Рэмси Кэмпбелл

Голодная луна

Ramsey Campbell

THE HUNGRY MOON

© Ramsey Campbell, 1986

© Елена Вергизаева, перевод, 2025

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящение

Стиву и Джо, приверженцам фантазии

Благодарности

Как обычно, я обязан всем своей жене Дженни, которая помогла этой книге обрести форму и следила за последовательностью повествования. Джин Хилл сопровождала меня на проповедь Билли Грэма[1] в Ливерпуле, но я проявил стойкость и не поддался; более того, неожиданно сдержанное слово пастыря было встречено прихожанами с большой долей ливерпульского скептицизма. Стэн Эмброуз, ведущий программы «Фолк-сцена» на радио BBC Мерсисайд аутентифицировал песню «Лунный Гарри», объединяющую несколько народных традиций района Пик-Дистрикт[2].

И я не должен забывать Фила Бута, приславшего мне пазл, чтобы мне было чем заняться, пока я подбираю слова, а также изобретателя (или изобретателей) компакт-диска, ведь музыка помогает мне оставаться за письменным столом.

Человеческая раса смертельно больна недугом, имя которого грех.

Билли Грэм

Спустись в пещеру, Гарри, хватит нас пугать

Мы пришли с цветами, чтоб их тебе отдать.

Старинная дербиширская народная песня

…sustulere monstra, in quibus hominem occidere religiosissimum erat, mandi vero ethiam saluberrimum…[3]

Плиний Старший о друидах.

…страшиться луны, кормить ее, так как она нуждается в кормлении, и никогда не взирать на то, как она питается…

Триада друидов, цитата по Посидонию.

У небес отсутствует чувство юмора.

Марк Твен

Глава первая

Ник Рид вышел из здания редакции и оказался на пустынной манчестерской улице. Эта тишина что-то ему напоминала, но он не мог вспомнить, что именно. Он глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и потянулся, поморщившись от боли. Ушибы, полученные во время демонстрации, на которой Ник присутствовал в качестве репортера, давали о себе знать. В офисе на улице Динсгейт без ответа трезвонил телефон; одинокий автомобиль проехал мимо магазинов на Пикадилли, спугнув стаю голубей с дороги и отправив их кружить над наличниками окон. Ник запустил пальцы в свои вьющиеся волосы и попытался не искать дополнительных смыслов в безмолвии. Это всего лишь тишина, за ней не кроется ничего важного. Надо прийти в себя и поехать домой спать. Он взглянул наверх. Солнце прорвалось сквозь грозовые облака, мчавшиеся в сторону гор, и осветило крутые крыши домов. В тот же момент воспоминание словно схватило его за шкирку и как следует встряхнуло. «Диана», – выдохнул он, а потом понял, что же не давало ему покоя.

Прихрамывая, он вошел в здание, пересек гулкий вестибюль и поднялся по лестнице в библиотеку. В маленькой комнате с белыми стенами пустые серые экраны устройств для чтения микрофильмов тускло поблескивали под лампами дневного освещения. Ему следовало позвонить Диане – он даже не мог вспомнить, сколько времени прошло с их последнего разговора, – но сейчас слишком рано, наверняка она еще спит. Он начал листать подшивку выпусков за последние несколько недель в поисках статьи о Пик-Дистрикте.

Ник нашел то, что искал в номере за прошлый понедельник, – очередной призыв Чарли Несбита к читателям не проводить отпуск за границей, когда в Британии есть что посмотреть. Читая заметку, Ник живо представлял себе, как Чарли выступает в пабе в обеденный перерыв, тыкая в слушателей мундштуком своей трубки или попыхивая ею всякий раз, когда высказывал безапелляционное, на его взгляд, мнение: «Пик-Дистрикт – наш старейший ландшафт, дарованный Господом любителям пеших прогулок, но все еще не испорченный массовым туризмом…» Ник пробежался глазами по строкам, в которых перечислялись места, обязательные к посещению, а затем медленно перечитал статью, надеясь, что он ошибался. Но он ничего не пропустил. Там не было никакого упоминания о Мунвелле.

Ник попытался вспомнить, как впервые увидел небольшой городок, его пустые улицы, услышал пение, доносившееся с вересковых пустошей на холмах. Его проблемы с памятью можно было объяснить усталостью, но неужели Чарли тоже устал? Ник сможет узнать ответ на этот вопрос лишь через несколько часов, если, конечно, Чарли не придет на работу раньше обычного. Но он хотел узнать это прямо сейчас. Ник прошел через лабиринт стеклянных кабинок в кабинет рядом с библиотекой, сел за свой стол и принялся ждать.

Посыльный швырнул утренний выпуск на стол и разбудил задремавшего Ника. Его репортаж опубликовали с редакторскими правками, хотя он сам решил не писать, что полиция была возмущена его присутствием не менее сильно, чем пикетчики. Некоторые штатные журналисты уже сидели за своими столами, но Чарли Несбита по-прежнему не было видно. «Он, наверное, завтракает», – подумал Ник и схватил телефонную трубку.

На звонок ответила жена Чарли. «Минутку», – коротко сказала она и прикрыла трубку рукой. Ник смог расслышать, как она жалуется: «Вот что я имела в виду», а затем трубка со стуком ударилась о деревянную поверхность. Последовал приглушенный спор, прежде чем Чарли недовольно спросил: «Ну, что такого важного, что это не может подождать, пока я не закончу свой завтрак?»

– Чарли, это Ник Рид. Прости, что отвлекаю.

– Сказать по правде, я даже рад. Чем могу помочь?

На какой-то момент Ник задумался, что ответить, но потом вспомнил, и это окончательно разбудило его.

– Возможно, этот вопрос покажется тебе странным, но скажи, из твоей статьи о Пик-Дистрикте редактор ничего не удалял?

– Да вроде нет, – в его голосе звучало любопытство. – А что? Твой репортаж опять перекроили?

– Не сильнее обычного. Просто в твоей статье не упоминается Мунвелл.

– Что?

– Мунвелл. Помнишь, местечко, в котором происходит вся эта религиозная истерия. Даже ты согласился, что местные зашли слишком далеко, когда я рассказал тебе о том, что там творится.

– Боже милостивый, сынок, ты все еще пытаешься оседлать эту кобылу? Не можешь оставить верующих в покое? Люди сейчас и так не слишком религиозны, не наше дело разоблачать их верования. – Он фыркнул и продолжал: – В любом случае, может, у нас помехи на линии, но мне послышалось, что ты сказал «Мунвелл»?

– Верно. Раньше там находилась шахта, в которой римляне добывали свинец. А теперь местные каждый год украшают пещеру, или украшали до этого года. Ну же, Чарли, ты должен об этом помнить.

– Вот что я тебе скажу, сынок. Я работаю в газете намного дольше тебя, и чертовски давно никто не обвинял меня в том, что я плохо выполняю свою работу. Не знаю, что за муха тебя на этот раз укусила, но ты застал меня в разгаре ссоры с женой, и я не собираюсь начинать новую. Просто поверь мне на слово, в Пик-Дистрикт никогда не существовало места под названием Мунвелл.

«Оно существует, я был там», – хотел закричать Ник, но Чарли уже отключился. Ник положил трубку, стараясь сохранять спокойствие, и достал записную книжку из кармана пиджака. Может, он позвонил Чарли, чтобы отсрочить звонок Диане? Что́ он боялся услышать? Возможно, эти монотонные гудки, поприветствовавшие его, когда он набрал ее номер, – «абонент недоступен».

Наверное, линия занята, сказал он себе, и связался с оператором.

– Мунвелл, – сказал он и, когда девушка уточнила его запрос, повторил: – Мунвелл в Дербишире.

Ему пришлось произнести название города по буквам.

– Простите, сэр, – наконец ответила оператор. – Населенного пункта с таким названием не существует.

Ник уставился на мунвеллский телефонный номер, написанный почерком Дианы. Записная книжка задрожала в его руке.

– Спасибо, – сказал он, почувствовав необъяснимое спокойствие, словно теперь, когда его страхи наконец материализовались, ему стало понятно, что нужно сделать. Он дошел до лестницы и побежал вниз.

Дождевые капли веснушками покрывали тротуары и нежно касались его лица, пока он бежал к автомобильной стоянке. Когда Ник забрался в «Ситроен», ему показалось, что сон ему больше не нужен, хотя отражение, которое он мельком увидел в зеркало заднего вида, свидетельствовало об обратном: большие темные глаза устало глядели с круглого лица с выступающими скулами, широкими носом и ртом и квадратным подбородком, который всегда казался выбритым недостаточно тщательно. Он завел машину и поехал к окраине Манчестера.

Стокпорт-Роуд была забита грузовиками, направлявшимися в Пик-Дистрикт. Группа бойскаутов задержала движение на пять минут, и Ник потерял счет количеству светофоров, загоравшихся красным как раз при его приближении. За Стокпортом Манчестер заканчивался и начинались пригороды с узкими извилистыми улочками и террасами, плотно застроенными домами. То тут, то там попадались промышленные здания, сдаваемые внаем, их длинные глухие известняковые стены желтели под дождем, как глина. Запыленные автомобили, за рулем которых сидели старики, ехали четко по середине дороги и притормаживали перед пешеходными переходами, даже когда рядом никого не было. Нику казалось, что он никогда не доедет до гор, возвышающихся над шиферными крышами. Наконец дорога стала прямой и широкой, и Ник изо всех сил нажал на педаль газа. Обогнав четыре медлительные машины, он помчался в сторону вересковых пустошей.

Пологие склоны блестели под хмурым небом полудюжиной оттенков зеленого цвета, напоминая лоскутное одеяло. Вереск сиял пурпуром, известняковые заплатки прорезали зелень; каменные стены с неровными краями разделяли округлые склоны, делая их похожими на старинный рисунок с изображением человеческого черепа. Дорога становилась уже и поднималась все выше, а мосты через реки были шириной с автомобиль. Стен по краям дороги больше не было. В пятидесяти футах внизу виднелся ржавый остов разбитой машины, пробившей барьер на крутом повороте. Вскоре заграждения исчезли, и только рвы отделяли дорожное полотно от крутых холмов, на которых овцы жевали колючую траву и пялились желтыми глазами на автомобиль Ника. На протяжении нескольких миль ему не попалось ни одного строения или дорожного знака, и он наконец понял, что больше не знает, куда едет.

Он остановил машину на ровном участке дороги и заглушил двигатель. Боковые окна были испещрены пунктиром дождевых капель, размывавшим горные вершины впереди. Дворники на ветровом стекле монотонно стучали и скрипели. Он взял в руки атлас автомобильных дорог и открыл страницу с картой Пик-Дистрикт.

Спустя какое-то время он заложил страницу пальцем и, нахмурившись, открыл алфавитный указатель. Мункойн, Мун, Мунзи… Ник несколько раз перечитал названия населенных пунктов на букву «М», на случай если нужный ему по ошибке напечатали не согласно алфавитному порядку. «Городок точно где-то там», – сказал он себе, и снова открыл карту. В общих чертах он понимал, где находится – там, где главных дорог было мало и они располагались далеко друг от друга; зеленое пятно рядом с Шеффилдским шоссе – скорее всего лесистые склоны впереди. Ник перевернул атлас и наклонил голову, как будто таким образом мог разглядеть его лучше. У него было ощущение, что нужное название есть там, на этой странице, но он по какой-то причине не может его увидеть. Ему захотелось закричать, наброситься на невидимого монстра, сделать что угодно, лишь бы разрушить околдовавшие его чары. Ник закрыл глаза и попытался расслабиться. Внезапно он осознал, что не понимает, что именно ищет.

Он вслепую ударил по клаксону, который тонко завыл на пустынной дороге. «Диана! – крикнул он, и его голос глухо прозвучал в замкнутом пространстве салона автомобиля. – Диана из Мунвелла». Ник вспомнил ее длинные черные волосы, развевающиеся на ветру над вересковыми пустошами, бледное заостренное лицо, большие зеленоватые глаза. На мгновение его воспоминания стали четче, и он вспомнил день, когда встретил ее, – вспомнил, как уезжал из Мунвелла через старый лес за соснами.

«Да», – выдохнул он, завел машину и продолжил свой путь под дождем, который барабанил по крыше и скрывал вершины гор. Он должен доверять своей интуиции: лес впереди был тем самым лесом из его воспоминаний. Ник верил в то, что инстинкты до сих пор вели его в верном направлении. Тысячи сосен цеплялись за отвесный склон. Они напоминали Нику зеленую армию, гигантские стрелы в известняковом колчане, зеленые ракеты. Он чуть не проехал мимо дороги, нырявшей в лес через каменистую расщелину, по крутым мшистым стенам которой струился поток воды.

Деревья сомкнулись над его головой и перекрыли шум дождя, как будто он въехал в туннель. Он выключил дворники и остался наедине с гулом двигателя. Время от времени капли дождя пробивались сквозь ветви над головой и стекали по ветровому стеклу, хотя неба видно не было. Спокойствие и зеленый полумрак убаюкали его, и он не заметил, как сосны сменились дубами и ясенями. Дорога, спускавшаяся под уклон в лес, теперь поднималась в гору, и деревья становились все ближе. То ли облака, то ли ветви деревьев сгущались над головой; стало так темно, что он включил фары. Освещенные электрическим светом ряды деревьев напоминали ему стены пещер, их стволы походили на каменные выступы, с которых капает вода. Он смотрел вперед, высматривая небо; он мог выехать из леса в любой момент, если это тот самый лес – несомненно, так оно и есть. Должно быть, из-за его усталости ему казалось, что время идет медленнее. Он сильнее надавил на педаль газа и вцепился в руль. Глаза болели от напряжения, он старался не отрывать взгляда от влажных темных стен-деревьев. Внезапно они исчезли, и он оказался под рваными мчащимися тучами.

Неогороженная дорога вела вверх, к горизонту, усеянному скалами, острыми, как хребет динозавра. Теперь он вспомнил, что за этими скалами дорога резко уходила вниз и влево, к каменным глыбам размером с автомобиль. Как только он доберется до хребта, то сможет увидеть Мунвелл, расположенный над долиной, и единственную дорогу в город, ведущую через вересковые пустоши. Машина мчалась вперед, и Ник убрал ногу с педали газа. У него возникло тревожное впечатление, что облака, несущиеся над его головой, замерли.

Он должен добраться до Мунвелла прежде, чем усталость сыграет с ним еще какую-нибудь шутку, по крайней мере он так объяснял себе происходящее. Больше всего на свете Ник хотел увидеть Диану, убедиться, что она в безопасности. Быстро, но не слишком, сказал он себе и осторожно нажал на педаль. Впереди не было слышно шума автомобилей. Он выключил фары и увереннее надавил на газ. В этот момент машина и окружавший ее пейзаж исчезли в слепой темноте.

Глава вторая

Ранее, в том же году

Как только класс Дианы добрался до вересковой пустоши, дети начали требовать отвести их к пещере. Находясь вдали от школы, они почувствовали себя свободнее и отбросили условности: рыжеволосый Томас смешил своих приятелей дурацкими шутками, Салли поправляла перемотанные изолентой очки на носу и моргала, как бабуля, требуя от своей подруги Джейн крепче держаться за ее руку. А Ронни вытащил рогатку из кармана мешковатых брюк, доставшихся ему в наследство от брата, но быстро спрятал ее, когда Диана бросила на него предупреждающий взгляд.

– Посмотрим, хватит ли нам времени на пещеру, – сказала она сорока трем ученикам. – И не забудьте подробно описать в ваших тетрадях все, что видите.

– Чтобы мистер и миссис Скрэгг видели, что мы усердно учимся, – сказала Джейн.

– И тогда они узнают, какие вы замечательные ученики.

Возможно, эти дети мало чем отличались от ребят, знакомых с законами улиц, которых она учила в Нью-Йорке. Во всяком случае, такими они и должны были стать, когда перейдут в класс миссис Скрэгг. Эта перспектива ожидала нескольких учеников после летних каникул. Дети в состоянии держать удар, говорила себе Диана, но ей хотелось плакать при мысли о том, что они попадут на три года в руки миссис Скрэгг.

Небо расчистилось. Казалось, что яркий свет майского солнца изменил ландшафт, осветил вересковые пустоши и оттенил каменные стены, а облака на горизонте окрасил в зеленый цвет, превратив их в горные вершины, пронизанные сверкающими потоками. Звуки города остались позади, и два шоссе, соединявшие Манчестер и Шеффилд, между которыми Мунвелл был единственным городом на многие мили, оказались вне зоны видимости и слышимости. Диана постояла мгновение, засунув руки в карманы своего кардигана на молнии. Солнце светило ей в лицо. Безмолвное просветление пейзажа напомнило ей о том, как она впервые оказалась в Мунвелле и наконец почувствовала, что вернулась домой.

Облака закрыли солнце, и ей захотелось разогнать их руками, но вместо этого она обратилась к детям.

– Кто помнит, что я рассказывала о солнечном свете?

Дюжины рук взметнулись вверх, сопровождаемые выкриками: «Мисс, спросите меня, мисс». Она надеялась услышать ответ от Эндрю Бивана, но он спрятался за матерями Салли и Джейн, вызвавшимися помочь присматривать за детьми во время прогулки.

– Салли, ты подняла руку или опустила? – спросила Диана.

– Подняла, мисс, – обиженно сказала Салли и сняла ненадежные очки. – Вы рассказывали, что здесь меньше солнечного света, чем где-либо в Англии.

– Верно. Из-за облаков и туманов. И по этой причине вам ни за что нельзя… ну же, вы сами все знаете.

– Приходить на пустоши без взрослых, – нестройным хором подхватили дети.

– Именно. Не забывайте, некоторым людям приходилось блуждать на этих пустошах несколько дней. Теперь давайте присядем где-нибудь и начнем работу. А потом посмотрим, как пойдет день.

Она повела их по заросшей травой тропинке на насыпь, где дети расселись группами среди вереска. Диана болтала с матерями и ненавязчиво наблюдала за работой детей. Пейзаж продолжал притягивать ее взгляд: земля, поросшая вереском и травой, простиралась на мили вперед. Это неземное однообразие лишь изредка нарушалось каменными стенами или пересохшим руслом ручья, цветом и текстурой напоминавшим потрескавшуюся жженую пробку. Тропинка вела вниз так плавно, что можно было и не заметить, когда вершины скроются из виду, оставив в поле зрения лишь вересковые пустоши, простиравшиеся до самого горизонта. Склоны снова осветились солнцем, и Диане показалось, что ей мысленно удалось этого добиться. Возможно, она чувствовала себя здесь как дома потому, что ее семья родом из Пик-Дистрикта, хотя теперь семьи у нее совсем не осталось.

Вскоре почти все дети нарисовали или написали что-то в своих тетрадях. Букет из вереска у Эндрю получился непропорциональным, но красочным. «Молодец, Эндрю», – сказала она, прежде чем он успел зачеркать свой рисунок. Диана старалась не скупиться на похвалы. Потом она улыбнулась и сказала:

– Хорошо, теперь встаньте парами за мной и возьмитесь за руки.

Она повела их к развилке. Впереди склоны вздымались, словно пробуждающиеся великаны. Одно ответвление тропинки вело вверх по вересковым пустошам, другое огибало Мунвелл и проходило мимо пещеры, которая, по-видимому, и дала название городу. Пещера словно находилась на дне чаши и была окружена несколькими сотнями ярдов земли, покрытой вместо вереска и травы голым песчаником. Она подошла к краю чаши и подняла руку, чтобы остановить детей.

– Дальше нам нельзя.

В двухстах ярдах от них, в центре каменной чаши, зияла пещера. Вероятно, кому-то когда-то показалось, что она выглядит достаточно широкой или глубокой, чтобы в ней могла поместиться луна. На самом деле это была выбоина шириной в пятьдесят футов, окруженная каменной стеной. Придя сюда в первый раз, она перелезла через стену и увидела, что дна не было видно даже в летний полдень; внутренняя поверхность стен, гладкая и скользкая, словно покрытая жиром, погружалась прямо во тьму, от которой веяло холодом. Умом девушка понимала, что у шахты есть дно, но у нее было чувство, что эта пещера была бесконечной. Несмотря на то, что дети находились далеко от края чаши и им ничего не угрожало, Диана пожалела, что привела их сюда.

– Никогда не заходите дальше этого места, ладно? – сказала она, и ребята пообещали этого не делать.

Потом дети начали кричать, надеясь услышать свое эхо. Некоторые голоса отражались от стен пещеры, но не все. Наверное, дело в высоте тона, подумала Диана. Она увидела, что Ронни достал рогатку, и хотела было погрозить ему пальцем, как услышала крик матери Салли: «Эндрю!»

Диана развернулась, опасаясь худшего. Но Эндрю всего лишь вернулся к тропинке и склонился над каким-то животным, выползшим из чаши. Дети столпились вокруг него.

– Фу, это ящерица, – пропищала Салли.

Джейн отшатнулась с отвращением:

– У нее нет глаз.

Диана поспешила за учениками, чтобы рассмотреть ящерицу. Но Эндрю сделал шаг вперед и наступил на ящерицу каблуком своего ботинка. Он огляделся, словно ожидая одобрения от других детей, но они попятились от него.

– Наверное, она вылезла из пещеры, – сказала Диана, взглянув на месиво из белой кожи и внутренностей. – Очень жаль, что ты раздавил ее, Эндрю. Очень редко подобные животные вылезают из своих укрытий. Не страшно, – добавила она быстро, заметив, что губы мальчика задрожали. – Пока мы здесь, можешь рассказать нам, как ты помогаешь украшать пещеру.

Его бледное и худое личико с едва заметными бровями выглядело обиженным.

– Я делаю картину из цветов, – пробормотал он в надежде, что никто его не услышит.

– Вы берете лепестки, так? А потом соединяете их, словно пазл.

По всему региону местные жители украшали колодцы панно, сделанными из лепестков и растений. Этот обычай объединял язычество и христианство и символизировал благодарность за воду, которая оставалась чистой во времена эпидемий чумы. В прошлом году в канун летнего солнцестояния Диана наблюдала, как жители города торжественно несли цветочные панно к пещере, где сложили их в единую композицию. Тогда ей казалось, будто она перенеслась в прошлое, подальше от тревог современного мира.

– Лепестки, – прошептал Томас своим приятелям и хмыкнул.

Диана поняла, что рядом с зияющей пещерой ей неспокойно.

– Думаю, нам пора возвращаться, – сказала она.

– Кругом палатки, – пробормотал Эндрю и притворился, что ничего не говорил.

Диана видела, что он прав: палатки на склонах окружали пещеру и город. Запасы свинцовой руды иссякли, и шахты в пустошах теперь были заброшены и закрыты бетонными плитами. Поэтому сейчас Мунвелл выживал за счет туристов.

Тропинка вела назад к краю вересковой пустоши, и внезапно в поле зрения возник город, расположенный между часовней и церковью. Ряды террасных домов из известняка напоминали античный амфитеатр. Послышался тихий гул автомобилей. Диана перевела класс через ближайший пешеходный переход, и они пошли вдоль Хай-Стрит, мимо горожан, которые отвлекались от сплетен, чтобы поприветствовать детей и их учительницу. Когда они дошли до школьного двора, выложенного каменными плитами, класс замолчал. До последнего звонка оставалось несколько минут.

Мистер Скрэгг в своем кабинете избивал тростью мальчика, который был выше, чем он сам. Кое-кто из детей нервно захихикал при виде директора, стоявшего на стуле. Матери Салли и Джейн остались за школьными воротами и отвернулись. Диана привела детей в класс перед самым звонком.

– Теперь не шумите, пока не выйдете из школы, – сказала она и отправилась в учительскую.

Воздух в маленькой темной комнатке был пропитан застоявшимся сигаретным дымом. Миссис Скрэгг сидела в своем кресле, которое казалось слишком маленьким для ее ширококостной фигуры. Она повернула к Диане свое широкое красное лицо, верхняя губа которого была еще краснее из-за выщипывания усов, и в своей агрессивной манере, которая часто доводила детей до слез, спросила:

– Нашли дорогу назад, не так ли, мисс Крамер? Вы же знакомы с нашей посетительницей?

– Надеюсь, ученики не совсем отбились от рук, – сказала женщина в другом кресле, запихивая бутылочку в рот младенцу. – Уж я им спуску не давала.

– Уверена, мисс Крамер уже поняла, что от нее требуется, миссис Халливелл.

– Конечно, – подтвердила Диана и подошла к своему шкафчику.

По-видимому, рождение ребенка не повлияло на отношение миссис Халливелл к детям. «Лучше уйти, пока не сболтнула лишнего», – подумала Диана, и закрыла свой шкафчик. В этот момент в учительскую вошел мистер Скрэгг.

Его лицо раскраснелось после порки. Он пинком захлопнул дверь и помахал перед женщинами журналом, свирепо глядя на него из-под своих щетинистых седых бровей.

– Только поглядите на это непотребство, которое я нашел в столе Кокса. Сегодня он уже ничего в руки взять не сможет, поверьте мне на слово.

– Из того книжного магазина, полагаю, – сказала миссис Скрэгг не глядя.

– Чего еще ожидать от людей, торгующих книгами в церкви? Жаль, горожане не прислушались ко мне. Теперь многие сожалеют, что позволили этим торгашам въехать туда. Но слишком поздно.

– По мне так к нам приехало слишком много чужаков, – пожаловалась миссис Халливелл, и Диана спиной почувствовала ее испепеляющий взгляд. – Не удивительно, что количество краж и актов вандализма увеличилось. А еще эти хиппи, захватившие летние коттеджи. Грязные твари. Прости господи, но лучше бы они подохли от своих наркотиков.

С таким ирландским акцентом вас трудно принять за местную, хотела сказать Диана про миссис Скрэгг, но сдержалась и попыталась пошутить:

– Современная цивилизация добирается до самых затерянных уголков.

– Только не до нашего города. К счастью, мы далеко и будем готовы к ее приходу. Вот, сейчас покажу, что мы думаем об этой «современной цивилизации».

Миссис Скрэгг взяла журнал у своего мужа с таким видом, словно это был грязный подгузник. Диана увидела надпись на обложке – «Чудо-женщина». Этот комикс она читала в детстве. Миссис Скрэгг приложила сигарету к лицу женщины на обложке и медленно провела раскаленным концом по глянцевой бумаге, начертив крест на откровенно одетой героине.

– Надеюсь, доходчиво? Скажите своим друзьям в книжном магазине, что мы думаем о тех, кто продает непотребства невинным детям.

– Не уверена, что у Бутов можно купить комиксы, – сказала Диана. Но с тем же успехом она могла и промолчать. – Теперь я пойду, с вашего позволения.

Она поспешно вышла из затхлой комнаты и пошла вдоль блестящего пропитанного желчью коридора, мимо своего пустого класса. От нее требовалось не только учить детей, но укрепить их выносливость, подготовить к нескольким годам наедине с супругами Скрэгг. Но как подготовить к этому таких ребят, как Эндрю? Она вышла из школы и подставила лицо солнцу. С тех пор как Диана приехала в Мунвелл, она смутно чувствовала, что у нее есть какое-то предназначение, только не понимала, какое именно.

Глава третья

Несмотря на то, что лето принесло в город множество незнакомых лиц, дела в «Бутс Букс» шли вяло, и Джеральдина решила заглянуть в магазин Биванов. Джун Биван пылесосила витрину с рюкзаками, примусами и альпинистским снаряжением, ее длинные каштановые волосы с проседью разметались по лицу. Она выпрямилась, все еще сутуля плечи.

– Джерри, вы зашли просто поболтать? Нельзя потакать капризам Эндрю.

– Я в любом случае собиралась прогуляться мимо школы, – солгала Джеральдина. – Так что мне не сложно зайти за ним.

– Что ж, очень мило с вашей стороны. Мы очень ценим то, что вы с мужем так к нему добры. Надеюсь, он говорит вам то же самое, если вообще говорит.

– Он становится общительным, когда привыкает к людям.

– Правда? Значит, ко мне он так и не привык, – маленькое пухлое личико Джун словно окаменело. – Хорошо, тогда не буду вас задерживать, или он так и останется стоять возле школы и люди подумают, что он никому не нужен.

Нет, нужен, подумала Джеральдина, и тебе он должен быть нужен – но не следует так поспешно судить о людях.

Биваны подружились с ней и Джереми, когда миссис Скрэгг из школы пыталась настроить людей против них, распространяя петицию против использования бывшей часовни в качестве книжного магазина. Некоторые из тех, кто не подписал тогда ту петицию, теперь чувствовали себя виноватыми, даже если не ходили в церковь. Особенно это касалось тех горожан, чьи дети учились в классе миссис Скрэгг. Джеральдине хотелось сказать этой женщине все, что она о ней думает, но не сейчас, не на глазах у Эндрю. Она пошла к школе по Хай-Стрит, мимо магазинов, торгующих одеждой и шерстью, картинами местных художников и окаменелостями, собранными на горных вершинах.

Эндрю прятался за каменным воротным столбом и грыз ногти. Он сунул руки в карманы своих длинных серых фланелевых шортов, отвел взгляд от Джеральдины и улыбнулся.

– Ты выглядишь хорошо, но немного неряшливо, – сказала она.

Он посмотрел на свои чумазые ноги и спущенные носки и, казалось, замкнулся в себе.

– Не переживай, умоешься, – сказала она и взяла его за руку.

Любой восьмилетка в конце дня должен быть чумазым, растрепанным и уставшим. Джонатан точно был бы таким. Но неправильно думать о нем при Эндрю.

– Ты со мной сегодня не разговариваешь? – спросила она.

– Нет, – сказал он со сдавленным смешком.

Они шли молча, пока не показался магазин его родителей. Время от времени он поглядывал на нее, когда думал, что она не видит, и заметил кучу лошадиного навоза на краю тротуара, только когда наступил на нее.

– Хрен по роже, – пробормотал он и машинально вздрогнул.

Джеральдина сделала вид, что ничего особенного не услышала. Она поддерживала его за локоть, пока он соскребал навоз с подошвы о бордюр. Потом отпустила, и он сбивчиво сказал:

– Мне нравится в классе мисс Крамер. Я хотел бы остаться в нем навсегда.

– Уверена, ей тоже этого хотелось бы, Эндрю, – ответила Джеральдина и не смогла придумать, что еще добавить.

Они вошли в магазин Биванов, и Джун приветствовала сына воплем:

– Только посмотри на себя! Где ты так вымазался?

Джеральдина красноречиво посмотрела на Джун и отправилась в книжный магазин.

Нонконформистская часовня семнадцатого века вышла из употребления двадцать лет назад, но лишь недавно была секуляризована. Она казалась идеальным местом для книжного магазина, который им с Джереми пришлось перевезти из Шеффилда, когда аренда стала для них неподъемной. Жилые помещения были пристроены к часовне, что оказалось очень удобно. Но, как будто им было мало праведников-горожан, с иронией подумала Джеральдина, для переоборудования часовни ей и Джереми пришлось нанять человека с благословенным именем Бенедикт Эддингс.

Джереми как раз безуспешно пытался связаться с Бенедиктом, когда Джеральдина вошла в комнату.

– Передайте ему, пожалуйста, что сигнализация опять сработала в три утра, – сказал он, почесывая черную бороду, покрывавшую нижнюю половину его лица. – Я буду благодарен, если он перезвонит нам, как только приедет.

Джереми положил трубку и широко улыбнулся Джеральдине. От его больших голубых глаз по всему квадратному лицу, увенчанному высоким лысеющим лбом, расползлись морщинки.

– Незачем ругаться с его женой.

Он обнял ее по-медвежьи и спросил нарочито мягко и небрежно:

– Как там Эндрю?

– Лучше, чем бывало. Надо было привести его с собой, чтобы он выбрал новую книгу.

Она постаралась отвлечься, чувствуя себя несколько подавленной из-за скрытого беспокойства Джереми о ней: если бы она собиралась сломаться, то сделала бы это много лет назад. Джонатан где-то там, и это все, что имеет значение, – возможно, только в ее воображении или в месте, похожем на бесконечный сон.

– Давай починим ту полку, – сказала она.

Они закрепили книжный шкаф, который начал отходить от стены сразу после того, как Эддингс его собрал. Потом она расставляла книги, пока Джереми готовил ужин.

Они ужинали в небольшой белой столовой с видом на поросшие вереском склоны, когда услышали, что Биваны вернулись домой. Джун продолжала пилить Эндрю.

– Поднимайся наверх и набери горячую ванну. Что только подумала Джеральдина, когда увидела тебя, похожего на маленького бродяжку? Обо мне подумай, если о себе не в состоянии.

– Я не позволю использовать мое имя в таком контексте, – произнесла Джеральдина с ноткой раздражения в голосе.

Но если она скажет об этом Джун, то сделает Эндрю только хуже. Чтобы заглушить непрекращающуюся ругань, она включила кассету Сибелиуса, чья музыка сурова, словно голые скалы. Не прошло и десяти минут, как Джун позвонила в дверь.

– Не могли бы вы немного убавить громкость? Мы не возражаем против хорошей музыки, просто мальчик только лег спать. Чем скорее он уснет, тем скорее мы сможем отдохнуть, если позволит Господь.

Видимо, Эндрю оставили без ужина.

– Приведите его к нам, если вам нужен отдых, – предложила Джеральдина, но Джун уже ушла к себе домой.

Джеральдина убавила звук и доела ужин, хотя у нее в животе все сжалось. Она помогала Джереми убрать посуду, когда в дверь опять позвонили. Это был Брайан, муж Джун.

– Он дома? Я же вам не помешал? – спросил он и переступил порог, не дожидаясь пока Джеральдина пригласит его войти.

У него было мягкое круглое лицо с выступающей челюстью, которую, как ей казалось, он намеренно выдвигал вперед, желтоватая кожа с синюшным оттенком под глазами, вьющиеся бакенбарды, спускавшиеся до самых скул. Он прошел на кухню и увидел, что Джереми моет посуду.

– Перекладывает на вас свои обязанности? Слушайте, надеюсь, моя вас не обидела.

– Ваша?.. А, вы о Джун.

Он обращался к Джеральдине.

– Вы же знаете, какой она становится, если ее довести. А Эндрю еще вздумал ей перечить. Не понимает, когда лучше держать язык за зубами. Ладно, я хотел спросить, собираетесь ли вы сегодня вечером куда-нибудь?

– Мы не планировали. А что? – спросила Джеральдина. – Вы хотите, чтобы мы присмотрели за Эндрю?

– Думаю, хватит с вас его на сегодня. Нет, если вы никуда не собираетесь, приходите к нам, пропустим по стаканчику.

– К нам должны прийти починить сигнализацию, – сказал Джереми.

– Если Эддингс появится, вы услышите его из нашего дома. Приходите, а то она решит, что обидела вас. Кроме того, мы хотим поговорить с вами об Эндрю, – сообщил Брайан, словно не оставляя им выбора.

Когда он ушел, Джереми еще раз позвонил Эддингсу и выяснил, что тот все еще на выезде, что-то ремонтирует.

– Давай воспользуемся их гостеприимством, – сказал Джереми, скорчив гримасу.

За дверью Биванов был слышен звук работающего пылесоса.

– Ему и в голову не пришло вытереть ноги после того, как он ходил к вам, – сказала Джун в качестве объяснения и проводила их в гостиную.

Повсюду был фарфор: пастушки на полке над камином из серого кирпича, в центре которого горел газовый очаг, китайские фигурки на полках вдоль стен, фарфоровый чайный сервиз в шкафу для посуды. Джеральдина поняла, что Эндрю здесь играть просто негде, среди этого всего, и телевизора с видеомагнитофоном, и соснового бара, у которого ждал Брайан, чтобы подать напитки.

– Что вы будете? Есть скотч, джин и мартини.

Джун раздала бумажные салфетки и подложила свою под бокал с мартини, после чего села с тяжелым вздохом.

– Может, сейчас я наконец смогу расслабиться и перестать волноваться об Эндрю.

– А что стряслось? – спросила Джеральдина.

Джун уставилась на Джеральдину, словно подумала, что та шутит.

– Разве вы не знаете, куда та американка их водила? Не просто на вересковые пустоши, а к самой пещере. Если собираешься на пустоши, надо взять с собой компас, карту и еду, на случай, если заблудишься.

– Мне кажется, это всего лишь долгая прогулка, – сказал Джереми.

– Мой отец меня этому научил. Но думаю, вы защищаете ее, потому что она ваша подруга.

– Мы познакомились с ней, когда отводили Эндрю в школу, – заметила Джеральдина.

– Она неплохая учительница, просто считает, что знает о детях все, – вступил в разговор Брайан. – Ей мужик нужен, чтобы показать, что к чему, если понимаете, о чем я.

Он подмигнул, и Джеральдина отвернулась.

– Вы хотели поговорить с нами об Эндрю.

– Мы хотели с вами посоветоваться, потому что вы проводите с ним много времени, – Брайан сделал глоток виски и по очереди посмотрел на них. – Может, вам об этом известно больше, чем нам. В общем, я хотел спросить, не кажется ли вам, что он не такой.

– Вы имеете в виду – странный? – уточнил Джереми.

– Не просто странный – не такой. Кажется, их называют голубыми, хотя я понятия не имею, что в них голубого. – Брайан покраснел. – Вам не кажется, что он… не мужик?

– Он действительно пока не мужчина, ведь так? – сказала Джеральдина. – Он всего лишь маленький мальчик. Большинство из нас осознают свою ориентацию не раньше подросткового возраста.

– У нас здесь все по-другому. И лучше ему быть мужиком.

– Уверена, что он такой же нормальный, как и все мы, – сказала Джеральдина, отчаянно надеясь, что так оно и есть.

– Я тоже так думаю. Не представляю, как он мог бы стать не таким. Только если кто-нибудь его совратил. – Он повернулся к Джереми и усмехнулся. – Признаюсь кое в чем. Раньше я думал, что вы – один из них. Слишком много времени проводите на кухне, и зовут вас еще как-то по-ихнему.

Джун прервала неловкое молчание.

– Если Эндрю нормальный в этом смысле, то что тогда с ним не так?

– В каком смысле?

– Да во всех, помоги нам Господь. Он один из худших учеников в классе, хотя ваша подруга учительница немного его подтянула в этом году. За это ей можно сказать спасибо. А вне школы он еще хуже, путается у меня под ногами с утра до вечера и не ходит гулять, потому что никто не хочет с ним играть. Это и понятно, потому что он ведет себя не по возрасту. Лепечет что-то, как младенец.

– Может, если бы вы с ним чаще разговаривали…

– Чаще разговаривала! Господи Боже! Когда я провожу с ним выходные, у меня постоянно болит голова. Я с ужасом жду летних каникул, уж поверьте. Если бы вы провели с ним целый день, сомневаюсь, что вам после этого хотелось бы разговаривать с ним чаще.

– Я не против провести с ним целый день.

– Не стоит позволять ему портить нам вечер, – сказал Брайан, и Джун сжала губы. – Кто хочет посмотреть видео? У вас же дома нет такой штуки? Это должно вам понравиться.

Он достал неподписанную коробку с видеокассетой. Его внезапный энтузиазм и игривое настроение встревожило Джеральдину еще до того, как он сказал:

– Ничего хардкорного. Больше похоже на комедию.

– Я не против порнографии, – сказала Джун с натянутой улыбкой. – Если в ней не участвуют дети.

Джеральдина тихо вздохнула и взяла Джереми за руку. На экране появились начальные титры. Брайан захохотал, когда целью для игры в шарики оказалась чья-то вагина.

Джеральдина старалась на него не смотреть, хотя была уверена, что он уставился на нее, чтобы увидеть ее реакцию. Она ощущала свои длинные ноги и большую грудь и то, как жар распространяется по ее лицу в форме сердца и доходит до ее коротко стриженных серебристых волос, до кончиков ее слегка заостренных ушей. Она всем сердцем надеялась, что не покраснела.

– Вот что я называю игрой в шарики, – выпалил Брайан, когда победитель занялся с женщиной сексом в качестве преамбулы к оргии.

При появлении спермы в кадре Джереми прочистил горло:

– Думаю, нам надо пойти домой. Вдруг Эддингс нас не застанет.

– Еще рано, – запротестовал Брайан и вскочил. – Пойдемте сперва со мной, я хочу вам кое-что показать.

Джереми беспомощно посмотрел на Джеральдину и проследовал за Брайаном наверх. Она хотела предложить выключить видео, но Джун уставилась на экран с натянутой улыбкой, и стало понятно, что лучше к ней не обращаться. Над головой Джеральдина услышала жужжащий звук. Неужели это именно то, о чем она подумала? К тому времени, когда мужчины спустились, клубок плоти на экране казался ей чем-то абстрактным.

– Если захотите отдохнуть от Эндрю, можете приводить его к нам в любое время, – сказал Джереми небрежным тоном, давая понять, что вечер окончен. Он так же сильно хотел уйти отсюда, как и она. Джеральдина взяла его за руку, и они вышли в бархатистые сумерки.

