпол чувствовал – конец расследования близок, и боялся этого, потому что в его идущей кругом голове не было ни единой мысли о том, к чему они придут.

Полузамерзший мотор сначала не хотел заводиться, и Хэдли пришлось его разогревать. Потом они постояли в пробках, но Хэдли даже ни разу не выругался. Тише всех себя вел доктор Фелл.

В доме на Рассел-сквер были задернуты все шторы.

Дом выглядел еще мертвее, чем вчера, потому что теперь смерть по-настоящему пробралась туда. Когда доктор Фелл позвонил в дверь, они даже услышали звон колокольчика – настолько тихо было внутри. Энни открыла им далеко не сразу, в этот раз на ней не было ни головного убора, ни фартука. Она выглядела бледной и напряженной, но по-прежнему сохраняла спокойствие.

– Нам нужно увидеть мадам Дюмон, – сказал доктор Фелл.

Хэдли вскинул голову, но лицо его оставалось бесстрастным. Энни сделала шаг назад, впуская их, так что в следующий миг создалось впечатление, будто она говорит из глубокой тьмы коридора.

– Она с… она здесь. – Девушка указала в сторону гостиной. – Я позову… – Горничная сглотнула.

Доктор Фелл покачал головой. Он прошел мимо нее удивительно тихо и открыл дверь в гостиную.

Невзрачные коричневые жалюзи были опущены, и плотные кружевные занавески приглушали остатки света. Комната выглядела просторнее – вся мебель терялась в тени, выделялся только один предмет – сияющий черный металл, обрамленный белым атласом. То был открытый гроб. Вокруг него горели тонкие свечи. В воспоминаниях Рэмпола о лице трупа сохранилась лишь одна маленькая деталь – со своего места он видел только кончик его носа. Однако свечи, бледная пышность цветов и аромат ладана создавали у всех вошедших ощущение, будто они перенеслись из сумрачного Лондона куда-то к ветрам и каменистым горам Венгрии: туда, где золотые кресты служили защитой от демонов, а гирлянды из чеснока отпугивали рыскающих по округе вампиров.

И все же в первую очередь они обратили внимание на другое. Рядом с гробом стояла Эрнестина Дюмон, одной рукой вцепившись в его край. Свет тонких высоких свечей окрасил ее седеющие волосы золотом, он смягчил и приглушил даже угловатые сутулые плечи. Когда она медленно повернула к ним голову, они увидели, что глаза ее ввалились и запали, хотя она все еще не могла плакать. Ее грудь судорожно вздымалась. Несмотря на обстоятельства, плечи женщины были укутаны неуместно яркой тяжелой желтой шалью с длинной бахромой, расшитой красным парчовым узором и бусинами, в которых отражались блики пламени. Шаль вносила последний штрих в общую варварскую атмосферу.

А потом она увидела их. Обе руки неожиданно вцепились в стенку гроба, словно ей хотелось защитить собой мертвеца. При неровном свете свечей они видели лишь ее силуэт с руками, раскинутыми в разные стороны.

– Признание пойдет вам только на пользу, мадам, – очень мягко сказал доктор Фелл. – Поверьте мне, только на пользу.

На секунду Рэмполу показалось, что она перестала дышать. Потом она издала звук, похожий на кашель, – вспышка горя перед всплеском истерического веселья.

– Признание? – повторила она. – Так вот до чего вы додумались? Дураки вы все тогда. Впрочем, мне все равно. Признаться! В чем, в убийстве?

– Нет, – ответил доктор Фелл.

Всего одно тихое слово, но тяжесть ощущалась во всей комнате. И теперь она уставилась на него, и теперь, когда он сделал несколько шагов навстречу ей, впервые за все время в ее глазах появился испуг.

– Нет, – сказал доктор Фелл. – Вы не убийца. Позвольте, я расскажу, кто вы на самом деле.

Он превратился в черную фигуру, возвышающуюся над ней, но его голос по-прежнему был мягок.

– Понимаете, вчера человек по фамилии О’Рурк рассказал нам несколько интересных вещей. В том числе он поделился с нами секретом, что большинство иллюзий на сцене создается при помощи ассистента. И эта иллюзия не стала исключением. Вы были ассистенткой иллюзиониста и убийцы.

– Полого человека, – сказала Эрнестина Дюмон и внезапно истерически расхохоталась.

– Полый человек, – повторил доктор Фелл, повернувшись к Хэдли, – в самом что ни на есть прямом смысле. Полый человек – кличка, которая превратилась в ужасную иронию. Мы об этом тогда еще не подозревали, но это была доподлинная правда. В этом одновременно заключается и весь ужас, и весь стыд ситуации. Хотите увидеть убийцу, за которым вы охотились на протяжении всего дела? Он лежит перед вами, – объявил доктор Фелл, – но Господь ему теперь судья.

С этими словами он медленным движением руки указал на мертвое белое лицо доктора Шарля Гримо.

Глава двадцатая

Две пули

Доктор Фелл продолжил, не отрывая взгляда, смотреть на женщину, которая опять распростерла руки у гроба так, словно хотела защитить его.

– Мадам, человек, которого вы любили, мертв. Теперь он недосягаем для закона и сполна заплатил за все свои деяния. У нас с вами осталась лишь одна насущная проблема – сделать так, чтобы не пострадали живые. Однако понимаете ли, несмотря на то что вы не убивали, вы все равно являетесь сообщницей. Поверьте, мадам, если бы я мог объяснить случившееся, никак не упоминая вас, я бы так и сделал. Я знаю, что заставляю вас страдать. Однако, когда я все подробно объясню, вы сами убедитесь, что оставить вас в стороне совершенно невозможно. Следовательно, наша с вами задача – убедить суперинтенданта Хэдли, что дело нужно закрыть.

Что-то в его голосе, что-то в неослабевающем, неизменном и безграничном сочувствии, которое составляло саму суть Гидеона Фелла, мягко успокоило ее, словно сон после плача. Истерика прошла.

– Так вы знаете? – спросила она у него после паузы, а потом почти нетерпеливо добавила: – Не пытайтесь меня обмануть! Вы правда знаете?

– Да, я правда знаю.

– Тогда поднимайтесь наверх. Ступайте в его комнату, – сказала она бесцветным голосом. – Я к вам скоро присоединюсь. Я… я не могу пойти с вами прямо сейчас. Мне нужно подумать, и… Пожалуйста, никому ничего не говорите, пока я не приду. Пожалуйста! И нет, я не сбегу.

Доктор Фелл яростным жестом не дал Хэдли заговорить, и они вышли из гостиной. Все так же молча они поднялись по темной лестнице на верхний этаж. На пути они никого не увидели, никого не услышали. Когда они в который раз вошли в кабинет, там было так темно, что Хэдли включил настольную лампу с мозаичным абажуром. Убедившись, что дверь закрыта, Хэдли резко повернулся к доктору Феллу.

– Вы пытаетесь мне сказать, что Флея убил Гримо? – спросил он.

– Да.

– Убил, лежа без сознания и умирая перед глазами множества свидетелей в лечебнице? Вот так взял и пошел на Калиостро-стрит и…

– Не в тот момент, – тихо ответил доктор Фелл. – Вот этого-то вы и не поняли. Вот это и повело вас не в ту сторону. Вот это я и имел в виду, когда сказал, что все дело не просто перевернулось вверх тормашками, а описало полный круг. Флея убили раньше Гримо. И, что еще хуже, Гримо пытался нам напрямую сказать всю правду. Когда он лежал здесь, умирая и зная, что его случай уже безнадежен, он решил открыться нам. Единственный проблеск чего-то хорошего в нем, и мы его неверно истолковали! Сядьте, и посмотрим, получится ли у меня все объяснить. Когда вы поймете все три основных момента, вам уже не понадобятся ни дедукция, ни моя трактовка. Дело объяснит самое себя.

Хрипло дыша, он опустился на стул, стоявший перед столом. Какое-то время он сидел, просто уставившись на лампу, а потом продолжил:

– Вот эти самые три основных момента: 1) никакого брата Анри нет, в живых остались только два брата; 2) оба брата говорили правду; 3) по неправильному пути расследование пошло из-за времени.

Многое в этом деле зависело от коротких промежутков времени и того, сколько эти промежутки на самом деле длились. По той же самой иронии судьбы, по которой мы назвали убийцу полым человеком, главной загвоздкой в деле стала проблема неверно определенного времени. Вы с легкостью ее обнаружите, если еще раз восстановите всю цепочку событий.

Теперь вспомните вчерашнее утро! В то время у меня уже были причины думать, что во всем этом деле с Калиостро-стрит что-то не так. Подробности о выстреле сообщили трое (правдивых) свидетелей, показания которых в точности совпадали и сходились на том, что убийство произошло в десять часов двадцать пять минут. Я мимоходом задумался, почему они все назвали одинаковое время с такой точностью. Как правило, когда на улице происходит несчастный случай, даже самые хладнокровные свидетели обычно не сверяются с часами, а если и сверяются, то потом показания разных людей не совпадают с такой филигранной точностью. В нашем случае свидетели были честными людьми, а это значит, что этой точности должно было найтись какое-то объяснение. Значит, что-то должно было заставить их обратить внимание на время.