Как только они вышли из калитки Биванов, Джереми пробормотал:

– Никогда не угадаешь, что он хотел мне показать.

Джеральдина с трудом сдерживала смех:

– Неужели вибратор?

– Именно. И огромную кровать. И намекал на игру, в которую мы могли бы вместе сыграть. Кажется, я догадываюсь, кто оказался бы призом.

– Это лишний раз показывает, что происходит за закрытой дверью.

– Я бы предпочел этого не знать. Хочешь прогуляться? Эддингс так поздно уже не придет. А если и придет, то пусть помучается для разнообразия. Я хочу тебе кое-что прочитать.

Они часто читали друг другу по вечерам. Она не осознавала, какое напряжение у нее вызвал визит к Биванам, пока не ступила на вересковую пустошь над городом. Холодный ветер налетел на нее из темноты. Более высокие склоны начали обретать очертания на фоне черного неба – обретать очертания, потому что в поле зрения появилось что-то еще, ненадежный белый выступ над хребтом, за которым находилась пещера. Она пыталась сохранить самообладание, хотя белый ободок казался слишком большим, а его очертания дрожали. Конечно, это была всего лишь луна, которая казалась больше из-за тумана. Она держала Джереми за руку и стояла на месте, пока дымка не рассеялась, и на ясном небе появилась луна. Вот как сильно Биваны действовали ей на нервы: даже неполная луна над пещерой стала причиной необъяснимой тревоги.

Глава четвертая

– Еще один звонок, – пообещала Хейзел родителям, листая лежавшую у нее на коленях телефонную книгу в поисках имени, которое она еще не отметила. Она набрала номер и произнесла официальным тоном: – Мистер Флетчер? Меня зовут Хейзел Эддингс, и я звоню вам от имени «Пикс Секьюрити». Вы уверены, что в ваш дом никогда не заберется грабитель?

– А вот и Бенедикт, – резко сказала ее мать, Вера, но слишком поздно, чтобы прервать звонок.

Муж Хейзел просунул свое лицо с заостренным подбородком в дверь комнаты:

– Не буду тебе мешать, – крикнул он, пытаясь поправить манжеты и галстук-бабочку одновременно.

– У тебя точно не получится, – упрекнула его Вера. – Давай я помогу.

Она пошла за ним в прихожую, поэтому только Крейг увидел, как Хейзел с оскорбленным видом отвернулась от телефона.

– Совсем необязательно употреблять такие выражения, – пробормотала она и уронила трубку на рычаг, словно ей стало противно держать ее в руке.

– Что он сказал, золотце? – спросил Крейг. От уязвимости дочери у него сжималось сердце, как пятнадцать лет назад, когда она впервые надела вечернее платье. Но она моргнула и улыбнулась, словно ничего не произошло.

– Все в порядке, папочка, – сказала она и вышла в прихожую.

В таком платье она еще больше походила на свою мать. Черные волосы, убранные в высокую прическу над длинной белой шеей, подчеркивали ее карие глаза и тонкие кости, как у Веры. Крейг взял Веру под руку, и почувствовал, что она слышала окончание телефонного разговора, но решил, что лучше сейчас ничего не комментировать. Бенедикт открыл входную дверь и подождал, пока все не выйдут, чтобы включить сигнализацию.

– Возможно, мне придется уйти по делам после ужина, – сказал он. – Если хочешь, Крейг, можешь пойти со мной.

Эддингсы жили на вересковой пустоши, недалеко от Мунвелла, в коттедже с голубыми ставнями и побеленными стенами. Первые несколько сотен ярдов по направлению к городу не были освещены, и Крейг крепко держал Веру за руку. Он поскользнулся на листе, прилипшем к дороге под дождем, и почувствовал, что его заносит в темноту.

Первые фонари появились у церкви. Свет растягивал тени ив, роняя их на бугристое кладбище, полное надгробий, а на церковной стене отпечаталась тень дуба. Крейг увидел, что маленькое крыльцо, увенчанное остроконечным козырьком, освещено.

– Я возьму бюллетень, – сказал Бенедикт. – А вы можете зайти внутрь, если хотите.

Небольшие размытые горгульи высовывали головы из толстых стен под высокой покатой крышей. Свет струился на сверкающую траву через высокие узкие арочные окна, каждое из которых украшал витраж с тремя фигурами, расположенными так тесно, что они почти сливались в одну – действительно, в детстве Крейг думал, что это трехголовое чудовище. Это воспоминание заставило его неожиданно почувствовать себя ребенком, и он последовал за Верой в церковь.

Под остроконечными сводчатыми арками неф казался спокойным и приветливым. Неверующим тоже рады, думал он, пока Вера листала книгу посетителей.

– Жаль, что сюда ходит не так много людей. Это красивая церковь. Хотя в этом году прихожан стало больше, – сказала она и охнула. – О боже.

Хейзел взглянула через плечо матери и вскрикнула от отвращения. Кто-то нацарапал «Валите отсюда» поперек страницы, полной подписей, датированных тем же месяцем. Прежде чем Крейг успел что-либо сказать, Хейзел воскликнула:

– Вот что происходит, когда люди перестают верить. Они ничего не уважают, даже Бога.

– Полагаю, Бог простит их, миссис Эддингс, – сказал священник, появившийся из-за высокой дубовой кафедры. Это был приземистый мужчина с пивным брюшком, жизнерадостным красным лицом и растрепанными волосами. – Меня больше волнует, что вас это оскорбляет. Думаю, это и есть грех.

Хейзел открыла рот от удивления и уставилась на него.

– То есть, по-вашему, оскорбление Господа грехом не является?

– Не уверен, что автор этой идиотской надписи думал о Боге. Скорее, он хотел шокировать тех, кто ее прочитает. В конце концов, эта церковь стоит здесь уже без малого восемьсот лет, а ее фундамент и того дольше. Вы же чувствуете это, правда? А для Бога эти несколько столетий длились меньше секунды. Только подумайте, насколько незначительна подобная детская выходка.

– Вы уверены, что у вас есть право говорить за Бога?

– Видите ли, это входит в мои обязанности. И я действительно верю в то, что Бог прощает прегрешения. Да и вы сами можете здесь это почувствовать. – Он повернулся к Крейгу и Вере. – Вы родители миссис Эддингс, не так ли? Правда ли, что вы хотите присоединиться к моему приходу?

– Простите, – вмешалась Хейзел. – Отец О’Коннелл, познакомьтесь, Крейг и Вера Уайлд.

Крейг пожал руку священника. Она была теплой и сильной.

– Мы можем переехать в Мунвелл, когда выйдем на пенсию… Или откроем здесь юридическую практику. Но должен признаться… – сказал он, шокированный собственным смущением, – мы не часто ходим в церковь.

– Если часто ходите в паб, меня там тоже можно встретить. Вы же родились в Мунвелле, правда? Вы когда-нибудь украшали пещеру? Здесь по-прежнему делают панно из цветов. Я считаю, что подобная традиция укрепляет церковь.

– Я была бы счастлива, если бы ты познакомился с отцом О’Коннелом поближе, – Хейзел понизила голос, словно не хотела бы, чтобы Крейг ее услышал. – Ведь ты не молодеешь.

На улице Крейг сказал:

– Мне нравится ваш священник. Во всяком случае, он не занимается насаждением религии.

– Может, зря, – посетовал Бенедикт. – Нет ничего плохого в том, чтобы проявлять агрессию во имя Господа. Он потерял много своих прихожан, когда высказался против ракетных баз. Словно не понимает, что страх перед оружием возвращает людей к Богу. Теперь, когда одна военная база совсем рядом с Мунвеллом, местным нужен сильный лидер, а не священник, вставляющий в церковные проповеди подобную ерунду. Я считаю, что он мог бы вернуть весь наш город в лоно церкви, если бы не был таким мягкотелым. Поэтому у нас выросла преступность. Люди не отстаивают правильные вещи. Впрочем, не удивительно, когда даже священник боится это делать.

– И все же, ты помогаешь предотвратить преступления, – сказал Крейг, намекая, что Бенедикту есть за что благодарить высокий уровень преступности. – И как идет бизнес после переименования компании?

– Без Хейзел фирма не была бы такой, какой она стала сейчас, – ответил Бенедикт и погладил ее по голове. – Конечно, переименование компаний – стандартная практика.

Так скажи нам причину, подумал Крейг. Ничего, он еще успеет разобраться в этом. Только сейчас Крейг начал вспоминать планировку города. Ни одна терраса не находилась на одной линии с соседней, на некоторых участках Хай-Стрит не было тротуаров, только поросшие травой обочины, из которых торчали бочкообразные желоба водостоков. Улицы вели от городской площади вниз, к долине, и вид скрюченных фонарей, спускающихся в сгущающийся туман, вызвал у него чувство ностальгии и умиротворения. Нельзя расслабляться, напомнил он себе, когда они пересекали площадь к отелю.

Отель представлял собой четырехэтажное здание. Самые маленькие номера находились под самой крышей. В ресторане было достаточно места, чтобы разместить всех постояльцев отеля, даже если бы все номера были заняты, но так как такого ни разу не случалось, Крейг решил не бронировать столик заранее. Возможно, зря, потому что в зале, отделанном деревянными панелями, с отполированным танцполом посредине, не оказалось ни одного свободного столика.

– Обалдеть, – воскликнул Бенедикт в слишком экспрессивной для себя манере.

По-видимому посетители, в основном люди среднего возраста, являлись членами одной туристической группы, так как были знакомы друг с другом. Уайлды и Эддингсы нашли места за длинными столами вдоль стены, но не успели они сесть, как их соседи встали. Минуту спустя ресторан опустел, осталось лишь эхо, скомканные салфетки и грязная посуда.

– Вам повезло, что мы закажем вино, – сказал Крейг официанту, который подошел, чтобы убрать со стола, – иначе вы бы не продали ни одного бокала этим вечером.

К тому времени, как важного вида официантка принесла им еду, они с Верой выпили большую часть вина и заказали еще бутылку, не обращая внимания на удивленный взгляд Бенедикта, в котором едва не сквозил упрек. Отрезав кусок котлеты по-киевски, Крейг снова подумал о Хейзел в ее первом вечернем платье.

– Помнишь, как мы впервые ужинали в ратуше Шеффилда? Ты тогда заказала котлеты по-киевски и никак не могла понять, как повар засунул чесночное масло внутрь. Ты сказала, что это похоже на кораблик в бутылке.

– Правда? – сказала Хейзел с улыбкой.

– Хейзел много чего помнит о своем детстве, – пробормотал Бенедикт.

– Я рада, – отозвалась Вера и внимательно посмотрела на него, хотя он произнес эту фразу бесстрастно. – Или здесь нечему радоваться?

– Дело в том… – начал Бенедикт, но Хейзел его перебила.

– Просто я рассказала Бенедикту о том, как вы с папой одевались дома.

– Вернее, как мы раздевались, – уточнил Крейг.

– Я знаю, вы пытались казаться современными, но можно я скажу откровенно? Мне это никогда не нравилось. И я рада, что подобное поведение выходит из моды. Кстати, пару дней назад Бенедикту пришлось постучаться в дверь к одной семье и попросить надеть что-нибудь на маленького сына, который играл в саду перед домом.

– И они не очень по-христиански на это отреагировали, – добавил Бенедикт.

Вера поставила бокал на стол, так и не сделав глоток.

– А что еще тебе не нравилось в твоем детстве, Хейзел? Говори уж все.

– Мамочка, я не хотела тебя обидеть. Я бы промолчала, если бы знала, что ты так воспримешь мои слова.

– Нет, прошу тебя, – сказала Вера и поспешно одернула руку, к которой тянулась Хейзел. – Я бы хотела услышать все.

– Кое-какие мелочи. Я знаю, что вы не ограничивали мои религиозные занятия в школе, но у меня было ощущение, будто папа был против. И мне очень хотелось ходить в воскресную школу, но я думала, что, если попрошу вас об этом, вы решите, что вас мне недостаточно. Но это не так. Надеюсь, вы понимаете.

– То есть ты додумала нашу реакцию, даже не спросив?

– Ох, мамочка, – воскликнула Хейзел, и звук ее голоса эхом отозвался в пустом ресторане и привлек внимание официанта, выглянувшего из дверей кухни. – Скажи, что ты не обиделась. Я всегда боялась, что до этого дойдет.

– Просто ты меня удивила, вот и все, – сказала Вера, сдерживая слезы.

Бенедикт прочистил горло:

– Мне пора на работу, – сказал он Крейгу, дожевывая свой ужин.

– Я пойду с тобой. Подхватишь меня после того, как заберешь фургон от дома?

– Как хотите, – произнес Бенедикт тоном, намекающим, что лучше бы предоставить женщинам возможность самим разобраться в ситуации.

Звук его шагов затих. Даже его походка казалась чопорной. Крейг попробовал вмешаться:

– Знаю, ты не хотела обидеть маму, Хейзел. Мы оба понимаем, что у тебя своя жизнь и у нас нет права вмешиваться и настаивать на том, чтобы ты делала то, что мы хотим. Но ты могла бы оставить нам наши иллюзии.

Хейзел взяла его и Веру за руки.

– Вы двое – самые дорогие для меня люди. Я говорю все это только потому, что беспокоюсь о вас.

– Не нужно, – сказал Крейг. – Если Бог существует, то он не может винить нас в том, что создал нас неспособными верить в него.

Обе женщины укоризненно посмотрели на него, и он втайне обрадовался, что Бенедикт уже вернулся.

Как только они оказались в фургоне, нагруженном инструментами и досками, Крейг спросил:

– Так о чем ты хотел со мной поговорить?

Бенедикт повернул ключ зажигания, и мотор заурчал.

– Думал, тебе будет интересно посмотреть, как я работаю с клиентами. Надеюсь, ты согласишься, что моя фирма заслуживает успеха.

– Хочешь сказать, дела идут не так хорошо, как тебе хотелось бы? – уточнил Крейг, когда машина тронулась с места.

– Могли бы идти лучше. Так и было бы, если бы я не остался с этими сигнализациями вместо оплаты, когда фирма обанкротилась. Нужно только немного оживить бизнес, купить новый фургон, вложиться в рекламу, может, нанять кого-нибудь, чтобы выполнял работу, которая у меня не очень хорошо получается. Я произвел приблизительные расчеты. Сумма вполне подъемная.

– Надеюсь, твой банковский менеджер с тобой согласен.

– Если честно, он меня не поддержал. Мы задолжали банку кое-какие деньги, к сожалению.

Он притормозил в конце улицы.

– Что ты тогда предлагаешь? – спросил Крейг.

– Я подумал, может вы с Верой сможете помочь.

– Возможно, сможем. Сколько тебе нужно?

– Трех тысяч хватит на то, чтобы поставить бизнес на ноги. И сумма в два раза больше позволит расплатиться с банком. Я говорю о краткосрочном займе, вы же понимаете. Уверен, что мы вернем большую часть, если не все деньги, к концу года.

– Ничего не могу обещать, пока не поговорю с Верой. Но на твоем месте я бы не питал особых надежд, – сказал Крейг, выбираясь из фургона.

Владельцы книжного магазина, похоже, уже собирались идти спать.

– Это мой тесть, – сказал Бенедикт, что их не особо обрадовало.

Они провели мужчин в книжный магазин, и Бенедикт открыл пульт управления сигнализацией.

– Я так и думал, вы нажали не на ту кнопку, – сказал он и нарочито терпеливо продемонстрировал порядок действий.

Перед выходом из магазина он остановился у шкафа с книгами.

– О, вы его починили? Я бы сам это сделал, – раздраженно сказал он.

– Бизнес есть бизнес, – произнес Бенедикт, когда включил двигатель, – но мне бы хотелось, чтобы я мог себе позволить выбирать клиентов. Видел, что они поставили на место алтаря? Стол с книгами о сверхъестественном. Хотя для тебя, наверное, нет никакой разницы.

Крейг пробормотал что-то в ответ, и они подъехали к отелю. Женщины уже ушли.

– И помни, что я прошу деньги не только для себя, – сказал Бенедикт по дороге к коттеджу. В свете фар клубилась дымка.

Вера уже спала. Крейгу хотелось поговорить, и он чувствовал себя одиноко. Он лег рядом с ней, ощутил, как заныли кости, и попытался заснуть, пока они ему не помешали. Резкая боль в левой икре разбудила его. Погружение в сон было похоже на падение в заброшенный ствол шахты, воспоминание из детства, которое всегда подстерегало его во сне, когда он нервничал. Он пристально смотрел на лунный свет, пробивавшийся сквозь занавески. Потом закрыл глаза и поплыл по течению, пока одна мысль не поразила его. В ресторане отеля у него на мгновение возникло ощущение, что посетители не просто знают друг друга. Всем им известно то, чего не знает он, и они чего-то ждут.

Глава пятая

– Во что мы только что въехали задним ходом, мистер Угрюм?

– В какого-то идиота на тротуаре, месье де Прессье.

– Мы, наверное, промазали. Он все еще стоит на ногах. Что б меня, а сейчас-то он что делает?

– Колотит по багажнику, будто мы его не заметили. Ого, он его открыл.

– Эй, что на тебя нашло? Убери руки от моей машины, или я полицию вызову.

Юстас слишком поздно понял, что ему не стоило начинать импровизировать, потому что теперь он не мог придумать завершающую шутку.

– Такая история со мной на самом деле произошла сегодня здесь, в Шеффилде. Только никому не рассказывайте, хорошо? – сказал он своим нормальным голосом.

Хотя в наушниках, которые ему выдали, его голос звучал как-то чужеродно, слишком высоко и нервно, и региональный акцент проявлялся нарочито сильно. Он мог видеть свое отражение в окне студии рядом с терпеливым лицом продюсера, его волосы торчали дыбом над вспотевшим лбом, рот был лишь немного шире крупного носа. Он округлил губы, придав рту форму буквы «О», его лицо стало похожим на восклицательный знак, и продюсер впервые рассмеялся. Но это не телевидение; Юстас проходил прослушивание на радио. Самое главное – продолжать говорить.

Не следовало так рано примерять образ Угрюма и де Прессье. Надо было правдиво рассказать об инциденте, как он ударил по багажнику и водитель обвинил его в попытке кражи вещей из машины. Тогда можно было бы перейти к тому, что произошло в банке. Кассирша не поверила, что подпись на чеке, который он выписал для обналичивания, была его, и, когда он снова подписал чек при ней, то, что получилось, оказалось еще меньше похожим на подпись на его чековой карточке. Кроме того, она рассматривала его фотографию в профсоюзном билете с таким видом, словно тот был куплен в магазине приколов. Вполне типичный день, и он упустил свой шанс использовать его в своем выступлении. Оставалось перейти к другой заготовке, которую он собирался оставить на конец.

– Как я люблю тебя? Дай сосчитать,[4] – произнес он торжественно и больше уже не мог выносить звук своего урезанного голоса, поэтому снял наушники. – Один… Два… Еще два раза в воскресенье… Четыре, если считать бывшую зазнобу… Пять, когда ты…

Он все еще слышал свой голос, писклявый, мышиный. Ему не удалось выжать смешок, даже улыбку, у продюсера. «Только никому не рассказывайте, хорошо?» – сказал Юстас, надеясь, что на этот раз тот поймет, что это его коронная фраза. Сначала он не сообразил, почему продюсер начал очерчивать круги пальцем в воздухе. Но когда тот провел им поперек горла, то пробормотал «спасибо» и вскочил на ноги, уронив наушники на пол, потом споткнулся о провод и несколько раз дернул на себя дверь, пока не осознал, что она открывается от себя. Выходя из студии, он услышал:

– Ты же согласишься, что только зря пленку потратили, не говоря о моем времени.

– Ему нужна настоящая публика, Энтони, – ответил его коллега, который пригласил Юстаса.

– Что ты мне предлагаешь, Стив, позвать людей с улицы?

– Нет, просто посмотри его на его территории. Ты сам сказал, что нужно давать больше шансов местным талантам. – Он повернулся к Юстасу, который закончил вытирать пот со лба. – Когда твое следующее выступление в том пабе?

– В «Одноруком солдате»? В следующий четверг.

– Мы в любом случае едем в Манчестер на той неделе, Энтони. Ну же, доверься мне. На обратном пути заедем на выступление Юстаса, и если ты и тогда не увидишь в нем то, что увидел я, то обещаю угостить тебя ужином.

– Сообщу о своем решении. К концу этих прослушиваний мне, возможно, захочется врезать первому встречному клоуну по носу.

– Слышал, Юстас? Он пошутил, так что еще есть надежда, – Стив взял Юстаса под локоть и вывел на улицу. – Я знаю, ты меня не подведешь.

Не подведу, поклялся Юстас, когда автобус выезжал из Шеффилда. Желтоватые выемки шахт покрывали травянистые склоны; водохранилище, словно упавший кусок облачного неба, простиралось до горизонта, опускаясь по мере того, как автобус с трудом продвигался вверх. В следующий четверг его жизнь может измениться. Он больше не будет простым почтальоном из Мунвелла, развлекающим в свободное время посетителей паба. У него внутри прятался другой человек и ждал, когда его заметят. И тогда Фиби Уэйнрайт наконец обратит на него внимание.

Юстас вышел из автобуса на краю соснового леса и пошел через зеленое спокойствие. По дороге он повторял свои заготовки. «Чай в чайнике, мистер Угрюм». «Ему там самое место, месье де Прессье». Они являлись квинтэссенцией северной суровости в худшем ее проявлении. Причем этих героев сложно было назвать пародийными, судя по реакции посетителей паба, узнававших в них себя.

Когда он вышел из леса, в лицо ему подул резкий ветер. Горный хребет над городом на фоне облачного неба казался обугленным. «Не пропустите выступление Юстаса Гифта в „Одноруком солдате“, – объявил он под звук воображаемых фанфар, – только не рассказывайте никому, хорошо?» Он проглотил последние слова, так как заметил, что его слушают. Какой-то человек отдыхал на поросшей папоротником насыпи у дороги.

Мужчина положил свои большие ладони на колени и поднялся. Он был одет в джинсовый костюм и ботинки на толстой подошве, а в руке держал рюкзак. Лицо у него было угловатое, скулы выдавались вперед; волосы коротко подстрижены. Его глаза были пугающе голубыми. Юстас спросил из вежливости:

– Направляетесь в Мунвелл?

– Так точно.

Калифорниец, подумал Юстас, часто слышавший этот акцент по телевизору. Он поспешил прочь, но мужчина последовал за ним.

– Надеюсь, вы не подумали, что я сумасшедший, – наконец смущенно сказал Юстас. – Я ведь разговаривал сам с собой.

– Вовсе нет. Я знаю, с кем вы там разговаривали.

Юстас решил не уточнять с кем.

– Что привело вас в Мунвелл?

– Хорошие вести.

– О, хорошо. Что хорошие, – пролепетал Юстас, не рискуя развивать тему.

– И величайший вызов в моей жизни.

– Правда? Наверное… – Юстас не нашелся что ответить и замолчал. К счастью, они дошли до Мунвелла. Юстас обратил внимание на то, что ботинки и джинсы мужчины были покрыты толстым слоем пыли. Интересно, как долго тот шел сюда? Он готов был пойти дальше, но мужчина взял его за руку.

– Как мне попасть на пустоши над городом?

– Вам сюда, – неохотно сказал Юстас и увел его с Хай-Стрит. Тропинка в конце грунтовой дороги вела к вересковым пустошам.

– Я буду очень благодарен, если вы поможете мне добраться до вершины, – сказал мужчина.

Он выглядел сильно уставшим, и Юстасу стало его жалко. Но как только они добрались до пустошей, где ветер свистел на травянистых склонах и колыхал вереск, мужчина словно ожил.

– Теперь я знаю, куда мне идти, – сказал он и, когда Юстас собрался уходить, добавил: – Пойдемте со мной. Совсем недалеко. Это зрелище нельзя пропустить.

Он подождал, и Юстас пошел за ним, спотыкаясь и размышляя над тем, во что он ввязался. Незнакомец подставил лицо ветру, его кожа побледнела от натяжения, и Юстасу расхотелось видеть то, что ждало их впереди. Однако он не успел придумать предлог, чтобы повернуть назад. На окружавших их склонах появилась толпа людей и начала петь.

Глава шестая

Ник возвращался на машине с ракетной базы и размышлял над тем, как лучше всего противоречить самому себе. Протестующих на базе сегодня было меньше, чем на прошлой неделе. Большинство приехало из Шеффилда или из более отдаленных районов. Из самого Пик-Дистрикта были единицы, а из Мунвелла вообще ни одного человека. Похоже, министр обороны оказался прав.

База была перенесена из Шеффилда в долину на краю Пик-Дистрикта. Протесты возникли из-за того, что она оказалась рядом с водохранилищами, а кому-то не понравилась близость к Мунвеллу. Когда супружеская пара, владевшая книжным магазином в Мунвелле, написала министру обороны, они получили ответ, в котором говорилось, что Мунвелл слишком маленький городишко, чтобы принимать его в расчет. Это вывело жителей Пик-Дистрикта на протесты, но ненадолго. Сегодняшняя демонстрация была полностью мирной – даже слишком, подумал Ник. Какой бы репортаж он ни написал, его опубликуют под заголовком вроде «ПИК-ДИСТРИКТ ПРИНИМАЕТ РАКЕТНУЮ БАЗУ». «Похоже, анонимному радиоведущему будет чем заняться», – подумал он, но его усмешка исчезла, когда он представил очередной тяжелый разговор с Джулией.

Он почти год анонимно вещал на ее пиратской волне в Манчестере. Они познакомились на мероприятии по сбору средств для «Международной амнистии» вскоре после того, как ее пиратская станция начала вещание. Когда она узнала, что он репортер, то начала осторожно выяснять его мнение. Он поделился с ней разочарованием тем, что его репортажи подвергались цензуре. И рассказал, что смирился с этим, ему было достаточно и того, что газета выпускает в печать его левацкую колонку. Что еще можно ожидать, когда газеты становятся все менее и менее независимыми, а кто платит, тот и заказывает музыку. Но существует альтернатива, сказала она ему, и ее глаза заблестели. Он был бы не единственным репортером, который говорит на ее радиостанции о том, что не позволяет его газета.

Ник свернул с Манчестерского шоссе и поехал через вересковые пустоши. Если он не ошибался, где-то здесь должен быть городок или, по крайней мере, паб, где можно пообедать. Он привязался к Джулии. Они несколько раз занимались любовью в ее покосившемся викторианском доме с радиоаппаратурой в подвале. Но недавно ее отношение к нему изменилось: люди должны знать, кто он такой, твердила она. Ему следует рассекретить свое имя и посмотреть, как на это отреагирует его редактор. Если станет известно, что Ник ведет программу на ее радиостанции, власти подумают дважды, прежде чем ее закроют. Ник сомневался, что его имя имеет большой вес, и, хотя он был тронут, когда она пообещала, что у нее всегда найдется для него работа, он не думал, что имеет смысл подвергать риску свою карьеру. В последнее время, чтобы успокоить Джулию, в эфире он начал называть себя по имени.

Ник включил радио в машине и попробовал поймать волну Джулии, но ее диапазон был перекрыт американской евангелической радиостанцией, в эфире которой рок-группа пела: «Хорошего дня, Иисус, хорошего дня». Он выключил радио и стал планировать уничтожение репутации Ника Рида. Он представил себе мягкие губы Джулии, ее длинные холодные руки, стройные ноги, переплетенные с его ногами. Машина мчалась по вересковым пустошам, шоссе осталось далеко позади, и он испугался, что ошибся насчет паба. Ник остановил машину, чтобы свериться с картой, и в этот момент услышал пение.

Он опустил стекло. Вересковые пустоши, разделенные редкими каменными стенами, угрюмо сияли под затянутым тучами небом. Птица, подхваченная ветром, резко спикировала вниз. В канаве вдоль дороги журчала вода. Порыв ветра донес до него еще один обрывок песни. Было похоже на хоровое пение.

Он отложил дорожный атлас, так и не заглянув в него. Значит, впереди город, и сейчас там проходит служба благодарения на открытом воздухе, как это часто происходит в горах. Он въехал на следующий склон и увидел город, дорога к которому вела мимо пары фермерских домов и бело-голубого коттеджа. Все выглядело типично: дома террасного типа, построенные из известняка и песчаника, небольшие сады, утопающие в цветах, узкая главная улица, которая перекрыла ему вид на остальной город, как только он на нее въехал. Магазины закрыты, улицы пустынны.

Он припарковал машину на городской площади и вылез из нее, потягиваясь. Где-то зазвонил телефон, залаяла собака. Он увидел, что паб тоже закрыт. Не было смысла отправляться на поиски другой забегаловки. Где-то над городом все еще пел невидимый хор. Ник запер машину и пошел наверх.

Тропинка в конце улочки с рядом коттеджей вывела его на вересковую пустошь. Когда он перешагнул через изгородь, пение нахлынуло на него. Казалось, что оно исходит отовсюду – с пустынных склонов, с бурлящего неба. Он пошел по утоптанной травянистой тропинке, ведущей через заросли вереска к голой скале, из-за которой, как ему показалось, и доносилось пение. Он не был готов к тому, что увидел, добравшись до вершины.

Голая земля спускалась к большой выбоине, окруженной каменной стеной. Каменная чаша вокруг этой стены была заполнена сотнями людей и звуками гимна. Напротив Ника, у стены, в месте, где край выбоины был самым высоким, на коленях в одиночестве стоял мужчина.

Несколько десятков людей обернулись на Ника. Он смешался с толпой, чтобы быть менее заметным. Пели не все; некоторые люди наблюдали за происходящим с любопытством и даже некоторым подозрением. Ник почти добрался до первых рядов, когда с криком, эхом отразившимся от склонов и вспугнувшим птиц в вереске, пение оборвалось.

Ник встал между полной женщиной с добродушным лицом и парой с беспокойным ребенком. Коленопреклоненный мужчина закрыл глаза и поднял лицо к небу, беззвучно шевеля губами. Затем он пристально оглядел толпу, его проницательные голубые глаза всматривались в каждое лицо.

– Меня зовут Годвин Манн, – сказал он тихим, но проникновенным голосом, – и именно поэтому я здесь.

Полная женщина фыркнула, но Ник не понял, от смеха или нет. «Он имеет в виду, что он здесь для того, чтобы завоевать людей для Бога, Эндрю», – прошептала своему сыну другая женщина.

– Прошу, не вставайте на колени, если вам этого не хочется. Но мне хотелось бы, чтобы вы сели, пока я не попрошу вас подняться для Господа.

Когда люди уставились на него или на голый камень, на который им предлагалось сесть, он добавил:

– Если кому-то из вас нужен стул или подушка, просто поднимите руку.

Многие из присутствовавших неуверенно подняли руки. В ответ на это часть людей из толпы позади Манна направились к ближайшему ряду палаток и вернулись с охапками подушек и складными стульями. Кое-кто уселся на свою верхнюю одежду, но вид у них все еще был неуверенный. Ник подозревал, что некоторые из присутствующих сели, потому что им было неловко стоять, а возможно, им было не по себе, что они вообще здесь оказались. Нику стало интересно, что именно здесь происходит, особенно после того, как калифорниец сказал:

– Думаю, некоторые из вас сочтут меня невежливым, потому что я не предупредил, что приду. Дело в том, что я не знал, сколько времени мне потребуется, чтобы дойти.

– Из Америки? – пробормотал мужчина в фартуке мясника.

Манн взглянул на него:

– Нет, из аэропорта «Хитроу». Я хотел убедиться, что достоин говорить от имени Господа.

Ник почувствовал, как некоторым людям стало стыдно из-за того, что они не хотели садиться на голую землю. Один ноль в пользу евангелиста, подумал он. А Манн тем временем продолжил:

– Не подумайте, что я считаю себя лучше вас. Послушайте, и я расскажу вам, кем был, пока не призвал Господа в свою жизнь.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на бессолнечное небо.

– Я вырос в Голливуде. Мой отец – британский киноактер Гэвин Манн.

В толпе зашептались, это имя оказалось знакомым. Манн слегка повысил голос и продолжил свой рассказ:

– Я не хочу плохо говорить о своем отце, но мое воспитание включало в себя все самое худшее из мира Голливуда. В пять лет я попробовал алкоголь, в десять уже курил марихуану, в двенадцать подсел на кокаин. В пятнадцать лет я впервые посетил проститутку. Год спустя в мою спальню вошел мужчина, который до этого плавал голым в бассейне с моим отцом. Боюсь, мой отец повторно женился после развода с моей матерью только потому, что его фанаты ждали этого от него. И той ночью я узнал о том, чем он занимался со своими друзьями-мужчинами, и на следующее утро я перерезал себе вены, в чем вы можете сами убедиться.

Он поднял руки и продемонстрировал розоватые шрамы, словно стигматы, под неодобрительные возгласы толпы.

– Мой отец отвез меня в больницу, но я никому не сказал, почему сотворил с собой такое. Мне хотелось, лишь чтобы все оставили меня в покое, и тогда я смогу довести задуманное до конца.

Женщина рядом с Ником вытирала глаза и резко дернула сына за руку, когда тот спросил, что случилось. Ник почувствовал себя неуютно и с подозрением отнесся к умению Манна манипулировать чувствами людей, особенно когда тот сказал:

– Утром того дня, когда я собирался выписаться из больницы и отправиться в уединенное место, чтобы убить себя, Господь спас меня.

Он широко улыбнулся и самоиронично продолжил:

– Возможно, это звучит слишком самонадеянно – с чего бы Господу тратить свое время на такого, как я. Но поверьте, Он готов помочь любому человеку, стоит только попросить. Дело в том, что в больницу каждый день приходила представительница христианской организации «Миссия Америка», но я игнорировал ее, не понимая, что таким образом я отворачиваюсь от Бога. Но в последний день я услышал, как Бог сказал мне открыться ей, и я все рассказал той женщине и пустил Господа в свою жизнь.

Толпа за его спиной издала радостный возглас и замахала руками. Ник понял, что они и есть основной хор.

– Некоторые из вас, возможно, благодарят Господа за то, что вам не пришлось пройти через мои испытания, – сказал Манн, обращаясь к жителям города, собравшимся перед ним. – Но кто из вас безгрешен? Господь наш взирает сейчас на этот безупречный пейзаж. Но как вы думаете, гордится ли он всем, что сейчас видит? Или он оплакивает свое величайшее творение, нас с вами? Может кто-то из вас поклясться, что грех обошел Мунвелл стороной?

Молчание было ему ответом.

– Вам все известно, но вы не хотите об этом говорить. В наши дни стало немодным говорить о грехе и даже о Боге. Рок-музыканты вместо гимнов поют песни о сексе, духовная музыка используется в рекламных роликах, а церкви превращаются в рынки, словно Господь человеку больше не нужен. Но людям по-прежнему необходимо во что-то верить. Вот почему они обращаются к магии, начинают принимать наркотики или делают еще более ужасные вещи – чтобы заполнить пустоту в своей жизни, но пустота становится только глубже и притягивает грех. Если сейчас на нас упадет атомная бомба, то какими они предстанут перед Господом? Какая вечная жизнь их ожидает? Я не собираюсь сейчас обсуждать этическую сторону атомной войны, но если бы враг сейчас захотел уничтожить ракетную базу по другую сторону вересковых пустошей, то я уверен, что попал бы в рай, потому что так начертано в Евангелии от Павла.

Кое-кто из слушателей одобрительно закивал.

– Может, кто-то из вас скажет, что я так говорю, потому что верю. Но вы тоже. Когда вы проснулись сегодня утром, вы же верили, что грабители не забрались ночью к вам в дом. Когда вышли на улицу, то верили, что вас не собьет наркоман на угнанной машине. И сейчас вы верите, что мы никогда не увидим ядерный гриб над этими пустошами и что никакое землетрясение не разверзнет эту адскую бездну.

Он уставился в темноту пещеры с излишним, по мнению Ника, пылом.

– Позвольте мне сформулировать свою мысль по-другому, – Манн снова поднял свои голубые глаза на присутствующих. – Кто из вас может сказать, что совсем не верует? Вы в самом деле готовы умереть в одиночестве, отказавшись от Господа? Христос умер на кресте ради вас, Он совершил этот акт веры, чтобы показать вам, как сильно Господь любит вас и хочет, чтобы вы пустили Его в свое сердце. А если вы откажетесь сделать это, то вы осуждаете Его на смерть в одиночестве вместе с вами, осуждаете Христа на смерть во мраке, и он вопиет: «Почему ты покинул Меня?» Вы можете считать себя христианином, вести хорошую безгрешную жизнь, но услышьте меня: нельзя взять от Христа то, что вам нужно, а остальное оставить нетронутым. Нельзя сказать: «Спасибо, Иисус, я получил от тебя все, что хотел, отдай остальное тому, кто больше в этом нуждается». Невозможно постичь умом свой путь к Богу. Если вы не пускаете Господа в свою жизнь, если не принимаете его полностью, как дитя, вы отворачиваетесь от Него, подобно Иуде.

Он вошел в раж, подумал Ник. Интересно, испытывает ли кто-нибудь из толпы отвращение к себе или чувство вины?

– Но Господь хочет, чтобы вы кое-что знали, – продолжал Манн. – Он хочет, чтобы вы понимали, что Он видит ваши сомнения, Он видит, когда вы боитесь покаяться в своих грехах, Он видит, когда вы не уверены в своей вере, и Он хочет, чтобы вы знали: хватит сомневаться. Один акт веры вернет Господа в вашу жизнь. Вспомните, разбойник на кресте лишь повернулся к Христу, и все его прегрешения были прощены, в этот же день он оказался с Иисусом в раю.

Его голос становился все громче и эхом отражался от стен пещеры.

– Разве вы не чувствуете, что Господь смотрит сейчас на вас? Он смотрит на вас и любит вас, словно вы единственный человек в этом мире. Ему известны все ваши проблемы, и сомнения, и искушения, и грехи, и Он хочет помочь вам, надо только позволить Ему сделать это, обратиться к Нему за помощью. Ему известно, когда вам кажется, что вы недостойны Его милости, что вы не можете жить по Его Заповедям. Поэтому Заповеди так многого требуют от вас, чтобы вы обратились к Господу, ведь если вы не впустите Его в свою жизнь, вы не сможете жить по Его законам. Разве вы не чувствуете Его любовь? Он молится, чтобы вы приняли Его. Все верно, Господь молится о вас. Ему нужен только знак, что вы впустите Его в свою жизнь, и я хочу попросить вас подать Ему этот знак. Давайте поднимемся для Господа.

Он уперся руками в бедра и, превозмогая боль, встал с колен. Его ноги подкосились, и он прислонился к каменной стене, сместив фрагмент кладки. Камень скатился по склону и упал в пещеру.

Он дважды ударился о ее стены, пока летел. Ник почувствовал, как толпа затаила дыхание, как и Манн. Они услышали тихий стук далеко внизу, а потом другой, слабый звук, с которым камень скользил дальше, во тьму. Манн ухватился за стену и уставился вниз.

Кто-то кашлянул, и Манн оторвал свой взгляд от пещеры.

– Я прошу вас подняться. Дайте знак, что готовы исповедаться. Не бойтесь того, что ваши грехи слишком ужасны. Не существует греха, который Господь бы не отпустил, а грех, в котором вы не исповедались, подобен очередному гвоздю в теле Христовом. Встаньте, покажите, что готовы исповедаться, если Господь призовет вас. Или я единственный здесь грешник?

Хор за его спиной встал сразу же. Несколько секунд местные жители продолжали сидеть, потом начали с трудом подниматься, и вскоре уже сотни стояли на ногах. Ник задумался, сколько человек вокруг него должны подняться, чтобы его не заметили. Сам он продолжал сидеть и почувствовал иррациональную благодарность за то, что по крайней мере полная женщина все еще сидела рядом с ним.

– Я выросла в христианской семье, – громко сказала женщина из хора, – но мы всегда подвергали сомнению слово Господа. Когда мои родители умерли, мне тоже хотелось умереть, потому что они не оставили мне достаточно веры. Я подсела на героин, пока слово Господне не спасло меня…

Как только она замолчала, заговорил бывший алкоголик, потом мужчина, избивавший жену и пятерых детей. Парад исповедей продолжился, и глаза Манна стали ярче, словно он питался энергией от публичных проявлений веры. Его маленькая фигурка почти сияла на фоне мрачного неба.

Вдруг молодая женщина, стоявшая рядом с Ником, обернулась, чуть не потеряв равновесие.

– Миссис Биван, я украла деньги из кассы, когда работала у вас в магазине.

– О, Кэти, ничего страшного, – сказала мать рядом с Ником, нервно махнув рукой.

Но Манн все видел.

– Ничего не стыдитесь, – крикнул он. – Чем скорее исповедуетесь, тем скорее будете прощены.

Кэти повернулась лицом к нему и толпе.