И конечно же, эта причина нашлась. Прямо напротив того места, где упал Пьер Флей, находился ювелирный магазин со светящейся витриной – поблизости больше не было других горевших окон. Витрина стала бросающимся в глаза фоном произошедшего. Она осветила убитого человека; именно к ней в первую очередь метнулся констебль, надеясь обнаружить убийцу; вполне естественно, что она привлекла внимание каждого свидетеля. И в этом сияющем окне, конечно же, самым заметным предметом были огромные необычные часы, которые не могли не броситься в глаза. Разумеется, для констебля было в порядке вещей сразу зафиксировать время, как и для других свидетелей. Эти часы – и есть причина, по которой они все были друг с другом согласны.

И меня немного беспокоила одна вещь, которая в то время еще не казалась важной. После того как в Гримо выстрелили, Хэдли сразу же вызвал в дом своих людей и отправил одного из них за Флеем. А теперь вопрос: во сколько они сюда прибыли?

– Согласно приблизительным подсчетам, около десяти сорока, – сказал Рэмпол. – У меня это зафиксировано в набросанной хронологии событий.

– И в это же время за Флеем послали человека. Во сколько он должен был добраться до Калиостро-стрит? Примерно минут через пятнадцать-двадцать после предполагаемого времени убийства Флея. Однако что успело случиться за такой короткий промежуток времени? Удивительное множество событий! Флея успели отнести в дом врача, он умер, провели вскрытие, потом предпринимались попытки опознать тело; далее, как написали в газете, «после некоторой задержки» Флея забрали в морг. Столько всего! Когда полицейский прибыл на Калиостро-стрит за Флеем, все это уже было проделано, а констебль ходил из дома в дом, допрашивая местных жителей. Переполох уже утих. Невероятно, не правда ли?

К сожалению, я был так туп, что не обратил на это внимания даже вчера утром, когда увидел те самые часы в витрине ювелирного магазина.

Еще раз прокрутите в уме всю цепочку событий. Вчера утром мы позавтракали у меня дома; зашел Петтис, и мы разговаривали с ним до скольких?

Повисла тишина.

– Ровно до десяти часов, – внезапно ответил Хэдли, а потом щелкнул пальцами. – Да! Я помню, потому что, когда он уходил, как раз начали бить часы на Биг-Бене.

– Именно так. Он ушел, и сразу после этого мы надели шляпы, накинули пальто и отправились прямиком на Калиостро-стрит. Теперь добавьте к десяти утра столько времени, сколько ушло у нас на то, чтобы одеться, спуститься вниз и проехать не очень большое расстояние по безлюдным воскресным дорогам. Тот же путь по субботним вечерним пробкам занял у нас всего лишь десять минут. Я думаю, вы мне ответите, что больше двадцати минут на все это мы потратить не могли. Однако, когда вы показали мне ювелирную лавку на Калиостро-стрит, те вычурные часы уже били одиннадцать.

Даже тогда мне в приступе непроходимой тупости не пришло в голову посмотреть на эти часы и задаться вопросом, а правильно ли они идут. Равно как и трем свидетелям прошлой ночью. Вскоре после этого, как вы помните, Сомерс и О’Рурк привели нас в квартиру Барнаби. Там мы провели довольно долгое расследование и поговорили с О’Рурком. На улице в тот день не было слышно ничего, кроме воя ветра. И пока О’Рурк рассказывал, я обратил внимание, что в мертвой тишине дня появился новый звук. Я услышал звон церковных колоколов.

В какое время звонят в колокола? Никак не после одиннадцати часов, когда служба уже началась, а до нее. Но если мы берем за точку отсчета те немецкие часы, в тот момент должно уже было быть далеко за одиннадцать. И вот тогда мой притупившийся разум проснулся. Я вспомнил про Биг-Бен и наш путь на Калиостро-стрит. Церковные колокола в дуэте с Биг-Беном против (кхм!) дешевых импортных часов. Церковь и государство, так скажем, не могут ошибаться. Иными словами, часы в ювелирной лавке спешили больше чем на сорок минут. Следовательно, велика вероятность, что убийство на Калиостро-стрит произошло совсем не в двадцать пять минут одиннадцатого. По моим грубым прикидкам, оно должно было произойти в девять сорок.

Конечно, рано или поздно кто-нибудь обратил бы на это внимание; может быть, уже обратил. В коронерском суде это обязательно бы всплыло на поверхность. Кто-нибудь заявил бы о правильном времени. Не знаю, помогло ли вам это увидеть правду, или только еще больше вас запутало… Однако факт остается фактом – события на Калиостро-стрит разыгрались раньше, чем человек в маске в девять сорок пять позвонил в дверь этого самого дома.

– Однако я до сих пор не понимаю!.. – запротестовал Хэдли.

– Как была разыграна невероятная ситуация? Но у меня теперь на руках есть все необходимые детали, чтобы рассказать вам, как все происходило.

– Хорошо, но дайте мне сначала кое-что прояснить. Если Гримо, как вы говорите, застрелил Флея на Калиостро-стрит незадолго до девяти сорока пяти…

– Я этого не говорил.

– Что, простите?

– Вы все поймете, если будете внимательно следить за моими терпеливыми разъяснениями с самого начала. Вечером в прошлую среду, когда Флей с опасными угрозами в адрес брата впервые появился в таверне «Уорвик» как напоминание о прошлом и, очевидно, как мертвец, восставший из могилы, Гримо принял решение его убить. Как вы видите, во всем деле нам не встретилось ни одного человека, помимо Гримо, у которого был бы мотив для убийства Флея. И бог мой! Хэдли, какой у него был мотив! Он был богат и уважаем, он был в безопасности, прошлое было надежно похоронено. А потом вдруг ни с того ни с сего распахнулась дверь и в его жизнь ворвался худой ухмыляющийся незнакомец, судя по всему являющийся его братом Пьером. При побеге из тюрьмы Гримо убил одного из своих братьев, оставив его похороненным заживо в могиле; если бы не случайность, второй бы тоже не выжил. Его все еще могли за это экстрадировать и повесить, а Пьер Флей выследил его.

Теперь давайте обратим внимание на то, что именно сказал Флей, когда он внезапно явился перед Гримо в таверне. Основательно задумайтесь о том, почему он это сказал и сделал некоторые вещи, – и вы увидите, что, несмотря на расшатанную психику, Флей был далеко не таким безумным, как притворялся. Если он был заинтересован исключительно в личной мести, почему он решил бросить Гримо вызов в присутствии его друзей и говорить одними намеками? Он использовал своего мертвого брата в качестве угрозы и дальше его не упоминал. Почему он сказал: «Мой брат представляет для вас большую опасность, чем я»? Потому что его мертвый брат мог бы отправить Гримо на виселицу. Почему он сказал: «Мне ваша жизнь не нужна, а вот ему – да»? Почему он сказал: «Кого вы предпочтете: меня? Или мне стоит послать моего брата?»? И наконец, почему сразу после этого он протянул Гримо свою визитку, на которой старательно был выведен его адрес? Эта протянутая визитка в сочетании с его словами и последующими метафорами очень важна. Вот что на самом деле скрывалось за иносказаниями Флея и его стремлением напугать Гримо в присутствии друзей: «Ты, мой брат, уважаемый и богатый, и все это благодаря ограблению, которое мы совершили, когда были молоды. Я беден и ненавижу свою работу. Почему бы тебе не прийти ко мне вот по этому адресу, чтобы мы могли мирно решить это дело, или мне натравить на тебя полицию?»

– Шантаж, – тихо сказал Хэдли.

– Да. Флей был немного не в себе, но Флей не был дураком. Теперь обратите внимание, как искусно он завуалировал смысл своей последней угрозы: «Наш брат и меня подвергает опасности, но я готов пойти на этот риск». В этом случае, как и во всех последующих, он всегда сообщал Гримо чистую правду. «Я знаю, что ты, мой брат, можешь убить меня так же, как ты убил нашего другого брата, но я готов рискнуть. Так стоит ли нам договориться обо всем тихо и мирно, или мне послать за нашим мертвым братом, чтобы он тебя повесил?»

А теперь поразмышляем о его поведении в ночь убийства. Помните, с какой радостью он раскурочивал свой реквизит и избавлялся от него? И какие слова он употребил в разговоре с О’Рурком? Слова, которые в свете того, что нам теперь известно, могут значить только одно. Он сказал: «Моя работа завершена. Он мне больше не понадобится. Разве я тебе уже не сказал? Сегодня я увижусь с моим братом. Он кое-что сделает, уладит одно старое дельце для нас обоих».

Разумеется, таким образом он давал понять, что Гримо согласился с его условиями. Флей имел в виду, что он готов полностью отказаться от своей прошлой жизни, что он возвращается обратно в свою могилу с кучей денег. Однако он не мог выразиться точнее, не выдав себя. И все же Флей знал, что его брат хитер; прошлое преподало ему запоминающийся урок на этот счет. Он не мог прямо заявить о возможно грозящей ему опасности, потому что все еще был шанс, что Гримо решит заплатить по счетам. Однако он оставил намек: «Если со мной что-то случится, то знайте, что брат мой живет на той же улице, что и я. Точнее, живет-то он в другом месте, но на моей улице снимает комнату».

Последнее заявление я тоже очень скоро вам объясню. Но сначала давайте вернемся к Гримо. Начнем с того, что он вовсе не собирался мирно улаживать дело с братом. Флей был обречен. Хитрый, проницательный, склонный к театральности ум Гримо (который, как вы знаете, страстно увлекался магическими иллюзиями) не собирался терпеть выходки неудобного брата. Флей должен был умереть, но организовать убийство было гораздо сложнее, чем казалось.

Если бы Флей наведался к нему в приватном порядке, его имя ни у кого бы не ассоциировалось с Гримо, и убить его было бы гораздо проще. Однако Флей об этом тоже подумал и схитрил. В присутствии друзей Гримо он и имя свое назвал, и адрес и даже намекнул на таинственные секреты, связанные с профессором. Неловкая ситуация! Теперь, если Флея найдут мертвым, кто-нибудь обязательно скажет: «Подождите! А это не тот малый, который?..» А далее могут последовать опасные вопросы, потому что бог знает что еще Флей наплел кому-нибудь про Гримо. Только одной тайной он ни с кем не мог поделиться – его единственным рычагом воздействия на Гримо, той самой информацией, о которой его нужно было заставить молчать навсегда. Теперь, что бы ни случилось с Флеем, как бы он ни умер, сразу бы всплыла его связь с Гримо. Единственное, что ему оставалось, – притвориться, что Флей угрожает ему расправой; присылать самому себе письма с угрозами (но не делать этого слишком явно), незаметно накалить атмосферу в доме; наконец, оповестить всех, что Флей угрожает наведаться к нему вечером, хотя на самом деле это он собирался наведаться к Флею. Уже совсем скоро вам станет ясно, как он думал провернуть свой блестящий план убийства.

Он хотел произвести следующий эффект: свидетели должны были увидеть, как ночью в субботу к нему наведывается Флей, замысливший убийство. И свидетелей должно было быть несколько. Однако в его кабинете они с Флеем должны были остаться наедине. Слышна ссора, звуки борьбы, выстрел, а потом глухой стук падающего тела. Дверь открывают, Гримо, по задумке, лежит один с неприятной, но нарочно нанесенной раной от пули, которая немного царапнула бок. Оружия не найдено. С подоконника свисает веревка, принадлежащая Флею, – предполагается, что он с помощью нее сбежал. (Помните, в прогнозе предсказывали, что снега той ночью не будет, поэтому следы было невозможно заметить.) Гримо говорит: «Он подумал, что убил меня; я притворился мертвым; он сбежал. Нет, не отправляйте за этим бедолагой полицию. Я в порядке». А на следующее утро Флея нашли бы мертвым в его собственной комнате. Рядом валялся бы пистолет – прижал к груди и выстрелил – заключение – «суицид». На столе предсмертная записка. Думая, что он убил Гримо, Флей в отчаянии застрелился… Вот такую иллюзию Гримо хотел создать, джентльмены.

– Но как он это проделал? – нетерпеливо спросил Хэдли. – И в любом случае – получилось все совсем не так!

– Все верно, не получилось. Как вы видите, план пошел наперекосяк. Всему свое время, Хэдли. Про последнюю часть иллюзии – о том, как Флей наведался к Гримо после того, как его на самом деле уже убили на Калиостро-стрит, – я расскажу вам позже. Гримо с помощью мадам Дюмон сделал некоторые приготовления.

Он сказал Флею, что придет к нему в съемную комнату над табачной лавкой. Он предложил ему встретиться там в девять часов вечера в субботу, для того чтобы договориться о сумме денег. (Вы помните, как Флей радостно отказывался от работы и сжигал свой реквизит, а потом покинул театр на Лаймхаус-вэй около восьми пятнадцати.)

Гримо выбрал вечер субботы, потому что, в соответствии с никогда не нарушаемой традицией, он проводил эти вечера в своем кабинете в полном одиночестве и никому ни при каких условиях не позволялось его в это время беспокоить. Он выбрал этот вечер, потому что ему нужно было незаметно проскользнуть через черный ход – уйти и вернуться через полуподвал; а именно в этот вечер у Энни, комната которой располагается как раз рядом, был выходной. А теперь вспомните, что после того, как он поднялся в свой кабинет в семь тридцать, никто его больше не видел до тех самых пор, пока он, согласно показаниям, не открыл дверь, чтобы впустить визитера в девять пятьдесят. Мадам Дюмон утверждала, что разговаривала с ним в кабинете в девять тридцать, когда она поднималась за кофейным подносом. Я позже вам объясню, почему не поверил этому ее заявлению. На самом же деле в кабинете его в тот момент не было: он был на Калиостро-стрит. Мадам Дюмон же было велено незаметно караулить дверь в кабинет в районе девяти тридцати и придумать для этого какой-нибудь предлог. Зачем? Затем что Гримо приказал Миллсу подняться наверх в девять тридцать и наблюдать за дверью в кабинет из другой комнаты. Миллс был выбран в качестве одураченного зрителя, для которого весь этот спектакль и разыгрывался. На случай, если поднявшемуся наверх Миллсу вдруг взбредет в голову заглянуть в кабинет и перемолвиться словечком с Гримо, туда и была послана Дюмон. От нее требовалось стоять в арочном проеме и следить, чтобы Миллс не подходил к двери кабинета.

Итак, Миллса выбрали в качестве зрителя – почему? Потому что он настолько дотошный, что выполнил бы все инструкции до последней точки, а еще он настолько боялся Флея, что не стал бы вмешиваться, когда полый человек взбежал бы наверх по лестнице. Гримо было необходимо, чтобы зритель не только не набросился бы на человека в маске в те несколько опасных мгновений, когда он подошел бы к двери кабинета (как, например, сделали бы Мэнган или даже Дрэйман), но чтобы он не думал высовываться из своей комнаты. Если бы Миллсу сказали не выходить из комнаты, он бы и не вышел. Наконец, выбор пал на Миллса, потому что он очень невысокого роста; при чем здесь этот параметр – сейчас поймете.

Итак. Миллсу было сказано подняться наверх в девять тридцать и ждать. Время было выбрано с мыслью, что полый человек появится вскоре после этого; хотя на самом деле полый человек опоздал. Обратите внимание на одну нестыковку. Миллсу велели ждать в девять тридцать, а Мэнгану – в десять! Причина тому очевидна. Внизу должен был находиться кто-то, кто потом подтвердил бы приход визитера и показания Дюмон. Однако Мэнган любопытен, и у него могло возникнуть желание бросить визитеру вызов. Поэтому Гримо в его присутствии шутливо сказал, что гость может и вовсе не появиться, а если и придет, то не раньше десяти. Все это было необходимо, чтобы сбить Мэнгана с толку и заставить его сомневаться, – в это время полый человек спокойно прошел бы к лестнице мимо опасной двери. В крайнем случае Мэнгана и Розетту можно было бы просто запереть в комнате.

Что касается остальных: Энни ушла из дома. Дрэйману подсунули билет на концерт, Барнаби, как обычно, играл в карты, а Петтис отправился в театр. Все поле было очищено.

Гримо выскользнул из дома через заднюю дверь где-то без десяти девять или около того. Тут же начались проблемы. Вопреки прогнозу на улице была сильная метель, и снег шел уже давно. Однако для Гримо это тогда не представлялось большой проблемой. Он подумал, что спокойно сделает свое дело и вернется к половине десятого, при этом метель еще будет продолжаться достаточно долго, чтобы замести его следы, и позже снегопад поможет обосновать, почему после побега визитера их не осталось. В любом случае он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать от плана.

Он прихватил с собой старый кольт, который невозможно отследить, заряженный всего двумя пулями. Какую шляпу он носил, я не знаю, но пальто на нем было из светло-желтого твида с ветряночными пятнышками. Он специально купил пальто на несколько размеров больше. Да такое, которое совсем не подходило ему по стилю: если бы Гримо кто-то случайно заметил, никогда бы не узнал. Он…

Тут вмешался Хэдли:

– Подождите секунду! История с меняющими цвет пальто произошла гораздо раньше. Что это тогда было?

– И я снова прошу вас подождать, потому что объяснение связано с его последней иллюзией.