– Я предала женщину, которая мне доверяла. Она дала мне работу, чтобы я могла сводить концы с концами, а я ее обокрала, – крикнула она и разрыдалась.

– Это сущие пустяки, Кэти, по сравнению с моими прегрешениями, – возразила хозяйка магазина и отшатнулась от мужа, который пытался ее успокоить. – Я впала в грех похоти, – сказала она Манну, ее голос становился все громче. – Я занимаюсь такими вещами, которые не следует делать даже в браке. Мы с мужем смотрим порнографию в поисках новых идей, словно того, что создал Господь, недостаточно.

– Ты никогда не рассказывала о своих чувствах, – пробормотал ее муж, краснея. – Я и не догадывался, что заставляю тебя делать то, что ты не хочешь. Это мне следует исповедаться.

– Ваш брак будет гармоничным, если вы впустите в него Господа, – провозгласил Манн. Облака начали рассеиваться, и жажда исповедоваться разлилась по толпе вместе с солнечным светом. Жители города вдруг захотели признаться в гордыне, мстительности, утрате веры, зависти, пьянстве, эгоизме…

– Вы чувствуете любовь Господа? – воскликнул Манн. – Чувствуете, как он улыбается?

Ник видел, как умело проповедник воспользовался сменой погоды, но люди вокруг радостно закивали и заулыбались.

– Давайте же возблагодарим Господа, – наконец сказал Манн. – Мы благодарим Тебя, Господи, за то, что Ты подарил нам слово Свое и научил нас, как жить, объяснил нам все…

Вступил хор, которому нестройно вторили горожане. Когда молитва закончилась, Манн взглянул на солнце:

– Скоро будет самый долгий день в году, – сказал он, – и я верю, что к тому моменту ваш город станет истинной христианской общиной. Но Господь попросит вас кое о чем. Истинная христианская община не может придерживаться языческих традиций.

Полная женщина рядом с Ником пристально посмотрела на Манна.

– Знаю, вам это кажется безобидным старинным праздником, – сказал евангелист, – но христианство допустило ошибку, когда решило поглотить язычество вместо того, чтобы искоренить его раз и навсегда. Я хочу попросить вас об одной услуге от имени Господа. Не могли бы вы в этом году не украшать пещеру? Не надо отвечать сейчас, но разве панно, которое вы мастерите из цветов, оправдывает оскорбление Господа?

– Я отвечу, если больше никто не хочет. – Полная женщина положила руку на плечо Ника для опоры и встала. – Меня зовут Фиби Уэйнрайт и я организую украшение пещеры. Думаю, вы представляете мир черно-белым. Эта традиция – часть нас, и я уверена, что не одна так думаю. Например, некоторые дети, которым я помогла появиться на свет, теперь украшают пещеру вместе со мной.

Где-то в толпе Ник услышал шепот: «Она даже в церковь не ходит по воскресеньям». Остальные жители города казались смущенными и молча осуждали женщину за прямоту.

– Я не прошу, чтобы вы приняли решение прямо сейчас, – сказал им Манн. – В следующий раз, когда мы встретимся здесь, вы сообщите Господу свой ответ. Просто помните, язычество всегда было врагом Христа. Но город, где Господь вхож в каждый дом, выстоит против сил зла. И я прошу вас еще об одном: в следующий раз, когда мы встретимся здесь, я хочу, чтобы каждый из тех, кто поднялся сегодня для Господа, привел с собой того, кто еще не пустил Бога в свою жизнь.

Кто-то из членов хора ускользнул в палатку и вернулся со связками серебряных шаров с надписью «ГОСПОДЬ ЛЮБИТ ВАС». Они отпустили шары в небо, и те на несколько секунд закрыли солнце. Ник направился к первым рядам и достал диктофон из кармана. Он хотел задать несколько вопросов Манну. Не успел он выбраться из толпы, которая сжималась вокруг евангелиста, как кто-то схватил его за руку.

Глава седьмая

У остановившей Ника девушки было заостренное лицо, большие зеленоватые глаза и длинные черные волосы, которые развевались на ветру. Он даже обрадовался, что она его задержала, но тут она заговорила:

– Скажите, что вы здесь делаете?

У нее был нью-йоркский акцент. Без сомнения, одна из последовательниц Манна.

– Просто хотел с ним поговорить, – ответил Ник, махнув в сторону Манна.

– О чем? Что вы конкретно здесь делаете? Мы имеем право знать.

– Пока просто наблюдаю – если последователи Манна такие параноики, может, им есть что скрывать?

Она не сводила глаз с его диктофона.

– Я его не включал, если вас это тревожит, – успокоил ее Ник.

– Тогда зачем вы его вообще с собой взяли?

– Он всегда при мне. Профессиональная привычка. Теперь, если позволите, я бы хотел переговорить с вашим предводителем. Возможно, он не против дать интервью, даже если вы уверены в обратном.

Она снова схватила его за руку.

– Разве вы не из его паствы?

– Нет, я оказался здесь случайно. Просто проезжал мимо. Полегче с рукой, она мне еще пригодится.

– Простите, вот, спрячьте ее куда-нибудь подальше. – Она не сводила глаз с его диктофона и едва сдержала смешок. – Это точно не рация? Я думала, что вы таким образом координируете реакцию.

– Я думал, этим как раз вы занимаетесь от имени божьего эскадрона.

– Похоже, мы с вами на одной стороне. Давайте отмотаем назад. Меня зовут Диана Крамер, а вы, как я понимаю, репортер.

– Ник Рид из Манчестера. Но вы тоже не здешняя.

– Я переехала сюда в прошлом году. Преподаю в местной школе. Только не говорите, что из-за моего акцента вы решили, будто я тусуюсь с этими ребятами.

– У вас тоже есть сомнения на их счет? Можно на вас сослаться? – Она кивнула, и он включил диктофон. – Давайте.

– Просто это мероприятие кажется хорошо организованным. И этот Манн получает как раз ту реакцию, на которую рассчитывает. Насколько мне известно, никто в Мунвелле не знал о его появлении, а если и знал, то никому не сказал. Но отель забит его людьми, и еще эти палатки вокруг города… Это не религия, а какое-то бескровное вторжение.

– Я передам это ему. Что-то еще? Хотите пойти со мной и послушать, что он ответит?

– Конечно, если вы не против. Я могу подметить то, что вы упустите.

Толпа вокруг них рассеялась. Последователи Манна ждали у тропинки и следили, чтобы ни один горожанин не прошмыгнул мимо, не пообщавшись с ними.

Они подошли по голому склону к Манну.

– Не стыдитесь рассказать об увиденном своим соседям, – говорил он. – Зло торжествует в наше время, потому что люди стесняются говорить о Господе или признаться публично, что верят в Него.

Хотя его лицо сияло, он выглядел сильно уставшим, особенно когда увидел диктофон в руке Ника.

– Вы хотите поговорить со мной?

– Да, если у вас есть время. Ник Рид из «Новостей Манчестера».

Манн нахмурился:

– Новости распространяются быстро.

– О том, что вы здесь? Я просто случайно проезжал мимо. А вы хотели бы избежать огласки?

– Если верующие захотят приехать сюда и присоединиться к пастве, то пусть знают, что мы им рады. Не могу представить себе другую причину, по которой кто-то захочет влиться в наши ряды. А вы? Только если помешать работе Господа, но я надеюсь, что вам самому этого не хотелось бы.

– Простите, – вмешалась Диана, – но мне кажется, вы слишком уверены в том, чего хотят люди. Я хочу сказать, что ваши последователи практически оккупировали город, чтобы устроить вам радушный прием.

– Не думаю, что кто-то будет возражать, если Господь захочет оккупировать их сердца, разве нет? И я думаю, что Он уже сделал это со многими горожанами. Хотя вы в их число не входите.

– Вы правы, я родилась не здесь. Но мне непонятно, почему вы выбрали этот город.

– Потому что верю, что здесь мне будут рады. Или потому, что Господь сказал мне, что я здесь нужен, если вы в состоянии постичь этот ответ.

– Нужны для чего? Чтобы запретить проводить церемонию, которой многие сотни лет?

– Боюсь, что да, – Манн подставил лицо порыву ветра, его глаза заблестели. – Вы знали, что это старейшая друидская церемония во всей Англии?

– Не знала, но, на мой взгляд, это еще одна причина, чтобы оставить все как есть. Если у нас самих нет таких древних традиций, то не надо завидовать тем, у кого они есть.

– Господь ревнив, или вы не слышали?

Ник вмешался в их диалог:

– Но как вы считаете, насколько важна эта церемония? Влияет ли она на что-то?

Манн перевел взгляд своих ярко-голубых, почти неоновых, глаз на него:

– Пока практикуются эти друидские обряды, злу в нашем мире есть за что держаться. Утверждать, что они не имеют никакой силы, все равно что говорить, что во тьме никогда не было ничего страшного. Это ход мысли примитивного человека. Скажу вам кое-что. Через год после того, как я посвятил свою жизнь Господу, он привел меня в секту голливудских сатанистов. Некоторые из спасенных мной бывших ее членов сейчас здесь со мной. Бог дал мне силу видеть зло. Поэтому он прислал меня сюда.

Казалось, он понял, что сболтнул лишнего, и спросил:

– Так что мне сказать, чтобы вы это напечатали?

Ник задал ему обычные вопросы и получил на них ожидаемые ответы: Манн выступал против абортов, разводов, порнографии, «вседозволенности во всех ее формах», за традиционный институт брака, покорность и возвращение порядка… Ник попытался вывести его на разговор об истинных причинах пребывания в Мунвелле, но Манн внезапно сник.

– Мне пора вниз, – сказал он двум своим последователям, которые повели его в сторону города.

Два других последователя Манна задержали Ника и Диану на тропинке и спросили, вняли ли они проповеди.

– Я журналист, – ответил Ник. – А эта женщина со мной.

Оказавшись за пределами слышимости, он тихо сказал:

– Надеюсь, я не сильно покривил душой, сказав, что вы со мной, учитывая, что вы задали ему почти все вопросы, которые я собирался.

– Неужели? – ее лицо выражало напускное раскаяние. – Сначала сломала руку, а теперь перетянула одеяло на себя в вашем же интервью. Надо было попросить меня замолчать.

– Да я не обиделся. У вас получилось разговорить его лучше, чему у меня, и он сказал то, чего не собирался. Позвольте угостить вас чем-нибудь, в знак того, что я не держу на вас зла.

Но паб «Однорукий солдат» был все еще закрыт. Ник хотел позвонить в редакцию и продиктовать свой репортаж о ракетной базе.

– Вы можете воспользоваться моим телефоном, – предложила Диана.

Она жила в небольшом съемном коттедже за городской площадью. В комнатах с белыми стенами пахло цветами, горшками с которыми были заставлены все подоконники. Телефон располагался в низкой обшитой деревом прихожей. Ник позвонил в редакцию и после присоединился к Диане в гостиной, которую украшали рисунки ее учеников. Она приготовила кофе. Вскоре их разговор вернулся к Манну.

– Я не понимаю одного, – сказала Диана. – Почему он решил, что если положит конец старейшей церемонии, то эта традиция прекратится по всей стране.

– Может, он не это имел в виду.

– Почему же тогда это так важно для него?

Ник понятия не имел.

– Мне пора ехать, – сказал он и написал свой номер телефона на листке бумаги, вырванном из блокнота. – Если случится что-то важное, позвоните мне, хорошо? И когда в следующий раз соберетесь в Манчестер, дайте мне знать. Угощу вас обедом.

Когда он шел назад к машине, большинство магазинов было открыто. Он задавался вопросом, кто из людей на улицах был местным, а кто последователем Манна и сколько местных уже успели стать его сторонниками. Он выехал из Мунвелла и оказался в лесу у подножия вересковых пустошей, и вопрос Дианы начал беспокоить его. Ему следовало спросить Манна, что такого особенного было в пещере, что привело его сюда из самой Калифорнии. Он чувствовал, словно что-то отвлекло его от дальнейших расспросов.

Глава восьмая

Диана проснулась в понедельник, размышляя о друидах. Она наткнулась на эту тему почти случайно в манчестерской библиотеке, когда искала информацию о своих предках из Пик-Дистрикта. Многое в прошлом ее семьи казалось таким знакомым, чего нельзя сказать о жизни ее прадеда со стороны матери, шахтера, построившего для своей семьи дом из отходов известняка под Бакстоном. Возможно, чувство сопричастности появилось лишь благодаря покою, который она ощутила на вересковых пустошах, впервые с тех пор, как приехала в Англию, чтобы попытаться свыкнуться со смертью своих родителей.

Она живо помнила их прощание в аэропорту Кеннеди, словно это произошло вчера. Отец крепко обнял ее. От него пахло трубочным табаком, который он всегда покупал возле Нью-Йоркской публичной библиотеки. Мать дотронулась до ее лица прохладными руками и прошептала: «Не волнуйся». Но Диану не отпускало необъяснимое чувство тревоги. Потом, несколько часов спустя, ей приснился авиалайнер, исчезающий в темнеющем небе. Она проснулась в ужасе и принялась молиться так, как не молилась с детства, молиться о том, чтобы они были в безопасности. Когда она поддалась панике и позвонила в аэропорт, служащий сначала отнесся к ней с подозрением, потому что она, казалось, знала, что самолет разбился. Только после того, как полиция подробно допросила Диану, ей сообщили, что ее родители мертвы.

Она задавалась вопросом, как бы Манн объяснил это – не столько из-за того, что Бог не ответил на ее молитвы, сколько из-за того, что если в его план входило забрать ее родителей, то заодно он прихватил несколько десятков жизней. Или для Бога не имели значения отдельные люди, только их количество, статистика? Только жизнь после смерти могла бы оправдать подобное поведение Бога.

Она пришла к такому выводу спустя какое-то время после переезда на вересковые пустоши. Шум окружающего мира растворился в шуме ветра в ее ушах; над бесконечными пустынными склонами рассеялся туман; и по мере того, как Диана упивалась тишиной и одиночеством, она становилась все спокойней и наконец смирилась со своей потерей. Она чувствовала, что дошла до края одиночества и была готова взглянуть на то, что находится за его пределами.

Сначала это было преподавание в Мунвелле, а теперь Манн и его ненависть к друидам. По дороге в школу по улицам, затянутым туманом и окаймленным цветами с сияющими на них радужными каплями росы, она размышляла о том, как много друиды оставили после себя: традиция целоваться под омелой; поверие, что если рассыпалась соль, то ее надо бросить через плечо; горгульи как цивилизованная альтернатива отрубленным головам врагов над вашей крышей… Друиды никогда ничего не записывали, возможно, тренировали таким образом память. Они часто говорили триадами, поскольку «три» было их священным числом. Кельты больше всего боялись того, что небо обрушится на землю и море выйдет из берегов. К восемнадцатому веку друиды превратились в романтический миф, но на самом деле они были жестокими дикарями, приносившими людей в жертву накануне важной битвы. Но и этого нельзя было знать наверняка, потому что сведений об их религии не сохранилось. Вероятно, пещера была одним из их священных мест, и Диане все больше и больше хотелось, чтобы Манн оставил ее в покое.

Миссис Скрэгг дожидалась ее на школьном дворе, где было неожиданно многолюдно.

– Мой муж ожидает вас в своем кабинете.

Он сидел за письменным столом, который казался для него абсурдно большим, и читал брошюру, озаглавленную: «Встань ради Господа». Когда она вошла, он широко улыбнулся. Казалось, его лицу было тесно между подбородком и щетинистыми бровями.

– У вас несколько новых учеников, – сказал он. – Годвин Манн попросил нас их принять. Моя жена возьмет девяти– и десятилетних, а я – старшеклассников. Полагаю, вы справитесь.

– Без проблем, – ответила Диана, искренне уверенная, что так оно и будет, даже когда ее класс выстроился в линейку под оглушительный свист миссис Скрэгг и она увидела, что количество ее учеников увеличилось вдвое.

У всех новеньких были ясные глаза, свежие лица и желание учиться, хотя некоторые из них шмыгали носом от холода, который пробирался в их палатки.

Когда они вошли в класс, Диана сказала:

– Думаю, вам придется сесть парами.

Ее класс расселся, шаркая и ворча. Но новенькие остались стоять.

– Можно мы сначала помолимся? – спросил мальчик со светлыми волосами и южным акцентом.

– Конечно, если хотите.

Новенькие встали на колени и уставились на остальных. Наверное, они ждали, что те последуют их примеру, но Диане не хотела, чтобы в порядки ее класса так грубо вмешивались.

– Склоните головы, – сказала она и сама немного наклонилась.

Наконец новички закончили благодарить Господа и расселись по местам.

– Давайте сначала познакомимся, – предложила Диана. – Представьтесь и расскажите немного о себе.

– Я Эммануэль, – сказал блондин. – Я родом из Джорджии. Мой папа и дяди работали там на ферме, пока мои дяди не погибли, сражаясь в Божьей войне против коммунизма.

Два английских ребенка и двое детей из Калифорнии тоже заявили, что они сражаются в Божьей войне. Салли насупилась и неожиданно громко сказала:

– Мой папа состоит в профсоюзе и ходит в церковь.

– Можно ходить в церковь и при этом не пускать Господа в свое сердце, – возразил Эммануэль. – Мы будем молиться о тебе и о нем, чтобы ему открылся истинный путь.

Салли показала ему язык и наморщила нос, чтобы очки с него не соскользнули.

– Моя мама говорит, что если начнется еще одна война, то она будет последней, – сказала Джейн, – потому что бомбы убьют всех.

– Если Бог – твой лучший друг, то тебя это не должно волновать, – заявила девочка из Уэльса. – Но если это не так, то после смерти ты попадешь прямиком в ад.

– Не попаду. Ты ничего об этом не знаешь. И вообще, Салли – моя лучшая подруга.

Она протянула Салли руку между парт, и Салли уверенно произнесла:

– Я тоже люблю Джейн.

– Девочки не должны любить девочек, а мальчики не должны любить мальчиков, – сказала соседка по парте Джейн. – Так говорит Годвин Манн. Ты должна отдать всю свою любовь Господу.

– Если вы так и будете спорить, то просто представьтесь своему соседу, – сказала Диана, напомнив себе, что они не виноваты в том, что повзрослели раньше времени и стали такими невыносимыми. Все дело в их воспитании. – Теперь я хочу, чтобы каждый новенький прочитал отрывок вслух, а остальные могут читать про себя.

Она выслушала двоих детей, когда сосед Томаса громко сказал:

– Нельзя такое говорить. Повтори мисс Крамер мерзость, которую ты только что сказал.

– Не сейчас, хорошо? Не надо оскорблять еще кого-то без причины.

– Я прощаю тебя. И буду о тебе молиться, – сказал сосед Томаса.

И Диане стало не по себе от впечатления, что он обращается не только к Томасу, но и к ней. Так и прошло утро – новенькие не рассказывали истории о себе, а убеждали своих соседей по парте покаяться после каждого незначительного проступка. Во время перерыва на обед она вышла во двор, надеясь, что во время игр они не будут вести себя так по-пуритански.

Из колонок радиоприемника гремела музыка диско, что вселило в Диану надежду, пока она не разобрала слова песни: «На этой скале я воздвигну свою церковь». Несколько местных ребятишек начали радостно танцевать, пока владелец радиоприемника не выключил его со словами: «Вам не следует так танцевать».

Несколько учеников Дианы решили научить новеньких играть в «Гарри-в-яме». Девочка из Уэльса, Мэри, была выбрана на роль Гарри. Ей завязали глаза, и она должна была поймать жертву среди стоявших в хороводе вокруг нее детей. Если она догадывалась, кого поймала, то жертва оставалась с ней в центре круга, тоже с завязанными глазами. Но еще до начала игры Мэри сняла повязку с глаз и спросила:

– А кто я вообще?

– Великан, который живет в колодце, – ответил Томас.

– Он имеет в виду в пещере, – нетерпеливо поправил его Ронни. – Мы выкололи тебе глаза и швырнули тебя в нее.

– Нет, мы отрубили тебе руки и ноги и скатили тебя вниз.

У Мэри был такой вид, словно она хочет сбежать. Диана успокоила Салли и Джейн, которые держали девочку за руки и делились с ней разными секретами. Но она не успела ничего предпринять, так как к группе подошел мальчик с радиоприемником и спросил:

– Мэри, что стряслось?

– Они хотят, чтобы я была тем, кто живет в пещере, Дэниел.

– Вам нельзя играть в эту игру. Никому из вас. Разве вы не знаете, кто он? Он дьявол, который терпеливо ждет и придет за вами, если вы не будете молиться Господу и не проследите, чтобы ваши родители тоже молились.

Над городом появилось облако и заслонило солнце. Его тень упала на коттеджи и школьный двор, принеся с собой внезапную прохладу.

– Он не дьявол, а великан, – сказал Томас. – И если он выберется оттуда, то в первую очередь доберется до вас и остальных, живущих в палатках на склонах. Он схватит вас, вывернет наизнанку и превратит вас в чудовищ, и вы будете ползать в таком виде до конца дней.

Эндрю сбивчиво вступил в разговор:

– Пещера – священное место, поэтому тот, кто там живет, – точно не дьявол. Мой дедушка говорит, что великана сбросили в нее, потому что это священное место, и он не сможет оттуда выбраться.

– Твой дедушка врет, – резко возразила Мэри. – Слушай Годвина Манна. Он говорит голосом Господа.

– И кто он тогда, – спросил Эндрю, – телефон, что ли?

Молодец, подумала Диана и заметила мистера Скрэгга в дверях школы.

– Хорошо, дети, не стоит воспринимать все это серьезно. Ведь это всего лишь игра, – сказала она и почувствовала на себе осуждающий взгляд Дэниела. На какое-то мгновение ей захотелось отчитать его, и ее это шокировало. Но их прервал свисток. Когда воцарилась тишина, мистер Скрэгг строго спросил:

– Кто-нибудь из вас был на пустошах сегодня, кроме тех, кто живет там в лагере?

Он переводил взгляд с одного мунвеллского ребенка на другого в поисках признаков вины.

– Если там был кто-то из вас, я это выясню, можете не сомневаться. Мне только что сообщили, что кто-то сломал заграждение вокруг пещеры и сбросил его вниз. Конечно, этого недостаточно, чтобы прогнать наших друзей, но больше таких происшествий я не потерплю. И, Бог мне свидетель, я не успокоюсь, пока не найду тех, кто это сделал, и не прослежу, чтобы они получили заслуженное наказание.

Он закончил свою речь и вошел в здание.

– Я хотел сказать вам, почему было ошибкой сбрасывать дьявола в пещеру, но лучше мы помолимся обо всех вас, – сказал Дэниел и увел Мэри прочь.

Он и его друзья начали молиться. Томас с другими местными ребятишками стали играть без них и громко шумели, но недостаточно громко, чтобы заглушить молитву.

Новенькие всем своим видом показывали, что Диане следовало успокоить играющих детей. Весь остаток дня она чувствовала их осуждение. А когда мел сломался у нее в руках и она пробормотала: «Черт», это осуждение накрыло ее как цунами. Добьется ли Манн отмены цветочной церемонии у пещеры в канун праздника летнего солнцестояния, и, если это произойдет, каковы будут последствия? Конечно, этот праздник имел огромное значение: раньше предки праздновали летнее солнцестояние, потом его заменили рождеством Иоанна Крестителя, но традиции остались те же – люди жгли костры, танцевали на улицах. Манну и эти средневековые обычаи наверняка не понравятся, с иронией подумала она, и ей стало не по себе от одной мысли о молитве в ее классе.

Диана никогда еще не испытывала такой необходимости в занятиях по релаксации, которые Хелен из почтового отделения организовывала каждый понедельник вечером. Она шла по Хай-Стрит, упиравшейся в туман, мимо прогуливающихся пар, которых она не узнавала, скорее всего последователей Манна. Ей показалось, что что-то зловещее было в том, каким стал город. Дойдя до зала собраний, Диана увидела, как Хелен прикрепляет объявление к входной двери.

– Хелен, что случилось? – спросила она.

– Ничего. Как раз наоборот, все просто прекрасно. – Круглое лицо Хелен, которое всегда украшал легкий макияж, теперь было абсолютно чистым. – Я бросила заниматься йогой. И надеюсь убедить тебя сделать то же самое. Если пустила Господа в свою жизнь, подобная ерунда тебе не нужна.

Глава девятая

Джеральдина вплетала последний цветок в забор, окружавший ракетную базу, когда полиция начала отодвигать протестующих.

– Уходите, мадам, – сказал ей добродушный констебль. – Вы же знаете, что это собственность правительства. Надеюсь, если к нам придет враг, вы встретите его не с цветами.

– Какой-то конкретный враг?

Он осуждающе взглянул на нее:

– Думаю, всем известно, кто хочет, чтобы всем миром правили коммунисты. Вы бы хотели, чтобы ваши дети росли при коммунистическом режиме?

– У нас нет детей, – сказал Джереми дрожащим голосом. – Мы потеряли еще неродившегося ребенка. Возможно, за это надо поблагодарить атомное лобби. С тех пор как начали проводить испытания чертовых бомб, количество выкидышей сильно выросло.

– Здесь присутствуют дамы, сэр. А теперь отойдите.

Его глаза были менее терпеливыми, чем слова, и казалось, что он внезапно стал шире в плечах.

– Все в порядке, Джереми, – пробормотала Джеральдина и подумала, что во избежание подобных конфронтаций некоторые базы пикетируются исключительно женщинами. – Нам в любом случае пора уходить. Нужно проверить новые поступления.

Они направились к своему фургону по вытоптанной траве. Когда Джереми попытался завести восьмилетний двигатель, тот лишь закашлялся и застонал в ответ. Но у жены получилось запустить его с первого раза.

– Лишний раз доказывает, какой я бесполезный! – воскликнул Джереми.

– Вовсе нет, и меня это полностью устраивает.

Перепалка с полицейским не сильно ее расстроила, несмотря на то что через пару недель у Джонатана был бы день рождения. Ее больше беспокоил Эндрю. Она нажала на газ, и их фургон помчался через горы и пустоши. Припарковавшись у дома, Джеральдина сразу пошла к Биванам.

– Что ж, заходите, – рассеянно сказал Брайан, выпятив челюсть, и повел ее на кухню, где готовил ужин. Подсохшие печеные бобы и сосиски шипели на сковороде, размякшая картошка чернела под грилем, над которым красовалась новая табличка с надписью «ЗДЕСЬ ЖИВЕТ БОГ».

– Не подумайте, что я часто это делаю, – сказал он. – Только когда жена помогает в магазине Годвина Манна, а я закрываю нашу лавку на полдня.

Магазин, о котором шла речь, торговал табличками с религиозными надписями, Библиями и брошюрами с вечно улыбающимися людьми на обложках.

– Сейчас я спасу ваш ужин, – рассмеялась Джеральдина. – Мужчинам следует доверять лишь открывать консервы и размораживать полуфабрикаты.

– Джун всегда такой ужин готовит.

– Думаю, такую еду любит Эндрю, – поспешно сказала она, отскребая картошку от сковородки. – Как у него дела? Что он думает о божественном шоу?

– Ему нечего об этом думать.

– У нас появилось несколько новых детских книг. Может, он захочет что-нибудь выбрать.

– Если вам так хочется подарить ему книги, которые вы могли бы продать, то не буду вам мешать, – казалось, он чувствовал себя неловко наедине с ней в тесной кухне, наполненной дымом и горячим воздухом, поэтому отвернулся и пробормотал: – Мы вам благодарны. Знаю, нам следует уделять ему больше времени и быть терпеливее. Может сейчас, когда наша жизнь меняется…

Эндрю играл в солдатиков на лестнице. Он отломал ствол пластикового зенитного ружья и выпятил подбородок, как его отец, чтобы не заплакать. Мальчик просиял, когда увидел Джеральдину.

– Хочешь, покажу моих этих?

– Что с тобой такое? – строго сказал Брайан. – Хочешь, чтобы Джеральдина решила, что мы не научили тебя разговаривать как следует? «Покажу моих этих», – повторил он, передразнивая сына. – Джеральдина хочет подарить тебе книгу. Я бы не удивился, если бы она выбрала для тебя книжку для малышей.

– Мы подберем тебе что-нибудь, чтобы показать твоим родителям, как хорошо ты умеешь читать, – сказала Джеральдина, когда они входили в книжный магазин. Джереми вскрывал коробки канцелярским ножом.

– Уверена, ты ждешь не дождешься, когда они придут в школу, чтобы посмотреть на твои достижения.

– Они сказали, что не придут.

Джеральдина решила, что неправильно его поняла.

– Но они же придут на родительское собрание на следующей неделе?

– Мама будет молиться в Божьем магазине, а у папы дела дома.

Джеральдина не нашлась что ответить и начала показывать ему книги. Когда он наконец выбрал «Книгу джунглей», она импульсивно пошла за ним к соседской двери. Джун ждала его в саду.

– Спасибо, что проводили его, Джеральдина. Одному Богу известно, что бы он мог натворить без присмотра.

– Не стоит преувеличивать, Джун. Диана Крамер спрашивала, придете ли вы на родительское собрание?

– Я бы с удовольствием, но я должна присутствовать на молитве. И мы не можем оставить мальчика одного в доме.

– Я или Джереми посидим с ним, если хотите. Или, – начала она, чтобы пристыдить Джун, – мы можем пойти в школу вместо вас.

Брайан высунулся из окна.

– Это вас не затруднит? Вы лучше нас знакомы с его учительницей.

Он выглядел пристыженным, но Джеральдину мало интересовали его доводы.

– Думаю, – сказала она дрожащим голосом, – нам следует спросить у Эндрю, кого бы он хотел попросить сходить в школу.

Эндрю уставился на потертые ботинки.

– Ты, что ли, язык проглотил, – огрызнулась Джун, и он посмотрел на Джеральдину.

– Тебя и Джереми, – тихо сказал мальчик.

– Тогда решено, – произнесла Джун со смесью горечи и триумфа в голосе. Джеральдина хотела возразить, но тут в книжном магазине сработала сигнализация.

Она не могла ясно думать при таком шуме и забежала в магазин как раз в тот момент, когда Джереми отключил сигнализацию.

– Я позвоню Эддингсу, – сказала она, надеясь выместить свою злость хоть на ком-то.

Но того не оказалось дома.

– Я передам ему, что вы звонили, как только он вернется домой, – сказала его жена, Хейзел.

– Кто-то нуждается в его услугах больше, чем мы?

– Можно так сказать. Он отправился к нашим соседям от имени Годвина Манна.

– Боюсь, молитвы нашу сигнализацию не починят.

– Уверены? Может, вам стоит попробовать, пока вы его ждете.

Джеральдина скорчила в трубку самую страшную гримасу, на какую была способна, и бросила ее на рычаг.

– Он приступит к своей работе сразу после того, как закончит выполнять работу Господа, – сказала она Джереми.

– Жаль, что нельзя попросить у Бога гарантию на работу Бенедикта. И что тебе сказали Биваны? Не стоит терять самообладание.

– Я и не собираюсь. С чего бы? Нет никакой причины терять самообладание из-за каких-то неприятных людей.

Она закрыла глаза, сжала зубы и зарычала, а потом рассказала мужу о том, что произошло. Он тоже не знал, как им лучше поступить. Что бы они ни сделали, пострадает Эндрю. Они спорили об этом весь ужин. Хотя на самом деле она спорила не с мужем, а сама с собой. В конце концов она сдалась:

– Я не в состоянии думать.

– Может, сходим куда-нибудь выпить или просто погулять?

– Нельзя. Вдруг Эддингс все-таки приедет.

– Иди одна, если хочешь. У тебя сегодня был тяжелый день во всех смыслах. Я закончу с новыми поступлениями и, может, догоню тебя попозже.

Стемнело, зажглись уличные фонари. На фоне стеклянного фиолетового неба над городом чернел зазубренный край холма. Джеральдина быстро шла вверх по тропинке, чтобы согреться. Как заставить Биванов лучше относиться к Эндрю? Они должны нести за него ответственность, не она. Он не ее ребенок. Не Джонатан.

Джонатан в безопасности, где бы он ни был. Она убедила себя в этом в промозглой, отделанной белой плиткой палате шеффилдской больницы: Джонатан живет в каком-то другом месте и растет там. Ей не нужно было видеть его, хотя иногда он приходил к ней во снах. Ей хотелось убедить в этом и Джереми, но единственный раз, когда она попыталась сделать это, он начал над ней смеяться. Джонатан почувствовал угрозу, вероятность того, что он перестанет существовать, и она больше не упоминала о нем при муже. Она могла защитить своего сына. А Эндрю приходилось жить в реальном мире и справляться с его вызовами.

Джеральдина вышла на вересковую пустошь и продолжила идти вдоль тропинки, которая светилась в сумерках темно-зеленым светом. Холод известняка дымкой просачивался сквозь траву. Она обхватила себя руками и ускорила шаг. Почему-то ей стало не по себе от этого холода. Оказавшись на голом камне над пещерой, она кое-что вспомнила и резко остановилась, задрожав всем телом.

Сразу после возвращения из больницы она заставила себя раздать всю одежду Джонатана. В комнате, которая была бы его детской, она выдвинула ящики комода, взяла в руки несколько распашонок и с трудом вдохнула воздух, от которого заболели ее зубы. Одежда оказалась ледяной на ощупь. Она почувствовала, как от холода немеют кончики ее пальцев, и задрожала. Она так и стояла там, не в силах пошевелиться, пока Джереми не вошел в комнату. Потом, когда он избавился от вещей сына, она узнала, что, прикасаясь к ним, он не почувствовал ничего необычного, никакого странного холода.

Полную луну над облаками на горизонте окружало радужное гало. Тропинка через пустоши снова показалась, теперь едва различимая под почти черным небом. Палатки на склонах напоминали глыбы льда. Она не знала, что за холод она почувствовала тогда, как и не знала, что за холод она чувствует сейчас, хотя была уверена, что в том месте, где сейчас находится Джонатан, ничего подобного не бывает. Но ей совершенно не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, особенно после того, как лунный свет прогнал все краски из окружающего пейзажа. Она быстро пошла мимо пещеры, по направлению к тропинке, ведущей вниз, к окраине Мунвелла, но остановилась в нерешительности. Каменной стены вокруг пещеры больше не было.

В лунном свете та казалась еще глубже. Хотя Джеральдина стояла на краю каменной чаши, она почувствовала, что оказалась совсем рядом с зияющей тьмой. Джеральдина попятилась назад и случайно пнула камешек, который покатился вниз по стенке каменной чаши. По необъяснимой причине она пришла в ужас от того, что камешек может упасть в пещеру, и, спотыкаясь, побежала к тропинке.

Лунный свет наползал на город внизу, поблескивая на крышах коттеджей над лужами уличных фонарей. Казалось, он шел за ней по пятам. Она перешагнула через низкую ограду и очутилась рядом со зданием церкви. Луна осветила три лица на узком витраже, и ей показалось, что они повернулись и посмотрели на нее. Под дубом располагались недавно установленные надгробия, одно из которых особенно выделялось, словно сияя в лунном свете.

Когда она выбралась на тротуар, лунный свет уже заливал церковное кладбище. Длинные тени упали на бледную траву, их размытые концы нависали над стеной церкви. Джеральдина перешла через дорогу и оказалась у церковной ограды. Она никак не могла разглядеть имя на сияющем надгробии и не могла понять, из какого камня то было сделано, который так сильно отражал лунный свет, будто свечение исходило от него самого. Она прошла вдоль ограды и подняла задвижку на чугунной калитке.

Должно быть, петли недавно смазали, потому что они не издали ни звука. А может, она слишком напрягла зрение, чтобы разглядеть надпись на надгробии, и ее остальные чувства притупились. Она ступила на дорожку из гравия, залитую лунным светом, и не услышала звука своих шагов. Застывший, словно окаменевший, свет заставил ее поежиться. Она сошла с дорожки и пошла между заросших мхом плит. Ее ноги скользили по могильным холмам, похожим на чьи-то кровати. Наконец она смогла разобрать надпись, и ее ноги задрожали. Чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за надгробия, которые крошились между ее пальцев. Она попыталась унять дрожь, упав на колени перед могильным камнем, сиявшим намного ярче остальных, но ее тело продолжило сотрясаться. Единственная дата на надгробии указывала на восемь лет назад, а единственным именем на нем было имя Джонатан.

Глава десятая

– Надеюсь увидеть вас сегодня вечером в пабе, миссис Уэйнрайт… Фиби.

Если он назовет ее миссис Уэйнрайт, думал Юстас, она попросит называть себя Фиби. Так будет лучше. Он точно знал, что скажет ей, пока не повернул на Черч-Роу, после чего так сильно дернул свой воротник, что оторвавшаяся пуговица выкатилась на проезжую часть и рассыпалась в прах под колесами микроавтобуса. Миссис Уэйнрайт, решил он, и теперь ему осталось пройти вдоль Роман-Роу, открыть ярко-зеленую деревянную калитку, войти под арку, увитую цветущими растениями, оказаться на тропинке из гравия, которая выдаст его присутствие не хуже сторожевого пса, поднести руку к свинцовому дверному звонку, сделать глубокий вдох и задержать дыхание, пока не окажется с ней лицом к лицу, чтобы на выдохе задать ей свой вопрос. Юстас сделал глубокий вдох и понял, что забыл достать журнал, который собирался ей доставить. Он так резко вытащил его из почтовой сумки, что рассыпал ее содержимое у входа в коттедж, как раз когда его хозяйка открыла входную дверь.

Юстас опустился на колени, чтобы собрать письма, и представил, как выглядит со стороны – словно тайный воздыхатель, павший ниц перед дамой своего сердца, которая даже не догадывается о его чувствах. Она присела на корточки, чтобы помочь ему, и ее платье обтянуло полные бедра. От этого зрелища он чуть не упал навзничь. Юстас почувствовал вересковый запах ее духов, обратил внимание на светлые веснушки на обнаженных руках, на ложбинку между ее большими грудями, на темно-карие глаза, небольшой нос, ярко-розовые полные губы, светлые волосы, убранные в длинный хвост. Когда она отдавала ему собранные письма, ее теплая мягкая рука коснулась его.

– Большое спасибо, – пробормотал он, резко вскочил на ноги и понял, что смотрит сверху вниз прямо ей в декольте.

Она встала с изяществом, которое потрясло и тронуло его.

– Если хотите, можете разобрать письма на моем столе.

Ее гостиная оказалась такой же опрятной, как у него, – комната одинокого человека. Камин, который она сделала сама, украшали каменные плиты со следами ископаемых окаменелостей. Юстас уронил письма на вышитую скатерть и перевел взгляд с фотографии ее покойного мужа – длинное лицо, разделенное надвое усами, – на фотографию Фиби, сделанную в прошлом году во время украшения пещеры. Женщина казалась крохотной на фоне цветочного панно, изображавшего воина с мечом в руках, облаченного в золото.

– Вы же будете наряжаться и в этом году? – спросил он, внезапно представив ее обнаженной и не зная, куда перевести взгляд.

– Не волнуйтесь, я понимаю, что вы имеете в виду, – рассмеялась она, потом помрачнела и продолжила: – Некоторые горожане, которые обычно принимали участие в церемонии, начали отказываться. Но я надеюсь, рук нам хватит. Мне не хотелось бы, чтобы наш город жил по указке того, кто даже ни разу не видел церемонию.

– Согласен. – Спроси ее сейчас, увещевал голосок в его голове, и так громко, словно он слышал его в наушники. Но у Юстаса было ощущение, будто проглотил суперклей, и он молча продолжил разбирать письма. Наконец закончил, глубоко вдохнул и смог лишь выдавить из себя «спасибо».

Юстас неуклюже направился к двери, надеясь поскорее оказаться на улице и в одиночестве, но тут она спросила:

– Вы приходили только для того, чтобы выгрузить письма на моем пороге?

– Простите, что-то у меня в голове затуманилось. – Он вручил ей журнал и вспомнил, что ее муж работал медбратом и погиб два года назад, съехав с дороги во время тумана. – Хотя вам вряд ли до смерти хотелось его прочитать, – сказал, и ему тут же захотелось засунуть голову в свою сумку почтальона.

Она нахмурилась и улыбнулась одновременно. Их прервал звонок в дверь. На пороге стояли две женщины с просветленными лицами. Их сумки были набиты брошюрами и книгами.

– Вы хотите впустить Господа в свой дом? – спросила одна из них.

Юстас проскользнул мимо:

– Я как раз ухожу, чтобы ему было достаточно места.

– Боюсь, мне тоже нужно идти, – сказала Фиби женщинам, а потом крикнула Юстасу: – До встречи! Жду не дождусь вашего шоу в пабе.

Он так обрадовался, что чуть не пошел сразу домой, не окончив доставку писем. Когда с корреспонденцией было покончено, Юстас вернулся в свой коттедж между Хай-Стрит и крутым склоном, ведущим на пустоши. Он лег на кушетку и посмотрел скетч, в котором Стэн Лорел спалил дом Харди[5], помогая тому убраться после вечеринки. Наконец ему не нужно было убеждать себя в том, что бывают люди более неуклюжие, чем он.