Целью Гримо было попасть к Флею. Он собирался какое-то время с ним дружелюбно побеседовать. Он мог бы сказать ему что-нибудь в духе: «Пришло время тебе покинуть эту дыру, брат! Теперь ты будешь жить в комфорте и достатке, уж я об этом позабочусь. Почему бы тебе не оставить все твои бесполезные пожитки здесь и не отправиться ко мне домой? Оставь их хозяину комнаты вместо недельного залога!» Какую бы речь он ни придумал, смысл ее заключался в том, чтобы убедить Флея написать туманную записку для домовладельца. Например: «Я ухожу». Или: «Я возвращаюсь в мою могилу». Любой вариант полиция могла бы интерпретировать как предсмертную записку, найдя Флея с пистолетом в руке.

Доктор Фелл наклонился вперед:

– А после того, как записка была бы написана, он достал бы свой кольт, навел бы его на грудь Флея и с улыбкой нажал бы на курок.

Комната Флея находилась на верхнем этаже пустого дома. Как вы уже видели, стены там на удивление толстые и крепкие. Хозяин, самый нелюбопытный человек на Калиостро-стрит, жил внизу, в полуподвале. Выстрела бы никто не услышал, особенно приглушенного – из прижатого к груди пистолета. Тело нашли бы не сразу – и уж точно не раньше утра. А теперь, чем бы занялся Гримо после убийства? Он нацелил бы тот же пистолет на себя и легко бы себя ранил, такая перспектива его не устрашала. Как мы знаем из эпизода с тремя гробами, у него было бычье телосложение и чертовски крепкие нервы. Потом он положил бы пистолет рядом с Флеем. Хладнокровно перевязал бы собственную рану заранее подготовленным платком или шарфом, заклеил бы ее пластырем на время, а потом вернулся бы домой, чтобы завершить свою иллюзию – продемонстрировать, что это Флей к нему приходил. Что Флей выстрелил в него, а потом вернулся на Калиостро-стрит и застрелился из того же пистолета. Ни один из присяжных не усомнился бы в этой истории. Вам пока что все более-менее ясно? Он собирался вывернуть преступление наизнанку.

Однако это лишь предположение о том, как Гримо собирался осуществить задуманное. Если бы у него все получилось, это было бы искусное убийство. Я сомневаюсь, что нам когда-нибудь пришло бы в голову поставить версию про самоубийство Флея под сомнение.

У этого плана было одно слабое звено. Если бы хоть один человек увидел, что к Флею в тот день кто-то приходил – необязательно даже узнав Гримо, – то дело запахло бы керосином. Версия с суицидом показалась бы уже менее правдоподобной. Войти в дом можно было только через одну дверь – с улицы, рядом с входом в табачную лавку. Кроме того, на Гримо было приметное пальто, в котором он уже успел засветиться у этой лавки. (Кстати говоря, сам Долберман, хозяин лавки, видел его в этом пальто ранее.) Гримо решил устранить это слабое звено с помощью тайной квартиры Барнаби.

У кого, по-вашему, было больше всего шансов узнать, что у Барнаби есть тайная квартира на Калиостро-стрит? Конечно у Гримо. Барнаби сам нам рассказал, что несколько месяцев назад, когда Гримо заподозрил неладное из-за написанной им картины, он не только допросил его, но и установил за ним слежку. Человек, почувствовавший самую настоящую угрозу своей жизни, отнесся бы к слежке со всей серьезностью. Он точно знал о квартире. Шпионя за Барнаби, он также выяснил, что у Розетты есть ключ. Когда пришло время и план был составлен, он украл у нее этот ключ.

Дом с квартирой Барнаби находился на той же стороне улицы, что и дом с комнатой Флея. Все дома на улице построены вплотную друг к другу, у всех плоские крыши. Для того чтобы пройтись по крышам с одного конца улицы на другой, нужно всего-то переступить через невысокую перегородку. Как вы помните, оба мужчины жили на верхнем этаже. Не подскажете мне, что мы увидели рядом с дверью в квартиру Барнаби?

Хэдли кивнул:

– Разумеется. Там была невысокая лестница, ведущая к люку.

– Именно. Тогда как на площадке прямо перед комнатой Флея расположено окно, выходящее на крышу. Чтобы не появляться на самой улице, Гримо оставалось только дойти до Калиостро-стрит с обратной стороны по тому самому переулку, который мы видели из окна квартиры Барнаби. Он вошел с черного хода (как Розетта с Барнаби позже), потом поднялся на верхний этаж и на крышу. Далее по крышам добрался до дома, где жил Флей, и через окно спустился на площадку. Таким образом, он мог прийти и уйти не замеченным ни одной живой душой. Более того, он точно знал, что Барнаби в тот день в квартиру не наведается, потому что играет в карты.

А дальше все пошло наперекосяк.

Скорее всего, он забрался внутрь раньше, чем Флей вернулся домой; ему незачем было вызывать подозрения у брата своим спуском с крыши. Однако мы знаем, что у Флея уже закрались подозрения. Возможно, эти подозрения возникли у него из-за того, что Гримо попросил его принести одну из длинных веревок для фокусов… Гримо эта веревка нужна была для того, чтобы потом воспользоваться ею в качестве улики против Флея. А возможно, Флея насторожило, что Гримо последние несколько дней зачем-то околачивался на Калиостро-стрит. Вероятно, он даже видел, как Гримо идет по крыше в сторону квартиры Барнаби во время одной из разведок, – это и могло натолкнуть его на мысль, что Гримо снял на улице квартиру.

В девять часов вечера братья встретились в освещенной газовой лампой комнате. О чем они разговаривали, мы не знаем. И никогда не узнаем. Но, очевидно, Гримо усыпил подозрения Флея; они стали вести себя друг с другом дружелюбно и вежливо, как будто забыли старые счеты; и Гримо в шуточной манере убедил его написать записку для хозяина квартиры. А потом…

– Я не пытаюсь оспорить ваши слова, но откуда вы все это знаете?

– Гримо сам нам рассказал, – ответил доктор Фелл.

Хэдли уставился на него, широко раскрыв глаза.

– О да. Стоило мне обнаружить ту ужасную ошибку с перепутанным временем, как я понял… Но продолжу:

Флей написал эту записку. Облачился в пальто, надел шляпу, готовый навсегда покинуть эту комнату, – Гримо хотел, чтобы все выглядело так, будто Флей застрелился сразу после того, как вернулся домой после, так сказать, фантомного убийства брата. Они были готовы выйти на улицу. И тут Гримо сделал резкий выпад.

То ли Флей подсознательно был настороже; то ли он повернулся и побежал к двери, так как против сильного Гримо у него шансов не было; то ли все произошло в суете и потасовке – этого мы тоже не знаем, – однако Гримо сделал роковую ошибку, когда прижал пистолет к пальто Флея. Флей пытался вывернуться, Гримо выстрелил. И выстрелил совсем не туда. Вместо того чтобы застрелить свою жертву прямо в сердце, он попал в левую лопатку, от почти такой же раны вскоре умер и сам Гримо. Это была смертельная рана, но смерть оказалась совсем не мгновенной. Поэтическая ирония вмешалась в оба убийства – братья были убиты одним и тем же образом.

Разумеется, Флей упал. Ему больше ничего не оставалось; и это было самое разумное, иначе Гримо бы его добил. А вот у самого Гримо в тот момент, судя по всему, наоборот, сдали нервы. Ошибка имела все шансы полностью сорвать его план. Мог ли человек убить себя выстрелом в спину? Если нет, убийце поможет только Бог. Что еще хуже, Флей, с которым не удалось расправиться быстро, закричал, прежде чем в него попала пуля, поэтому Гримо казалось, что за ним гонятся.

Даже в эту жуткую минуту у него достало здравомыслия и самообладания, чтобы не потерять голову. Он сунул пистолет в руку Флея, неподвижно лежавшего лицом вниз. Потом подобрал веревку. Несмотря на фиаско и неразбериху, план каким-то образом нужно было доводить до конца. Он не стал рисковать и делать второй выстрел, который кто-то мог услышать, не стал и дальше терять время. Он выбежал из комнаты.

Крыша, понимаете! Крыша была его единственным безопасным путем наружу! Воображаемые преследователи чудились ему повсюду; может быть, откуда-нибудь из глубин его памяти выплыла жуткая картина с тремя могилами и бурей в венгерских горах. Ему казалось, что его услышали, что за ним гонятся по крышам. Поэтому он домчался до люка на чердак, спустился в темную квартиру Барнаби.

Только тогда к нему начала возвращаться способность здраво рассуждать.

Что в это время происходило в комнате? Пьер Флей смертельно ранен. Однако у него стальные ребра, которые однажды помогли ему выжить в заколоченном гробу. Убийца скрылся. Но Флей не собирался сдаваться. Ему нужна была помощь. Ему нужно было отправиться к…

К доктору, Хэдли. Вы вчера спросили, почему Флей шел к противоположному концу улицы, в сторону тупика. А шел он туда потому, что, как вы сами прочитали в газете, там живет врач: тот самый врач, в приемную которого его потом отнесли. Он смертельно ранен, и он это знает – сражен, но не побежден. Флей поднимается, все еще будучи в пальто и шляпе. В руке пистолет – он сует его в карман на всякий случай. Потом, двигаясь как можно осторожнее, спускается вниз, выходит на тихую улицу, где никто не устроил переполох. По ней он идет…

Задавались ли вы вопросом, почему он шел прямо посередине улицы и постоянно оглядывался? Самое разумное объяснение заключается отнюдь не в том, что он кого-то собирался навестить. Он знал, что убийца где-то поблизости, и готовился к очередному нападению. Впереди него быстро идут два мужчины. Он думает, что он в безопасности. Проходит мимо освещенной витрины ювелирного, видит впереди справа фонарь…

Что в это время делает Гримо? Гримо понимает, что за ним никто не гонится, однако продолжает сходить с ума, задаваясь разными вопросами. Он не смеет вернуться обратно на крышу и посмотреть, что происходит. Но минуточку! Если кто-то что-то услышал, об этом можно узнать, просто выглянув ненадолго на улицу. Он может просто спуститься вниз и высунуться в парадную дверь, не так ли? И никакой опасности для него в этом нет, потому что дом, в котором снимает квартиру Барнаби, пуст.

Он осторожно спускается. Медленно открывает дверь, предварительно расстегнув пальто, чтобы обмотать вокруг себя моток веревки. Открывает дверь – а там в сиянии уличного фонаря прямо напротив этой двери, посреди улицы, лицом к нему бредет тот самый человек, которого он десять минут назад насмерть застрелил в другом доме.

В последний раз братья встречаются друг с другом взглядами.

Рубашка Гримо – отличная мишень в свете фонаря. Флей, сходящий с ума от боли и истерии, ни секунды не колеблется. Он выкрикивает слова: «Вторая пуля для тебя!» – достает тот самый пистолет и стреляет.

На это у него уходят последние силы. Открылось внутреннее кровотечение, и он это знает. Он снова кричит, выпускает из рук пистолет, пытаясь бросить его в Гримо, потом падает вперед лицом в снег. Именно этот выстрел, друзья мои, услышали три свидетеля с Калиостро-стрит. Именно этот выстрел попал Гримо в грудь, прежде чем он успел закрыть дверь.

Глава двадцать первая

Разгадка

– А дальше? – спросил Хэдли, потому что доктор Фелл замолчал и опустил голову.

– Ни один из трех свидетелей Гримо, разумеется, не увидел, – сопя, ответил доктор Фелл после продолжительной паузы. – Потому что Гримо не выходил наружу, не стоял на ступеньках и находился довольно далеко от человека, которого якобы убили посреди снежной пустыни. Конечно, Флей уже был ранен, просто последнее усилие спровоцировало кровотечение. Разумеется, понять направление выстрела, попавшего в него, было невозможно. Конечно, на револьвере не было отпечатков пальцев, потому что он, упав в снег, в прямом смысле очистился.

– Боже правый! – сказал Хэдли так тихо, словно и не восклицал вовсе. – Ваш рассказ учитывает все имеющиеся у нас на руках факты, но я об этом даже не думал… Но продолжайте. Что с Гримо?

– Гримо закрывает дверь. Он знает, что получил ранение в грудь, но не думает, что оно серьезное. Ему довелось пережить передряги похуже пуль, и, как ему кажется, те передряги были гораздо опаснее.

В конечном счете он получил именно то, что хотел нанести сам себе, – рану. Он мог бы даже отреагировать на такой поворот своим коронным лающим смешком. Однако весь его план полетел к чертям! (Откуда бы ему, кстати говоря, знать, что часы в витрине ювелирного магазина спешат? Он даже не подозревает, что Флей умер, – в его представлении тот продолжает идти по улице с револьвером в руке и пулей под лопаткой. Он думает, что удача его покинула, хотя на самом деле, с этими часами, она, наоборот, на его стороне. Вот только ему об этом неизвестно.) Он уверен лишь в одном: мнимого самоубийцу Флея никогда не найдут в той комнатушке. Пусть Флей и получил опасное ранение, он все еще в состоянии говорить, он продолжает идти по улице, и к нему уже наверняка бежит полицейский. Гримо в ловушке. Если ему не удастся придумать новую хитрость, он попадет на виселицу, потому что теперь Флей молчать точно не будет.

Все эти мысли приходят к нему сразу же после выстрела – поток фантазий. Он не может дальше оставаться здесь, в темном коридоре. И все же ему нужно сначала осмотреть рану и убедиться в том, что за ним не остается кровавых следов. Где это сделать? Конечно же, в квартире Барнаби наверху. Он поднимается, открывает дверь и включает свет. Вокруг него обвязана веревка – теперь она бесполезна, он больше не сможет притвориться, что к нему наведался Флей, потому что Флей в тот самый момент мог уже разговаривать с полицией. Он снимает веревку и бросает ее на диване.

Дальше осмотр раны. Вся подкладка легкого твидового пальто в крови, на одежде под ним тоже кровь. Однако сама рана небольшая. У него есть платок и пластырь, он может ее заткнуть и бодро двинуться в путь, как лошадь, раненная быком на арене. Неубиваемый Кароль Хорват может позволить себе над ней посмеяться. Он чувствует себя бодро и уверенно, как никогда. Однако сначала приводит себя в порядок (вот откуда в ванной Барнаби взялась кровь) и пытается собраться с мыслями. Сколько времени? Боже всемогущий! Он опаздывает, уже без четверти десять. Нужно срочно выдвигаться и спешить домой, пока его не поймали…

И в спешке он оставляет свет включенным. К какому моменту свет нагорел на шиллинг и отключился – мы не знаем. Когда Розетта увидела светящиеся окна, электричество было включено уже три четверти часа.

Я думаю, по пути домой к Гримо полностью вернулась способность здраво мыслить. Его поймают? Кажется, это неизбежно. Но есть ли в ситуации хоть одна крошечная лазейка, хотя бы тень намека на то, что еще стоит сражаться? Понимаете, помимо всего прочего, Гримо силен духом. Да, он изворотливый, насмешливый, практичный и одаренный богатым воображением мерзавец, но не забывайте, что в дополнение ко всему этому он еще и боец. Вы не подумайте, у него были и светлые стороны. Он мог убить брата, но я сомневаюсь, что он мог бы убить друга или женщину, которая его любила. Как бы то ни было, есть ли из ситуации какой-то выход? Один шанс все-таки есть. Он такой иллюзорный и крохотный, что почти обречен на провал. Но других вариантов нет. Нужно продолжать воплощать в жизнь первоначальный план – притвориться, что к нему нагрянул Флей и ранил его в собственном доме. В конце концов, у Флея все еще в руках тот самый пистолет. У Гримо будет своя история, дополненная показаниями его собственных свидетелей: он не покидал дома весь вечер! Соответственно, его домочадцы могут поклясться, что Флей действительно к нему приходил, а потом пусть проклятая полиция попробует что-нибудь доказать! Почему нет? Снег? Метель прекратилась, и все следы Флея замело. Гримо бросил веревку, которая должна была стать уликой против Флея. Шансы – пятьдесят на пятьдесят, это последнее дерзновение старого черта, единственный возможный способ действия в экстремальной ситуации…

Флей выстрелил в него где-то около двадцати минут десятого. Сюда он вернулся без двадцати десять или немного позднее. Как попасть в дом, не оставляя следов? Легко! Для сильного как вол мужчины, который лишь слегка ранен. (Кстати говоря, я убежден, что рана была не такая опасная, и он еще задержался бы на этом свете, если бы не проделал некоторых вещей, вы позже поймете.) Как и было задумано, он вернется домой через дверь в полуподвал. Как? Разумеется, на ступеньках тоже лежит снег. Однако проход на эту лесенку располагается рядом с соседним домом, не так ли? Да. И подножие лестничной площадки перед дверью в полуподвал закрыто от снега нависающим над ним выступом парадной лестницы. Поэтому рядом с самой дверью в полуподвал снега как такового нет. Если ему только удастся туда попасть, не оставив следов…

И он может это сделать. Он может подойти с другой стороны, сделав вид, будто собирается войти в соседний дом, а потом спрыгнуть прямо на чистую площадку… Кажется, кто-то из свидетелей припомнил, что прямо перед звонком в дверь раздался глухой звук, как будто кто-то упал?

– Но ведь он не звонил в дверь тогда!

– О, еще как позвонил – только изнутри. После того, как он вошел в дом через полуподвал и поднялся наверх к ждущей его Эрнестине Дюмон. Они вместе были готовы сотворить иллюзию.

– Да, – сказал Хэдли. – Теперь мы наконец добрались до самой иллюзии. Как он все это проделал и откуда вам это известно?