Потом он сходил в забегаловку на Хай-Стрит и купил фиш-энд-чипс навынос. Поужинав, он пошел по темнеющему городу в «Однорукого солдата». В пабе было многолюдно. Среди людей, собравшихся в помещении под низкими дубовыми балками, оказалось не так много знакомых лиц. Паб пользовался популярностью во время живых выступлений, как сегодня, или когда Эрик, владелец заведения, устраивал показ какого-нибудь фильма на экране проектора. В углу Юстас заметил продюсеров с шеффилдской радиостанции. Энтони, тот самый, который пожалел потраченную на него пленку, откинул с лица седые волосы. У Юстаса не было времени пообщаться с ними, даже если бы он хотел это сделать. Он всегда приходил почти к самому началу своего выступления, чтобы не растратить чувство уверенности. Эрик купил ему пинту эля и объявил:

– Занимайте места, дамы и господа, сейчас выступит наш местный комик, Юстас Гифт.

Фиби в зале не оказалось.

Юстас отпил немного пива, чтобы не пролить, и протиснулся между столиков к сцене. Он докажет Энтони с шеффилдской радиостанции, что умеет смешить людей. Он сам это понял однажды вечером, когда делился с Эриком своими злоключениями и не заметил, как остальные посетители начали прислушиваться к их разговору. В конце концов все принялись подбадривать его и угощать выпивкой. Придется начинать без Фиби. Шоу должно продолжаться.

– Вот он я, собственной персоной, – сказал он, усаживаясь на высокий табурет в центре сцены. – Юстас по имени и по натуре своей.

Миниатюрная женщина за столиком у окна громко рассмеялась.

– Имя Юстас, дорогуша, означает «хороший урожай», – пояснил он.

В зале послышалось еще несколько сдержанных и скорее вежливых смешков.

Он озирался по сторонам в поисках собеседника, так как был убежден в том, что стоит рассмешить одного зрителя, как он заразит смехом остальных. Тут дверь открылась и в зал вошла Фиби.

Она запыхалась. Возможно, она бежала, чтобы успеть к началу его выступления. Женщина виновато улыбнулась ему, и Юстас почувствовал себя на несколько сантиметров выше.

– Я помогаю письмам найти адресатов в Мунвелле, а Фиби Уэйнрайт помогает младенцам появиться на свет. Хорошо, что не наоборот. Страшно подумать, что было бы, если бы малыш ошибся адресом.

Еще несколько вежливых смешков. А продюсеры отреагировали на шутку, лишь слегка пошевелив губами. Пора предложить им кое-что поострее.

– У нас в Мунвелле много чего поменялось с тех пор, как его облюбовали миссионеры. Кто знает, может, нам придется переименовать почтовые ящики в ящики для посланий. Только не говорите мне, что вы думали, что послание – это когда владелец выгоняет вас из паба после закрытия.

Отец О’Коннелл, сидевший рядом с Дианой Крамер, рассмеялся, как и продюсеры.

– Я слышал, что Годвин Манн отдыхает в своем номере с тех самых пор, как явил себя местному народу, – продолжил Юстас с самым невинным видом. – Только никому не говорите, хорошо? Наверное, у него часто болит голова из-за того, что он постоянно слышит голос Бога. Хорошо, что такого со мной не происходит. Уверен, что я бы вклинился в чужой разговор и услышал что-то вроде: «Пристегни ремни безопасности» или «Какого цвета у тебя белье?»

Он протянул руку к бокалу, но так и не взял его. Вместо смеха публика отреагировала холодным молчанием. Он услышал лишь несколько запоздалых смешков. Юстас отпил немного эля и заметил, что мясник у бара смотрит на него с таким видом, будто хочет, чтобы он сменил тему. Не может быть. Мясник с самого начала скептически относился к святошам.

– Кажется, в номере мистера Манна стало слишком тесно, – сказал Юстас. – Поэтому его люди ходят по городу и интересуются, согласится ли кто-нибудь впустить Бога в свой дом.

Когда Стив, второй сотрудник шеффилдской радиостанции, рассмеялся, зрители уставились на него. Воцарилось молчание, хотя не такое зловещее, каким оно казалось Юстасу. Он боялся потерять контроль над собой и над аудиторией. Пора призвать на помощь Угрюма и де Прессье, в отчаянии подумал Юстас.

– Эй, мистер Угрюм, они хотят, чтобы мы впустили Бога к себе.

– Скажите, не берем жильцов, месье де Прессье.

– Они говорят, мы не можем его прогнать, он слишком большой.

– Да чтоб его, ты же знаешь, что нас теперь ждет? Хлеба́ и рыбы на ужин каждый день.

Никто не смеялся. Юстас уставился на незнакомую женщину, надеясь, что она хотя бы улыбнется, но та всем своим видом показывала, что ждет не дождется, когда начнется следующее выступление. И он решил не заставлять ее ждать.

– На этом все. Я и фирма «Угрюм и де Прессье» прощаемся с вами, – сказал он, почти заикаясь. – Время для музыки от нашего Билли Белла.

Зрители уставились на него, словно услышали очередную плохую шутку, и он подумал, что случайно оговорился. Нет, в невидимых наушниках он слышал, что сказал то, что и хотел. Юстас спустился со сцены и направился в темный угол, чтобы успокоиться. Бородатый Билли, сын начальницы почтового отделения, поднял гитару над головой и пошел к сцене. Молодая женщина встала из-за столика и преградила ему дорогу.

– Можно я расскажу хороший анекдот? – спросила она.

Билли не знал что ответить.

– Давай! – закричали зрители.

Она была высокой, и ее румяное лицо озаряла широкая улыбка, которая словно говорила, как ей хочется поделиться своим анекдотом. Зрители засмеялись, когда она присела на краешек сцены.

– Жил-был ирландец по имени Саймон О’Сайрен, – начала она и захихикала. – И однажды он узнал, что его уволили. И он сказал себе: мне повезло, лучше я потрачу все сбережения на путешествие за границу, чем буду сидеть дома и бездельничать. И вот он отправился в Израиль на несколько недель и оказался в Иерусалиме, потому что кто-то ему сказал, что там будет праздничное шествие. И вот он стоит в толпе и ждет, когда шествие пройдет мимо, и в этот момент карманник крадет все его деньги. Тогда Саймон говорит себе: ну вот, что за напасть, а я готов был поклясться, что сегодня мне повезет.

Юстас был в замешательстве. Мало того, что в ее анекдоте не было ничего смешного, особенно в фальшивом ирландском акценте женщины, так она еще окончательно похоронила шутку, захихикав раньше времени. Но зрители вокруг него улыбались, а кто-то даже засмеялся, а она продолжала:

– Он оглядывается в поисках полицейского и слышит, что шествие приближается. Тогда ирландец говорит себе, что приехал сюда ради шествия и, может, оно стоит потерянных денег. Процессия приближается, и Саймон видит монетку посреди дороги. Он наклоняется, чтобы ее поднять, и тут мимо проходит шествие и люди что-то кладут ему на спину. Саймон говорит: «Ну что за напасть, я всего-то наклонился, чтобы поднять монетку, потому что решил, что сегодня мой счастливый день, а кто-то водрузил мне на спину крест». На что Иисус ему отвечает: «Хочешь услышать хорошие новости? Сегодня тебе действительно повезет».

Юстас в недоумении уставился на нее, а потом перевел взгляд на публику, которая отреагировала на последнюю фразу смехом и аплодисментами. Только сейчас он заметил, что многие посетители пили безалкогольные напитки, и вспомнил, что видел их среди последователей Манна. Нужно сообщить об этом продюсерам шеффилдской радиостанции. Но те уже выскользнули из паба.

Юстас вернулся в угол и обессиленно опустился на стул. Продюсеры не дали ему даже шанса оправдаться. Молодая женщина под непрекращающиеся аплодисменты рассказала еще парочку анекдотов о Фоме неверующем и Троице и потом спросила:

– Можно теперь я расскажу историю?

– Думаю, мы лучше послушаем музыку, – ответил владелец паба. Ему явно не нравилось происходящее.

Билли Белл взял в руки гитару, а голос из-за барной стойки сказал:

– Есть одна песня, о которой мне хотелось бы напомнить вам в канун праздника летнего солнцестояния.

Голос принадлежал местному старику Натаниэлю Нидхэму, жившему в коттедже на вересковых пустошах. Хотя некоторые считали, что ему больше ста лет, он все еще сохранял ясность ума. Старик поднял свое длинное морщинистое лицо к дубовым балкам, его белые волосы свесились за воротник, и начал петь громким чистым голосом:

Три храбреца отправились в поход как-то раз,

Чтоб найти Лунного Гарри и вырвать ему глаз.

Вот припев, подпевайте если хотите:

Спустись в пещеру, Гарри, хватит нас пугать,

Мы пришли с цветами, чтоб их тебе отдать.

Три храбреца бесстрашных вошли в темный лес.

И нашли там Гарри, который с неба слез.

Спустись в пещеру, Гарри…

Он пел, но лишь владелец паба подпевал ему. Старик продолжил песню, странно улыбаясь сам себе.

Три храбреца разрезали Гарри на куски

И к черной пещере его принесли.

Потом, когда на небе воссияла луна,

Три храбреца вернулись к могиле врага.

Их встретил хохот Гарри, потом он им сказал:

«Отдадут головы те, кто глаз забрал».

Один храбрец решил в пещеру посмотреть,

Лишился головы он и встретил свою смерть.

Два выживших бесстрашных закрылись на замок,

Но нет таких засовов, что мертвец бы вскрыть не смог.

«Кто стоит у двери? Назови себя!»

«Друг твой безголовый. Узнаешь меня?»

Храбрец испугался и выпрыгнул в окно,

Но никому от Гарри скрыться не дано.

Вот и второй бесстрашный головы лишился.

Два мертвеца бродят, третий затаился…

У Луны хохочущей зубы словно вилы.

Лунный Гарри вылезает из своей могилы.

Священник в колодце, ночь средь бела дня.

Некуда бежать, Гарри найдет тебя.

Спустись в пещеру, Гарри, хватит нас пугать

Мы пришли с цветами, чтоб их тебе отдать.

Юстас пришел в себя. Он не мог объяснить, как именно на него подействовала песня, но на время он забыл, где находится. Послышались жидкие аплодисменты. Мало кто обратил внимание на старика, но кого-то его песня возмутила. Когда Билли Белл наконец вышел на сцену, Диана подошла к Юстасу.

– Нам с отцом О’Коннеллом понравилось ваше выступление. Вам пришлось нелегко.

– Спасибо, – пробормотал Юстас и внезапно почувствовал сильное смущение. Он больше не мог притворяться, что не стесняется выступать перед аудиторией. Он больше никогда не сможет завоевать своих зрителей, да и что они о нем подумают, когда он снова выйдет на сцену? Сегодня в пабе было много горожан, которых он знал по работе. Осознание того, что ему придется доставлять им почту после этого позора, делало его страдания еще более невыносимыми. Он заставил себя подняться и поспешил к выходу, стараясь не смотреть на Фиби.

Только оказавшись на улице, Юстас понял, насколько он пьян. Луна над пустошами смотрела на него и ухмылялась. Он доковылял до дома, рухнул на кровать и проснулся следующим утром с чувством, что над ним жестоко подшутили. Предыдущий вечер был похож на анекдот, только Юстас не мог заставить себя посмеяться над ним. На рассвете он отправился разносить утреннюю почту, размышляя над тем, какие еще неприятности ожидают его. Когда он узнал о происшествии с овцами, то подумал, что это чья-то больная шутка.

Глава одиннадцатая

Когда они наконец ушли из «Однорукого солдата», Крейг старался держать себя в руках. Он хотел уйти после того, как Юстаса выгнали со сцены, но Хейзел и Бенедикт решили остаться до конца. Бородатый парень с гитарой получил жидкие аплодисменты, но большая часть аудитории с нетерпением ждали заключительное выступление – христианский дует мультиинструменталистов с жизнеутверждающими песнями. Крейга разозлила их уверенность в том, что они обладают исключительным правом выступать на этой сцене. Он бы сказал все, что о них думает, если бы Хейзел и Бенедикт не пришли в паб с друзьями.

Хейзел познакомилась с ними в христианской лавке, где она подрабатывала. Мел активно жестикулировал своими большими влажными от пота руками, а Урсула, его жена, кивала на каждое его утверждение. Оба просто сияли от восторга, и Крейг был сыт ими по горло задолго до того, как они добрались до коттеджа Эддингсов, где Хейзел пригласила их на кофе. Когда прошли половину пути, Крейг заметил:

– Похоже, вам понравился сегодняшний вечер.

– А вам нет? – воскликнула Урсула. – Все было просто супер.

– Первый выступавший, комик, был неплох. Но мне показалось, вы обрадовались, когда он ушел со сцены.

– Я уж точно обрадовался, – заявил Бенедикт. – Мунвеллу подобные шутки не нужны.

– Но почтальон-то ему нужен, правда? Но я не стану его винить, если парень решит иначе.

– Не станете его винить? – переспросил Мел, наклонившись к Крейгу. – Но наш долг обвинить его, показать ему, где он неправ.

Крейг тяжело вздохнул и предпочел не спорить, учитывая количество выпитого за вечер. Но Вера решила продолжить разговор:

– Вы же обычно не ходите в пабы? Так вы сегодня специально пришли, чтобы испортить его выступление?

– Нельзя испортить то, что и яйца выеденного не стоит, – сказал Бенедикт.

– Но все же вы пришли специально, чтобы уничтожить его?

– Я так не думаю, – радостно сказала Урсула. – Если одна неудача уничтожит его, значит, он плохой комик. Надеюсь, сегодняшний вечер научит его шутить так, чтобы всем нам было смешно. И не забывайте, он вышел на сцену, чтобы уничтожить нашу веру в Бога.

– Уверена, Бог и ваша вера сами могут о себе позаботиться. Вы же захватили паб, чтобы люди, которые не на вашей стороне, чувствовали себя затравленными и не смеялись.

– Нет, нет, – возразил Мел с мягкостью посетителя у постели больного. – Вы сами видели, что местные уже на нашей стороне. Они поняли, что нуждаются в Господе, а не в его врагах.

– Вы сейчас нас имеете в виду, – проворчал Крейг.

– Мамочка в глубине души точно не враг Господа, – сказала Хейзел с нотой мольбы в голосе. – И ты тоже не был бы его врагом, если бы задумался хоть на мгновение.

Крейгу захотелось взять дочь за руку и сжать ее, чтобы она перестала за него переживать, особенно сейчас, когда он изо всех сил старался не переживать о ней. Мел и Урсула начали петь гимн, и Эддингсы присоединились к ним. Они все еще пели, когда дошли до коттеджа на краю пустошей.

Крейг откинулся на спинку стула в гостиной, под репродукцией картины, изображающей Христа, протягивающего руки, со смачными пятнами крови на обеих ладонях. Больше всего Крейга оскорбляло в этом изображении отсутствие какого-либо художественного таланта, словно автор был уверен, что любое изображение на эту тему вызовет автоматическую реакцию. Он надеялся, что картину купил Бенедикт, а не Хейзел.

Мел и Урсула сели на угловой диван, и Мел прочитал выражение лица Крейга, когда тот отвел взгляд от картины.

– Неужели в вас нет ничего духовного? – спросил он.

– Можете включить меня в категорию тех, кто не знает, существует ли Бог или нет, если вам так удобней.

– Христос не терпит нейтралитета. Любой, кто не с Ним, – против Него. – Он вытянул вперед руки, словно показывал Крейгу что-то огромное, но невесомое. – Разве вы не чувствуете в своем сердце пустоты, которую следует заполнить верой?

– Пустота меня устраивает.

Мел повернулся к Вере.

– Хейзел сказала, что вы были верующей. Мы, верующие, обязаны наставлять других на путь истинный.

– Я верю в пари Паскаля.

– Простите?

– Паскаль – философ, утверждавший, что так как существование Бога невозможно доказать, то целесообразно держать пари о том, что он все-таки существует. Если его нет, то вы ничего не потеряете, но если он есть, то получите, что получите.

– Это софистика, которая прикидывается верой. Только позволив Господу управлять вашей жизнью, можно верить в него по-настоящему.

– Думаю, мы уже стары для этого, – сказал Крейг. – Нам не хочется, чтобы кто-то постоянно указывал нам, что делать.

Бенедикт принес поднос с кофейными кружками.

– Кто-то может подумать, что именно это вы и делаете по отношению к нам.

– Что ты имеешь в виду, Бенедикт? – внезапно Крейгу захотелось покончить с этой неизбежной конфронтацией. – Если хочешь что-то сказать, не стесняйся. Чем мы тебе насолили?

Бенедикт осторожно поставил поднос на стол, рядом с пачкой религиозных брошюр.

– Простите. Спасибо, – сказал он, передавая кружки с кофе, а потом посмотрел на Крейга. – Думаю, вам следует смириться с тем, что Хейзел уже взрослая. И еще мне кажется, вы пытаетесь учить меня, как вести бизнес.

– Если бы мы с Верой собирались одолжить вам деньги, то нам действительно пришлось бы учить тебя, как вести бизнес.

– Я готов выслушать ваши предложения.

– Я сказал «если бы», Бенедикт. Если бы мы собирались одолжить вам деньги.

Хейзел крепко обхватила горячую кружку обеими руками, поморщилась и поставила ее на каминную полку.

– Вы этого не сделаете? – спросила она дрожащим голосом.

– Мы не уверены, будут ли у нас свободные средства, – ответила Вера. – И не знаем, где в итоге поселимся. Но точно не в Мунвелле, если события продолжат развиваться в том же направлении.

– В каком направлении? – спросил Бенедикт. – Годвин хочет создать на земле место, свободное от преступности, греха и порока. И он выбрал наш город, потому что мы отрезаны от внешнего мира. Даже вы должны понимать, что это благое дело.

– Даже кто? – Крейг чувствовал, как у него в груди поднимается гнев. – Даже такие грешники, как мы? Может, теперь ты согласишься, что нам здесь не рады.

– Ох, папочка, ты же знаешь, что мы всегда рады вам обоим, – взмолилась Хейзел, но Бенедикт перебил ее:

– Вы так и не сказали, что́ вам не нравится в моем подходе к бизнесу.

– Ты вряд ли захочешь это услышать. Но я скажу, что нам совершенно не нравится то, как ты используешь Хейзел для привлечения клиентов. Мы слышали, какие оскорбления ей приходится выслушивать, и это неудивительно, учитывая, что ты заставляешь ее играть на людских страхах для продажи твоих проклятых сигнализаций.

– Я не против, папочка, правда не против. Мой долг помогать мужу.

– О, ради бога, Хейзел, когда ты превратилась в такую святошу? – воскликнул Крейг и крепко сжал зубы, словно пытался ими перекусить только что сказанные слова. – Прости, я не хотел. Наверное, слишком много выпил.

– Я прощаю тебя.

Крейг сжал зубы еще сильнее.

– Что не так? – тихо спросил Бенедикт. – Она сказала, что прощает вас.

– Да, потому что твой приятель Манн учит, что она обязана, я прав? Ты прощаешь меня, потому что это твой долг, Хейзел, ведь так? И дело не в том, что я люблю тебя, а ты любишь меня. – Он повернулся к Бенедикту. – Я скажу, что не так с твоим прощением – оно подавляет истинные чувства. Я думал, что религия приносит умиротворение, только так я мог бы принять ее в своем возрасте. Но если я задержусь в атмосфере всепрощения еще хоть минуту, то заработаю язву желудка. Теперь вынужден откланяться, я устал и сказал слишком много. – Но он задержался в дверях. – Что касается проблем с твоим бизнесом, тебе остается уповать на Господа.

Он с трудом поднялся наверх, в ванную, ополоснул лицо водой и, глядя на себя в зеркало, почистил зубы. Когда он вошел в спальню с двумя раскладными кроватями, Вера уже ждала его.

– Я сказала, что утром мы уедем, – тихо сказала она.

– Нам не место в Мунвелле, правда?

– Я тоже больше не могу здесь находиться.

Но когда она вернулась из ванной, выключила свет и забралась в свою шаткую постель, ее голос звучал уже не так уверенно:

– Надеюсь, что он не запретит ей приезжать к нам в гости, – пробормотала она. – Она же все еще наша Хейзел, несмотря на все перемены. И я хочу видеться с ней хотя бы иногда. Жаль, что мы слишком стары для долгих автомобильных поездок.

Когда она заснула, Крейг все еще слышал ее слова. Почему он не держал язык за зубами, а решил попытаться выиграть бессмысленный спор? Мысль о Годвине Манне и его последователях привела его в ярость, но больше всего его взбесило воспоминание о женщине, которая вышла на сцену после Юстаса. Юмор был одним из приемов для привлечения неофитов, как и имитация популярных песен. Но как Хейзел могла купиться на все это? Где они с Верой допустили ошибку?

Он чувствовал себя неуклюжим и уязвимым, и, возможно, именно поэтому ему снилось, что он таким и был. Крейг вернулся в детство, где его заставляли делать на спор то, чего он не хотел. Он спускался по веревке в заброшенную шахту на пустошах над Мунвеллом, но на этот раз он знал, что произойдет, и поэтому изо всех сил старался заставить свои руки вытащить его из темноты, пока еще был шанс. Наконец ему удалось остановить свой спуск, ухватившись за веревку руками и ногами, но тут узел, крепивший веревку к скале, ослаб.

Падал он недолго. От удара о грубый камень у него перехватило дыхание. Он увидел лицо друга, который заглянул в шахту, и ему казалось, что смотрит через перевернутый телескоп. Друг крикнул, что пойдет за помощью, а Крейг остался лежать, тяжело дыша, весь в синяках, в глубокой темноте, которая оседала в его легких, словно грязь. Он не мог дышать, потому что знал, что будет дальше, и теперь он чувствовал его приближение: чудовища, которое утащит его в темноту. И вот он оказался в узком тоннеле, плечи упирались в каменные стены, и он не мог пошевелиться, а тварь, притащившая его сюда, уже тянулась к его голове. Он проснулся, задыхаясь от того, что уткнулся лицом в подушку.

К счастью, подушка заглушила его крик. Крейг сел, чтобы стряхнуть с себя остатки сна. Конечно, ничего страшного не произошло, его успели спасти. Да и произойти ничего не могло, он был всего лишь испуганным ребенком. Наверное, все дело в песне, которую он услышал в пабе, хотя он и не мог вспомнить, слышал ли ее раньше. Он решил отвлечься на пейзаж, с трудом поднялся на ноги и на цыпочках подошел к окну.

Крейг отодвинул одну занавеску, чтобы лунный свет проник в комнату, но не попал на кровать Веры. Он повернулся к окну, чтобы выяснить, почему лунный свет на ковре мерцает. Он поднял голову, а затем наклонился вперед, стукнувшись лбом о стекло. Пустошь была в огне.

Как огонь может быть таким белым? На мгновение ему показалось, что это туман или газ, но нет, ни туман, ни газ не двигаются таким образом. Край пустоши выглядел еще чернее, чем обычно, и белые языки пламени плясали на камнях, на вереске и на траве. Затем пламя покраснело и взметнулось выше. Крейг заставил себя оторваться от окна, чтобы поднять тревогу, но услышал, как к пустоши подъезжает пожарная машина. Он продолжал смотреть на край пустоши, пока огонь не был потушен, а под тускнеющей луной не осталось даже намека на дым. Только после этого Крейг вернулся в постель.

Утром он узнал, что неизвестный устроил там пожар. Испугавшись огня, стадо овец растоптало палатки, и два последователя Манна получили травмы. Несколько животных упали в пещеру, над которой Манн проводил свою проповедь. Бенедикт рассказал о произошедшем таким тоном, словно в чем-то подозревал Крейга и Веру. Больше по дороге в Шеффилд он не проронил ни слова, и Крейг никак не мог отделаться от ощущения, что он зря уехал из Мунвелла, хотя теперь уже было слишком поздно. Перед его глазами все еще плясало пламя, которое вначале казалось белым, пепельно-белым, как луна.

Глава двенадцатая

Родительское собрание больше походило на урок для взрослых, с которыми обращались как с детьми. Когда Диана вошла в актовый зал вслед за отцом Салли, миссис Скрэгг объявила:

– Пожалуй, можно начинать.

Она произнесла это таким тоном, словно Диане следовало меньше времени тратить на разговоры с родителями об их детях. Девушка заняла свое место за длинным столом на сцене, и миссис Скрэгг ударила кулаком по деревянной столешнице. По переполненному залу пронеслось гулкое эхо.

– Надеюсь, все вы слышали о произошедшем у пещеры, – громогласно произнесла она.

Возможно, она не планировала, чтобы ее первая реплика звучала как обвинение, но несколько человек отвернулись от ее взгляда.

– Не знаю, что за террористы или вандалы совершили этот акт агрессии по отношению к бессловесным тварям, но лучше им не попадаться нам с мужем на глаза. И они должны понять, что для того, чтобы прогнать Манна из нашего города, потребуется что-то посерьезнее, чем пожар на пустошах.

Она ухватилась за край стола и наклонилась в сторону родителей, костяшки на обеих ее руках покраснели.

– И я расскажу, что мы с мужем сделали, чтобы помочь нашим новым друзьям. Мы пригласили двух человек пожить у нас дома, пока они остаются в Мунвелле. Пусть теперь те трусы попробуют им навредить. Надеюсь, каждый из вас последует нашему примеру. По крайней мере, домовладельцы.

Если последнее замечание адресовалось Диане, она не будет возражать.

Миссис Скрэгг угрожающе фыркнула и села, а ее супруг прочистил горло и спросил:

– Прежде чем мы продолжим, у кого-нибудь есть замечания по этому вопросу?

Кто-то в конце зала поднял руку.

– Говорите, мистер Милман, – потребовал мистер Скрэгг.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, миссис Скрэгг, но…

Миссис Скрэгг нахмурилась и посмотрела на него, словно никогда раньше не видела.

– Встаньте, а то вас не слышно.

Мужчина неловко встал, держась за складной стул перед ним.

– Я хочу сказать, что, конечно, не одобряю, когда кто-то пытается прогнать гостей таким образом, но, думаю, их негативные чувства вполне понятны. Никому из нас не хотелось таких резких перемен в нашем городе. Моя семья ходит в церковь каждое воскресенье, и нам не нравятся намеки, что этого недостаточно.

Несколько человек закивали в знак согласия, и Диана понадеялась, что наконец горожане выскажутся о происходящем.

– У Иосифа и Марии тоже никто не спрашивал, хотелось ли им, чтобы у них родился Христос, – сказала миссис Скрэгг. – Нет смысла лить слезы по ушедшим временам. Давайте перейдем к повестке собрания.

– Это еще не все, – перебил ее мистер Милман и выпрямился. – Я уже рассказал мисс Крамер о том, что моей Кристи снятся кошмары из-за новых учеников.

Мистер Скрэгг опустился на две подушки, которые он положил на свой стул, чтобы казаться выше.

– И что вам ответила мисс Крамер?

– Что мне следует поднять этот вопрос на собрании.

– Неужели? Не удивлена, – сквозь зубы процедила миссис Скрэгг. – Ну и почему вам кажется, что вашей дочери снятся кошмары из-за наших новых друзей?

– Они говорят, что дьявол придет за ней, если она не исповедуется в каждом, даже самом незначительном своем проступке. Они даже потребовали, чтобы девочка призналась мисс Крамер, что однажды заснула не помолившись. Я уважаю мисс Крамер и уверен, что такая чепуха ее не волнует. И теперь Кристи снятся кошмары о том, как она гуляет в лунном свете и превращается в великана. Не за этим она ходит в школу.

– Позвольте мне объяснить, – вмешался один из последователей Манна. – Мы верим в то, что должны помогать друг другу. Когда кто-то исповедуется в прегрешении, то разделяет его груз вместе с остальными. Наши дети просто хотят помочь вашим. Возможно, Господь посылает кошмары вашей дочери, чтобы показать, что она не права?

– Вот что я вам скажу. Я знаю своего ребенка гораздо лучше, чем ваши дети, и уверен, что не один я испытываю подобные чувства. – Он обвел взглядом безучастные лица присутствующих. – Разве нет?

Несколько человек ответили утвердительно, но сложно было сказать, кто именно.

Миссис Скрэгг ухмыльнулась:

– Вам стоит принять как данность, что не все дети такие идеальные, как ваша дочь. Думаю, со мной согласятся мои коллеги – мы делаем все, чтобы дети стали лучше.

– Почти невыполнимая задача, учитывая размер ваших классов, – сказал Джереми Бут. – Вряд ли дети будут стараться, сидя по двое за партой.

– В наших с мужем классах никаких проблем нет. – Миссис Скрэгг вытянула шею, чтобы найти говорившего. – Вы даже не родитель. Что вы вообще тут делаете?

– Он пришел от имени родителей Эндрю, – пояснила Диана.

Миссис Скрэгг на нее даже не взглянула.

– Давайте послушаем того, кто имеет право высказаться. Кто хочет сказать что-нибудь в защиту школы? А то наши новые друзья подумают, что ошибались на наш счет.

– Правила нужны, – сказал мистер Клегг, зеленщик, – даже если кажется, что в них нет никакого смысла. Когда дети вырастут, им придется соблюдать законы, в которых тоже смысла мало.

Диана вспомнила о некоторых правилах Скрэгга: девочкам запрещено надевать брюки, даже зимой, а за обедом разрешается пить только горячую воду и никаких соков.

– То есть вы за воспитание людей, неспособных в будущем что-то изменить? Если мы переусердствуем с правилами, то дети не научатся думать.

– Они сюда пришли не думать, а учиться, – парировала миссис Скрэгг. – Мы выслушали все аргументы, теперь давайте проголосуем. Вам известно, что некоторые горожане, которые боятся действовать в открытую, творят невиданные здесь прежде вещи, только из-за того, что им указали на их греховность. Принимая это во внимание, кто за то, чтобы в нашей школе было меньше дисциплины?

– Мы совсем не об этом говорили, – запротестовал отец Кристи.

– Может, вы и не об этом хотели поговорить, но кроме вашего ребенка существуют и другие. Если ей продолжат сниться кошмары, то лучше показать ее врачу. Кто из вас хочет, чтобы наши новые друзья подумали, что им здесь не рады только потому, что они ведут себя как христиане? – миссис Скрэгг фыркнула, не дождавшись ответа. – Кому не нравится дисциплина в школе?

Отец Кристи и Джереми не колеблясь подняли руки. Еще несколько родителей нерешительно последовали их примеру. Остальные озирались по сторонам, чтобы понять, будет ли заметно то, как они проголосуют, и в итоге решили воздержаться.

– Вы в меньшинстве, – заключил мистер Скрэгг и хлопнул в маленькие ладоши. – Если кто-то хочет переговорить со мной после собрания, я буду ждать.

После собрания, которое завершилось без дальнейших происшествий, несколько родителей зашли в класс Дианы и сказали, что им нравятся ее методы преподавания. По-видимому, они боялись высказаться на собрании из-за страха за своих детей.

– Мы в любом случае подумываем о переезде в Манчестер, – сказал отец Кристи, и Диана почувствовала, словно тот город находится на другой планете.

Она медленно шла домой, чувствуя себя опустошенной. Луна скрылась за зубчатыми трубами на крышах домов. В небе над лесом блеснул самолет, казавшийся не больше мухи, звук его двигателей был диспропорционален его размерам. Она вошла в свой коттедж, подальше от грохочущей тьмы, и легла спать.

Ночью Диана не видела никаких снов и проснулась отдохнувшей и в хорошем настроении. В конце концов Манн и ее последователи уедут, добившись показной победы над язычеством. А после того, как маленькие пропагандисты учения Манна уедут вместе с ними, она продолжит относиться к своим ученикам как должно. Диана уже многого добилась со своим обычным классом, несмотря на все препоны Скрэггов. Солнце, показавшееся над крышами коттеджей, придало ей уверенности, и, когда мистер Скрэгг позвал ее из окна своего кабинета, Диана решительно вошла внутрь.

Он вручил ей листок с машинописным текстом.

– Прошу обратить внимание.

Это было обязательство не поднимать на уроках моральные и религиозные темы без одобрения директора школы. В вопросах истории и современной жизни следовало придерживаться христианских взглядов и следить за тем, чтобы дети вели себя друг с другом как христиане. Она продолжила читать, обращая внимание на ошибки и пропущенные буквы.

– Что вы от меня хотите? – спросила она.

Мистер Скрэгг бесстрастно взглянул на нее:

– Подпишите, пожалуйста.

– Я не думаю, что вы вправе требовать от меня этого. В моем трудовом контракте нет таких обязанностей.

Его маленькое лицо под колючими седыми бровями приняло суровое выражение, но когда он заговорил, его голос звучал почти убаюкивающе.

– В этом случае вынужден сообщить, что эта школа более не нуждается в ваших услугах, – сказал он.

Глава тринадцатая

К полудню субботы Джун уже почти потеряла терпение от выходок Эндрю. Она дала ему несколько наклеек с цитатами из Библии, чтобы он наклеил их на стенах в магазине. Но когда мальчик попытался залезть на витрину, она не выдержала:

– Что ты задумал? Хочешь все уронить? Хоть раз воспользуйся мозгами, которыми наделил тебя Господь.

Брайану пришлось вмешаться:

– Пойдем, сынок. Поможешь мне в подсобке.

На самом деле в длинном узком помещении, пропахнувшем ботинками, веревками и холодными керосинками, делать было нечего.

– Чем хочешь заняться, сынок? – пробормотал Брайан.

Мальчик нерешительно взглянул на него из-под почти незаметных бровей:

– Я могу тебе почитать.

– Ты уже читал своей матери. Хватит на сегодня, – сказал Брайан, но когда Эндрю втянул щеки и разочарованно вздохнул, сдался. – Ладно, если хочешь.

Мальчик побежал стремглав в торговый зал с воплями:

– Папа разрешил мне ему почитать!

Брайану стало стыдно. Он жалел, что не пошел на родительское собрание и не поговорил с учительницей Эндрю. Он бы пошел, но после проповеди Манна старался не показываться на публике.

Брайан замечал, как женщины заглядывают через витринные окна в магазин, притворяясь, что сплетничают не о нем. Однажды он подслушал, как они обсуждали то, через что пришлось пройти его бедной жене, то, что он заставлял ее делать. Ему хотелось сказать им, что после собрания на пустошах он к Джун ни разу не прикоснулся. И не собирался, пока она сама этого не захочет. Брайан ни с кем не мог поделиться своими страданиями. Без сомнений, его репутация пострадала еще больше из-за того, что ему было стыдно пригласить кого-нибудь из последователей Манна пожить в своем доме.

По крайней мере, благодаря учению Манна, Джун перестала принимать валиум. Возможно, со временем она станет терпеливее по отношению к Эндрю. Ему и самому хотелось бы быть терпеливее. Иногда, оставаясь с Эндрю наедине, он чувствовал себя лучше.

Но когда Эндрю начал читать ему религиозную брошюру, Брайан внутренне кривился каждый раз, когда мальчик делал ошибки.

– Не «Ишак», – сказал он мягко. – Ты же не хочешь вырасти, не умея как следует читать и писать? Не хочешь работать в шахте, в темноте, весь день, потому что на большее ты не способен?

Но когда Эндрю произнес «Исак», Брайану захотелось выбить из него всю дурь.

– Исаак, черт возьми, Исаак. Постарайся прочитать хотя бы одну строчку без идиотских ошибок.

Последнее предложение, о том, как Бог хочет, чтобы каждый ребенок слушался родителей, учителей и людей в форме, Эндрю прочитал почти без ошибок. Он умоляюще взглянул на отца, от чего Брайан почувствовал себя неловко.

– Так-то лучше, – пробормотал он. – Пойдем, отведу тебя на футбол в качестве награды.

Ветер гнал облака, тени от них сгрудились на склонах. Брайан и Эндрю шли по отвесным улицам к окраине города, и ветер донес с пустошей над Мунвеллом запах горелой растительности.

– Папа Исаака убил бы его? – спросил Эндрю.

– Это всего лишь притча, сынок, чтобы ты знал, как надо себя вести. А если это и на самом деле произошло, то давным-давно.

– Ты бы убил меня, если бы Бог тебе приказал?

– Никто не прикажет мне убить тебя. И хватит нести чушь. Лучше футбол смотри.

На школьном футбольном поле шел матч пять-на-пять. Отцы, сыновья и старики, дымившие трубками, стояли вдоль разметки и кричали.

– Пас, отдай пас! – проорал Брайан. – Придурок!

Когда Эндрю вздрогнул, отец сжал его плечо:

– Я не на тебя кричу. Ты тоже можешь кричать.

Но Эндрю стоял молча, даже когда мяч подкатился к его ногам.

– Давай, сынок, ударь по мячу, – крикнул Брайан.

Игроки тоже стали что-то кричать мальчику.

– Ударь по нему со всей силы, сынок. Ты же не девчонка, – сказал ему отец, и мальчик сделал шаг вперед. Он неловко ударил по мячу, поскользнулся и упал в грязь.

Брайан отвел Эндрю домой. Мальчик вытянул вперед перепачканные руки. В ванной он ждал, пока отец разденет его.

– Неужели ты сам не можешь этого сделать? – проворчал Брайан. Ему было неловко прикасаться к бледной коже сына, к его пенису, который стыдливо спрятался в мошонку. Ему не в чем чувствовать себя виноватым, пытался убедить себя он. Теперь Джун тоже испытывала стыд, когда видела мальчика обнаженным. Эндрю пожаловался, что вода слишком горячая, но Брайан не обратил на это внимания. Когда мальчик сказал, что кончики его пальцев стали похожи на изюм, отец помог ему выбраться из ванны и вытер досуха, потом одел в чистую одежду и отвел в магазин.

Джун воздела глаза к небесам:

– Где та одежда, в которой ты уходил? Что ты опять натворил?

– В него попали мячом, и он упал, дорогая. Его одежда в раковине. Мальчишки пачкаются иногда, на то они и мальчишки.

– Ты не лучше. Только посмотри на свои ботинки. Или тебе тоже приходится валяться в грязи, чтобы доказать, что ты – мужчина? – Джун криво улыбнулась. – Ничего, Эндрю. Теперь ты сможешь играть с хорошими детьми, а не с теми, которые над тобой насмехаются.

– Я бы хотел играть с тобой и папой.

– Правда? – Джун обняла его. – Хорошо. Пора нам стать настоящей семьей. Я рада, что ты нас любишь больше, чем своих так называемых друзей из книжной лавки.

– Думаю, они сделали для нас много хорошего, – вмешался Брайан.

– Неужели? Я скажу тебе все, что о них думаю… – Она взяла себя в руки. – Но не при Эндрю. И не при покупательнице.

Девушка изучала товар на витрине, потом вошла в магазин. Уводя Эндрю в подсобку, Брайан успел взглянуть на нее: большая грудь, длинные загорелые руки и ноги.

– Сломала флягу этим утром, – сказала она Джун. – Я возьму зеленую с витрины.

– Пересчитай их для меня, сынок, – попросил Брайан Эндрю, открывая коробку со шнурками, и услышал, как Джун спросила:

– Вы много сегодня прошли?

– Десять миль этим утром. Эй, не сочтите за грубость, но не надо лепить эти наклейки на мою флягу. Если Бог хочет, чтобы я его рекламировала, то пусть заплатит. Не думала, что у нас в Англии есть такие городки. У вас Бог в каждой витрине.

– Жаль, что таких городков не так много. Неужели вы не можете уделить Господу хоть немного времени?

– Я ушла из дома из-за таких разговоров. Сказала родителям, что собираюсь в поход на две недели, и пусть не спрашивают меня куда. Кстати, как этот город называется?

– Мунвелл.

– Никогда не слышала. Наверное, не заметила его на карте. Спасибо за флягу. Слушайте, надеюсь, мой длинный язык вас не оскорбил?

– Ничего страшного. Вам следует переживать о Господе и о себе. И подумайте о родителях. По крайней мере, сообщите им, где вы.

– Это не так просто, – сказала девушка, и Брайан услышал, как она отошла от прилавка, позвякивая флягой.

Он представил ее ягодицы, туго обтянутые джинсовой тканью, ее нахальное лицо, ее пухлые влажные губы. Когда она упомянула свой длинный язык, его пенис затвердел.

– Папочка, что случилось? – спросил Эндрю.

Брайан открыл глаза, успокоил дыхание и вдруг понял, что это его шанс. Им надо воспользоваться, надо сбежать из подсобки, в которой вдруг стало жарко и душно.

– Я потерял кошелек у футбольного поля, – сказал он.

Как только за девушкой закрылась дверь, он подошел к Джун и сказал, что ему нужно уйти.

Когда он вышел из магазина, девушка поворачивала на Мурлэнд-Лейн. Значит, она идет прямо на пустоши, а не на главную улицу. Осознание этого взволновало Брайана, хотя он не мог понять почему. Он зашагал в сторону Мурлэнд-Лейн. Когда девушка скрылась из виду, повернув на боковую улочку, Брайан продолжил идти прямо и подождал, пока она не выйдет на пустошь.

Девушка взбиралась по склону, и камень выкатился из-под ее ноги. Прежде чем последовать за ней, Брайан взглянул в сторону коттеджей. Никого не было видно. Когда он добрался до вершины, улица по-прежнему была пустынной. Брайан выглянул из-за края холма. Девушка шла по тропинке, ведущей мимо пещеры.

На пустоши кроме нее не было ни души, по крайней мере она так думала. Никто ничего не увидел бы и не услышал бы. Брайан не собирался причинять ей вреда, только представлял, что мог бы совершить. Твои мысли принадлежат лишь тебе, что бы Годвин Манн ни говорил. И Брайан чувствовал, что только в своих мыслях он может спрятаться и быть самим собой. Никто бы не увидел, как он крадется за ней, завывания ветра заглушали его шаги. Он представил, как она будет сопротивляться, как сложно будет прижать ее мускулистые руки и ноги к земле. Он понял, что страсть покинула их с Джун брак, потому что жена всегда покорно отдавалась ему.

Как только девушка скрылась из виду, Брайан побежал через пустошь. Между грядой, куда вела тропинка, и каменной чашей не осталось растительности. То тут, то там из скрипевшего под ногами черного пепла торчали обугленные кусты вереска. У него не получится на нее напасть, потому что Годвин Манн каждый день приходил к пещере молиться. Тем не менее Брайан бесшумно подошел к краю каменной чаши.

Девушка присела на корточки у входа в пещеру, прикрыла глаза рукой от солнца и заглянула внутрь. Она была совершенно одна на краю тьмы, и это зрелище заставило сердце Брайана биться чаще. Ветер стих, и Брайан почувствовал, что находится в самом центре тишины, такой же недвижимой, холодной и глубокой, как пещера. Он чувствовал, как опустошающая тишина просачивается в него, освобождая его от него самого. Мужчина осторожно двинулся вперед, не понимая, с какой целью, но тут пепел попал к нему в горло.

В тот самый момент, когда Брайан кашлянул, он понял, что произойдет. Он бросился в сторону каменной чаши, отчаянно желая предотвратить неминуемое. Девушка обернулась на звук его кашля, увидела, что он приближается, и попробовала встать. Она моргнула, нахмурилась, откинула голову, поджав губы. Затем поднялась на ноги и двинулась от края пещеры, но поскользнулась и упала.

Он даже не успел протянуть ей руку. Всего мгновение назад она стояла на краю, а теперь на ее месте зияла пустота. Ее крик рухнул в темноту и оборвался звуком удара. Потом наступила тишина, не считая глухих ударов тяжелого объекта о стенки пещеры и пронзительного грохота камней.

Брайан заставил себя подойти к краю. Боясь упасть вслед за ней, осторожно подполз на четвереньках к пещере, но его не оставляло ощущение, что назад выбраться он не сможет. Шахту наполняли тишина и темнота, словно девушки в ней никогда не было. Ему вдруг показалось, что он услышал, как далеко внизу кто-то тащит какой-то объект. Но этого просто не могло быть. Он попятился назад на четвереньках, и только на полпути до края чаши осмелился встать на ноги. От вида пустой каменной горловины ему стало не по себе, он отвернулся и побежал в сторону Мунвелла.

Он совсем не хотел причинить ей вреда. Ей следовало соблюдать осторожность. Он только хотел… но он не знал, что именно. Наверное, она погибла мгновенно, как и овцы, свалившиеся в пещеру, но он побежал в полицейский участок. Вдруг она еще жива.

– Кажется, кто-то упал в пещеру, – выпалил он, запыхавшись.

Дежурный сержант за стойкой в небольшом здании из известняка рядом с площадью потянулся за ручкой за перепачканным чернилами ухом.

– Как давно это произошло? Вы уверены?

– Я гулял на вересковой пустоши над городом и увидел, как кто-то спустился к пещере, а потом услышал крик. Когда я добрался до места, там уже никого не было. Я сразу побежал сюда.

Сержант набрал номер спасателей.

– Мужчина или женщина?

– Не могу точно сказать. Я видел этого человека долю секунды, когда смотрел против солнца.

Когда опрос был окончен, Брайан побежал назад на пустоши. Он ненавидел себя за то, что в глубине души желал, чтобы ее не спасли. Если ее вытащат оттуда живой, то она может узнать его и уличит во лжи. Спасатель спустился в пещеру, но насколько хватало света его фонарика, ничего не увидел. Брайан поспешил уйти как можно скорее, боясь, что его стошнит.

Джун ахнула, когда увидела его, и снова ахнула, когда он рассказал ей то, что рассказал полиции.

– Я не смог найти деньги, – объяснил Брайан, слишком поздно поняв, что футболисты могли сообщить, что он так и не вернулся на футбольное поле, – поэтому решил немного прогуляться, чтобы успокоиться.

Она отнеслась к нему с большим сочувствием, чем, по его мнению, он заслуживал, и запретила Эндрю докучать отцу, решив, что тому следует отдохнуть и оправиться от пережитого шока. Когда полицейский позвонил в дверь, Брайан почувствовал себя пригвожденным к стулу. Но сержант лишь хотел сообщить, что в пещере было абсолютно тихо и в городе никто не пропадал. Тем не менее Годвин Манн собирался провести ночное бдение у пещеры, так что, если там, внизу, есть кто-то живой, его или ее наверняка услышат.

Ночью Брайан никак не мог уснуть. Он с ужасом ждал, что в дверь позвонят, а может, его пугало что-то еще. Он раз за разом прокручивал в голове падение девушки и то, как он бежит к ней с протянутыми руками; он не смог бы дотянуться до нее. «Бог мне судья, я не хотел, чтобы это с тобой произошло», – прошептал Брайан. Наконец он заснул, но вскоре проснулся. Ему показалось, что у него на лице лежит маска. Это был лунный свет. Брайан отвернулся от окна, но не мог отделаться от смутной мысли: своими молитвами у пещеры Годвин Манн приближал катастрофу.

Глава четырнадцатая

В воскресенье Манн устроил проповедь у пещеры. Собирая цветы за книжным магазином, Джеральдина слышала гимны. На таком расстоянии песнопения казались ей величественными; из-за них город походил на огромную церковь. Потом они с Джереми пошли на дальний конец города, к церковному кладбищу, где должна была быть могила Джонатана.

Вот что означало ее видение, надгробие, которое она видела в лунном свете, каменная плита с именем Джонатана. Она смотрела на него до тех пор, пока холод не прогнал ее прочь, и все это время камень был там. Надгробие было настоящим, но если это иллюзия, то Джеральдина сделает все, чтобы она стала реальностью.

Тем лунным вечером, когда она бегом вернулась домой, ей хотелось рассказать Джереми о своем видении. Но к ним пришел Бенедикт, чтобы наладить сигнализацию. На следующее утро она проснулась с непреодолимым желанием увидеть могилу Джонатана в Шеффилде – она не знала, что ее там ждет. Но когда тем же вечером они приехали в Шеффилд, настоящее надгробие было на месте.

Джонатан сообщал ей, что не хочет лежать так далеко от родителей. Он хочет, чтобы его похоронили в Мунвелле. Она обратилась к управляющему кладбищами и с трудом сдерживала нетерпение из-за количества бумаг, которые ей пришлось заполнить. Она переживала, что не успеет перезахоронить Джонатана в Мунвелле к его дню рождения. Джереми решил, что она хочет перенести могилу сына, чтобы почаще приходить на нее, и она решила ничего ему не объяснять: он мог начать задавать вопросы, которые она не осмеливалась задавать самой себе, и тогда Джонатан почувствует угрозу. Кроме того, Джереми и без этого было о чем переживать. Он думал, что Диану Крамер уволили из-за его слов на родительском собрании.

По дороге к кладбищу они как раз шли мимо школы.

– Не переживай, на следующей неделе Диана встречается с представителями профсоюза, – сказала Джеральдина и взяла мужа за руку, когда они подошли к церкви.

Калитка на недавно смазанных петлях бесшумно открылась. Джеральдина вспомнила тишину и лунный свет, ощущение, что этот свет превратился в белый лед. Она положила цветы на краю участка со свежими могилами, на место будущей могилы Джонатана.

– До встречи, Джонатан, – тихо сказала она, и Джереми сжал ее руку.

Джеральдина почувствовала, что поступает нечестно, скрывая от мужа свои мысли. Она размышляла об этом всю дорогу домой через пустынный город, а он не пытался ее разговорить. Во время ужина она продолжила спорить сама с собой, когда Эндрю постучался в дверь.

– Мама сказала вернуть это, – сказал он и убежал.

Это была книга сказок с иллюстрациями Мориса Сендака[6].

– Что с ней не так? – задумчиво спросил Джереми, листая страницы. – Не вижу ничего, что могло бы возмутить даже Годвина Манна.

– Завтра найдем новую книгу для Эндрю, – сказала Джеральдина, чтобы приободрить мужа.

Но на следующий день в их магазин пришел Годвин Манн.

В понедельник около полудня в магазине не было покупателей. Утром Джеральдина и Джереми разложили на столе у входа книги о Пик-Дистрикте, а детскую литературу перенесли вглубь торгового зала. Не успели они закончить, как в магазин вошла Джун в компании какой-то женщины.

– Скажи им то, что ты мне говорила, – потребовала Джун и запнулась. – Они спрятали их. Спрятали детские книги.

– Вижу. – Ее спутница, долговязая молодая женщина с седыми волосами, выбивающимися из-под косынки, ходила между столами с книгами. – Об этом я и говорила. Там, откуда я родом, детям запрещено читать подобные книги.

Она взяла в руку экземпляр «В ночной кухне» Мориса Сендака. Джун вскрикнула от отвращения, взглянув на открытую страницу.

– Я думала, что такие вещи запрещены законом.

– Какие вещи, Джун? – спокойно спросила Джеральдина.

– Голые дети. А вы дали книгу этого автора нашему Эндрю. Если бы я знала, что вы задумали, то ни за что бы не подпустила вас к ребенку.

– Послушайте, Джун, это на вас совсем не похоже, – сказал Джереми. – У мальчика в книге есть пенис, только и всего. Как и у всех мальчиков.

– Возможно, но они не выставляют свои пенисы на всеобщее обозрение, во всяком случае не в нашем городе. – Глаза Джун сузились. – Откуда вы так много знаете о маленьких мальчиках? Я часто задавалась вопросом, почему у вас такой интерес к Эндрю.

– Я знаю о мальчиках, потому что сам когда-то им был.

Джеральдина не смогла сдержаться:

– Мы интересуемся Эндрю, потому что хоть кто-то должен, Джун, пора бы вам понять это.

– Единственные взрослые, которые нужны ребенку, это его родители, – яростно выпалила Джун и замолчала, как только Годвин Манн вошел в магазин.

Он выглядел еще бледнее, его обтянутые кожей скулы резко выделялись на исхудалом лице, придавая ему целеустремленный вид.

– Взгляни, что они продают детям, Годвин, – воскликнула спутница Джун. – И эти книги лежат на месте алтаря.

– Слава Богу, я оказался здесь вовремя. – Манн рухнул на колени перед столом с детской литературой. – Прости их, Господи, ибо они не ведают, что творят. Джереми и Джеральдина не порочные люди. Они не хотели прогнать Тебя из Твоего дома.

Джереми склонился над ним.

– Не сочтите за грубость, но это больше не церковь, а книжный магазин.

Манн возвел глаза к небесам.

– Ни у кого нет права изгонять Тебя из дома, в который Тебя призвали, особенно если этот дом был построен для Тебя.

– Это не просто книжный магазин, это еще наш дом. Мы можем показать документы, если хотите.

– Нам прекрасно видны последствия ваших деяний, Джереми, – Манн перекрестился и с печальным видом встал на ноги. – У нас нет времени на споры. Времени почти не осталось. Разве вы не впустите Господа в Его дом и в свои жизни?

– На что именно почти не осталось времени? – спросила Джеральдина.

Проповедник внезапно насторожился:

– Мне хотелось бы вам сказать, но сначала вы должны пригласить Господа в Его дом.

– Тогда мы обойдемся без этой информации, – сказал Джереми.

Манн посмотрел на него и направился к двери.

– Если Бог не может достучаться до вас, посмотрим, сможете ли вы игнорировать своих соседей. – Он вышел на улицу и провозгласил громче, чем на проповеди: – Придите и взгляните на церковь дьявола. Придите и взгляните на зло, процветающее среди вас.

– Идиот, – пробормотал Джереми. – Что касается вас, Джун, если вы стыдитесь вашей прежней жизни – дело ваше, но не следует нас в это втягивать. Я очень прошу вас уйти.

– Мне нечего стыдиться, так как я получила прощение. Кроме того, от меня и от этих людей не так просто избавиться.

Несколько человек вышли из соседних домов и магазинов и собрались возле книжной лавки.

– Из-за чего весь шум? – спросил пекарь, лысеющий мужчина, с бровями, покрытыми слоем муки.

– Они утверждают, что в нашем магазине продаются непотребства, мистер Меллор, – ответила Джеральдина, выдавив смешок. – Спорю, вы не подозревали об этом, когда покупали здесь книги для жены.

– И с чего бы им это утверждать?

– Потому что любой плацдарм зла в вашем городе делает его сильнее, – ответил Манн у него за спиной. – Оно чувствует, что мы побеждаем, но не собирается сдаваться без боя. Как вы думаете, из-за чего произошел пожар на пустошах?

Джун продемонстрировала мистеру Меллору книгу с иллюстрациями Сендака.

– Вот что они продают детям. Вот что мы впустили в наш город, потому что не слушали миссис Скрэгг.

Другие соседи окружили ее, издавая возгласы отвращения. Джеральдина поняла, что почти все из них приютили у себя последователей Манна, но все же…

– Я этого не знал, – сказал мистер Меллор. – Книга – это гость в вашем доме, и ты не ожидаешь, что гости начнут вести себя неподобающе.

– Ради бога, это же книга уважаемого американского художника.

Несколько человек повернулись к Джереми.

– Знаем мы этих художников, – фыркнул один из них.

Джереми встал на пути у Манна, который направился к прилавку с детскими книгами.

– Что вы задумали?

– Спросите себя, что сделал бы Христос, если бы увидел, что в его храме продается нечто подобное.

– Только попробуйте прикоснуться к этим книгам, если не собираетесь их покупать, и сразу окажетесь на улице.

Все соседи, кроме мистера Меллора, ринулись на помощь Манну.

– Не смейте трогать его, – завизжала женщина, торгующая пряжей. – Он божий человек.

Манн предостерегающе поднял руку.

– Спасибо, друзья, но мы обойдемся без насилия. Думаю, я смогу пристыдить Джереми и Джеральдину, чтобы они осознали, что творят.

Он пошел в сторону христианского магазина. Мистер Меллор с тревогой посмотрел на остальных и направился к своей пекарне. Джун начала внимательно изучать содержимое книжных полок, и остальные к ней присоединились.

– Только если вы хотите что-то купить, – предупредил Джереми и повторил эту фразу несколько раз, но они не обращали на него внимания. Когда Манн вернулся, посетители все еще лапали книги на полках.

Он решительно подошел к столу с детскими книгами и схватил несколько экземпляров «В ночной кухне».

– И я вижу там «Лолиту» и несколько книг о наркотиках. Если вы найдете еще книги, которые не хотите видеть в своем городе, принесите их мне.

– Положите книги на место и убирайтесь, – тихо сказал Джереми, – или я вызову полицию.

– Полицейские удивятся, что вы их вызвали из-за того, что кто-то решил купить у вас книги. Вот пятьдесят фунтов для начала, и, если мы выйдем за пределы этой суммы, скажите.

Он швырнул купюры на стол с детской литературой и ринулся на поиски. Вскоре в руках у его помощников было по несколько книг: Генри Миллер, Уильям Берроуз, фон Дэникен, «Радость секса», «Пособие по колдовству», «Жизнь на Земле», «Детская книга английского фольклора»…

– Вы набрали почти на двести фунтов, – сказал Джереми, и последователи Манна с отвращением смотрели на владельца магазина, пока Манн с ним расплачивался.

Проповедник взял в руки стопку книг и вывел своих помощников на улицу. Как только они швырнули книги в канаву рядом с магазином, он вылил на них жидкость для зажигалок и поджег. Книги шумно вспыхнули. Еще несколько человек вышли из домов.

– Мне вызвать пожарных? – спросила пожилая женщина.

– Мы сжигаем отбросы из книжного магазина, – объяснила ей Джун. – Представляете, они заставили Манна заплатить за каждую книгу. А эти деньги можно было бы потратить на Господа.

– Вам стоит понять, что книги, которые продаются, такие, как вы только что купили, стоят того, чтобы их снова заказать, – крикнул Джереми и отвернулся, коря себя за то, что поддался на провокацию.

Джеральдина наблюдала за происходящим, пока огонь не догорел и Манн со своими помощниками не ушел, оставив после себя кучу пепла.

– Вот оно, – пробормотал Джереми, – истинное лицо нашего городка.

– На самом деле наши соседи не такие. Не удивлюсь, если они извинятся перед нами, как только Манн уедет, если не раньше.

– У тебя больше веры в них, чем у меня. Сознание жителей маленьких городков стремится ограничить окружающий мир до пределов своего понимания. Те, кто не вписываются, поступают в университеты или просто уезжают подальше.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Джерри, но…

– Сомневаюсь. В последнее время тебя не очень заботит наш магазин. – Его злость заставила поменять тему разговора. – Боже, этот американец говорит о зле, но самое большое зло – это когда люди пытаются подавить неприятные мысли, словно они исчезнут, если их скрыть.

– Ты же знаешь, мне все еще дорог наш магазин. – Она понимала, что муж намекал на ее задумчивость, но была не готова рассказать о Джонатане. До конца дня она нервничала при звуке шагов на улице, опасаясь, что святоши снова решили посетить их лавку, чтобы разгромить ее или извиниться. Но до закрытия магазина никто так и не пришел.

Вечером, когда совсем стемнело, они с Джереми вышли на прогулку. Ей не хотелось встречаться ни с кем из соседей. Лоснящийся пепел шелестел в канаве. У нее было ощущение, что никто из горожан больше не пустит их на порог. На Хай-Стрит не было никого, кроме отца О’Коннелла, который помахал им и спросил:

– Можно мне пройтись с вами?

– Боже, только не очередная проповедь, – тихо пробормотал Джереми.

– Я как раз шел к вам. Я только что узнал, что стряслось в вашем магазине. Жаль, что меня там не было.

– Вы бы помогли, правда?

– Надеюсь, я заставил бы их задуматься. В воскресенье я подниму этот вопрос, если кто-то придет на мою проповедь. Может, остались еще те, кому церковь ближе, чем это шоу на пустошах.

– Я ошибался на ваш счет, – признался Джереми. – Решил, что вы бы с удовольствием помогли Манну.

– Избави Бог, особенно после того, как он пришел ко мне и заявил, что мне следует проповедовать так же, как он. Мне нет дела до его гомогенизированной религии, о чем я ему и сообщил. Идея о том, что в вере нет места для свободы совести, недалека от нетерпимости, в результате которой начинают жечь книги.

– Можно вас процитировать, если придется? – спросила Джеральдина.

– Конечно. Именно это я собираюсь сказать во время воскресной проповеди. Думаю, Манн не успокоится, пока не обратит всех в свою веру.

– Он сказал, что осталось мало времени. Вы знаете до чего?

– Наверное, он имел в виду Страшный суд. Но, возможно, за его словами кроется что-то еще. Я постараюсь выяснить подробности, хотя его сложно разговорить, если он хочет что-то скрыть.

Они почти дошли до церкви.

– Его слова подобны транквилизаторам, которые прописывают некоторые врачи, – продолжал священник.

Но тут Джеральдина воскликнула:

– Что это?

Отец О’Коннелл прикрыл глаза рукой:

– Птицы. Посмотрите, вот они. Не могу сказать, какие именно.

– Верно, всего лишь птицы. – Джереми взял жену за руку, почувствовав ее беспокойство. – Просто на них так упал свет.

Наверное, сказала она себе. Разве может от птиц исходить такое свечение, хотя лунный свет еще не дошел до церкви. Возможно, свет отразился от окна на другой стороне кладбища и упал на птиц, клевавших что-то между могил. Она не хотела даже думать над тем, что было у них в клювах, когда три птицы одновременно взмыли в небо и полетели в сторону вересковых пустошей. И тогда лунный свет упал прямо на них, потому что в небе они стали еще ярче. Всему есть свое объяснение, нет никаких причин, чтобы нервничать. Но все же, когда они с Джереми продолжили свою вечернюю прогулку, она очень надеялась, что до пустошей они не дойдут.

Глава пятнадцатая

Мужчина на ресепшен подумал, что Мунвелл – это название компании.

– Нет, это город, где я живу, – сказала Диана. – Передайте ему, что я согласна на его предложение.

Ник выглядел озадаченным, но когда он увидел ее, то широко улыбнулся, его круглое лицо и большие карие глаза приняли расслабленное выражение.

– Я должен тебе ланч. Куда мы пойдем?

– Можно в паб. Мне надо о многом тебе рассказать.

– О миссии в Мунвелле?

– Скорее об операции в Мунвелле.

Он нахмурился и потер свой квадратный подбородок, словно хотел стереть сероватую щетину.

– Подожди десять минут. Мне нужно дописать статью.

Они пошли в паб рядом со зданием мэрии в готическом стиле, расположенном на боковой улочке. Дома, омываемые солнечным светом, возвышались над толпой пешеходов. Они нашли свободный столик в конце длинного узкого зала, отделанного темными деревянными панелями, и заказали напитки.

– Так что происходит? – спросил Ник. – Как обычно?

– Не уверена, что ты понимаешь, как хорошо Манн все спланировал. Сейчас он переключился на детей, при попустительстве руководства школы. Директор попытался заставить меня подписать обязательство учить детей только тому, что одобряет Манн, и, когда я отказалась, уволил меня.

– Разве так можно?

– Здесь в Манчестере – нет, но в маленьких городках работодателям многое сходит с рук. Этим утром я была в своем профсоюзе, и там не питают особых надежд по поводу моей ситуации.

– Ты шутишь. Это потому, что Мунвелл слишком далеко отсюда?

– Нет, потому что я кое-что не сделала. Где-то через полгода после того, как я устроилась в школу, профсоюз объявил забастовку, а я к ней не присоединилась. Я подумала, зачем мне это? Я была тогда на испытательном сроке, и, кроме того, если бы я стала бастовать, руководство школы наняло кого-нибудь еще, кто хуже относился бы к детям. Когда я увидела объявление об этой вакансии, то сразу поняла, что хочу работать в той школе. Но я чуть не опоздала с получением разрешения на работу. И сейчас мне еще больше хочется сохранить эту должность. Но представители профсоюза говорят, что мало чем могут мне помочь, потому что я иностранка и не так давно сюда переехала, но я думаю, они не простили мне мой отказ участвовать в той забастовке.

– У меня есть друзья в отделе образования. Я дам тебе знать, когда в Манчестере появятся вакансии для учителей.

– Очень мило с твоей стороны, Ник, но я надеялась, что ты предашь огласке то, как руководство школы со мной поступает. – Она допила свое пиво. – Теперь моя очередь платить.

Когда она вернулась к столику с напитками, Ник выглядел растерянным.

– Конечно, я сделаю все что смогу, – сказал он. – Я правда хочу помочь.

– Думаю, когда я закончу свою историю, у тебя будет готовый репортаж. – Она рассказала ему о выступлении Юстаса Гифта, сожжении книг, сомнениях отца О’Коннелла. – И теперь Манн ходит от двери к двери, так что ни у кого не получится отсидеться. Я же говорила, как он хорошо все спланировал.

– Священник разрешил себя процитировать? Это может стать решающим доводом. Давай пообедаем, а потом я поговорю с редактором.

Диана ждала его возвращения в вестибюле редакционного здания пятнадцать минут. Когда он вернулся, она вскочила, кресло из искусственной кожи, на котором она сидела, приняло прежнюю форму.

– Ну что?

– Диана, мне очень жаль, но ничего не вышло.

– Может, мне самой с ним поговорить?

– Я бы взял тебя с собой, если бы от этого была какая-то польза. Понимаешь, в прошлом году я выпустил серию статей о скандале с Билли Грэмом и его фундаменталистами, и редактор считает, что твоя история уже запоздала. Ему не кажется, что ситуация в Мунвелле намного серьезней. Хотя он удивился, когда я упомянул вашего священника. Слушай, у тебя нет планов на ужин? Я должен тебе все подробно объяснить, но лучше не здесь.

– Ты ничего мне не должен, – тихо сказала Диана.

– В любом случае я хотел бы угостить тебя ужином. Я заканчиваю работу в шесть.

– Решим, кто платит, когда нам принесут счет. Мне нужно сходить в библиотеку.

Но в читальном зале с высокими сводами, где ей пришлось заказывать необходимые книги у библиотекаря, Диане не удалось найти нужную информацию, чтобы пролить свет на одержимость Манна пещерой. Более того, упоминаний о Мунвелле почти не было. Но просматривая тематический каталог, она наткнулась на знакомое имя.

На библиографической карточке в качестве темы был указан Лутударум. Книга представляла собой пожелтевшую брошюру в пластиковом библиотечном переплете. В ней рассказывалось о заброшенной свинцовой шахте времен Римской империи. Автор приложил набросок карты, на которой было указано местонахождение шахты. Вместо названия “Мунвелл” Диана прочитала “Лутударум”. Автора исследования звали Натаниэль Нидхэм.

– Мне следовало о нем вспомнить, – сказала она Нику во время ужина в Чайна-тауне. – Он живет на пустошах. Если кто-то кроме Манна знает, что такого особенного в этой пещере, то это Натаниэль Нидхэм.

– Только при условии, что до этой пещеры есть кому-то дело кроме Манна. Вся эта история о глубоком черном зле звучит очень по-фрейдистски, не находишь?

Улыбка исчезла с ее лица.

– Думаю, эта пещера особенная. О ней существует множество историй.

– Чего нельзя сказать о Манне. Не считая тех историй, которые он сам о себе рассказывает. Настоящая фамилия его отца Мэнипл, и я понимаю, почему он решил ее сменить.

– Расскажи, почему у тебя проблемы на работе.

– Ты когда-нибудь слушала радио «Свобода»? Хотя вряд ли, в твоем районе на ее волнах вещает религиозная радиостанция. Это пиратское радио, на котором я вел программы и говорил о вещах, о которых не мог написать в газете. И в день, когда я вернулся из твоего города, у меня не получилось изменить голос как следует, и редактор меня узнал.

– Вот черт.

– Он выразился более красноречиво. Мне еще повезло, что он меня не уволил. А потом создательница радио «Свобода» сказала, что если мне действительно важно говорить правду, то я должен рассекретить свое имя и работать на радиостанции в открытую. Из-за этого мне пришлось с ней расстаться, и, возможно, я потерял шанс помочь тебе. Хотя я все еще могу найти тебе работу.

– И мне следует воспользоваться твоим предложением, так? Следует уехать из Мунвелла, учитывая, что родители получили то, что хотели.

Его шокировала горечь в ее голосе.

– Неужели все настолько плохо?

– Ник, когда я начала преподавать в той школе, дети боялись меня, потому что думали, что я такая же, как и другие учителя. По-твоему, это плохо?

– А когда они поняли, что ты другая, то начали испытывать твое терпение, правильно я понимаю?

– Конечно, пока не поняли, что я не буду их бить или отправлять к директору для наказания палками. Мы не применяем телесные наказания в Нью-Йорке, и совсем не обязательно делать это здесь. Больше всего меня бесит, когда их родители уверяют, что им такое воспитание не повредит. Думаю, они просто забыли, каково им было в школе, иначе они ни за что не отправили бы туда своих детей. И сейчас, спустя столько лет, они все еще боятся, что их примут за возмутителей спокойствия.

– И этот страх Манн использует в своих целях.

– Меня еще кое-что беспокоит. Мои дети ни за что не соврут о том, что они верят в его страшилки, и я боюсь, что он или его последователи решат, что кто-то настроил детей против их религии.

Ник глубоко вздохнул и встал из-за стола.

– Может, я больше не работаю на радиостанции, но про твою историю могу рассказать. Сейчас позвоню Джулии.

Он вернулся через несколько минут расстроенный.

– Не могу дозвониться. Попробую еще раз через несколько минут. Может, Джулия захочет взять у тебя интервью.

– Твой ужин остынет. Ник, лучше мне не выходить в эфир. Мы оба знаем, что я должна сделать.

– Правда? – спросил Ник с ноткой сомнения в голосе.

– Конечно. Я должна вернуться в школу и подписать то, что они хотят. Тогда я смогу присматривать за своими ребятами.

Сказав это вслух, она почувствовала себя еще увереннее, ее инстинкты обострились так же, как в ту ночь, когда она проснулась, увидев самолет во сне. На этот раз она их не подведет, пообещала она себе. После ужина Ник предложил выпить кофе у него дома, но она боялась, что из-за тумана дорогу в Мунвелл перекроют. Она понимала, что если пойдет к Нику домой, то может оказаться у него в постели. При других обстоятельствах она хотела бы этого не менее сильно, чем, по ее ощущениям, он.

Она выехала из Манчестера, и огни маленьких городков сменились извилистыми неосвещенными дорогами. Тучи опустили ночь над Мунвеллом. Она напомнила себе, что в состоянии избавиться от ощущения темноты и тяжести, которое она испытывала по дороге в город. Должно быть, она очень устала, потому что, хотя до восхода луны оставалось еще несколько часов, ей померещились белесые отблески в облаках над пещерой. Вернувшись домой, она сразу легла спать, чтобы отдохнуть и быть готовой к утренней встрече со Скрэггами.

Миссис Скрэгг стояла у школьных ворот и смотрела на Диану так, словно та не имела права даже переступать их порог. Некоторые родители, казалось, были рады ее видеть, а дети засияли от счастья. Она обязана подписать это соглашение ради них. Николас Никльби[7] мог бы взять кабинет мистера Скрэгга штурмом, но в реальной жизни все было по-другому, жизнь просто шла своим чередом, не принося никому удовлетворения. Она вошла в здание школы и постучала в дверь мистера Скрэгга.

Директор безразлично посмотрел на нее.

– Простите, я слишком резко отреагировала, когда вы попросили меня подписать то соглашение, – сказала она, заставив себя улыбнуться. – Я подпишу его прямо сейчас, если можно.

– Я рад, что вы прислушались к своей совести. Надеюсь, вам за это воздастся, – он зашелестел бумагами на столе. – Но что касается вашей должности, боюсь, уже слишком поздно. Вакансия занята двумя нашими новыми друзьями, которые готовы работать даже бесплатно.

Глава шестнадцатая

Голова Эндрю казалась большой и болела, нос и глаза наполнились слезами.

– Но в прошлом году ты мне разрешила, – заныл он. – Сказала, что для меня это полезно.

– Ну что ж, мы ошибались. – Его мать взяла прищепку из сумки, которую он держал, холщовой сумки с вышитой на ней маленькой девочкой с горстью прищепок в руках. – Я сказала: нет. Здесь нечего обсуждать.

– Но это будет происходить в церкви. Отец О’Коннелл не возражает.

– Он не возражает против слишком многих вещей, а ведь он – представитель Бога на земле. Тебе нельзя приближаться к церкви без меня или отца, понятно? И забудь о миссис Уэйнрайт и украшении пещеры.

– Но ты обещала, что в этом году вы с папой придете и посмотрите, как я украшаю пещеру.

– Я ошибалась, как ты не можешь понять? Бог послал нам Годвина Манна, чтобы показать, насколько мы ошибались. Отдай мне сумку, если ты такой дурак, я сама возьму прищепку.

Она выхватила у него из рук сумку и уронила чистое белье на лужайку.

– Теперь посмотри, что я из-за тебя натворила, чертенок. Встань на колени и попроси у Бога прощения.

Трава больно колола голые колени Эндрю.

– Прошу, Господи, прости меня, – пробормотал он и повторил за матерью: – За то, что я являюсь таким тяжким испытанием для отца и матери.

– Теперь иди в свою комнату и закрой дверь, – приказала мать. – И не выходи, пока я не разрешу.

Эндрю почувствовал, что это никогда не произойдет. Он поднялся на ноги, нервно огляделся по сторонам, на случай если кто-нибудь слышал его исповедь, и увидел отца, наблюдавшего за ним из окна кухни. Но мужчина сразу отвернулся и уставился на серое небо, словно видел в нем скрытый смысл.

– Прочитай притчу о том, как важно слушаться родителей, – крикнула мать ему вслед.

Эндрю сидел на кровати и разглядывал комнату, которая стала какой-то чужой. Ему пришлось снять постеры Мориса Сендака со стен, и теперь от их обнаженности веяло холодом. Эндрю не разрешалось видеться ни с Джеральдиной, ни с Джереми, ни даже с мисс Крамер, которая больше не работала в школе, и он не хотел играть с новыми детьми, которые так нравились его матери и которые заставляли его чувствовать вину за то, что он недостаточно раскаивался. Он казался себе еще более неуклюжим, чем раньше, и переживал из-за того, что родители стыдятся его.

Мальчик начал отрывать крошечные кусочки от страниц брошюры об Аврааме и Исааке. Он не осмеливался ненавидеть Бога, но он ненавидел Годвина Манна всем сердцем. Его мать не очень изменилась, не считая того, что теперь она постоянно говорила о Боге. Но с тех пор, как Годвин Манн приехал в город, его отец стал другим, Эндрю не хотел думать, каким именно. Он невольно вздрогнул, когда тот вошел в комнату.

– Не делай так, сынок. – Отец собрал обрывки брошюры и смыл их в унитаз, над которым висела табличка «БОГ ЛЮБИТ ТЕБЯ». – Спрячь книжку, пока мама не увидела, что ты с ней сделал, и пойдем прогуляемся. Нечего тебе взаперти в такой день сидеть.

– Давай пойдем на ярмарку, ну пожалуйста.

– Точно хочешь на ярмарку? Погоди, у меня для тебя сюрприз.

У людей не должно быть секретов после того, как они исповедались Богу; разве мистер Манн не говорил об этом? Но как только они оказались на улице, его отец сказал:

– Я не понимаю, почему тебе нельзя сходить в церковь. Я отведу тебя туда, так что ты не нарушишь запрет матери. Но лучше ей об этом не рассказывать, а то вдруг она считает иначе.

Посыльный из мясной лавки ехал на велосипеде по Хай-Стрит, корзина на его руле была доверху набита заказами. Эндрю мечтал однажды прокатиться вот так на велосипеде через весь город, насвистывая и не держа руки на руле. Возможно, тогда его родители гордились бы им.

Если он не нарушает запрет матери, то, может, позвать ее, чтобы она полюбовалась, как он украсил пещеру? Иногда думать было все равно что поднимать груз, который становился все тяжелее, особенно когда окружающие его торопили. Он пытался правильно подобрать слова и сформулировать свой вопрос так, чтобы отец не рассердился, когда они вышли на Роман-Роу.

– Лучше спросить у миссис Уэйнрайт, есть ли кто-то в церкви, – сказал отец.

Миссис Уэйнрайт подстригала виноград на арке над своей калиткой. Эндрю подбежал к ней и замер в нерешительности. Казалось, женщина вот-вот расплачется.

– Мне очень жаль, Эндрю, – сказала она. – Мы не будем украшать пещеру в этом году.

Подошел отец Эндрю.

– Почему? Я думал, что вы все равно проведете ритуал.

– Нам не хватит людей, – от вида ее ярких и пустых глаз у Эндрю защемило сердце. – В любом случае, у меня есть и другие заботы, кроме ритуала в пещере. Но мне не хочется обсуждать их при мальчике. Пещера больше не важна.

– Она важна, – выпалил Эндрю, и женщина резко отвернулась и почти забежала в дом, захлопнув за собой дверь.

Ее соседка, беззубая старуха с пушком над верхней губой, стояла в дверях своего дома, уперев руки в бока.

– Туда ей и дорога. Чем реже мы ее видим, тем лучше, – громко промямлила она, жамкая губами в паузах между словами.

– Что стряслось? – спросил отец Эндрю.

– Вы не слышали? Она потеряла ребенка прошлой ночью. И знаете почему? Роженица не хотела, чтобы такая, как она, была в одной с ней комнате. «Не хочу, чтобы мой ребенок появился на свет с помощью этой безбожницы», вот что она сказала. Любая бы акушерка встала на колени и помолилась, если бы была угроза жизни ребенка, но не миссис Самовлюбленная и Высокомерная Уэйнрайт. В итоге отцу ребенка пришлось самому принимать роды, и если есть справедливость на этом свете, то малыш отправился сразу на небеса. А миссис Уэйнрайт прямая дорога сами знаете куда.

Эндрю наблюдал за тем, как женщина жует слова, словно пробует их на вкус, и думал, что это не очень честно. Отец взял его за руку:

– Пошли на ярмарку.

Ярмарка располагалась рядом с игровым полем. Дети бросали кольца на колышки в надежде выиграть приз. Единственная карусель представляла собой помост, к которому были прикручены старые педальные машинки и велосипеды. Над конструкцией возвышался навес, похожий на зонтик, с которого сорвало брезент. Эндрю сел на ржавый велосипед и представил себя мальчиком-посыльным, а работник аттракциона взялся за ржавую ручку, и помост со скрипом начал вращаться вокруг своей оси.

– Посмотри на меня, папа! – кричал он каждый раз, когда его отец проходил мимо, но тот смотрел на бессолнечное небо над вересковой пустошью, словно видел в нем что-то особенное.

Ярмарка оказалась неравноценной заменой помощи миссис Уэйнрайт. Когда они вернулись домой, мать почувствовала, что Эндрю все еще расстроен. Она позволила ему прочитать молитву перед ужином и отправила его спать задолго до наступления темноты.

Он лежал в постели, наблюдая, как под его веками формируются и растворяются замысловатые фигуры, и прислушивался к разговору родителей внизу. Он ждал, что мать спросит отца, что тот скрывает, но теперь, когда Эндрю был в постели, они почти не разговаривали. Звуки их голосов и долгие паузы между ними казались грозой, собирающейся под затянутым тучами небом. Мальчик натянул одеяло на распухшее от напряжения ухо и вспомнил прошлый год – вспомнил, как раскладывал лепестки на своей части панели в линии, пересекающиеся, словно перья у птицы, пока все пространство не было заполнено. Вспомнил, как кусочек голубого неба, который он сложил из лепестков, занял свое место над головой воина с мечом. Свет окружал спокойное лицо великана, словно его голова была солнцем, сияющим, как меч, который он держал в одной руке, а другую руку прятал под туникой из листьев. Эндрю почувствовал прохладу, как в церкви, тяжесть душного тепла и одеяла больше не давила на него, и он не заметил, как заснул.

Поначалу его сон тоже казался мирным. Он шел за процессией с панно до самой пещеры. Он не видел, кто нес панно, не отдельные его части, как обычно, а уже собранное изображение, которое было в несколько раз выше Эндрю. Он бежал в темноте к пещере, и земля под его ногами больше походила на пепел, чем на камень. Как только он добрался до вершины, луна показалась из-за зубчатого горизонта, и он увидел, что панно с воином стоит над пещерой. Эндрю чувствовал себя в безопасности, пока луна не начала смеяться.

Мальчик пытался себя убедить в том, что такое бывает только сказках. Только в детских книгах у луны бывает мультяшное лицо с широкой улыбкой и зубами. Но в его сне она смеялась над тем, как воин пьяно шатается на самом краю пещеры. Он – всего лишь картинка, сказал себе Эндрю, и миссис Уэйнрайт сказала, что это больше не имеет значения. Воин упал вперед, в зияющую темноту, и Эндрю услышал, как тот закричал. Никогда в жизни он не слышал такого громкого крика.

Эндрю резко проснулся в смолянистой темноте и сам чуть не закричал. Он с трудом выбрался из постели и, спотыкаясь, направился к лестнице. Ему попадет за то, что разбудит родителей, но ему было невыносимо оставаться наедине со своим сном. Он медленно приоткрыл дверь родительской спальни и остановился как вкопанный, уставившись на белую статую, которая лежала рядом с его матерью.

Луна освещала лицо отца. Казалось, он купается в свете, впитывает его в себя. Эндрю хотелось подбежать к нему и разбудить, ведь люди сходят с ума от лунного света. Мать говорила, что это всего лишь сказка, но всегда плотно задергивала шторы в лунную ночь. Он мог бы крикнуть ей, чтобы она проснулась, если бы не растущий страх увидеть открытые глаза отца, полные лунного света. Затем лицо отца исказилось таким выражением, которое Эндрю и представить себе не мог, и он убежал обратно в свою спальню и спрятался под одеялом.