Доктор Фелл откинулся на спинку стула и стал постукивать подушечками пальцев, как будто выстраивая факты в голове друг за другом.

– Откуда я знаю? Думаю, первой подсказкой для меня стал вес этой картины. – Он лениво указал на большой изрезанный холст, прислоненный к стене. – Да, именно вес этой картины. Сначала наблюдение не принесло мне никакой пользы, но потом я вспомнил кое-что еще…

– Вес картины? Ах да, эта картина, – прорычал Хэдли. – Я про нее совсем забыл. И все же какую роль она играет во всей этой чертовщине? Что Гримо хотел с ней сделать?

– Хмпф, ха, да. Над этим вопросом я и раздумывал.

– А ведь сама по себе картина очень легкая! Вы подняли ее одной рукой и повернули в воздухе.

Доктор Фелл выпрямился в явном возбуждении:

– Именно! Вы попали прямо в яблочко. Я поднял ее одной рукой и повернул… Почему тогда, для того чтобы поднять ее на верхний этаж, потребовалось двое сильных мужчин, таксист и еще один человек?

– Что?

– Да, именно столько народу. При нас этот факт упоминали дважды. Сначала Гримо легко спустил картину вниз, забрав ее из студии Барнаби. Однако, когда он уже днем вернулся с этой же картиной домой, поднимали ее несколько человек. Почему она вдруг ни с того ни с сего потяжелела? Как вы сами видите, он не поместил ее в раму под стекло. Где Гримо был все это время, между утром, когда он забрал картину, и послеполуденным часом, когда он вернулся с ней? Она слишком большая, чтобы ездить с ней просто ради развлечения. Почему Гримо так настаивал на том, чтобы упаковать ее?

Не такой уж и неправдоподобной выглядит теория, что он использовал картину в качестве прикрытия для чего-то, что мужчины, не зная того, подняли наверх вместе с ней. Что-то еще было под этой бумажной упаковкой. Что-то очень большое, почти два на полтора метра – хм…

– Но там ничего не могло быть, – воспротивился Хэдли. – Иначе мы обнаружили бы этот предмет в комнате, не так ли? Кроме того, эта штука должна была быть совершенно плоской, в противном случае ее бы заметили. Какой предмет достаточно велик, чтобы сравниться с картиной, и в то же время достаточно тонок, чтобы за тонкой упаковкой его не было видно? И чтобы его можно было заставить исчезнуть с глаз долой в любой момент?

– Зеркало, – ответил доктор Фелл.

Повисла оглушительная пауза. Хэдли поднялся со своего стула, а доктор Фелл сонливо продолжил:

– И как вы изволили выразиться, заставить его исчезнуть с глаз долой было очень просто: для этого потребовалось протолкнуть его вверх, в дымоход этого очень широкого камина – куда мы все, между прочим, совали руки, – и поставить на выступ внутри, где дымоход поворачивает. Чтобы поднять туда зеркало, не нужно магии. Нужно просто иметь чертовски сильные плечи и руки.

– Вы хотите сказать, он проделал этот чертов сценический трюк… – вскричал Хэдли.

– Точнее, его новую версию, – сказал доктор Фелл, – причем очень хорошую и практичную, если вы вдруг захотите попробовать сами. Теперь осмотрите эту комнату. Видите дверь? Что вы видите на стене, которая находится прямо напротив нее?

– Ничего, – ответил Хэдли. – Он же специально убрал оттуда все книжные шкафы, чтобы освободить огромный кусок свободного пространства. Теперь тут ничего нет, кроме пустой стены.

– Именно. А видите ли вы какую-нибудь мебель на линии между этой стеной и дверью?

– Нет, все пространство расчищено.

– Таким образом, если бы вы заглядывали в комнату из коридора, вы бы увидели только черный ковер и простор пустой стены, обшитой дубовыми панелями, – никакой мебели.

– Да.

– Теперь, Тед, откройте дверь и выгляните в коридор, – сказал доктор Фелл. – Какие там пол и стены?

Рэмпол выполнил пожелание доктора Фелла, хотя уже знал, что там увидит.

– Точно такие же, – ответил он. – Пол весь покрыт сплошным ковром от плинтуса до плинтуса, как и в комнате, панели на стенах те же.

– Верно! Кстати говоря, Хэдли, – в той же сонной манере продолжил доктор Фелл, – можете вытащить зеркало, оно сейчас стоит за книжным шкафом. Оно там находится со вчерашнего дня – Дрэйман нашел его в печной трубе. Приступ у него случился из-за того, что он приложил большие усилия, доставая это зеркало. Мы проведем небольшой эксперимент. Не думаю, что кто-то из домочадцев нам помешает, а если и помешает, мы их попросим удалиться. Мне нужно, чтобы вы, Хэдли, взяли это зеркало и установили его прямо за дверью таким образом, чтобы край открывающейся двери останавливался в нескольких дюймах от него. Как видите, из холла она открывается внутрь, направо.

Суперинтендант напряг силы и вытащил зеркало из щели за шкафом. Оно оказалось больше портновского вращающегося зеркала и даже на несколько дюймов шире и выше самой двери. Зеркало устойчиво стояло на ковре – в вертикальном положении его поддерживала тяжелая вращающаяся подставка, расположенная по правую сторону, если стоять к зеркалу лицом. Хэдли разглядывал его с любопытством.

– Поставить его прямо за дверью, говорите?

– Да. Так, чтобы дверь не сильно открывалась, нам нужен проем шириной не более пары футов… Попробуйте!

– Я догадываюсь, к чему вы клоните, но разве в таком случае человек, который сидит в комнате напротив, как сидел Миллс, не увидит в нем собственное отражение прямо в центре зеркала?

– Отнюдь. Если расположить его под определенным углом, не очень большим, но достаточным, под которым я собираюсь его расположить, то бедолага увидит кое-что другое. Вы сейчас и сами все увидите. Идите вдвоем туда, где вчера сидел Миллс, а я его отрегулирую. Не смотрите сюда, пока я вам не крикну.

Хэдли, бормоча, что все это очередная дурацкая затея, но явно заинтересованный происходящим, пошагал вслед за Рэмполом. В кабинете Миллса они не оборачивались в сторону коридора, пока не услышали крик доктора.

Коридор был мрачным и довольно высоким. По всей его длине вплоть до двери напротив простирался черный ковер. Доктор стоял снаружи, словно толстый церемониймейстер, собирающийся сдернуть покров со статуи. Он находился по правую сторону от двери, потом прижался к стене и протянул руку к дверной ручке.

– Она идет сюда, – сказал он и быстро открыл дверь. Поколебался и потом снова ее закрыл. – Ну? Что вы увидели?

– Я увидел комнату, – ответил Хэдли. – Или мне, по крайней мере, так показалось. Я увидел ковер и заднюю стену. Комната показалась мне очень большой.

– Вы увидели вовсе не это, – прокомментировал доктор Фелл. – На самом деле вы увидели отражение панельной стены, находящейся по правую сторону от двери, где вы стоите, и ковра перед ней. Вот почему комната показалась вам такой большой: вы смотрели на удвоенное отражение. Как вы уже знаете, это зеркало выше двери. А отражения самой двери вы не увидели, потому что она открывается внутрь и направо. Если бы вы вгляделись повнимательнее, то вдоль верхнего края двери вы бы заметили темную линию, похожую на тень. В этом месте верхний край зеркала неминуемо отражает несколько сантиметров внутреннего края двери, из-за того что оно само выше. Однако вы бы не обратили на это внимание, потому что вас больше интересовали бы две фигуры… Кстати, а меня вы увидели?

– Нет, вы стояли слишком далеко в стороне. Вы держались позади и протягивали руку к ручке вдоль двери.

– Да. Я встал именно так, как должна была стоять мадам Дюмон. Теперь, прежде чем я объясню, как сработало все устройство в целом, мы проведем еще один маленький эксперимент. Тед, сядьте в кресло за столик – да, туда, где сидел Миллс. Вы намного выше его, но так будет нагляднее. Я снова буду стоять снаружи с открытой дверью, но в этот раз смотреть в зеркало. Вряд ли вы сможете МЕНЯ с кем-то перепутать, хоть сзади, хоть спереди, у меня довольно примечательная внешность. Просто опишите мне, что видите.

Призрачный свет, полуоткрытая дверь – эффект создавался довольно жуткий. В дверном проеме стояла фигура доктора Фелла, испуганно смотревшая на другую фигуру доктора Фелла, которая застыла у порога.

– Как видите, я не касаюсь двери, – пробасил его голос. Рэмпол, глядевший на двигающиеся в зеркале губы, был так заворожен иллюзией, что мог поклясться, будто с ними говорит доктор Фелл из дверного проема. Зеркало отражало звук, словно настоящий звуковой экран. – Кто-то любезно открывает и закрывает дверь за меня – кто-то, стоящий справа от меня. Я не касаюсь двери, иначе мое отражение повторило бы за мной этот жест. А теперь быстро – что бросается в глаза?

– Один из вас почему-то намного выше, – сказал Рэмпол, рассматривая двух Феллов.

– Который?

– Вы собственной персоной, фигура в коридоре.

– Именно – так и должно быть. Во-первых, потому, что вы смотрите на меня с некоторого расстояния, а во-вторых, что еще важнее, потому, что вы сидите. Для человека настолько невысокого, как Миллс, я бы выглядел как самый настоящий гигант. Эй? Хмпф. Ха. Да. Теперь если я сделаю быстрое движение, чтобы проскользнуть в эту дверь (предположим, что я в состоянии выполнить такой ловкий маневр), и мой ассистент справа сделает еще одно быстрое, сбивающее с толку движение вместе со мной, а потом захлопнет дверь, создастся впечатление, будто человек внутри?..

– Пытается преградить вам дорогу?

– Да. А теперь перечитайте показания, если они у Хэдли с собой.

Они вернулись обратно в комнату, протиснувшись мимо зеркала, которое Хэдли потом убрал на место. Доктор Фелл опустился в кресло, вздыхая с присвистом.

– Я приношу вам глубокие извинения, джентльмены. Миллс дал очень подробные и методично-четкие показания, я должен был по ним догадаться раньше. Давайте посмотрим, удастся ли мне по памяти в точности повторить его рассказ. Хэдли, проверяйте. Хм. – Он постучал костяшками пальцев по голове и нахмурился. – Слова его были примерно такими:

«Она [Дюмон] собиралась было постучать в дверь, как тут я, к своему удивлению, увидел, что прямо за ней поднимается высокий человек. Она обернулась и тоже его увидела. Потом что-то воскликнула… Высокий мужчина не ответил. Он подошел к двери, неторопливо опустил воротник пальто, снял кепи и положил в карман…»

Понимаете, да, джентльмены? Ему пришлось это сделать, потому что он не мог допустить, чтобы в отражении были видны поднятый воротник и кепи, тогда как предполагалось, что человек внутри одет в домашний халат. При этом мне интересно, почему он проявил такую щепетильность, но не снял маску…

– Да, как насчет этой маски? Миллс сказал, что он не…

– Миллс не видел, чтобы он ее снимал; и вскоре я продемонстрирую вам почему. Но сначала нам нужно разобраться с его показаниями:

«Мадам Дюмон что-то воскликнула, прижалась к стене и поспешила открыть дверь. На пороге возник доктор Гримо…»

«Возник»! Именно это он и сделал. Наш методичный свидетель дотошно точен. Но Дюмон? Вот тут и кроется первая оплошность. Испуганная женщина, смотрящая на человека, который ее пугает, прямо перед дверью в комнату, где находится мужчина, способный ее защитить, не стала бы отшатываться назад. Она бы, наоборот, поспешила к двери за защитой. Как бы то ни было, продолжим с показаниями Миллса. Он говорит, что на Гримо не было очков (они бы не влезли под маску). Я тогда еще подумал, что для человека внутри комнаты было бы естественно их надеть. Согласно Миллсу, все это время Гримо стоял неподвижно, словно незнакомец, убрав руки в карманы. А вот теперь важный момент! Миллс говорит: «У меня сложилось впечатление, будто мадам Дюмон закрыла за ним дверь, хотя перед этим она прижималась к стене. Я помню ее руку на дверной ручке». Тоже далеко не естественный жест! Мадам Дюмон возразила ему, но Миллс был прав. – Доктор Фелл махнул рукой. – Продолжать дальше нет смысла.

Но вот какой вопрос не давал мне покоя: если Гримо на самом деле был один в комнате и на самом деле просто прошел мимо своего отражения, то куда делась его одежда? Куда исчезли длинное черное пальто, коричневое кепи, да даже его маска? В комнате их мы не нашли. А потом я вспомнил, что Эрнестина Дюмон профессионально занималась созданием костюмов для оперы и балета; я вспомнил историю О’Рурка; и я понял…

– Что?

– Что Гримо их сжег, – сказал доктор Фелл. – А сжечь он их смог, потому что, как и форма исчезающего всадника, о котором нам рассказал О’Рурк, они были сделаны из бумаги. Он не мог рисковать с настоящей одеждой – сжигать ее долго и опасно, а ему нужно было действовать быстро. Требовалась одежда, которую легко сорвать и сжечь. А поверх нее надо было накидать чистой бумаги для письма – абсолютно чистой, – чтобы скрыть тот факт, что в камине горела цветная бумага. Опасные письма! О Вакх, убил бы себя за это предположение! – Фелл потряс кулаком в воздухе. – Рядом с тем ящиком, в котором он действительно хранил важные письма, не было ни пятен крови, ни каких бы то ни было других следов! Да… И на то, чтобы сжечь эти чистые листы, была еще одна причина: они прятали под собой следы «выстрела».

– Выстрела?

– Не забывайте, что в этой комнате должен был грянуть выстрел. Разумеется, свидетели на самом деле услышали не револьвер, а взрыв петарды, которую Гримо умыкнул из запасов Дрэймана, сделанных на ночь Гая Фокса. Я думаю, что Дрэйман догадался о произошедшем, когда обнаружил пропажу, – именно поэтому он продолжал бормотать про «фейерверки». Итак, фрагменты взорвавшейся петарды разлетаются повсюду. Она была сделана из уплотненного картона, который плохо горит, поэтому Гримо нужно было спрятать ее под кипой бумаг. Я нашел несколько кусочков от нее. Разумеется, мы должны были догадаться, что из пистолета здесь никто не стрелял. В современных гильзах используется бездымный порох, а вы меня предупредили, что пуля была современная. В нашем же случае вся комната была в дыму (от петарды), несмотря на открытое окно.

Ну что же, давайте подведем итог. Костюм Гримо из плотной бумаги включал в себя черное пальто – такое же черное, как халат, длинное, как халат, с блестящими лацканами, которые помогли увеличить сходство с халатом, когда он опустил воротник и встал напротив зеркала. А также бумажное кепи, к которому была прикреплена маска, – сняв кепи, он незаметно снял и маску, потом свернул их вместе и убрал в карман. (Настоящий халат, кстати говоря, уже лежал тут наготове.) В первую половину вечера этот костюм неосторожно повесили в шкафу для верхней одежды.

По неудачному стечению обстоятельств Мэнган его заметил. Наблюдательная Дюмон поняла, что он его заметил, и, как только тот ушел, быстро убрала костюм в более безопасное место. Желтого твидового пальто она естественным образом не увидела. Оно лежало наверху, в комнате Гримо, приготовленное для поздней экспедиции. Однако вчера днем твидовое пальто нашли в шкафу, и ей пришлось притворяться, будто оно висело там все это время. Так и появилось пальто-хамелеон.

Теперь вы можете реконструировать всю цепочку событий, которые произошли в субботу вечером после того, как Гримо, убив Флея и получив ранение, вернулся домой. В самом начале сотворения иллюзии он и его ассистентка находились в незавидной ситуации. Как вы помните, Гримо опаздывал. Он должен был вернуться в девять тридцать, но добрался до дома только без двадцати десять. Чем сильнее он опаздывал, тем ближе становилось время, в которое Мэнган ожидал прибытия визитера; и когда Гримо добрался до дома, Мэнган уже был настороже. Вся их операция висела на волоске – могу представить, обычно хладнокровный Гримо был близок к безумию. Он пробрался внутрь через полуподвальную дверь, где его ждала ассистентка. Твидовое пальто, запятнанное кровью, отправили в шкаф, чтобы избавиться от него позже. Так оно там и осталось, потому что Гримо умер. Дюмон тихонечко приоткрыла дверь и, вытянув руку, позвонила в звонок, а потом изобразила, как идет «встречать» пришедшего, пока Гримо переодевался в свой костюм.

Однако они собирались слишком долго. Мэнган подал голос. Гримо, разум которого все еще функционировал с перебоями, немного запаниковал и совершил оплошность. Он так далеко зашел, ему совсем не хотелось, чтобы весь план провалился из-за малоимущего мальчишки. Так что Гримо представился Петтисом и запер их. (Обратили ли вы внимание на то, что Петтис – единственный человек с таким же низким голосом, как у Гримо?) Да, это была ошибка, совершенная в горячке момента, но у него, как у футболиста, завладевшего мячом, в тот миг было только одно желание – увернуться от любых покушений на него, пусть и ненадолго.