Просто его отцу приснился кошмар. Но разве люди приходят в ужас, когда сходят с ума? Что бы тогда сделал его отец? Что-то страшное. Страшнее, чем яростные крики мужчин на футбольном поле, страшнее, чем стоны матери, которые иногда доносились из родительской спальни по ночам. С тех пор, как мистер Манн приехал в Мунвелл, Эндрю не слышал, чтобы она издавала такие звуки, но сейчас тишина пугала его больше, чем шум.

Он прижал костяшки пальцев к ушам. Летом мать всегда говорила, что лучше ложиться спать до наступления темноты. Теперь ему казалось, что он начинает понимать почему – начинает понимать, что все изменилось к худшему. Он не мог вынести ожидания, не мог вынести неведения о том, что происходит в родительской спальне. Но когда он заставил себя встать с кровати, на цыпочках пересечь лестничную площадку и приоткрыть их дверь, то чуть не закричал. Отца в постели не было.

Мать спала, укутавшись в одеяло и повернувшись спиной к луне. Пока Эндрю пытался собраться с духом, чтобы разбудить ее, он услышал, как тихо закрылась входная дверь. Внезапно он смог двигаться. Он на цыпочках подошел к окну и вгляделся в жидкий лунный свет. Отец пересек дорогу и бежал по ближайшей боковой улочке, ведущей к вересковым пустошам.

Эндрю сразу понял, что отец намеревался оставить его в церкви и пойти туда, куда сейчас направлялся. Мальчик не смог бы рассказать об этом матери, не выдав себя. Он попятился из комнаты и с трудом закрыл за собой дверь негнущимися трясущимися руками. Если мать узнает, что происходит с отцом, что бы это ни было, она сделает только хуже. Эндрю быстро оделся, прокрался вниз по лестнице, закрыл дверь на задвижку и выскользнул из дома.

Казалось, тепло его тела поднимается от макушки к безоблачному небу. Когда он, петляя, переходил Хай-Стрит, часы над залом собраний пробили два. Эндрю побежал по боковой улочке и вверх по зигзагообразной тропинке, одновременно радуясь тому, что оказался на улице так поздно, и страшась того, что его ждет, когда он догонит отца.

Дойдя до вершины, он осторожно высунул голову за край. Отец бежал к пещере, пепел смягчал звук его шагов. Эндрю заморгал от яркого света убывающей луны. Он бросился за отцом, но не слышал себя. Наверное, на это похож бег по поверхности луны – ты бежишь в тишине, едва ощущая собственные шаги. Отец добрался до края чаши, и Эндрю пришлось броситься лицом в пепел, потому что мужчина оказался почти напротив него. Но отец был слишком поглощен тем, что находилось за краем, и не заметил Эндрю.

Эндрю боялся лунного света и обугленного ландшафта, но начал ползти вперед по земле, покрытой пеплом. Он полз до тех пор, пока почти не поравнялся с отцом, и мог видеть его, лишь подняв голову. Мальчик закрыл лицо руками, чтобы прочистить горло, а когда снова поднял глаза, его отец уже перелез через край. Внезапно испугавшись, что он собирается броситься в пещеру, Эндрю вскарабкался на гряду.

Луна была почти в зените. Она отражалась в каменной чаше, и казалось, что вход в пещеру светится. Но сама пещера была такой же черной и глубокой, как небо. Между входом в пещеру и краем чаши на коленях стоял один из помощников мистера Манна, сцепив пальцы рук и закрыв глаза. «Наверное, он охраняет пещеру», – подумал Эндрю. Сзади к нему подкрался отец Эндрю, так незаметно, что мальчик не видел его движений. Его лицо представляло собой гладкую светящуюся белую маску.

Его тень медленно ползла перед ним, так же бесшумно, как и он сам. Мужчина на коленях увидел бы ее, если бы открыл глаза, – но нет, тень была прямо у него за спиной и теперь касалась его. Что если он почувствует это прикосновение и обернется? Эндрю не знал, чего он боялся больше – того, что его отца разоблачат, или того, что произойдет, когда отец доберется до этого человека.

Когда до мужчины на коленях оставалось всего несколько дюймов, отец Эндрю что-то услышал. Его похожее на маску лицо приподнялось в лунном свете; он напомнил Эндрю собаку, навострившую уши. Отец начал осторожно пятиться вверх по чаше, а Эндрю вернулся в свое укрытие. Он увидел, как через пустошь бежит еще один помощник мистера Манна.

Он прошел в нескольких ярдах от Эндрю и не заметил его. «Извини, я проспал!» – крикнул он вниз, в сторону пещеры. Отец Эндрю уже скрылся из виду и спешил по другой тропинке обратно в Мунвелл. Как только второй помощник мистера Манна спустился в каменную чашу, Эндрю побежал домой. На бегу он хлопал себя по лбу, чтобы стряхнуть пепел, потом хлопал сильнее, чтобы остановить свои мысли.

Мальчик вошел в дом и прокрался наверх. Он лег в постель, едва дыша, и ждал, когда вернется домой его отец, когда проснется мать и спросит, где тот был. Наконец он услышал, как закрылась входная дверь, скрип ступенек, затем наступила тишина. Его мать так и не проснулась. Эндрю пролежал без сна до рассвета, молясь, чтобы то, что должно было случиться, не случилось.

Глава семнадцатая

– Погоди, погоди. Что за фильм мы сейчас смотрим?

– Не знаю. Господь приказал мне выбросить очки.

– Это был не Господь, а Годвин Манн.

– Годвин Манн? С чего бы ему это требовать?

– Чтобы ты не узнал, в какого старого чертяку превратился его отец.

Никто не смеялся, кроме Юстаса. Если звук, доносившийся с вересковых пустошей, и был чьим-то смехом, то вряд ли он предназначался ему. Он не собирался рассказывать эту шутку во время показа в «Одноруком солдате» фильма, в котором отец Манна играл дьявола. Он же не комик, а всего лишь почтальон, который разговаривает сам с собой. Он почтальон, и поэтому идет сейчас к дому Фиби Уэйнрайт.

Он не видел ее с того вечера в пабе. Всякий раз, когда ему приходилось доставлять ей почту, он старался, чтобы она не услышала звук его шагов. Мысль о том, что он просто почтальон и выполняет свою работу, странным образом успокаивала; ощущение того, что он недостоин ее, на удивление, приносило облегчение. Он уже привык к тому, что ему больше не нужно с ней общаться, когда услышал, что ей помешали спасти ребенка.

Еще больше его шокировало то, что все, с кем он разговаривал, винили ее в случившемся. Она должна знать, что не все ополчились против нее, и поэтому Юстас решил пойти к ней домой. Он огляделся, чтобы убедиться, что никто не слышал, как он разговаривает сам с собой, и быстро свернул на Черч-Роу.

В его сумке лежали адресованное ей письмо, отправленное местной почтой, и толстый журнал об акушерстве, который не влезал в почтовый ящик. Он шагнул под увитую виноградом арку и попытался придумать шутку, чтобы развеселить ее, что-нибудь о журнале, если его вид расстроит ее. «Они еще не знают, что Бог запретил тебе принимать роды», – подумал он и позвонил в дверь.

Когда она выглянула в окно гостиной, ее печальное лицо потрясло его. Юстас понял, что развеселить ее будет сложнее, чем он думал, а затем услышал свой голос, словно в наушниках, произносящий безвкусную заготовленную шутку. Он лихорадочно попытался придумать, что бы еще сказать, когда она открыла дверь.

Но в голову лезли еще более отвратительные шутки, и он боялся, что они вырвутся наружу, если он откроет рот. Она равнодушно наблюдала за тем, как Юстас роется в своей сумке. Наконец, он вручил ей письмо и журнал.

– Это вам, – пробормотал, словно это были подарки.

Взглянув на журнал, Фиби побледнела еще больше и сунула его под мышку. Потом начала разрывать конверт пухлым большим пальцем. Наверное, она ждала, что он что-то скажет, иначе закрыла бы дверь.

– Я слышал, что произошло прошлой ночью, – выпалил он и, запинаясь, продолжил: – Они запрещают нам делать то, что у нас получается лучше всего, правда? Может, эти святоши просто терпеть не могут творческих людей.

Когда она оторвала взгляд от листка бумаги, лежавшего в конверте, он пожалел, что вместо этого не отпустил одну из своих шуток. Конечно, то, что он сказал, тоже своего рода шутка – шутка на его счет.

– Извините, – пробормотал он. – Нет ничего хуже, чем комик, пытающийся быть серьезным… Правда, я не очень хороший комик, как вам, к сожалению, известно…

Должно быть, она задавалась вопросом, когда же он наконец замолчит. Слушая свой голос из наушников, он тоже хотел бы это знать. Ему удалось остановить поток своих слов, но тут она начала моргать, все чаще и чаще. В какой-то момент Юстас подумал, что она уткнется лицом ему в плечо, и в следующую секунду входная дверь захлопнулась прямо перед его носом.

Адресованное ей письмо плавно упало к его ногам. Он поднял его и машинально нажал на кнопку дверного звонка. За несколько мгновений до того, как она распахнула дверь, он прочитал сообщение на листе бумаги, написанное анонимными печатными буквами: УЕЗЖАЙ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА ПОКА НЕ УБИЛА ЕЩЕ БОЛЬШЕ ДЕТЕЙ. Фиби вырвала письмо у него из рук.

– Почему вы не можете оставить меня в покое? Если я сброшусь в пещеру, то искупаю вину за смерть ребенка? – крикнула она и захлопнула дверь.

Юстас снова потянулся к дверному звонку, но в конце концов отвернулся и пошел прочь. Что бы он ей сейчас ни сказал, он сделает только хуже. Он представил, как отдает ей письмо второй раз, потом третий, потом четвертый. Даже шутка над собой ему не помогла бы – некому было ее рассказывать.

Он закончил разносить письма и зашагал домой. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, даже с Эриком в пабе. Чего Эрик хочет добиться, показывая фильм с отцом Манна? Все равно что признать, что город теперь принадлежит проповеднику. Юстас вошел в свой коттедж и заперся в нем на пару со своим гневом. Не успел он бросить сумку на пол рядом с диваном, как в дверь постучали.

Это была портниха, жившая в трех коттеджах от него. Она искоса взглянула на него сквозь дым сигареты в углу ее губ.

– Что ж, мистер Гифт, – начала она, сигарета у нее во рту дернулась, – вы решили от нас спрятаться?

Ему хотелось крикнуть: «Где твой приятель, в кармане? Или в заднице?» – но вместо этого он ответил:

– Я был занят на работе.

– Ладно, коль скоро это действительно так. – Она стряхнула червячка сигаретного пепла, энергично похлопав себя по груди. – Вы придете на проповедь в воскресенье?

Ему захотелось рассмеяться или сделать что похуже. Такая же святоша, как она, отправила Фиби то письмо.

– Не думаю, что мне там будут рады, – пробормотал Юстас.

– О да, мы будем очень рады, если вы придете. Вам известно, что вы единственный житель нашей улицы, который не был на проповеди в прошлое воскресенье? По-вашему, мы все сошли с ума?

– Вовсе нет.

– Я тоже так думаю. А вам известно, что все без исключения жители двух соседних улиц были там? Обязательно приходите на пустошь в следующее воскресенье. Мы не хотим, чтобы на нашу улицу показывали пальцем. – Она потушила сигарету и внимательно посмотрела на него. – Вам же не страшно туда идти? Там нечего бояться. Нам всем известно то, в чем вы должны покаяться. Сделайте хоть что-то хорошее, для разнообразия.

– Вам раскаяние на пользу точно не пошло. Теперь прошу меня извинить, – сказал Юстас и закрыл дверь. – Мне пора подрочить, или подготовиться к черной мессе, или повтыкать булавки в куклу-вуду Годвина Манна.

Желание рассмеяться ушло вместе со словами, оставив у него внутри лишь жгучую ярость. Он вернулся на диван и наблюдал, как портниха ковыляет по дорожке от его дома. Ему с трудом удалось удержаться, чтобы не погнаться за ней, схватить ее, утащить… он не знал, куда именно. И он был почти уверен, что слышит смех, низкий и гулкий, который становился все громче.

Глава восемнадцатая

Заголовок сообщал: СВЯЩЕННИК ВСТУПИЛСЯ ЗА КНИГИ О СЕКСЕ. Учитывая отсутствие подробностей, можно было решить, что речь идет не о книжном магазине, а о секс-шопе. Кроме того, в статье упоминалось название «небольшого городка рядом с Шеффилдом» – Мунволл. Ник не виноват, пыталась убедить себя Диана, он сделал все, что мог, теперь ее очередь. Она положила газету на столик в прихожей и вышла из коттеджа.

День выдался серым и душным. Тонкая ткань платья прилипала к телу Дианы, пока она шла в отель. За стойкой регистрации стоял сутулый мужчина со значком Пресвятого Сердца на лацкане пиджака. Она спросила, где ей найти Манна, и он направил ее к одной из помощниц проповедника.

– Если вам нужен совет, возможно, я смогу помочь, – сказала девушка с большими глазами и улыбнулась. – Годвин сейчас отдыхает.

– Я думала, он готов принять любого, кто хочет с ним поговорить.

– Обычно так оно и есть. Но сейчас он готовится к проповеди, – объяснила девушка и быстро добавила: – Мисс Крамер, не так ли? Я передам ему, что вы хотели его видеть. Он придет к вам, как только сможет.

Тогда Диана решила поговорить с Натаниэлем Нидхэмом. Это поможет ей подготовиться к встрече с Манном. Она направилась к ближайшей тропинке, ведшей на пустоши, а горожане с подозрением смотрели ей вслед. Этим утром хозяйка ее коттеджа спросила, сколько еще времени Диана планировала жить там, учитывая, что у нее больше нет работы. «Какое-то время», – ответила ей Диана. Она будет защищать детей, сколько потребуется. И не важно, что некоторые родители приказывали детям держаться от нее подальше. Инстинктивно она чувствовала, что должна остаться и защитить их, хотя не понимала, от чего именно.

Она выбралась на пустошь и быстрым шагом пошла через выжженную землю. Пепел заглушал ее шаги. Пещеру, у которой на коленях стоял один из последователей Манна, окружала гнетущая тишина. Она дошла до вершины склона, откуда за проповедью наблюдал Нидхэм, и осмотрелась. Склоны внизу густо поросли травой и вереском, но ни коттеджа, ни даже тропинки видно не было. Замшелая бетонная плита указывала на место заброшенной шахты. Она обошла ее и продолжила свой путь, обмахиваясь от жары. За двумя склонами показался коттедж.

Она сбежала вниз в лощину и прошла мимо еще нескольких заброшенных шахт, на этот раз не закрытых. Кочки и вереск замедляли ее шаг, и она несколько раз провалилась по щиколотку в лужи, скрытые высокой травой. Казалось, тишина преследовала от самой пещеры, даже пение птиц не нарушало ее. Только забравшись на следующий склон, Диана поняла, что это не тишина, а туман.

За несколько минут, которые она провела в лощине, окружавшие склоны исчезли. Заросли деревьев напоминали стежки на сером бархате. В нескольких сотнях ярдов впереди из тумана показался коттедж и снова в нем скрылся. Она двинулась в ту сторону.

У подножия холма из-под травы выглядывала тьма. Она постаралась обойти эту тьму, даже если за ней скрывалась всего лишь лужа. Ей казалось, что земля открыла свои пасти и хочет ее проглотить. Диана оказалась на краю шахты, которую не заметила из-за высокой травы. Она отскочила в сторону, ее сердце бешено забилось, и девушка чуть не упала на склон, поросший влажной травой. На островке посреди спокойного серого моря она чувствовала себя в безопасности, но теперь понятия не имела, в какой стороне находится коттедж. Диана решила подождать, пока туман рассеется, но тут мужской голос произнес:

– Кто здесь?

– Я заблудилась. Вы можете мне помочь?

– Стойте где стоите. – Туман замолчал, а Диана до боли в глазах пыталась разглядеть источник голоса. Когда мужчина снова заговорил, он оказался дальше. – Не молчите, если хотите, чтобы я вас нашел, – прорычал он.

– Меня зовут Диана Крамер. Я ищу коттедж Натаниэля Нидхэма. Я почти дошла до него, но тут спустился туман.

Внезапно у подножия холма появился высокий мужчина с посохом в руке. Он прошел сквозь туман и поравнялся с ней. У него были длинные седые волосы и морщинистое, как у обезьяны, лицо. Большие узловатые руки крепко держали посох, а серые глаза решительно смотрели на нее.

– Что ж, вы меня нашли, – сказал он.

– Вы Натаниэль Нидхэм.

– Он самый. И если вы пришли спасти мою душу, то зря проделали этот путь. Я сам примирюсь с Богом, когда придет время.

– Я не для этого сюда пришла и не имею ничего общего с происходящим в Мунвелле. Я прочитала вашу брошюру о римских шахтах и слышала песню, которую вы пели неделю назад в пабе. Думаю, вы выступаете за сохранение традиций, как и я.

Старик поежился от холода.

– Возьмите меня за руку, – сказал он и начал спускаться по склону. – Вам, американцам, нравятся наши традиции, правда? Мой батя говорил, это потому, что у вас своих нет.

– Я тоже живу здесь. Раньше я работала в мунвеллской школе, пока не отказалась пропагандировать идеи Годвина Манна. Мне дорог этот город, и я не понимаю, какой смысл приезжать сюда из-за океана, чтобы его изменить.

– Возможно, существуют традиции, которые не следует сохранять. – Он указал посохом на одну из открытых шахт. – Как думаете, кто там жил?

– Шахтеры?

– Думаете, человек, который всю жизнь проработал в шахте, захочет там жить? Нет, дорогуша, не шахтеры. Семья, которая нападала на заблудившихся в тумане бедолаг.

– То есть разбойники.

– Возможно, они начинали с разбоев, но больше всего им была нужна еда. И им ее хватало, когда в их логово попадал несчастный путник. Батя рассказывал, как их поймали, когда пропал кто-то из Мунвелла. Они вырвали бедняге язык, чтобы тот не мог позвать на помощь, и живьем отрезали от него куски мяса. Батя говорил, что они скормили детям его глаза. Думаю, вам лучше побыть у меня, пока туман не рассеется.

Она думала, старик выведет ее к Мунвеллу, но вместо этого он привел ее в свой коттедж. Он отпер небольшую дверь, покрашенную толстым слоем красной краски, и вошел внутрь. Дверь открывалась прямо в комнату. У дальней стены стояла двухместная кровать, к темному углу прислонился книжный шкаф, полный пыльных томов, два выцветших кресла были повернуты к камину, на котором стоял старый радиоприемник в форме тостера. Нидхэм медленно наклонился к камину и положил в него несколько поленьев.

– Вы у меня дома, как и хотели, – сказал он, – а я все еще не понимаю, что вам нужно.

– Я хочу узнать правду о пещере. Годвин Манн утверждает, что там живет что-то ужасное и распространяет зло на всю округу.

Нидхэм достал коробок спичек из-за приемника и зажег огонь. Дрова затрещали, он поднес руки к пламени, а затем подвинул ближе одно из кресел и опустился в него.

– Думаю, Годвин Манн прав.

Диана не смогла скрыть нотку разочарования в голосе:

– Вы с ним согласны?

– Я не согласен с тем, что он хочет сделать. Думаю, ему следует оставить пещеру в покое, но таких, как он, не переубедить. Но я уверен, что он не знает и половины о том, что находится в пещере.

Диана почувствовала, как холод просочился через небольшое окно.

– И что же там внизу?

– Садитесь рядом со мной, пока у меня шея не затекла. – Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Языки пламени поднялись выше. – Что там внизу? Лунный человек.

– О.

– Лунный человек решил на землю сойти и спросил, как до Норвича дойти, – сказал он голосом дедушки, рассказывающего стишок внуку. – Хотя вряд ли вы знаете эту песню.

– Нет, знаю. Один из моих учеников ее пел. И я читала Шекспира. У лунного человека за спиной вязанка дров, и его сослали на луну за то, что он рубил лес в шаббат.

– Да, так оно и было, – казалось, старика впечатлили ее познания. – И вы слышали легенды о том, как люди спускали луну на землю и воскрешали мертвых, а святому Петру пришлось отправить ее назад на небо. Если загадать желание в новолуние, оно сбудется, а дети, рожденные в новолуние, почти не болеют. Наверное, сложно поверить, что люди придумывают такие истории о том, чего боятся.

– Раньше боялись.

– Это было не так давно. – Он повернулся к ней, пламя отражалось в его сощуренных глазах. – Помню, как батя сидел на вашем месте, весь в поту, и с ужасом слушал новости о высадке человека на Луне. Сердце его не выдержало, и с тех самых пор я живу тут один.

– Мне очень жаль, – сказала Диана, хотя он вряд ли нуждался в ее сочувствии. – Но разве у него была причина бояться?

– Нет. Так я ему и сказал. – Он сделал глубокий вдох через нос и продолжил: – Я сказал ему, что то, чего он боится, уже не на Луне, а на Земле.

Диана с непониманием взглянула на него:

– Вы имеете в виду лунного человека?

– Господи, вы говорите как сиделка. В этом доме никогда не было ни одной, и будь я проклят, если позволю так с собой разговаривать. Я же вам сказал, что народ придумал сказку о лунном человеке, чтобы скрыть от себя правду. А те, кто знали правду, никому о ней не рассказывали, например друиды. Может, поэтому они ничего не записывали.

– Годвин Манн тоже упоминал друидов, – сказала Диана, решив, что во всем этом есть доля истины.

– Да, и что же вы оба о них знаете?

– Достаточно, – рассерженно ответила Диана. – По крайней мере я. Некоторые историки полагают, что римляне оккупировали вашу страну, чтобы уничтожить религию друидов. Дело было или в религии, или в политике.

– Конечно, в религии. – Старик надолго замолчал, и Диана решила, что он задремал. Вдруг он сказал: – Последний оплот друидов был здесь, в Мунвелле. И здесь они сделали то, чего никогда раньше не осмеливались – они призвали с луны то, чему поклонялись.

– Я думала, они поклонялись солнцу.

Нидхэм ударил по подлокотникам своего кресла.

– Они поклонялись божеству луны, но не дали ему имени. Они приносили ему людей в жертву, но жрецы не видели, как оно их забирает. Они сбрасывали людей в шахты, такие, как пещера, заинтересовавшая вашего приятеля-проповедника. Поэтому никто не видел, как оно приходило за своими жертвами.

Диана никак не могла понять его логику.

– Странно, что они решили использовать луну против римлян.

Он вздохнул, словно учитель, уставший от нерадивых учеников.

– Греки и римляне поклонялись луне, а друиды считали месяцы и годы по лунному календарю и делали это для того, чтобы она была довольна, что здесь непонятного? Им всем было известно, что она нас не любит. Друиды являлись последними представителями более древней религии, если вы не знали. Об этом написано вон в тех книгах.

Диана восприняла это как разрешение подойти к книжному шкафу. Туман окутал окна. Она пересекла комнату и подошла к выключателю. Ковер сдвинулся у нее под ногами. Она зажгла лампочку, которая осветила комнату тусклым светом.

– Не могли бы вы мне показать, в каких книгах?

– Раньше мог. Сами ищите, если хотите.

Книги были покрыты толстым слоем пыли, казалось, они заросли серым мехом.

– То, что я больше не вижу, – проворчал Нидхэм, – не означает, что я не в состоянии думать.

Она представила себе, какого это – жить здесь во тьме и одиночестве, за многие мили от ближайшего дома, окруженным зияющими шахтами.

– Я не это имела в виду, – сказала она.

– И это не означает, что я ничего не помню. – Он встал из кресла и процитировал: – «…sustulere monstra, in quibus hominem occidere religiosissimum erat, mandi vero ethiam saluberrimum…» Знаете, что это значит? Тут речь идет о чудовищном культе, полагавшем, что убийство является высшим религиозным актом, особенно если тело жертвы съедено. Вот что Плиний Старший писал о друидах.

– Но сами римляне на тот момент не так давно отказались от человеческих жертвоприношений.

– Их нельзя сравнивать с друидами. Была одна книга, в пятидесяти томах, написанная до рождения Христа, в ней говорилось все о друидах. «…страшиться луны, кормить ее, так как она нуждается в кормлении, и никогда не взирать на то, как она питается…» – это цитата из нее. Вот во что верили друиды. Книга не дошла до наших дней, потому что раскрывала тайну о друидах. И Мунвелл был заброшен из-за того, что друиды призвали в него.

– Вы имеете в виду римское поселение, которое находилось здесь до Мунвелла.

– Да, вы же читали мою брошюру, – казалось, эта мысль смягчила его. – Римляне не знали, что это идеальное место для того, чтобы друиды могли призвать свое божество, которое было вовсе не божеством, а чудовищем.

– И почему же это место идеальное? – спросила Диана, и инстинкты подсказали ей ответ на этот вопрос. – Потому что здесь меньше солнечных дней, чем где-либо в стране.

Бесформенная тьма сгущалась за окном.

– Но разве существуют свидетельства того, что друиды использовали магию против римлян? – спросила Диана.

Старик повернулся к ней и взглянул на нее невидящими глазами. Наконец он сказал:

– Я расскажу все, что знаю. Ваше дело, верить мне или нет. Но вам не понравится то, что вы услышите.

По крайней мере ей не придется брать в руки отсыревшие книги. Он подождал, пока она села в кресло, и начал свой рассказ:

– Возможно, вам известно, что римляне так и не закрепились в здешних местах. Они смогли установить военную диктатуру, но ее власть не распространялась на весь Пик-Дистрикт. Половину этого региона в те времена занимали леса. А на этом самом месте находилась опушка дубовой рощи.

Туман за окном зашевелился, словно листва.

– Римляне вырубили деревья для растопки своих печей, а местных жителей заставили работать в шахтах, – продолжил Нидхэм. – Сначала они не замечали, что время от времени пропадал какой-нибудь ребенок или старик. Даже когда исчез один римский солдат, командир гарнизона подумал, что тот просто заплутал в тумане, который держался несколько дней. Но потом он решил отправить патруль в лес, чтобы узнать, чего так боятся местные.

В те времена леса простирались на многие мили вокруг того места, где сейчас находится Мунвелл. Несколько старых деревьев можно видеть и по сей день. Местных приходилось силой заставлять валить лес. Сначала римляне думали, что они – суеверные дикари, но потом заметили, что те больше всего боятся заходить в лес в лунные ночи.

Командир знал, кто такие друиды, и отправил патруль в лес при свете дня. Там они нашли ту самую пещеру. Она находилась на поляне, окруженной дубами. И на всех этих дубах были вырезаны разные изображения. На одних – три лица, другие были похожи на человека с внутренностями, вываливающимися наружу. Такая резьба по дереву была частью магии друидов. Даже тогда некоторым из этих изображений было несколько сотен лет. И на одном из этих стволов патруль заметил обрывок туники пропавшего солдата.

Командир приказал скрыть от местных эту находку. Римляне ждали следующего полнолуния. В ту ночь они заметили, как несколько местных ускользнули в лес. Один из них нес новорожденного ребенка. Римские солдаты проследили за ними до пещеры и видели, как они бросили младенца вниз. Римляне собирались схватить местных, но тут из леса вышло существо в поисках пищи.

Глаза старика стали ярче, словно он видел описываемую сцену.

– Некоторые римляне поняли, что местные опасаются идти в лес не из-за суеверий. По дороге к пещере они заметили, что под деревьями слишком много лунного света. Одному солдату лунные лучи напомнили паутину, и ему казалось, что его ноги увязали в ее нитях, а может, это была просто трава. Только их окружал не просто лунный свет, потому что вскоре они увидели, как нечто спускается по паутине из лучей, прямо в пещеру за ребенком. Уверены, что хотите знать, как оно выглядело?

Диана кивнула, сглотнула и ответила:

– Расскажите, если вам известно.

– Рассказы солдат об увиденном не совпадали, впрочем им не очень хотелось об этом вспоминать. С приближением чудовища свет стал ярче, и у римлян заболели глаза. Тварь была похожа на паука размером с человека, на прекрасного паука, сотканного из лунного света, или на гусеницу с множеством лапок, или на человека, чьи руки и ноги простирались над лесом, а лицо было похоже на луну, только оно двигалось. При его появлении друиды бросились прочь от пещеры и наткнулись на солдат, но римляне видели, как лунный свет превратился в паутину, спустился в пещеру к ребенку и стал таким ярким, словно луна упала на землю.

Римляне отконвоировали пленников в деревню и казнили всех, кроме главного жреца, старика, на которого они раньше не обращали внимания. Они хотели знать, с чем столкнулись, и он не стал от них ничего скрывать. Он сделал то, чего друиды никогда не осмеливались, использовал древнюю, почти забытую магию, не просто чтобы призвать божество, которое нельзя называть, а чтобы оно осталось на земле. Весь лес теперь принадлежал божеству, и больше никто не посмеет войти в это последнее прибежище друидов.

Командир думал, что если он прикажет сжечь лес, то это вряд ли поможет, поэтому решил взять чудовище измором. Он выставил часовых вокруг деревни, чтобы никто не смог выйти незамеченным. Несколько ночей спустя в лесу появился лунный свет. Его лучи тянулись к людям. Иногда на опушку леса выходил лунный человек и звал к себе. Некоторые солдаты хотели пойти к нему, и их приходилось удерживать силой. Один римлянин рассказывал, что, когда человек пошел назад в лес, он становился выше с каждым шагом, пока не стал ростом с деревья.

Командир решил, что лунный человек становится все слабее, потому что луна убывает. Конечно, друид знал, что это не так, но понял, что римляне планируют напасть на чудовище, когда оно совсем ослабеет. Поэтому однажды ночью, прямо перед восходом луны, друид убежал в лес. Он вернулся на рассвете, только теперь это был не жрец.

– То есть… – сказала Диана.

– То есть оно выглядело как верховный жрец… вернее, это было его тело. Он принес себя в жертву, и благодаря этому чудовище почти добралось до римлян. Но те заметили, что местные жители начали сторониться друида. Поэтому связали его и стали ждать темноты. Пришла ночь, и друид начал светиться изнутри, словно проглотил луну.

На следующий день солдаты приказали жителям деревни срубить все деревья вокруг пещеры, кроме того, на котором нашли клочок туники. Они распяли на нем друида, сложили вокруг бревна и подожгли. Утром от огня остался лишь пепел, но друид или то, что вселилось в его тело, был еще жив и ползал в золе, хотя от него осталась лишь голова и несколько обугленных костей.

На мгновение Диана живо представила себе эту сцену, словно сама была ее свидетелем. Чтобы отвлечься, она посмотрела на отблески огня на стенах комнаты, на запотевшие окна.

– Может, боль не давала ему освободиться или магия друида, – продолжал старик. Наконец один из солдат вытащил меч и подошел по раскаленному пеплу к телу. Он отрубил ему руки и ноги и сбросил их в пещеру, а голову взял в руку, наверное, хотел показать, что ему не страшно. Но в момент, когда он к ней прикоснулся, в него вселился лунный человек.

Он подошел к краю пещеры, отрубил себе руку и бросился вниз. В тот день римляне убили всех жителей деревни, а саму деревню и лес вокруг нее сожгли дотла.

Диану потрясла такая жестокость:

– Почему?

– Чтобы об этом месте забыли, и чтобы остальные друиды здесь не собирались. Они понимали, что там внизу живет нечто, способное завладевать людьми. Власти Рима не были довольны произошедшим, и запретили упоминать о деревне и гарнизоне. А может, это чудовище, живущее в пещере, стерло людскую память до тех пор, пока оно не будет готово вернуться.

– Но если память об этом стерта…

– Откуда я это знаю? Может, мне это приснилось. Может, я вижу сны, потому что не могу видеть реальность. Я же предупреждал, что вы мне не поверите.

– Я не говорила, что не верю. Просто я не понимаю, если все это было забыто, откуда появилась традиция украшать пещеру?

– Думаю, друиды что-то чувствовали. Или чудовище приказало им делать это. Мунвелл был основан друидами после того, как римляне покинули Британию. Возможно, они хотели возродить то, что жило в пещере, пока не поняли, что этого делать нельзя. Как думаете, что произойдет, если оно вырвется на свободу? Как оно относится к людям, после того как они его сожгли, изрубили на куски и бросили в темноту? Изображение воина, которое складывают из цветов, не подношение, а стражник. Говорят, у него не нимб над головой, его голова и есть солнце.

– Бог солнца, – поняла Диана. – Вот почему церемонию проводят в день летнего солнцестояния. Только теперь его называют днем Иоанна Крестителя, а человек на картине стал похож на святого.

– Да. И знаете, почему для церемонии выбрали именно день летнего солнцестояния? Потому что после него ночи становятся длиннее и солнце ослабевает, а луна становится сильнее. В Риме в этот день был праздник в честь вашей тезки, богини луны.

– Нет, меня зовут как другую богиню – богиню охоты, – поправила его Диана. – Если Манн запретит им украшать пещеру, это будет иметь какое-то значение?

– Нет, если он на этом остановится. – Внезапно глаза Нидхэма стали безжизненными.

– Что он еще может сделать?

– Сами у него спросите. – Нидхэм встал на ноги. – А теперь прошу меня извинить. Я давно так много не говорил. Если хотите, я вас провожу.

Диана посмотрела в окно и увидела, что туман рассеялся так же внезапно, как появился. Убывающая луна поднялась высоко над пустошами.

– Я сама найду дорогу, – сказала она. – Спасибо за компанию.

Лунный свет покрывал холмы, превратив вереск в белые кружева, а траву в кристаллы льда. Поднявшись на первый склон, Диана увидела, что Нидхэм все еще стоит на пороге, его глаза были похожи на стеклянные шарики. Она оглянулась еще раз с вершины холма. Дверь была заперта, а свет в окне погас.

Она спустилась по склону в направлении Мунвелла. Над горизонтом поднялись тестообразные облака. Луна освещала каждую открытую шахту, в лунном свете они казались еще глубже и чернее. Интересно, связаны ли они с пещерой? Оказавшись в полной тишине, Диана чувствовала себя наедине с луной. Та кокетливо наклонилась над ней, словно хотела показать, что от ее лица почти ничего не осталось, и вполглаза наблюдала за девушкой. Как бы быстро Диана ни шла, луна не отставала. Ей померещились три фигуры в небе, но когда она посмотрела наверх, то увидела лишь белую облупившуюся маску.

На краю выжженной земли Диана остановилась – на вереске блестели десятки пятиконечных звезд. Ее заворожило это зрелище, пока она не поняла, что это паутины. Она побежала по пепелищу к тропинке, ведущей в Мунвелл, и размышляла о том, верит ли она в историю, рассказанную Нидхэмом. Вряд ли Ник воспримет ее серьезно, не говоря уже о его газете, но у Дианы не было сомнений в следующем шаге. Она должна поговорить с Годвином Манном.

Глава девятнадцатая

Вторым изданием, подхватившим историю, оказалась желтая газета. СВЯЩЕННИК ЗАМЕШАН В БЕСПОРЯДКАХ ИЗ-ЗА КНИГ О СЕКСЕ И НАРКОТИКАХ, сообщал ее заголовок. Джереми швырнул газету на стол на месте алтаря и ждал, пока Джеральдина прочитает статью. В названии города была допущена опечатка.

– По крайней мере, никто не узнает, что это про нас, – сказала она.

– Ты бы видела их лица, когда я покупал газету, Джерри. Все жители Мунвелла радостно потирают руки, кроме отца О’Коннелла, Дианы Крамер и еще пары человек.

– Ну и пусть. Хуже они нам уже не сделают, и им придется смириться с тем, что мы не сдадимся.

– Боже, куда уж хуже? Когда последний раз у нас был покупатель? Ты предлагаешь дождаться, когда книги покроются пылью и к нам придет банковский менеджер? – Он подошел к ней и нежно обнял за плечи. – Несколько книжных лавок в Хей-он-Уай[8] сдаются в аренду. Там нас ждут валлийские горы и соседи, которые любят книги.

– А как же Эндрю? Мы его бросим? Ты же слышал, как он кричал прошлой ночью.

– Наверное, ему приснился страшный сон, что не удивительно. Но как мы ему можем помочь? Джун и Брайан не подпускают нас к нему.

– Я не так уверена насчет Брайана, – ответила Джеральдина, понимая, что, возможно, Джереми прав, но Эндрю был не единственной причиной, чтобы остаться в Мунвелле.

Она хотела уехать так же сильно, как Джереми. Когда она встречала соседей на улице, то задавалась вопросом, что они о ней думают. Ее желание заслужить их одобрение расстраивало ее еще больше, чем их отвращение, и иногда, когда они заговаривали с ней, словно делали одолжение, она еле сдерживалась, чтобы на них не наброситься.

Почему Джонатан не мог дать ей ясно понять, что он хочет? Будет ли он доволен, если она похоронит его там, куда они переедут? Или сияющее надгробие означало, что он хочет быть похороненным только в Мунвелле? Если она передумает переносить его могилу сюда, то ей придется в ближайшее время сообщить об этом в Шеффилд. Возможно, ей не обязательно оставаться наедине со своими сомнениями. Если Джереми сам увидит надгробие, то он поверит ей, даже если потом они опять поссорятся.

– Пойдем со мной этой ночью, – выпалила она, – и я покажу тебе, что меня здесь держит.

– Почему именно ночью? Почему не сейчас? У нас все равно нет покупателей.

– А может, нам сегодня повезет. Давай дождемся темноты, Джерри, хорошо? На то есть причина.

Днем на кладбище они не увидят ничего необычного, она проверяла. Возможно, если она разделит свое видение с мужем, то поймет почему. Означает ли жизнь Джонатана после смерти то, что Бог есть? Или загробная жизнь существует без всякой религии, вопреки церковным догматам? Когда-нибудь она поговорит об этом с отцом О’Коннеллом. Что касается Годвина Манна, она подозревала, что тот заставит ее покаяться в том, что она сотворила из Джонатана кумира.

В тот день в магазин так никто и не пришел. Возможно, последователи Манна отпугивали потенциальных покупателей. Ей самой не очень хотелось дожидаться темноты в магазине.

– Давай поужинаем где-нибудь, я угощаю, – предложила она и вспомнила, что сказала то же самое на их первом свидании.

Они доехали до ресторана «Снейк Инн», расположенного в сосновой роще на Манчестерском шоссе. После ужина они сидели на улице и наблюдали, как на горы опускались сумерки. Джеральдина внезапно поняла, как ей спокойно за пределами Мунвелла. Что, если Джонатан хочет быть в Мунвелле, а Манн и его последователи выгоняют его? Она с ужасом представила себе, как их дети обращались бы с ним, если бы он был жив. Сын Бутов-безбожников. Ей казалось, что Манн не оставлял его в покое даже на том свете.

На обратном пути они видели луну над водохранилищем, кривобокий месяц отражался в воде. Чем ближе они подъезжали к Мунвеллу, тем ярче она светила, покрывая горные хребты белой глазурью. Капли дождя, словно белила, поблескивали на указателе, искажая название города. Когда их фургон свернул на боковую дорогу, Джеральдина почувствовала отчаянное желание. Больше всего на свете она желала, чтобы этой ночью Джереми увидел знак от Джонатана.

Фургон подъехал к церкви. Кладбища не было видно из-за стволов деревьев. Когда она припарковалась, Джереми начал разочарованно озираться по сторонам, недовольный тем, куда она его привезла. Но Джеральдина была уверена, что этой ночью они увидят надгробие. Она выключила двигатель и открыла дверь.

– Пойдем со мной, – тихо сказала она.

Джереми отодвинул дверь, скрежет нарушил тишину. Она наступила в лужу и протянула ему руку. Лунный свет падал на траву за кладбищенской оградой, делая ее такой же белой, как мраморные памятники. Джеральдина удивилась, как ярко светила луна. На участке с новыми могилами, там, где она положила цветы для Джонатана, сияло надгробие.

Она потянула Джереми за руку.

– Смотри, – сказала она и открыла калитку, на которой словно бусины собрались капли дождя. Влажный гравий шуршал и хлюпал под ногами. Она ступила на лужайку и чуть не споткнулась. На надгробии чего-то не хватало.

Это точно надгробие Джонатана, на нем высечена часть его имени, НАТАН, но будет ли этого достаточно для Джереми? Почему имя написано не целиком? Теперь камень был весь в крапинах и казался старше. Крапины напоминали ей кратеры на луне, и она поняла, что имя написано не целиком, потому что луна убывает.

– Пойдем, – прошептала она и потянула Джереми на траву, но он не шевелился и смотрел на цветы, которые она положила несколько дней назад на будущую могилу Джонатана. Их бутоны раскрывались навстречу лунному свету.

– Что это? – тихо спросил Джереми и шагнул к цветам, не сводя с них глаз.