Иллюзия была сотворена; он остался один в своей комнате. Дюмон, вероятно, забрала его пиджак, тоже запятнанный кровью; костюм свой он надел прямо на рубашку – на расстегнутую рубашку, поверх заклеенной раны. Ему оставалось запереть дверь, надеть настоящий халат, сжечь бумажный костюм и поднять зеркало вверх, в трубу…

Это, я вам скажу, и было начало конца. Дело в том, что у него снова открылось кровотечение. Ни один обычный человек не выдержал бы такого напряжения. Его убила не пуля Флея. Когда, сделав нечеловеческое усилие, он поднял зеркало в тайник, он порвал свое легкое, как прогнившую резинку. Вот тут-то Гримо все понял – когда изо рта у него хлынула кровь, как из перерезанной артерии, когда он пошатнулся, опершись на кушетку, уронил стул, крутанулся, чтобы в последней своей успешной попытке зажечь петарду. После всех злодейств, уверток и планов мир перед ним не вращался, а скорее медленно угасал. Он попытался закричать, но не смог, потому что кровь заполняла его горло. В тот самый момент Чарльз Гримо внезапно осознал: на мелкие кусочки разбилось другое зеркало – разрушилась иллюзия, в которую он так долго и упрямо верил…

– Ну?..

– Он осознал, что смертен и умирает, – ответил доктор Фелл. – И хотя такое не могло ему присниться и в самом странном сне, он был этому рад.

Свинцово-серый свет начал темнеть, снова предвещая снег. Голос доктора Фелла гулко раздавался в полупустой холодной комнате. Потом они заметили, что дверь открывается. В дверном проеме стояла женщина с потерянным лицом. Несмотря на то что на ней было черное платье, а на лице застыла обреченность, плечи ее по-прежнему были укутаны красно-желтой шалью – символом любви к покойному.

– Понимаете, он нам признался, – сказал доктор Фелл все тем же низким монотонным голосом. – Он пытался рассказать нам правду о том, как убил Флея, и о том, как Флей убил его. Только мы решили неправильно истолковать его слова, и сам я не сумел вникнуть в его признание, пока часы не подсказали мне, что` на самом деле произошло на Калиостро-стрит. О друзья мои, разве вы до сих пор не поняли? Вспомните еще раз его последние слова, которые он произнес прямо перед смертью:

«Это дело рук моего брата. Никогда не думал, что он будет стрелять. Бог знает как он выбрался из комнаты…»

– Вы хотите сказать, что он имел в виду комнату Флея на Калиостро-стрит, в которой он оставил его умирать? – уточнил Хэдли.

– Да. И тот ужасный шок, который он испытал, открыв дверь и увидев в ярком свете фонаря своего вооруженного брата. Смотрите:

«Вот он был комнате, и вот – он уже снаружи… Хочу рассказать вам о том, что это за человек, мой брат, чтобы вы не думали, будто я брежу…»

Разумеется, он не догадывался, что кто-то еще знает о Флее. А теперь, в свете последних открывшихся вам сведений, еще раз подумайте над запутанными, неразборчивыми словами, которыми он, почти захлебываясь, пытался нам объяснить, как складывается этот пазл.

Сначала он хотел рассказать нам о братьях Хорват и соляной шахте. Но тут же перескочил на убийство Флея и на то, что Флей сделал с ним. «Не суицид». Когда он увидел Флея на улице, он окончательно понял, что затея с мнимым самоубийством провалилась. «Он не мог использовать веревку». После такого поворота Флей не мог теоретически использовать веревку, и Гримо избавился от нее как от бесполезного предмета. «Крыша». Гримо имел в виду не эту крышу, а ту, по которой он покинул комнату Флея. «Снег». Снег прекратился и нарушил его планы. «Слишком много света». Вот где вся соль его признания, Хэдли! Когда он выглянул на улицу, пространство перед ним было слишком ярко освещено фонарем, Флей узнал его и выстрелил. «Был пистолет», – разумеется, в тот момент им уже завладел Флей. «Чучело» – тут он пытался соединить фокус с переодеванием и ассоциации с Гаем Фоксом. И наконец, «не вините бедного»… Нет, не Дрэймана, он имел в виду вовсе не Дрэймана. Я думаю, это было последнее извинение за одну единственную вещь, заставившую его испытать стыд; за то, что он подставил человека, которого в здравом уме никогда не стал бы упоминать. Он пытался сказать: «Не вините бедного Петтиса; я совсем не хотел его в это впутывать».

Долгое время никто не решался заговорить.

– Да, – наконец бесцветным голосом согласился Хэдли. – Да. Осталось только одно белое пятно. Зачем он располосовал эту картину и куда делся нож?

– Как мне кажется, рассечение картины было последним штрихом, для того чтобы придать иллюзии дополнительную выразительность. Что касается ножа, скажу честно – не знаю. Нож, вероятно, был приготовлен заранее – может, чтобы сложилось впечатление, что у убийцы было два орудия, а потом Гримо спрятал его в трубу вместе с зеркалом. Однако сейчас в изгибе трубы его нет. Предполагаю, Дрэйман нашел его вчера и забрал…

– Это единственное предположение, – раздался вдруг голос, – в котором вы ошибаетесь.

Эрнестина Дюмон все так же стояла в дверном проеме, ее руки были сложены на груди под шалью. И она улыбалась.

– Я слышала весь ваш рассказ, – продолжила она. – Может, вы действительно сумели бы отправить меня на виселицу, может – нет. Но это не важно. После стольких лет жизни я знаю, что без Шарля здесь задерживаться смысла нет… Это я забрала нож, мой друг. У меня для него было еще одно дело.

Она все еще улыбалась, и в ее глазах блеснула гордость. Рэмпол наконец заметил, что` она прятала под шалью. Он увидел, как она покачнулась, но слишком поздно, чтобы поймать ее, когда она упала. Доктор Фелл с трудом поднялся с кресла и уставился на женщину с таким же бледным лицом, каким было его собственное.

– Я совершил еще одно преступление, Хэдли, – сказал он. – Я снова раскрыл всю правду.

1

Деяния 26: 24.

2

Ганс Гросс (1847–1915) – австрийский юрист, один из основоположников криминалистики.

3

Пауль Йезерих (1854–1927) – немецкий химик и эксперт-криминалист, который первым стал использовать микроскоп и микрофотографию при проведении баллистической экспертизы.

4

Чарльз Эйнсворт Митчелл (1867–1948) – британский химик, судебный эксперт.

5

«The Daring Young Man on the Flying Trapeze» (англ.) – популярная песня XIX века о знаменитом воздушном гимнасте Жюле Леотарде, который изобрел номер «Летающая трапеция» и спортивный купальник, названный в его честь леотардом.

6

Фрон де Беф – главный отрицательный герой романа Вальтера Скотта «Айвенго».

7

Чайлд Роланд – персонаж поэмы Роберта Браунинга «Чайлд Роланд дошел до Темной башни» (1855).

8

Отсылка к стихотворению У. Вордсворта «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства».

9

«В тени соляных гор» (фр.).

10

Стихотворение Роберта Браунинга (1842).

11

Имеется в виду стихотворение Р. Киплинга «В неолитическом веке».

12

Инспектор Ано – персонаж детективных романов Альфреда Мейсона.

13

Отсылка к роману Дороти Ли Сэйерс «Девять портных» (1934).

14

См. рассказ Артура Конан-Дойля «Горбун».

15

Good fellow (англ.) – «славный малый».

16

Серия детективных романов американской писательницы Кэролайн Уэллс (1862–1942), расследование в которых ведет детектив Флеминг Стоун.

17

Гамильтон Клик – детектив, персонаж книг американского писателя Томаса Ханшеу (1857–1914).

18

Фило Вэнс – герой романов Уилларда Райта, писавшего под псевдонимом С. С. Ван Дайн и являющегося одним из основоположников классического детектива.

19

Эллери Квин – псевдоним двух американских писателей Манфреда Лии и Фредерика Даннея, а также имя их персонажа, молодого писателя и сыщика-любителя.

20

«Now is the time for all good men to come to the aid of the party» (англ.) – одна из фраз-заполнителей, впервые была предложена инструктором Чарльзом Э. Веллером в качестве упражнения для набора текста на пишущей машинке.

Content

Джон Диксон Карр
Три гроба

Первый гроб Загадка кабинета ученого

Глава первая Угроза

Глава вторая Дверь

Глава третья Маска

Глава четвертая Невозможное

Глава пятая Загадочные слова

Глава шестая Семь башен

Глава седьмая Гость, напоминающий Гая Фокса

Глава восьмая Пуля

Второй гроб Загадка Калиостро-стрит

Глава девятая Разверзающаяся могила

Глава десятая Кровь на сюртуке

Глава одиннадцатая Фокус с убийством

Глава двенадцатая Картина

Глава тринадцатая Тайная квартира

Глава четырнадцатая Путеводные колокола

Глава пятнадцатая Свет в окне

Третий гроб Загадка семи башен

Глава шестнадцатая Пальто-хамелеон

Глава семнадцатая Лекция о запертой комнате

Глава восемнадцатая Дымоход

Глава девятнадцатая Полый человек

Глава двадцатая Две пули

Глава двадцать первая Разгадка

1