– Посмотри на надгробие, – попросила его Джеральдина. На камне проступил не только год рождения Джонатана, но также, едва заметно, месяц и день. – Джереми, надгробие! – закричала она, но лунный свет исчез.

Она разочарованно простонала. Луна скрылась за облаками, и надгробие перестало светиться. Его почти не было видно из-за ограды. Джереми склонился над цветами, коснулся одного из них и резко одернул руку.

– Боже, они пустили корни. Они растут.

– Это не важно, Джереми. Прочитай надпись на надгробии. – Ей хотелось схватить его за голову и повернуть ее в нужном направлении. Что чувствует Джонатан, когда его отец отказывается смотреть? Но Джереми потянул за цветы. Один из них высвободился из венка и запачкал надгробие комками влажной почвы. Джеральдина шагнула в его сторону, но в эту секунду фары осветили кладбище, застав их обоих врасплох.

Джереми подпрыгнул и чуть не упал. Джеральдина взглянула на камень, на котором не было никаких надписей. Из-за фар послышался звук открываемой двери.

– Во имя Господа, что вы здесь делаете? – крикнул им Бенедикт Эддингс.

Джеральдина повернулась к нему, затем снова посмотрела на надгробие Джонатана. Но надгробие исчезло. На его месте остались лишь трава и цветы.

– С этим местом что-то не так, – хрипло сказал Джереми. – Здесь растет то, что не должно расти.

– А вам какое дело? Здесь не похоронен никто из ваших близких. – Бенедикт резко распахнул калитку, смахнув с нее дождевые капли. – Убирайтесь отсюда немедленно. Разве вы недостаточно согрешили? Теперь решили осквернить могилы?

В коттеджах на другой стороне улицы зажегся свет, кто-то открыл окно. Джереми бросился к нему, словно собирался утянуть за собой на кладбище.

– Говорю же, что-то произошло с цветами. Сами посмотрите.

Бенедикт отпрянул назад.

– Вы не только книги о наркотиках продаете, но и сами их принимаете? Убирайтесь с кладбища, или я вызову полицию.

– Вызовешь полицию? Да неужели? Может, лучше мне ее вызвать и заявить на тебя и на твою гнилую фирму, ты, лицемерный ублюдочный святоша. – Джереми сделал еще один шаг вперед и рассмеялся, когда Бенедикт ретировался. Потом он схватил Джеральдину за руку, так резко, что она чуть не вскрикнула, и пробормотал: – Ради бога, поехали домой.

Жители коттеджей напротив церкви наблюдали, как Джереми заводит двигатель их фургона. Когда автомобиль резко отъехал от тротуара, Джеральдина заметила, что ее мужа трясет.

– Что ты видел? – спросила она тихо. – Ты видел надгробие?

– Не знаю, что я видел, и не хочу знать. – Он сбросил скорость и крепко схватился за руль, чтобы успокоиться. – Но скажу тебе вот что: я не позволю похоронить там своего ребенка, даже если это будет последнее кладбище на земле.

Глава двадцатая

Джун вернулась из христианской лавки, преисполненная праведного гнева.

– Хейзел не хотела рассказывать, но мне удалось из нее вытянуть. Ее муж видел, как они танцевали на могилах и сломали венок на одной из них. Они или решили таким образом отомстить городу, или были под кайфом. Никогда не слышала ничего омерзительнее.

Брайан взглянул на нее из-за прилавка.

– Слышал, они переезжают.

– Скатертью дорожка. Пусть только попробуют прийти к нам, чтобы попрощаться с Эндрю. – Она огляделась. – Почему ты сидишь в темноте? Покупатели подумают, что мы закрыты.

Когда она включила лампы дневного освещения, ему показалось, что интерьер магазина сжал его в кольцо, а улица за окном погрузилась во тьму.

– Сидишь в темноте, как старый паук, – сказала она и смела паутину между двумя газовыми плитами в витрине. – Что с тобой творится?

– Может, вирус подхватил. Мне нужно больше свежего воздуха.

– Забери мальчишку из школы. Он только вчера жаловался, что ты этого больше не делаешь. Погуляй с ним, если хочешь, пока я магазином занимаюсь. И если тебе не станет лучше, обратись к врачу. Даже Годвин это делает.

Брайан закрыл глаза, но ее голос просочился в нервный оранжевый полумрак, в котором он пытался спрятаться.

– Ведь ты ничего от меня не скрываешь? Годвин говорит, что у нас не должно быть тайн. Ими надо делиться, и тогда мы справимся с ними вместе. Вот как мы должны поступать.

– Я знаю, что он говорит, – пробормотал Брайан. Он чувствовал, как она вытаскивает его из длинного темного туннеля, который был у него внутри. Если бы он мог спуститься до самого дна, то забыл бы обо всем, хотя бы ненадолго.

– Ты же не обижаешься на меня? Знаю, ты расстроен. Но я боюсь, что Эндрю нас услышит. И мне кажется, он умственно отсталый именно потому, что Господь наказывает нас за то, чем мы раньше занимались.

Зазвонил колокольчик над входной дверью. Брайан открыл глаза. К прилавку подошла девушка в свободном комбинезоне с вышитым на груди распятием.

– Мистер Биван? Годвин просит вас прийти к нему прямо сейчас, если вы не заняты.

Брайан хотел спрятаться в туннеле внутри себя, свернуться там калачиком, чтобы никто не мог вытащить его оттуда. И когда они пойдут за подмогой, он воспользуется их отсутствием и убежит на пустоши. Но Джун внимательно смотрела на него, не зная, гордиться ей или переживать, и ему пришлось делать то, что ему велят.

Он вышел за девушкой на улицу. Под комбинезоном угадывались очертания ее тела, и он почувствовал напряжение между ног, которое исчезло, когда солнце показалось из-за облаков. Он почти закрыл глаза и шел за ней в отель. Его кожа горела под лучами солнца.

Относительный сумрак отеля приятно охладил его кожу и успокоил глаза. Девушка сообщила об их прибытии на стойку регистрации и повела его наверх, в номер Манна. Выйдя из скрипучего лифта, Брайан почувствовал, как его шаги тяжелеют, словно он внезапно вспомнил все свои прегрешения и помыслы, в которых ему следовало исповедаться.

– Входите, – крикнул Манн, когда девушка постучалась в его дверь.

Она пропустила Брайана вперед, и тот вошел в комнату. Наверное, это был один из самых маленьких номеров в отеле. Внутри стояла одноместная кровать, к стене под зеркалом была прикручена раковина. Скудность обстановки напоминала комнату для допросов.

– Закройте дверь, Брайан. Мне нужна ваша помощь.

Это прозвучало неожиданно, и Брайан прислонился к двери.

– Чем я могу помочь?

– Мне нужна вся веревка, что у вас есть. А еще лучше веревочные лестницы.

– Вам лучше обратиться к горноспасателям. И они вас подстрахуют.

– Они запрещают мне сделать то, что я должен. Говорят, это слишком опасно. Можно подумать, они не доверяют Господу. Вы сделаете это для Него? Я за все заплачу.

Брайан очень хотел помочь, если это избавит его от чувства вины, но это было не так просто.

– Веревочных лестниц в наличии нет. Их придется заказать на складе.

– Они нужны мне к началу следующей недели.

– Я могу съездить за ними в Шеффилд. – Если Манн доверился ему, значит, он не такой уж грешник.

– Вы сделаете это? Я буду премного благодарен, как и Господь Бог. – Манн взглянул на свои сцепленные руки, потом на Брайана. – Я хочу попросить вас еще об одной услуге. Никому не рассказывайте о том, что выполняете мою просьбу, хорошо? Я не хочу, чтобы наши враги попытались мне помешать.

– Помешать сделать что?

Манн долго смотрел на него, и Брайан пожалел, что спросил. Он почувствовал, что выдал себя. Но Манн лишь размышлял, что ответить.

– Я хочу спустить Господа в пещеру, – сказал он, обращаясь сам к себе. – Что бы ни сидело там внизу, оно не выстоит перед лицом Господа.

Он пристально посмотрел на Брайана.

– Я рассказал вам это потому, что вы обещали сохранить тайну. Увидимся в воскресенье на проповеди, – сказал он с ноткой угрозы в голосе, – или раньше, если вы успеете съездить в Шеффилд. Вот, возьмите сто фунтов. И если потратите больше, покажите мне чек.

Брайан засунул банкноты глубоко в карман. Манн уже лег в постель, сложив руки на груди, его лицо немного расслабилось. Брайан бесшумно закрыл за собой дверь и пошел вдоль коридора. Пачка денег в кармане касалась его бедра. Она казалась ему символом искупления или даже доказательством того, что он предстал перед судом и был оправдан. Кто еще мог отпустить его грехи, если не Манн.

Он не желал, чтобы девушка упала в пещеру, напомнил он себе. Ему хотелось убедить себя в том, что ему приснилось ее падение, как приснилось то, что он пару ночей назад подкрался к часовому Манна, охранявшему пещеру. Возможно, тот сон был симптомом его болезни, не сенной лихорадки, а чего-то более серьезного. От одного воспоминания о том сне у него по телу пробежали мурашки. Брайан все еще боялся, что если не будет контролировать себя, то покается. А если он признается в том, что девушка упала в пещеру из-за него, то начнут подозревать в чем-то похуже. Хорошо, что до спуска Манна в пещеру осталась только одна проповедь.

Тучи снова заволокли небо над Мунвеллом. Приглушенный свет придал ему уверенности, и он вышел на площадь. Брайан собирался отвести Эндрю на пустоши. Он встал у школьных ворот и наблюдал за детьми. Последние ребята вышли из школы, у одних лица были угрюмые, другие улыбались сами себе, лица третьих, казалось, озаряла вера. Брайан время от времени поглядывал на небо, на случай если покажется солнце, и не заметил, как Эндрю прошел мимо него и направился к Кэти.

Теперь Кэти проводила большую часть своего времени в христианской лавке, словно хотела искупить вину за то, что обокрала Биванов. Увидев ее, Брайан почувствовал, что Джун ему не доверяет.

– Эй, Эндрю, – позвал он. – Это твой папа. Я здесь.

Эндрю неуклюже развернулся, школьная сумка ударила его по колену.

– Все в порядке, Кэти, – сказал Брайан. – Я его отведу.

– Миссис Биван попросила меня привести его домой. Она сказала, что вы ушли к мистеру Манну.

– Ему была нужна моя помощь, – объяснил Брайан и напомнил себе, что это секрет. – Передай моей жене, что я забрал мальчонку. Мы пойдем погуляем. Ты же хочешь погулять, сынок?

Эндрю неохотно кивнул, и Брайану захотелось его ударить за то, что Кэти могла подумать, что тот не желает идти с отцом.

– Служба спасения предупредила о тумане на пустошах, – сообщила Кэти.

– Я не говорил, что мы туда собирались, – Брайан почувствовал, что его раскусили. – Хорошо, – пробормотал он, обращаясь к Эндрю. – Тогда пойдем домой.

– Я тоже пойду с вами, – сказала Кэти.

Видимо, девушка боялась, что Джун подумает, что ей даже нельзя доверить забрать Эндрю из школы. Но Брайану казалось, что она решила проследить, чтобы тот не пошел с мальчиком на вересковые пустоши. Какое ей до этого дело? Мальчик должен слушаться своего отца. Брайан подумывал все равно пойти на холмы, но испугался, что Кэти все расскажет Джун и расстроит ее. В итоге он ускорил шаг по направлению к дому и потянул Эндрю за собой. Кэти еле поспевала за ними.

– Спасибо, Кэти, – сказала Джун. – Прости, я не думала, что он пойдет за сыном.

Брайану показалось, что жена извиняется за его поведение.

– Я собираюсь завтра в Шеффилд, если тебе интересно.

– Зачем?

– По просьбе Годвина.

Он надеялся, что ее это успокоит, но она нахмурилась и спросила:

– Что за просьба?

– Позже расскажу, – ответил он и придумал еще один способ оправдаться перед Кэти. – Слушай, Эндрю, передай своей новой учительнице, что, если ей нужно больше места, чем может предоставить миссис Скрэгг, мы с удовольствием ее примем у себя.

Только когда Джун одобрительно кивнула, он понял, что теперь у них будет еще меньше возможностей заняться сексом. Он почувствовал, что обманул сам себя. Сомнения Джун должны рассеяться, когда он расскажет ей о просьбе Манна. Но когда он все ей выложил, после того как Эндрю ушел спать, она по-прежнему смотрела на него с подозрением. Впрочем, Джун скорее переживала за Манна, чем не доверяла словам Брайана. Он был рад оказаться в постели и спрятаться в своем сне. Но спустя какое-то время он проснулся, все его тело трясло: он увидел во сне луну, из которой вылупилось нечто.

Это была не просто полная луна. Она дрожала, заполнив собой все небо и почти касаясь земли. У нее было не одно лицо, а три. Он не успел их разглядеть, когда луна начала поворачиваться вокруг своей оси. Потом она потрескалась, и из нее вылупилось три существа, такого же цвета, как сама луна. Они расправили крылья, засияли еще ярче и полетели над пустошами. Перед его глазами все еще стояло новое лицо луны, лицо, которое было скрыто на ее темной стороне. Его собственное лицо.

Конечно, он трясся из-за сна, а не из-за холодного лунного света за окном. Но ему казалось, что свет завладел его телом, которое он больше не узнавал. Ему хотелось подойти к зеркалу и убедиться, что у него свое собственное лицо, а не лунная маска. Но он боялся разбудить Джун. После ночного кошмара он снова почувствовал себя уязвимым, во власти того, кто может узнать о нем правду. Если Манн найдет тело той девушки, ему придется во всем покаяться. Но Манн не найдет тело, а если и найдет, то никому об этом не расскажет. Ведь Брайан отвечает за снаряжение для спуска в пещеру.

Глава двадцать первая

– Погода сегодня летняя, не так ли?

– Даже слишком, черт возьми. То ли еще будет.

– Только посмотрите на них. Лыбятся, как идиоты. Можно подумать, солнце светит специально для них.

– Скорее оно светит прямиком из задницы Годвина Манна.

– Посмотрим, как они будут лыбиться, когда мы с ними покончим. Готовы, мистер Угрюм?

– Давайте вольемся в ряды счастливчиков, месье де Прессье.

Юстас вышел из коттеджа, когда увидел, что толпа поредела. Несколько отстающих спешили к пещере вдоль Хай-Стрит. Почти никто не заговаривал с ним на улице после его провала в пабе. Может, они предпочли бы, чтобы Господь, а не он, доставлял их письма. «Как голубиная почта, только божественная. Почта Пятидесятницы», – пробормотал он, закрывая калитку.

Он прошел по пустынным улицам и начал восхождение к небу. Большие белые облака пересекали солнце и плыли дальше. Старик, живший на Килн-Лейн, пытался взобраться на тропинку. Юстас предложил ему помощь, но тот лишь проворчал: «Сам справлюсь». В течение нескольких лет Юстас выполнял функции неофициальной социальной службы Мунвелла, разносил письма старикам и проверял, не нужна ли тем помощь. Но теперь некоторые из них отказывались впускать его в свои дома. Наверняка аноним получил извращенное удовольствие от того, что именно Юстасу пришлось доставить то письмо Фиби Уэйнрайт. Ничего, сегодня он собьет нимбы с их голов. Это меньшее, что он мог сделать для Фиби.

Когда он вышел на выжженную пустошь, то услышал хор. Юстас направился по тропинке, ведущей через пепелище к каменной чаше. Паства Манна, включавшая в себя практически всех жителей Мунвелла, стояла над пещерой.

– Самое время вам к нам присоединиться, Юстас, – сказала громко миссис Скрэгг. Она присматривала за детьми, словно их родителей не было рядом.

«Для вас я мистер Угрюм», – чуть не вырвалось у Юстаса. В школе старая стерва всегда ругала его за медлительность. Может, не так уж и плохо, если Фиби больше не будет помогать местным детям появиться на свет – ведь они рано или поздно попадут в лапы Скрэггов. Но он все равно решил вывести автора письма на чистую воду. Он ускорил шаг, внимательно рассматривая сотни лиц людей, которым он доставлял почту. Теперь на них зияла одинаковая набожная пустота. «Они нацепили маски для церковного утренника…» Его обрадовало бы даже выражение триумфа на физиономии портнихи, увидевшей, что он все-таки пришел, хотя он с трудом сдержался бы от того, чтобы не плюнуть ей в лицо.

Он остановился напротив Манна. Большое пятнистое облако закрыло солнце. Хотя толпа загораживала пещеру, Юстасу все равно было не по себе. Наверное, он слишком быстро обошел каменную чашу и у него закружилась голова. Казалось, толпа движется в медленном танце, словно водоворот вокруг пещеры. Он закрыл глаза, чтобы восстановить равновесие и подождать начала исповеди. Юстас был уверен, что узнает отправителя того письма и будет сверлить его взглядом, пока тот не покается в своем преступлении. Он все еще пытался собраться с мыслями, когда хор замолчал. В тишине, которую едва нарушал звон церковных колоколов вдалеке, Манн объявил:

– Сегодня я не буду требовать от вас исповеди.

Юстас резко открыл глаза.

– Я знаю, вы здесь, потому что веруете, – продолжил проповедник. – Теперь любовь Господа живет в каждом из нас, и теперь мы должны доказать, что достойны ее. Он любит вас за то, что вы предложили Ему снова поселиться в этом месте. Теперь я хочу, чтобы вы оказали Ему еще одну услугу. Хочу, чтобы вы присоединились ко мне здесь в день святого Иоанна Крестителя, ровно в полдень, и помогли мне навсегда сделать этот город Божьим местом.

Его голос эхом отразился от однообразных склонов и резонировал в пещере.

– Я знаю, что это торговый день, но прошу вас, из любви к Господу закрыть свои магазины и присоединиться ко мне здесь. От вас потребуется лишь молиться, остальное я возьму на себя. Вера убеждает меня, что я смогу выполнить свою миссию.

Юстас вспомнил, что сказал ему Манн в день их встречи по дороге в Мунвелл: ему предстояло столкнуться с величайшим вызовом в его жизни. Он попытался справиться с головокружением, ощущением того, что его несет в самый центр водоворота. Он боялся, что упадет, если сделает еще шаг, но он должен найти того, кто избегает его взгляда.

– Полагаю, в Мунвелле еще остались люди, которые не с нами, – сказал Манн. – Но их очень немного. Им совершенно необязательно приходить сюда в день святого Иоанна Крестителя, и я буду благодарен, если кто-нибудь им об этом сообщит. – Без дальнейших церемоний он опустился на колени. – А сейчас…

Сейчас, подумал Юстас, они будут молиться и петь гимны, и у него больше не будет шанса найти преступника. Ярость бурлила в нем от мысли о том, что автор письма стоит там, в толпе, у всех на виду, и молится. У него так сильно кружилась голова, что он сначала не понял, что сказал это вслух:

– Здесь присутствует человек, которого нельзя назвать христианином.

Все повернулись к нему. Он оцепенел перед лицом самой большой аудитории в своей жизни и стоял там, широко открыв рот и размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Он не сразу понял, о чем они все думают. Нет, хотел он сказать, я не себя имею в виду. Это не мне надо покаяться. Но их взгляды и чувства – отвращение, ободрение, нетерпение, поддержка – засосали его, и он начал падать во тьму.

Вернее, его сознание летело во тьму, а его тело стояло на месте. Он слышал звук собственного голоса, доносившийся издалека, но не понимал, что именно говорит. Единственный способ вырваться из тьмы – это вновь обрести контроль над собственным голосом. Теперь он почти мог различать свои слова, и ему отчаянно захотелось заставить себя замолчать. Наконец он вырвался из тьмы, снова начал ощущать себя, чувствовать порыв пепельного ветра на своем лице, но выражение лиц в толпе сказало ему, что уже слишком поздно.

– Мы прощаем тебя, – объявил Манн. – И будем молиться за тебя.

Несколько человек в толпе кивнули и опустились на колени. Но даже у них на лицах он увидел отвращение. Когда Юстас сделал шаг вперед, одна женщина отскочила в сторону, словно брезговала прикасаться к нему. «Что я сказал?» – хотел он спросить, но так и не осмелился. Манн начал молитву:

– Господи, мы молим, чтобы Ты простил этого грешника…

Юстас не дослушал и бросился в сторону тропинки в город. В звуках молитвы, которая следовала за ним, разносясь над пустошами, ему послышался сухой каркающий смех.

Глава двадцать вторая

Чудовище из истории Нидхэма напоминало Диане Братца Кролика. Непонятно, почему римляне решили сбросить его именно в ту пещеру, в которую оно приходило за жертвами. Возможно, оно внушило им поступить так, как Братец Кролик, который притворялся, что не хочет быть брошенным в терновый куст. Интересно, могло ли оно стереть память о Лутударуме и обычаях друидов. Диане было отказано во встрече с Годвином Манном, и ей только и оставалось, что размышлять о всякой ерунде.

Его приспешники в отеле сообщили ей, что у него нет времени на разговоры с неверующими. Конечно, она могла притвориться, что приняла его веру, если бы это помогло ей получить к нему доступ, но понимала, что ничего этим не добьется. Для откровенного разговора требуется нечто большее, чем рассказ старика. Она поехала в шеффилдскую библиотеку и целый день изучала книги.

Там она выяснила огромное количество информации. У Дианы возникло ощущение, что с помощью этих знаний можно доказать что угодно, например то, что Бог – пришелец из космоса или что скоро произойдет конец света. Взять хотя бы Ночь Гая Фокса, которую было запрещено отмечать в Великобритании до 1859 года. Конечно, в эту ночь праздновали неудачу Порохового заговора, участники которого хотели взорвать английский парламент. Но традиция зажигать костры восходила к Самайну – друидскому празднику, символизирующему смерть солнца и теперь известному как Хеллоуин. Другой их важный праздник назывался Белтейн – Вальпургиева ночь, день смерти Гитлера. Белтейн символизировал возвращение солнца и отмечался зажжением огромных костров и человеческими жертвоприношениями. Мужчины передавали друг другу горящую лучину, и тот, в чьих руках она догорит, должен был встать на четвереньки, а остальные складывали кучу из веток на его спине. Это напомнило Диане лунного человека с вязанкой хвороста за спиной. А чучело, сжигаемое на костре, походило на старого жреца из рассказа Нидхэма, сожженного у пещеры. Диане хотелось верить, что даже Манн не в силах запретить праздновать Ночь Гая Фокса.

А луна всегда была связана с магией, часто черной. Еще в Книге Иова говорилось, что поклонение луне есть зло. Лунатизм, ликантропия, лунные телята[9] – бесформенные массы, растущие во чреве женщины, – во всем этом обвиняли луну. Геката, богиня колдовства, изначально считалась трехликой богиней луны, которую сопровождала свора адских псов. Ведьмовство берет начало в шаманстве, а сами друиды были шаманами и носили шкуры животных, чтобы понимать их язык. Во снах шаманы уходили в леса, где медитировали и проживали множество жизней. Их сознание покидало тело, к ним приходили различные видения. Дьявол, которому поклонялись ведьмы, соответствовал Кернунну или Цернунну, божеству подземного мира у друидов. Не случайно его имя похоже на имя Цербера, трехголового пса, охранявшего вход в царство мертвых в римской мифологии. Ведь цифра «три» обладала для друидов магической силой. На что еще могли повлиять друиды? Возможно, они как-то связаны с тремя желаниями, часто фигурирующими в сказках, но вряд ли с тремя Лицами Господа или с тремя распятыми на Голгофе. Слишком много вопросов и призрачных взаимосвязей. Диана больше не могла думать. Почувствовав духоту, она вышла из коттеджа на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Солнце скрылось за рваными облаками. Небо мерцало, словно коптящее пламя. Диана расстроилась, так и не дождавшись солнечного света. Ей захотелось что-то сделать, но что? С пустошей до нее долетела строка из гимна вперемешку с запахом пепла. Нет смысла встречаться с Манном сейчас. Лучше пойти к Бутам и сказать им, что не все верят в бред, который о них рассказывают.

Слабый ветер был единственным движением на пустынной Хай-Стрит. Витрины магазинов и окна коттеджей смотрели на нее пустым взглядом. Она снова испытала чувство возвращения домой, которое возникло у нее в ее первый приезд в Мунвелл. Но теперь ей казалось, что она забыла, зачем она здесь, а может, этого никогда и не знала. Особенно остро на пустынной улице ощущалось отсутствие детей, тишина вместо шумных игр. Неважно, во что их заставляют верить, главное, чтобы они были счастливы, пыталась убедить она себя. Когда они вырастут, все изменится, по крайней мере для некоторых из них. Но Диана сомневалась, что они счастливы, ей не хотелось и думать о том, во что превратилась школа. Она погрузилась в свои мысли, и лишь на городской площади заметила, что за ней следят.

Ее внимание привлек звук – тихий звук разрываемой плоти вперемешку с рычанием. Она не могла понять, где находится его источник, на площади или на пустынных улицах. Над ней высилось здание отеля, упиравшееся в тяжеловесные облака. Она сделала еще шаг и взглянула на переулок вдоль отеля, на который выходила дверь его кухни. Оттуда на нее смотрели три пары глаз.

Сперва Диана увидела глаза и зубы, челюсти разрывали кусок мяса, такой же кровавый и красный, как их свисающие языки. Это всего лишь бродячие псы, взъерошенные немецкие овчарки с глазами, налитыми кровью. Но она видела только их головы, повернутые в ее сторону. Если она сдвинется с места, они набросятся на нее, и тогда она узнает, сколько у них туловищ – три или одно. Эта мысль показалась ей настолько абсурдной, что она сделала шаг в сторону переулка, чтобы получше их рассмотреть.

Как только она двинулась в их сторону, головы зарычали в унисон, обнажив серые десна и пятнистые желтые зубы. Ей нельзя поворачивать назад, иначе они нападут. Она остановилась, надеясь, что псы убегут и она увидит их туловища. Но тут солнце вышло из-за туч. Инстинктивно Диана сделала еще шаг вперед, и солнце засветило прямо им в глаза. Они попятились, заскулили и побежали прочь по переулку.

Диана успела увидеть, как они скрылись за углом – три бродячие собаки. Она пыталась убедить себя в том, что не сомневалась в этом. Но сердце вырывалось у нее из груди. Может, когда она дойдет до книжного магазина и расскажет эту историю Джеральдине и Джереми, то посмеется над собой. Диана надеялась, что супруги Бут будут на месте. Мунвелл казался забытым городом-призраком.

От этой мысли у нее перехватило дыхание. Боже, прошептала она, вглядываясь в пустынную Хай-Стрит, не понимая, куда повернуть, кому рассказать. Значит, это правда. Это снова происходит, и никто не заметил. Возможно, она осознала это слишком поздно.

Глава двадцать третья

Тем воскресным вечером, просматривая завещание, Вера сказала:

– Что-то не так.

Крейг положил газету и взял в руку курительную трубку.

– Я думал, это случай прямого наследования.

– Я не о завещании, а о Хейзел. Я чувствую, с ней что-то не так.

Он склонился над трубкой и набил ее табаком, почувствовав острую боль в желудке.

– Позвони ей. Со мной разговаривать она не будет.

– Ты же знаешь, что это не так, – резко сказала Вера и пошла к телефону.

Она волновалась, потому что не общалась с Хейзел с тех самых пор, как они уехали из Мунвелла. Если она и винила в этом Крейга, то успешно скрывала, но он и сам жалел о том, что затеял ту ссору с Бенедиктом. В итоге он возненавидел не только зятя, но и собственную дочь.

За завтраком в его последний день в Мунвелле Хейзел обвинила Крейга в том, что он намекнул Бенедикту, что одолжит ему денег, а затем подвел его – и сделал это потому, что не любил Бенедикта из-за его веры. «Веры в то, что мы дадим ему денег? Веры, что люди не знают о том, какой он дрянной работник?» Крейгу удалось сдержаться, но вид Бенедикта, оскорбленного, но готового прощать, оказался для него последней каплей. Хейзел искала замену отцу, не так ли? Искала того, кто скажет ей, что делать, простит ее, когда она признается, что поступила неправильно, оградит ее от враждебного мира? «Если тебе нужен такой отец, оставайся с ним», – проворчал он, поднимаясь наверх за чемоданами. Только когда она отвернулась от него, когда он забирался в фургон Бенедикта, он понял, как сильно ранил ее, и хуже всего было то, что он не испытал прилива любви к своему обиженному ребенку, он возненавидел ее за то, что она не смогла справиться с правдой.

Он не имел права осуждать ее. Они всегда поощряли ее быть самой собой, и теперь она стала такой. Она больше не была их маленькой девочкой. После того, как она вышла замуж, ее пустая комната в их доме казалась раной, на заживление которой ушли месяцы. Более того, когда Хейзел начала встречаться с Бенедиктом, Вера перестала привлекать Крейга в сексуальном плане – очевидно, отцы часто проходили через подобное, – но они приспособились ко всему этому или думали, что приспособились. Теперь отцовство приносило только тревоги, и он ненавидел себя за то, что вымещал свои чувства на дочери.

Вера набирала номер Хейзел. После трех неудачных попыток дозвониться она связалась с телефонистом.

– Мунвелл, – сказала она, и потом еще дважды повторила название города. – Забудьте о названии, я же сообщила вам код региона. И не говорите мне, что этого города не существует, – она обратилась к Крейгу дрожащим голосом: – Поговори с ним.

Но когда Крейг взял трубку, на том конце послышались длинные гудки. Вера опустилась в кресло, прикрыв глаза рукой. В этот момент голос произнес:

– Ремонтная служба, я вас слушаю.

– Привет, Бенедикт. Хейзел дома? Мать хочет с ней поговорить.

– Ее нет.

Крейг попытался сохранить твердость в голосе.

– Она скоро вернется? Попроси ее нам перезвонить.

– Ее не будет допоздна. Она на молебне. В магазине проводится молитвенное собрание, – объяснил Бенедикт. – Не удивлюсь, если оно продлится всю ночь.

– И о чем она молится?

– Всегда есть о чем попросить Господа, хотя я сомневаюсь, что вам это известно.

– Да, но обычно молебны не длятся всю ночь. Почему именно сейчас?

– Боюсь, вы мне не поверите.

Его самодовольство взбесило Крейга.

– Если ты не скажешь мне, что происходит, а Хейзел так и не поговорит с матерью, то нам придется к вам приехать.

Вера улыбнулась и с энтузиазмом закивала.

– Сейчас это невозможно, – сказал Бенедикт. – Мне пришлось сложить все оборудование для сигнализаций в свободной комнате, а остальные материалы перенести в сарай. Я больше не могу позволить себе аренду склада.

– Я рад, что ты нашел способ сократить расходы. Мы можем снять номер в отеле. Не удивляйся, если мы увидимся в ближайшее время.

– В отеле нет свободных номеров, – предупредил Бенедикт.

Крейг положил трубку на рычаг.

– Что думаешь? – спросил он у Веры. – Может, нам съездить и узнать, в чем дело?

– Да, давай. Мне позвонить Лайонелу или лучше ты? Уверена, он подменит тебя на пару дней.

Лайонел – их партнер, которому бы перешла практика, если бы они переехали.

– Не прямо сейчас, – запротестовал Крейг. – Я думал съездить туда на выходные.

– Не хочу ждать до выходных. Ведь ты тоже чувствуешь, что-то не так, я по тебе вижу.

– Возможно, ничего серьезного. В любом случае, когда мы сможем уехать, зависит исключительно от Лайонела.

Лайонел уверил их, что подстроится под любые их планы. «Можете уезжать хоть завтра». Крейг с трудом нашел номер отеля в Мунвелле. Администратор неохотно сообщил, что у них как раз отменилась бронь.

– Мы возьмем номер, – сказал Крейг, и сразу начал сомневаться в их решении. – Хейзел вряд ли скажет нам за это спасибо, – предупредил он Веру.

– Я готова рискнуть. Я чувствую, что нужна ей.

– Будем надеяться, что она это понимает, – сказал Крейг, и жена осуждающе посмотрела на него в ответ.

Позже он пытался заняться с Верой любовью. По прошествии получаса его руки дрожали под тяжестью его тела. Ему казалось, что возраст иссушил его пенис.

– Ничего страшного, – успокоила его Вера, когда он отказался от своей затеи, нежно погладив его покрытый потом лоб. – Притворимся, что мы не женаты, когда заселимся в отель.

Наконец он заснул и проснулся отдохнувшим. Но это ощущение улетучилось, когда они отъехали на несколько миль от Шеффилда и ему пришлось сбросить скорость на извилистой дороге. Солнце, отраженное от поверхности воды в водохранилище, светило ему прямо в глаза. Спортивная машина пристроилась сзади, их бамперы чуть не соприкасались, потом обогнала и так резко затормозила на повороте, что Крейг чуть не въехал в нее. Автобусы до Мунвелла не ходили по понедельникам, но остаток пути он провел, сожалея о том, что не настоял на том, чтобы они дождались до вторника и поехали на автобусе.

Когда они приблизились к Мунвеллу по дороге через дикие поля, небо посерело. Напряжение и недосып, должно быть, сказывались на Крейге, потому что, когда «Пежо» поднимался по длинным склонам вересковых пустошей, ему казалось, что за каждым гребнем скрывается обрыв. Это ощущение неприятно напомнило ему о падении в шахту в детстве. Будь проклят Бенедикт за то, что заставил его так себя чувствовать. Даже вид чистого неба над Мунвеллом вызвал у него приступ паники. Он старался внимательно следить за дорогой. К тому времени, когда они добрались до отеля, у него так сильно болела голова, что он едва мог видеть.

Их тесная комната со слуховым окном располагалась под самой крышей. Крейг лег на кровать, от которой исходил слабый запах стирального порошка, и закрыл глаза. Вера задернула шторы и пошла в аптеку, а Крейг лежал, прислушиваясь к тишине города, изредка нарушаемой звуком проезжавших мимо машин. Когда Вера вернулась, она дала ему стакан воды и пару таблеток парацетамола, а затем сказала:

– Из всех людей, которых мне не хотелось бы видеть, я встретила Мела и Урсулу.

– Напомни, кто они, – попросил Крейг, пытаясь расслабиться, чтобы дать болеутоляющим шанс.

– Святоши, друзья Бенедикта. Они пошли предупредить Хейзел, что мы приехали.

Пять минут спустя на верхнем этаже отеля послышался скрип лифта, и Хейзел постучалась в их дверь.

– Ох, мамочка, почему вы решили вернуться именно сейчас?

– Прости нас, если тебя это расстроило. Я думала, ты обрадуешься, но, очевидно, я ошибалась.

– Мамочка, я рада. И меня очень расстроило то, как мы расстались. Но Годвин запланировал особую проповедь на завтра, и я буду занята до тех пор.

– Хочешь сказать, неверующим здесь не рады.

– Просто вы будете предоставлены сами себе, и вам нечем будет заняться, – ее слова прозвучали неубедительно.

– Мы никуда не уедем, пока я так себя чувствую, – проворчал Крейг, прикрыв глаза ладонью.

– Что это с папочкой?

– Ему не нравится ездить по горным дорогам, только и всего. Не трогай его, и с ним все будет хорошо. Мы будем в баре, – сказала она Крейгу, и переключилась на Хейзел, когда та попыталась возразить. – Я хочу выпить, даже если ты – нет. Нам надо поговорить.

Крейг услышал, как их голоса поглотил скрип лифта, и затем вокруг него сомкнулась тишина. Он осмелился принять еще две таблетки и дотянулся до кнопок прикроватного радиоприемника. Он забыл, что религиозная радиостанция была единственной, работавшей в Мунвелле, но даже ее поймать не получилось. Он мог слышать лишь помехи, похожие на трескучий нечеловеческий хохот. Крейг выключил радио и лег на кровать.

Глава двадцать четвертая

В понедельник ближе к вечеру Диана смогла дозвониться до Ника. Он был рад услышать ее голос.

– Ты в городе? Не хочешь поужинать? Как дела в твоем городишке со странным названием?

– Каким названием? – спросила она, скрыв волнение в голосе.

– Если честно, я забыл. Наверное, слишком много выпил вчера. Но тебя я не забыл. Жаль, тебе пришлось срочно уехать в прошлый раз.

– Мне тоже жаль, Ник. Хочешь знать, как здесь дела? Боюсь, все только хуже.

– В каком смысле?

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и понадеялась, что он поверит ей.

– Мунвелл – туристический город, центр пешего туризма. Но в последние несколько месяцев единственные наши гости – последователи Манна, которых тот послал вперед себя. Но больше всего меня беспокоит то, что этого никто не заметил.

– Мунвелл, конечно, вот как он называется. Хочешь сказать, что в этом виноват Манн?

Что еще ей сказать, чтобы у него была хотя бы малейшая возможность отправить историю в печать?

– Похоже на то, разве нет? Даже я заметила это только вчера. Что бы у нас ни происходило, на меня это тоже влияет.

– То есть что-то вроде массового гипноза или религиозной истерии? Если на тебя это влияет, уезжай оттуда немедленно. Можешь пожить у меня.

Он флиртовал с ней. При других обстоятельствах она бы включилась в игру.

– Я не могу бросить детей. Всем остальным абсолютно наплевать, как происходящее влияет на них, – сказала она и постаралась подавить мысль, которая ее преследовала, но никак не могла оформиться. На самом деле она решила остаться совсем по другой причине. Если она уедет, то забудет о существовании города, точно так же как Ник забыл его название. Ей нельзя думать о том, что если она останется, то забудут о ней. – Я должна узнать, что произойдет завтра. Манн собирается сделать то, ради чего он сюда приехал, – добавила она.

– Дай мне знать, что произойдет. И если передумаешь и все-таки решишь уехать, тоже сообщи, – попросил он, и она поняла, что он больше волнуется о ней, чем заинтересован в ее истории. – Жаль, что не могу пообещать напечатать обо всем этом статью.

– Ты же все еще связан с той радиостанцией?

– Она закрылась на прошлой неделе, – ответил он и замолчал. Потом продолжил: – Если ты сильно переживаешь и не можешь уехать, то, может, мне приехать и увидеть все собственными глазами.

– Правда? – Возможно, он тоже почувствовал неладное. – Когда?

– Я тебе сообщу. Не в ближайшие дни, но скоро. Теперь твоя очередь угостить меня ужином, – ответил он и добавил более серьезно: – И помни, звони мне в любое время, если потребуется.

По крайней мере теперь хоть кто-то знает о ее тревогах, сказала она себе, пусть ей и пришлось обвинить во всем Манна, чтобы убедить его в своих словах. Ее приводило в отчаяние то, что она осталась наедине со своими подозрениями, особенно после того как Буты рассказали ей, что переезжают в Уэльс. Если бы она могла поговорить с кем-нибудь менее скептически настроенным, чем Ник. Тут она осознала, что в Мунвелле есть такой человек, и хлопнула себя рукой по лбу. Диана сразу же вышла из дома и направилась в церковь.

Под солнечными лучами горгульи на стенах церкви казались меньше. Листья омелы поблескивали, словно чешуя, на дубовом стволе среди надгробий. Отец О’Коннелл беззвучно молился у алтаря. Когда он встал и отряхнул свою сутану, она подошла к нему.

– Это же Диана, – сказал он и взял ее за руки. – Вы пришли пополнить мою редеющую паству?

– Боюсь, что нет, отец О’Коннелл. Просто хочу с вами поговорить.

– Всегда рад видеть вас. И вы можете называть меня Боб, ни к чему нам лишние церемонии. Пойдемте со мной, я заварю чайник вашего любимого «Эрл Грея».

Он проводил ее в пресвитерию, небольшой коттедж через дорогу. На ковре в прихожей дремала немецкая овчарка. Когда входная дверь открылась, она навострила уши.

– Получается, все меньше людей приходят в церковь? – спросила Диана.

– Моя паства сократилась после того, как я рассказал, что думаю о произошедшем в книжном магазине. Время от времени захаживают последователи Манна, но мне кажется, просто чтобы найти изъяны в моих проповедях. – Он рассеянно погладил собаку. – Келли, хорошая девочка. Но, по правде говоря, у них есть причина сомневаться насчет нашей церкви. Похоже, в ее фундаменте есть руины кельтской крепости.

– Мне казалось, вы утверждали, что сила нашей церкви в преемственности традиций.

– Да, но традиции традициям рознь. Я узнал, что при строительстве крепости под ее фундаментом хоронили ребенка, видимо, чтобы сделать ее неприступной. Но такие традиции шокируют. Подождите меня в гостиной, я заварю чай, и мы поговорим.

Диана села в гостиной и осмотрелась. На стенах висели пейзажи Ирландии, на столике рядом с электрическим камином лежал семейный фотоальбом, а на кресле – роман Морриса Уэста. В комнату вошла Келли, положила голову Диане на колени и тыкала носом ей в руку, пока та не погладила ее. Наконец появился священник с сервировочной тележкой. Диане не терпелось начать разговор.

– Я тоже изучала наши традиции, – сказала она.

Она рассказала ему о том, как Лутударум исчез с карт, и что то же самое происходит сейчас с Мунвеллом.

– Когда я впервые сюда приехала, на улицах было полно туристов, но где они в этом году? В городе полно новых лиц, может, поэтому мы не заметили сразу отсутствие туристов. – По его глазам она поняла, что он хочет, чтобы она продолжала. – Какие-то силы заставляют внешний мир забыть о Мунвелле, и я думаю, их пробудил Годвин Манн. И еще эти силы влияют на нас, чтобы мы не замечали происходящее.

– Что ж, – начал он, но тут в дверь позвонили. – Сейчас вернусь.

Она чуть не разрыдалась из-за того, что их прервали в момент, когда она почувствовала, что он ей верит. В коридоре послышались шаги священника и еще чьи-то. Отец О’Коннелл заглянул в гостиную и сказал:

– Вы же можете подождать еще пару минут? Я хочу услышать, что еще вам известно.

Но она уже рассказала все, что могла. Наверное, он пошел в свой кабинет с одним из прихожан, который пришел за советом, и ее рассказ вскоре забудется. Но через несколько минут она снова услышала на лестнице шаги священника и его посетителя. Они остановились у гостиной, и отец О’Коннелл открыл дверь.

– Диана, думаю, вы должны это услышать.

Его посетитель, тощий бледный мужчина лет тридцати, нерешительно проскользнул мимо священника в комнату. Диана видела его раньше, в холле отеля. Казалось, ему не терпелось уйти, даже после того, как священник сказал:

– Мисс Крамер разделяет ваши сомнения. Расскажите ей то, что только что рассказали мне.

Мужчина молча взглянул на нее.

– Делберт следил за пещерой по просьбе Манна, – пояснил священник. – И он мне рассказал, что Годвин больше переживает из-за того, с чем он столкнулся, чем подает виду.

– Я вовсе не это хотел сказать. – Делберт провел рукой по своим седеющим волосам. – Он верит, что справится с чем угодно. Думает, его призвал сюда сам Господь. Думает, что то, что его отец играл Сатану в том фильме, – знак того, что ему надо сражаться во имя Господа. Для него вера – как наркотик, во время проповедей он словно под кайфом. А теперь у него появились видения.

– Хотите сказать, – произнес священник с ноткой тревоги в голосе, – он не справится с задачей, которую сам себе назначил?

– Разве я это уже не говорил? Или вы хотите, чтобы я повторил это при ней? Мы все равно уже ничего не сможем сделать. – Он недоверчиво покосился на Диану. – Я кое-что знаю о таких вещах. В Калифорнии я был сатанистом, пока не попал в психушку, откуда меня вытащил Годвин. И говорю вам, то, что живет в пещере, – старше самого Сатаны. Именно этого первобытные люди боялись в темноте, и оно превратит нас в первобытных людей, если его потревожить. Оно будет управлять нами.

Что-то темное прислонилось к окну и сползло по нему, словно огромная улитка – тень от облака.

– Еще кто-нибудь думает так же? – спросила Диана.

– Они верят в то, что Годвин нас всех спасет. Но я заглянул в ту пещеру прошлой ночью и услышал хохот. Оно готово и жаждет встретиться с ним. Возможно, именно оно подсказало Манну приехать сюда. Я рассказал ему, что услышал, а он решил, что это Сатана заставил меня попробовать отговорить его. И это укрепило его в желании спуститься завтра в пещеру.

– Если у нас получится убедить людей в том, насколько это опасно…

Делберт перебил ее:

– Чем больше людей попытаются его отговорить, тем больше он уверится в том, что поступает правильно. Я же сказал, мы уже ничего не сможем сделать.

Глубоко внутри она чувствовала, что он ошибается, но это ее не особо обнадеживало.

– Вы еще рассказывали о его видении, – напомнил отец О’Коннелл.

– Да, и это самое худшее. Он считает, что его видение – знак того, что он победит во имя Господа. – Делберт выглянул в окно на сгущающиеся облака и пробормотал: – Он рассказал мне, что каждую ночь во сне видит календарь на июнь с лицом дьявола, и на завтрашнем числе тот календарь обрывается.

Глава двадцать пятая

Кто-то стучался в дверь. Брайан с трудом разжал слипшиеся веки и вылез из-под влажного одеяла. Наверное, это полиция. Он испытал чувство облегчения от того, что они выяснили, что он сделал с Годвином и туристкой, вылез из кровати и проковылял к окну.

Он отодвинул штору и приподнял оконную раму. Солнечный свет упал ему на руки, и он почувствовал, как кожа на них скукоживается. Брайан отпрянул от окна и ударился плечами о раму. На крыльце его дома были не полицейские, а посланники Годвина.

Джун закрыла дверь. Посланники услышали грохот рамы и посмотрели наверх.

– Уже скоро! – крикнули они Брайану, широко улыбаясь, и пошли к следующему дому поделиться благой вестью. Значит, Годвин жив. Брайану только приснилось, что он скрыл изъян на одной из веревок, привезенных им из Шеффилда. А за сны людей в тюрьму не сажают.

Он пошел в ванную, где умылся и побрился, дважды порезавшись, потому что свет лампы над зеркалом жег ему глаза и кожу. Наверняка все дело в чувстве вины, из-за него ему казалось, что его тело больше ему не принадлежит. Может, Годвин не найдет туристку, может, она упала глубже того места, до которого у него получится добраться. Будет несправедливо, если Брайан выдаст себя, помогая Годвину и Богу.

Он оделся и спустился вниз. Ему не хотелось встречаться с мисс Ингэм, учительницей Эндрю, которая теперь жила в их доме, но она уже ушла к пещере. Джун чистила метелочкой углы в гостиной. Он ни разу не видел столько пауков, как этим летом, не говоря уже о пятиконечных паутинах. Когда он вошел в комнату, Джун повернулась к нему.

– Как ты себя чувствуешь? Мы решили дать тебе поспать подольше.

– Что ты имеешь в виду? Со мной все в порядке, насколько мне известно.

– Ты ворочался полночи. Я проснулась, а тебя не было в постели. Я бы пошла тебя искать, если бы ты так меня не вымотал, так что я заснула.

– Наверное, я был в туалете, – сказал он поспешно, не готовый признаться, что совершенно не помнит, как вставал с постели. – И тебе тоже лучше туда сходить, Эндрю, перед тем как мы пойдем.

Джун продолжила уборку. Повернувшись спиной к Брайану, она пробормотала:

– Похоже, тебе не терпится отправиться к пещере.

– Что в этом плохого? – Она не могла знать о том, что там случилось. – Думал, ты обрадуешься, что я помогаю Годвину.

– Конечно, я рада, – отозвалась она и добавила, глядя прямо на него: – Просто не понимаю, с чего ты вдруг так стараешься ему угодить.

– Кто сказал, что я стараюсь? Я не набивался к нему в помощники, он сам попросил.

Слава Богу, в комнату вернулся Эндрю и спас его от дальнейших расспросов.

– Поторопись, сынок. Скоро ты увидишь, как Годвин Манн спускается в пещеру.

– И не смей подходить близко к пещере, Эндрю, слышишь?

– Просто не отпускай мою руку, пока мы там будем, сынок, – сказал Брайан и взял холодную и липкую ладонь Эндрю таким образом, чтобы обгрызенные ногти мальчика не поцарапали его кожу.

На Хай-Стрит было многолюдно, люди собирались на тропинках, ведущих на пустоши. На одной из них Джун догнала Хейзел, за их спинами остались домишки из известняка. Хейзел весело болтала, хотя казалось, что ее что-то беспокоит, а Бенедикт спросил у Брайана, не хочет ли он установить сигнализацию у себя в доме или в магазине, ведь Бог слишком занят, чтобы отгонять грабителей. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать стук молотов, но он замолчал, когда они подошли к краю каменной чаши.

Несколько последователей Манна стояли прямо над пещерой, рядом с двумя крюками, вбитыми в скалу. Манн собирался спуститься вниз, и Брайан гордился тем, что помог ему. Он улыбнулся небу, скрытому за облаками, и напомнил себе, что уже сообщил полиции о туристке, поэтому ему не о чем беспокоиться. Что бы Годвин ни нашел там внизу, на Брайане это никак не отразится.

Тем не менее Брайан вздрогнул, когда толпа в чаше радостно зашумела. Прибыл Годвин. Несколько мгновений он стоял на краю каменной чаши, вытянув руки в стороны. Возможно, этим жестом он хотел успокоить собравшихся, но был больше похож на Христа, благословляющего паству. Несколько стариков в толпе прослезились. Шум усилился, когда он спустился в чашу. Приглушенный солнечный свет отражался от золотого креста, вышитого на груди его комбинезона, на его шее болтался свисток. Среди радостных возгласов где-то над пустошами прокричала птица. Ее крик был похож на хохот.

Когда Манн подошел к крюкам, толпа затихла. Он опустился на колени перед пещерой и закрыл глаза. Ветер развевал пепел по почерневшим склонам, заставляя обгоревшие кусты вереска дрожать. Солнечный свет трепетал над пустошью, казалось, вход в пещеру задвигался, зашевелил каменными губами. Брайан заметил, как Джун крепко сжала руку Эндрю.

Наконец Манн перекрестился и поднялся на ноги.

– Я хочу поблагодарить вас всех от имени Господа за то, что вы сегодня пришли сюда. И Он думает то же, что и я – вы живой акт веры. Я чувствую, как ваша вера дает мне силы исполнить то, ради чего я был сюда призван.

Брайан хотел верить всем своим существом. Он был уверен, что чувствует то же, что и проповедник, энергию веры, которая поможет Годвину победить. В какой-то момент Брайану показалось, что он – избранный, и все это происходит только для того, чтобы заставить его покаяться, но он поспешил отогнать эти мысли. Наверное, все дело в бессонной ночи, из-за нее он сейчас так нервничает.

Ветер подхватил голос Манна, который теперь звучал словно из радиоприемника.

– Вы же будете молиться обо мне? Я знаю, что Господь не призвал бы меня сюда, если бы сомневался во мне, но прямо сейчас, глубоко внутри, мне страшно. Но мне не будет страшно, если, спускаясь вниз, я буду слышать ваши молитвы.

Ветер усилился, заглушая его голос.

– Сегодня Господь залечит эту гноящуюся рану на теле земли, – сказал он, указывая на пещеру, – и потом, я верю в это, когда я расскажу, что видел, эта страна отвернется от суеверий и оккультизма и снова примет Бога.

Последователи помогли ему надеть снаряжение: шахтерскую каску и рюкзак с веревкой и карабинами. Двое из них закрепили веревки, по которым он должен спускаться. Он встал на краю пещеры и взглянул на солнце, вырвавшееся из-за облаков.

– Думаю, Господь хочет открыть перед нами завесу тайны, – сказал он, улыбаясь, и начал спускаться в пещеру.

Но выглянувшее солнце не показалось Брайану благим знамением. Из-за его света ухмылка пещеры казалась шире, а обугленные склоны – круче, словно набухшие низкие тучи гнали их к пещере.

– Он спускается, чтобы помолиться внизу, – тихо сказала Джун, обращаясь к Эндрю. – Тогда пещера станет святым местом.

– Зачем ему там молиться?

– Плохие люди делали там ужасные вещи. Но они по-другому не умели. Они были не такие, как мы. Дикари.

– Как люди-обезьяны, мамочка?

– Что-то вроде того. Им никто не рассказал о Боге, – ответила она, улыбнувшись вместе с Хейзел и Бенедиктом.

Брайан хотел, чтобы она заткнулась и не мешала ему думать. Почему вид натянувшихся веревок, по которым спускался Манн, заставлял его нервничать? Без сомнений, Годвин тренировался, готовясь к своей миссии, а Брайан наверняка убрал бракованную веревку. Солнце светило ему в лицо, словно лампа в комнате для допросов. Ему только приснилось, как он скрывает изъян на одной из веревок, на самом деле он положил ее в… Он сделал глубокий вдох и почувствовал вкус пепла во рту. Он не мог вспомнить, куда он положил ту веревку.

Он машинально сделал шаг вперед, наткнувшись на людей, стоявших перед ним. Веревка дергалась под сгущавшимися облаками и могла оборваться с каждым натяжением.

– Давайте помолимся, – сказал мужчина, стоявший у крюков.

Брайан сделал шаг назад, притворившись, что он не двигался с места. Он присоединился к молитве, почти крича, и краем глаза посмотрел на Джун. Его обдало жаром, хотя солнце скрылось за облаками. Если бы он на нее не посмотрел, она убедила бы себя, что он всего лишь оступился, но теперь он был уверен – ей все известно.

Глава двадцать шестая

В разгар дня Диана уже была не в силах выдержать ожидание. Она дважды обошла пустынный город, слушая гимны, доносившиеся с пустошей, и убеждала себя, что если верующие все еще поют, значит, ничего страшного не произошло. Она заглянула в церковь и позвонила в дверной звонок пресвитерии, но отца О’Коннелла нигде не было видно. Она надеялась, что он отправился на консультацию с церковным руководством, хотя подозревала, что он все-таки останется, чтобы посмотреть, что произойдет. Похоже, Делберт высказал свои подозрения слишком поздно.

Делберт ушел сразу после того, как рассказал им о календаре в видениях Манна. Он выскользнул из пресвитерии, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не видел.

– Он сам признался, что лежал в психиатрической клинике, – заметила Диана, но по глазам священника она поняла, что тот отнесся к его предостережению со всей серьезностью, впрочем как и она сама.

– Нам остается лишь наблюдать, – сказал он.

Беспокойство заставило ее покинуть пустынный город и отправиться на пустоши. Плевать, что ее просили не вмешиваться, она должна знать, что происходит. Пепельное небо становилось все темнее. Облака, похожие на почерневшую паутину, плыли по серому полотнищу. Размытое белое солнце над тропинкой напоминало паучий кокон, окутанный облаками. Ветер сдувал пепел с обгоревших кустов вереска. Она чувствовала пустоши каждой клеточкой своего тела, их однообразные одинокие холмы, простирающиеся за горизонт, до шоссе, по которому мимо проезжали автомобили, чьи водители не подозревали о существовании Мунвелла. Возможно, о городе уже все забыли. Ей хотелось позвонить Нику и напомнить, что город все еще есть. И завтра он тоже будет.

Обгоревшая тропинка была вытоптана множеством ног и почернела, словно нефть. Чем ближе она подходила к месту, откуда доносилась молитва, тем сильнее чувствовала себя изгоем. Что если они все правы, а Диана ошибается? Разве это не один из симптомов шизофрении – когда ты уверена в том, что видишь то, что другие не могут. Но, с другой стороны, в отличие от шизофреников, она была бы счастлива, если бы ошибалась. Она подкралась к краю каменной чаши и заглянула вниз.

– Пусть ты идешь по долине смертной тени, да не устрашись ты зла, – молилась толпа вокруг пещеры.

Диана пыталась найти Манна, надеясь, что он еще не пришел, но потом увидела веревки, свисающие в темноту.

Их вид привел ее в отчаяние сильнее, чем она рассчитывала. Если так легко было спуститься вниз, почему раньше этого никто не сделал? Ведь не потому, что путь в пещеру был закрыт до наступления определенного часа. Вид пещеры, темнеющей под чернеющим небом, наполнил ее чувством пугающей неизбежности, от которого у нее перехватило дыхание. Собравшиеся внизу люди, особенно дети, казались уязвимыми. Они стояли слишком близко к краю и не успели бы убежать, если бы из тьмы появилось нечто ужасное. В панике она стала обходить чашу, вытягивая шею, чтобы лучше видеть пещеру. Она думала, что ее никто не заметил, пока толпа не повернулась в ее сторону.

Ее обдало волной их враждебности. Страшнее всего было смотреть на лица детей – все они хотели, чтобы она ушла, словно у нее не было права здесь находиться. Даже Салли, смотревшая на нее через стекла своих сломанных очков, даже Ронни, сложивший руки в молитвенном жесте с таким видом, что он скорее спрятал бы их в карманы. Может, ей действительно нельзя здесь находиться, подумала она, возвращаясь на тропинку. Возможно, из-за нее ослабевает сила их молитвы. Сегодня день святого Иоанна Крестителя, напомнила она себе, а не Лунного Гарри. Но потом она вспомнила, какая судьба ждала Иоанна Крестителя. Она посмотрела на почерневшие безжизненные холмы и поняла то, чего ей отчаянно не хватало: она была не одна. У нее был Натаниэль Нидхэм.

Она постаралась покинуть обгоревшие холмы как можно скорее, но легче ей от этого не стало. Зеленые склоны угрюмо сияли под удушливым небом, и ей было не по себе от десятков провалов заброшенных шахт, через лабиринт которых ей пришлось прокладывать свой путь. Они напомнили ей о пещере, в которую спустился Манн. Она живо представила себе ее сочащиеся стены, меняющие очертания от света фонаря на его шлеме, и то, как скользят его ноги по грязи на полу шахты. При виде коттеджа Нидхэма она испустила вздох облегчения.

Старик стоял на пороге и прислушивался, его узловатые руки крепко сжимали посох, а длинное морщинистое лицо было повернуто к небу. Когда Диана приблизилась, он повернулся к ней, его посох указывал на нее, как лоза водоискателя.

– Кто здесь? – крикнул он.

– Это Диана Крамер, мистер Нидхэм.

– Вы проходили мимо пещеры? Что они там делают?

– Читают молитвы и поют гимны, – ответила она и добавила: – Ждут возвращения Годвина Манна.

– Значит, он сделал это? Несчастный дурак. Какой же он проповедник, если не понимает, что подвергает собственную душу опасности? Кем он себя возомнил?

– Я не совсем понимаю, о чем вы.

– Разве я вам не рассказывал, что друиды так боялись луну, потому что те, кого приносили ей в жертву, умирали не до конца? Разве я не рассказывал, что они навсегда становились частью чудовища, живущего в пещере?

– Нет, вы мне об этом не рассказывали, – тихо сказала Диана и подумала о том, что лучше бы он и сейчас промолчал. – И, в любом случае, его никто не приносит в жертву.

Нидхэм уставился на нее невидящим взглядом. Ей показалось, она прочитала страх в его глазах, но, возможно, это был ее страх.

– Почти все жители города собрались у пещеры и молятся о нем, – сказала она. – Это что-то да значит.

Глаза Нидхэма тревожно блеснули.

– Этого недостаточно.

Через холмы до них долетела фраза из гимна и растаяла, словно дымка. У пещеры все было по-прежнему, но от этого едва слышного одинокого звука у нее пробежал мороз по коже.

– Хотела бы я знать, что он там делает, – выпалила она.

– Тогда почему вы здесь, а не там?

– Манн запретил приходить туда тем, кто его не поддерживает.

– Они все равно обвинят вас в неудаче, – сказал Нидхэм с печальной улыбкой. – Они все остались наверху? Никто с ним не спустился?

– Нет, в пещере только он, с шахтерским шлемом на голове и верой в сердце.

– Он думает, этого достаточно? Наверное, он уверен, что он и есть – Бог, – презрительно произнес старик, но ей показалось, что ему страшно. Или это был ее страх от осознания того, что она никак не могла знать всех этих деталей, ее же не было у пещеры, когда Манн начал свой спуск.

– Вернее, я предполагаю, что он один, – добавила она, напомнив себе, что у нее создалось такое впечатление, когда она шла через пустоши. Но проблема заключалась в том, что чем больше она отрицала свои ощущения, тем реальнее они становились. – Уверена, если у него возникнут сложности, кто-нибудь придет к нему на помощь.

– Ну и зря. Они ему все равно не помогут, и им не понравится то, что они там увидят.

– И что они там увидят?

Его лицо содрогнулось.

– Думаю, мы все скоро это узнаем.

Из-за его слов ей стало еще хуже.

– Я просто хотела рассказать вам, что там происходит, – соврала она. – Теперь мне пора назад.

– Да, у пещеры должен быть хоть кто-то, кто видит, что там происходит на самом деле.

Ветер утих. Над пустошами собирались черные тучи. Казалось, зеленые холмы дрожат в полумраке, словно земля пришла в движение. Горы на горизонте начали скрываться за облаками. Опустились сумерки, хотя был только ранний вечер. Она старалась как можно быстрее пробираться между шахтами, чтобы успеть до темноты.

Она спустилась с холма, и небо двинулось к ней навстречу. Тучи почернели и застыли на месте, заполняя собой все пространство над головой. Ее глаза заболели от яркого свечения, исходившего от травы и вереска. Зияющие пропасти шахт снова напомнили ей о Манне. Она не могла не восхищаться им: если ей не по себе от темноты на поверхности земли, то каково ему там, глубоко внизу? Он совершенно один, под пустошами, путь ему освещает только слабый свет фонаря на каске, и что произойдет, если этот луч выхватит во тьме то, что было сброшено в пещеру много веков назад? Она прижала костяшки пальцев к губам: впереди она увидела свет, но он исходил не от облаков, а от скал.

Диана в отчаянии посмотрела на тускнеющие холмы. Ей нужно вернуться домой и прилечь. Темнота и тишина – предвестники грозы, а свет, который она только что видела, наверняка молния. У нее пересохло во рту, боль пульсировала в висках. Пустоши содрогались, словно скала сбрасывала с себя растительность. Что бы ни произошло у пещеры, она этого не увидит. Наконец, она миновала заброшенные шахты и вышла на тропинку. Но тут со стороны пещеры раздался крик.

Тучи, собравшиеся над зазубренным хребтом, были почти черные. Она вздрогнула, увидев в вышине три яркие фигуры, похожие на ножи, но это были лишь птицы, летевшие над пещерой. Она оцепенела от тяжелой тишины, но потом услышала голос. Кто-то крикнул:

– Внизу все хорошо?

Это не имело к Диане никакого отношения, и ей сказали держаться от пещеры подальше, но она побежала к ней, ее ноги скользили по пеплу. Ей хотелось знать, где именно сейчас находится солнце, скрытое тучами. В каменной чаше царила тишина, и она подумала, что собрание уже закончилось. Но нет, вокруг пещеры толпились люди. Они заглядывали в ее жерло, которое казалось чернее неба. Движение на краю привлекло ее внимание. Там несколько помощников Манна тянули за одну из веревок. Они поднимали кого-то из тьмы.

Крик болью отозвался у нее в сердце. Один из последователей Манна свесился в пещеру, и она испугалась, что он туда упадет.

– Годвин, ты в порядке? – крикнул он.

Послышалось глухое карканье. Наверное, Манн прочищает горло. В следующую секунду из пещеры донесся его голос:

– Никогда не чувствовал себя лучше. Все кончено. Возблагодарите Господа.

Кто-то начал петь «Иисус любит меня», и толпа подхватила гимн. Казалось, черное небо и каменная чаша заглушали их голоса. Они не обращали внимания на Диану, наблюдавшую за тем, как помощники Манна вытягивают веревку, которая извивалась за их спинами. Они вытянули почти всю веревку, подумала Диана. В этот момент над краем пещеры показалась темная фигура.

Это был Манн. Он был одет в комбинезон и ботинки, но ни шлема, ни рюкзака при нем не было. Сколько времени он провел внизу, в полной темноте? Передняя часть его комбинезона была чем-то запачкана. Невозможно было разобрать символ, вышитый у него на груди. Он повернул голову, изучая собравшихся, которые приветствовали его радостными возгласами и оглушительными аплодисментами, и Диана увидела, что его глаза почти закрыты. Наверное, после тьмы пещеры они болели даже в сумерках. Он улыбнулся, она увидела, как блеснули его зубы. Последователи помогали ему выбраться из пещеры, и в этот момент веревка оборвалась.

Толпа закричала. Люди, стоявшие ближе всех к пещере, бросились вперед, и Диана испугалась, что кто-то из них упадет вниз. Но они попятились назад, когда увидели, как Манн схватился за край пещеры и прополз последние несколько метров словно ящерица. Возможно, он ударился грудью, потому что держался за нее, когда отходил от края, а потом посмотрел на ту часть толпы, в которой стоял Эндрю с родителями. Диана пыталась убедить себя в том, что его улыбка казалась зловещей только из-за сумерек. Толпа замолчала, пока не убедилась, что он цел и невредим. Люди возликовали, когда он произнес:

– Не волнуйтесь. Я вернулся.

Глава двадцать седьмая

Некоторые дубы в роще за Мунвеллом были настолько старыми, что укоренились несколько раз. Ветки толщиной с талию Крейга склонились к земле и проросли. Они с Верой провели день, гуляя по густому лесу. Для него это место больше походило на церковь, чем сама церковь, особенно когда листва заглушала звуки балагана, доносившиеся с пустошей. Наконец они с Верой расположились на замшелом камне, рядом с ручьем, бежавшим под корнями дубов. Крики птиц заглушали шелест листьев. Вера какое-то время смотрела на воду, когда он сказал:

– Вспомни, Хейзел не знала, когда мы приедем.

– Мне все равно кажется, что они специально сделали все, чтобы для нас в их доме не оказалось места. Ничего не могу с собой поделать.

– Они просто поступили по-христиански и приютили бездомных.

– Но почему Бенедикт не рассказал об этом, когда ты ему звонил?

– Может, он решил, что мы не будем рады его друзьям-святошам.

Мел и Урсула переехали к Эддингсам после того, как пожар на пустошах уничтожил их палатку. Вера узнала об этом и о других неприятных ей вещах вчера от Хейзел.

– Что ж, – сказал Крейг, – очень приятно сидеть здесь и слушать журчание ручья, но пора и делами заняться. Уедем отсюда, как только скажешь.

– Я хочу сперва с ними поговорить. И надеюсь, никто не выйдет из себя во время нашего разговора. В Бенедикте должно быть что-то хорошее, иначе Хейзел не вышла бы за него.

– Возможно, он то же самое думает о нас. Слушай, я придумал, что мы можем для них сделать, пока отдыхал вчера. Скажи, что ты об этом думаешь, – и Крейг поделился с ней своим планом.

В сгущающихся сумерках зрачки Веры расширились.

– Мы же правда можем это сделать. Как мы раньше об этом не подумали? Пойдем, может они уже вернулись.

Начинало темнеть, и в любом случае им пора было выходить из леса. Кажется, собиралась гроза, и Крейг пытался убедить себя, что он нервничает именно поэтому – вдруг молния попадет в дерево рядом с ними. Они пробирались через мрачный лес, в котором внезапно стало тихо и прохладно. Крейг спотыкался о невидимые корни. Когда они заходили в лес, он не заметил, что омела выросла на многих деревьях. У него было чувство, что они заблудились и далеко отошли от дороги. Крейг с Верой с трудом карабкались между деревьев по мрачному, мягкому склону, но были уверены, что Мунвелл находится наверху. Наконец они выбрались из-под лесных сводов и оказались в поле, за которым была видна дорога.

Они дали ногам отдохнуть и пошли вдоль каменной стены по направлению к дороге. Когда вдали показался Мунвелл, Крейг испытал приступ паники, который напомнил ему, как он ехал по извилистой дороге. Тьма сгущалась над городом, словно заливала его со всех сторон. Казалось, дома стали меньше и прижались друг другу, крохотные и хрупкие под гнетущим небом. Собрание закончилось. Они видели толпу на обгоревшем краю пустошей.

Наверное, Хейзел и Бенедикт пошли прямо в отель. Когда Уайлды вошли в вестибюль, те их уже ждали.

– Хейзел думала, вы заблудились, – с укоризной сказал Бенедикт, задрав подбородок и глядя на них сверху вниз. – Пойдемте в ваш номер. Лишние уши нам не нужны.

Они зашли в лифт и наблюдали за лампочками, ведущими отсчет этажей. Все молчали, пока не вошли в номер под самой крышей. Потом Бенедикт произнес:

– Вы выбрали неудачное время для визита. Нам и так сейчас нелегко, а теперь Хейзел еще больше расстроится.

– Я думал, Годвин Манн изменил вашу жизнь к лучшему, – сказал Крейг угрюмо.

– Крейг, – прошептала Вера, напомнив ему об их договоренности.

Он подошел к окну, максимально отстраняясь от ссоры. С пустошей спускалась тьма вместе с задержавшимися участниками собрания.

– Мать хочет кое-что сказать тебе, Хейзел.

– Хейзел, чего бы ты хотела больше всего на свете?

– Для себя – ничего. Хотела бы, чтобы дела у Бенедикта пошли получше. Мамочка, у нас правда проблемы с бизнесом, хотя мы делаем все, что можем. Ему приходится ездить в отдаленные районы в поисках работы.

Туда, где о его репутации никто не знает, подумал Крейг, но промолчал и посмотрел на площадь перед отелем. По ней шел Годвин Манн, поддерживаемый с двух сторон своими последователями.

– Возможно, тебе стоит надеяться на благоволение вашего евангелиста, Бенедикт, – сказала Вера. – Но кроме бизнеса, о чем вы с Бенедиктом, да и мы с твоим отцом, о чем мы все вместе мечтаем?

– О ребенке, конечно.

– Я так и знала, – воскликнула Вера. – Мы все обсудили и решили помочь вам финансово. Мы оформим дарственную и купим все необходимое для ребенка, когда ты забеременеешь.

Наверное, из-за комбинезона Манн казался крупнее своих помощников. Они шли вдоль уличных фонарей, горевших в столь ранний час. Крейг отвернулся от окна.

– Мы сделаем это, если вы позволите. Что скажете? Вы примете это как предложение мира?

– Вы должны знать, нам ничего от вас не нужно, просто не злитесь на нас больше, – сказала Хейзел и обняла их обоих.

– Мы очень вам благодарны, – поспешно сказал Бенедикт.

Крейг отошел от женщин, пожал слабую липкую руку зятя и произнес:

– Тогда решено.

– Приходите сегодня к нам. Поужинаем вместе, – воскликнула Хейзел. – Нам пора домой, предупредить Урсулу. Она сегодня готовит. – Потом добавила, словно извиняясь – Не думаю, что они с Мелом надолго здесь задержатся, после того как Годвин исполнил то, ради чего приехал.

Крейг услышал звук лифта.

– А вот и он.

Он не думал их перебивать. Ему хотелось узнать, что именно сделал Манн. Они слушали, как двери лифта со скрипом открылись, и три человека прошли по коридору мимо номера Уайлдов. Потом дверь Манна закрылась, а его помощники вернулись к лифту.

– Увидимся через час, – сказала Хейзел.

Крейгу казалось, что в их номере недостаточно светло. Его раздражала мысль о том, что Хейзел боялась говорить, пока Манн был в коридоре. От этого ему было не по себе, хотя на это не было никаких причин. Он побрился перед зеркалом над раковиной, переоделся и лег на кровать, но так и не смог расслабиться. Оставалось делать вид, что он хорошо проводит время, ради Веры и Хейзел.

Он был счастлив, когда они добрались до коттеджа, несмотря на то что у камина сидел клон Христа. Он был счастлив покинуть густой сумрак под черным как сажа небом, хотя обычно в эти часы было еще светло. Он похвалил блюдо Урсулы – спагетти разной консистенции, с кусками пережаренного или почти сырого мяса неизвестного происхождения. Он улыбнулся, когда Мел захлопал в ладоши, узнав, что Хейзел планирует завести ребенка, воскликнул «Еще одна жизнь для Христа» и настоял на прочтении молитвы о рождении.

Крейг спросил о том, что произошло у пещеры, но так и не получил четкого ответа.

– Годвин был просто супер, – сказала Урсула, наваливая ему вторую добавку спагетти, несмотря на протесты. – Спустился с Господом в пещеру, и Бог изгнал оттуда зло. Это место ждут перемены, что не может не радовать.

Крейг поймал на себе взгляд Хейзел и заметил, как она с сочувствием смотрит на его тарелку. Может, у нее осталось еще чувство юмора.

Несколько часов спустя, когда они с Верой уходили, Хейзел порывисто поцеловала его у калитки. Он вспомнил, как много лет назад ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы его поцеловать. Это воспоминание не оставляло его всю дорогу до отеля. Он крепко держал Веру за руку, боясь потерять ее во тьме, которая казалась удушливой, словно перед грозой, и даже уличные фонари были не в силах ее разогнать. Он надеялся, что гроза наконец начнется и освободит его от чувства неизбежности, от которого кровь стыла у него в жилах.

Оказавшись в постели с Верой, он почувствовал себя немного лучше. Одной рукой он обнял ее за талию, и она вскоре уснула. Но сам он боялся, что если заснет, то гроза или что-то другое разбудит его. Ему надо как следует отдохнуть перед завтрашней дорогой. По крайней мере Манн вел себя тихо. По дороге в туалет в конце коридора Крейг прошел мимо номера Годвина и услышал тихий низкий голос. Видимо, проповедник благодарил Господа за помощь. На мгновение Крейгу показалось, что взошла луна, но это был лишь свет из комнаты Манна.

Глава двадцать восьмая

Радиобудильник разбудил Юстаса звуком помех. Он с трудом открыл глаза, уставился в шипящую темноту и наконец нашел будильник. «Ну вот, и ты сломался, – рявкнул он, – как и все вокруг». Он зарылся под одеяла, чтобы спрятаться от ощущения паники. Он так и не вспомнил, что именно сказал в воскресенье перед толпой. Через открытое окно послышался грохот ставней. Магазин по соседству начинал работу.

Юстас нехотя вылез из кровати и подошел к окну. Прохладная тьма казалась тяжелее сна. Он распахнул створки окна шире и высунулся, чтобы взглянуть на часы над залом собраний. Подсвеченный циферблат казался закопченным, ему пришлось напрячь зрение, прежде чем он убедил себя в том, что видит. Хотя, по его ощущениям, сейчас было четыре часа утра, часы показывали то же время, что и будильник, – полседьмого.

«Хватит пялиться, – пробормотал он сам себе. – Ничего не изменится. Реальность права, а ты ошибаешься». Он втянул голову, почувствовав себя черепахой, медлительной и заскорузлой, и направился к выключателю. Свет в спальне и ванной был приглушенным, коричневатым. Завтрак может подождать: чем раньше он рассортирует почту, тем меньше людей встретит, когда будет ее разносить.

Юстас вышел из коттеджа на промозглую, затянутую дымкой улицу и поежился. Плотные облака над головой напоминали беззвездное ночное небо. Окна спален и кухонь соседних домов загорались одно за другим, но они, как и лампы уличных фонарей, казались лишь небольшими островками света, окруженными морем тьмы. Он втянул голову в плечи и поспешил в сортировочную.

Она располагалась в небольшой комнатке за почтовым отделением. Обычно водитель почтового фургона из Шеффилда заходил через черный ход и заносил мешки с корреспонденцией, но сегодня в сортировочной было пусто. Юстас сел на табурет и закрыл глаза. Вид пустых ящиков для писем под лампами дневного освещения напомнил ему о том, что он не выспался. Из-за тьмы за окном ему казалось, что время остановилось, но, когда он в следующий раз взглянул на часы, было уже почти восемь утра.

Юстас не смог дозвониться до Шеффилда. Телефон работал, он убедился в этом, позвонив на него, но, когда он набирал номер шеффилдского почтамта, на другом конце ему отвечала пустая тишина, от которой у него зачесалось ухо. Он продолжал дозваниваться, когда в сортировочную заглянула начальница почтового отделения. Она опустила голову, словно собиралась боднуть его своими овечьими кудряшками.

– Почему задержка?

«Уж точно не из-за беременности», – подумал он, но вслух сказал:

– Корреспонденцию не доставили, и я не могу дозвониться до Шеффилда.

– Чепуха, – воскликнула она, словно имела в виду его.

Она набрала номер шеффилдского почтамта и приложила трубку к уху под седыми кудряшками, потом вытянула ее перед собой и просверлила взглядом. Она попробовала позвонить с телефона в операционном зале и вернулась с недовольным выражением лица.

– Наверное, магнитные бури. Не удивительно, что сейчас так темно, – сказала она, но он так и не понял, какая связь между этими фактами. – Но это не оправдание для опоздания.

Она мало для чего находила оправдания, даже до появления Манна. С тех пор, как он сказал бог знает какие ужасные вещи во время воскресной проповеди, она не упускала возможности выразить ему свое недовольство. На следующей неделе его будет сопровождать ее помощник из операционного зала, очевидно для того, чтобы он подготовил этого коренастого парня в качестве собственной замены.

– Что вы будете делать? – грозно спросила она.

– Может, мне съездить в Шеффилд и выяснить, в чем дело.

– И как вы туда доберетесь, можно поинтересоваться? По средам автобус туда не ходит. Я давно думала, чтобы нанять на вашу должность человека с водительскими правами.

– Хотя бы дойду до шоссе, вдруг почтовый фургон сломался.

А еще можно отправиться автостопом куда глаза глядят и никогда сюда не возвращаться. Еще вчера ему были рады, когда он разносил почту, вместо того чтобы пойти к пещере, но сегодня они обрадуются, если он навсегда исчезнет. Что ж, по крайней мере исполнение этой их молитвы зависело исключительно от него.

На Хай-Стрит было многолюдно. Народ спешил на работу, или по магазинам, или отводил детей в школу. Все без исключения жаловались на погоду. Юстас услышал, как кто-то спросил голосом мистера Угрюма: «Какой идиот назвал сегодняшний день днем летнего солнцестояния?» Он постарался быстрее пройти мимо улицы Фиби Уэйнрайт, чтобы отогнать от себя желание сказать ей, что уезжает, или хотя бы извиниться за то, что доставил ей злополучное анонимное письмо. У него появилась паническая мысль: что, если на проповеди он рассказал о ней. Но ему не хотелось размышлять об этом прямо сейчас. Он хотел бежать прочь из Мунвелла, из города полного порицания и тьмы.

Он прошел мимо книжного магазина, который был закрыт, хотя в его окнах горел свет, и пошел наверх по дороге, ведущей к хребту над лесом. Уличных фонарей здесь уже не было. Он надеялся, что когда доберется до хребта, то увидит за ним солнце на горизонте. Он старался идти по центру плохо освещенной дороги. Свет уличных фонарей остался далеко внизу. С высоты Юстас мог видеть футбольное поле с крохотными воротами, словно сложенными из спичек.

Наконец он добрался до хребта и разочарованно вздохнул. Позади огни Мунвелла жались друг к другу под черным небом. Тьма простиралась вокруг, насколько хватало глаз. Он не мог понять, где кончается небо и начинаются пустоши. Ему отчаянно захотелось вернуться в Мунвелл, к людям, пусть они плохо к нему относятся. Водители на шоссе решат, что он с приветом – голосует посреди дороги в почтальонской униформе. Может, ему стоит примерить такой сценический образ и попытать счастье еще раз, там, где его юмор оценят. «Может, это именно то, что я искал, только никому не говорите, хорошо?» – сказал он вслух и вошел в лес. Тьма заглушила звук его голоса.

Он сделал два шага, и огни Мунвелла скрылись за холмом. Вокруг остались лишь тьма и деревья, недвижимые, словно окаменелости. Густая листва бесшумно свисала над дорогой, которая теперь стала гораздо темнее. Чем быстрее он пройдет через лес, тем быстрее он выйдет на шоссе. Но, поравнявшись с деревьями, он резко остановился.

Надо продолжать путь. Другая дорога из Пик-Дистрикта находилась в нескольких милях за городом, с другой стороны пустошей. Он пытался убедить себя в том, что лес ничуть не изменился, а тьма объясняется очередным пасмурным днем, пусть даже немного необычным. Но от тишины, царившей в лесу, у него перехватило дыхание, и он понимал, что если дальше пойдет по этой дороге, то окажется в кромешной тьме. «Ну и что, – проворчал он, – боишься свалиться в канаву?» Он сделал шаг вперед и опять остановился. Никто в здравом уме не пойдет туда.

Во всяком случае, без фонарика. Уйдет не так много времени на то, чтобы за ним вернуться. Он старался не обращать внимания на чувство облегчения, которое он испытал, выйдя из леса, и пытался убедить себя, что он спешит в город, чтобы взять фонарик. Но не успел он дойти до вершины холма, как услышал звук приближающегося автомобиля.

Он потерял ориентацию в темноте. Сначала ему показалось, что машина едет по дороге через лес. В этот момент фары появились над ним, и он поспешно отскочил с середины дороги, забыв поднять руку. Тем не менее водитель притормозил и спросил:

– Вас подвезти?

За рулем машины сидел мужчина лет шестидесяти, с большими ушами, мешками под глазами и несколькими прядями седых волос, покрывавшими лысину, в память о некогда пышной шевелюре. Его жена выглядела моложе: черные волосы, темно-карие глаза на фарфорово-белом лице. Но, может, она была ровесницей мужа.

– Мы видели ваше выступление в пабе, – сказала она Юстасу, отодвигая пассажирское кресло вперед, чтобы он смог забраться на заднее сиденье. – И оно нам понравилось, правда, Крейг?

– Конечно, – рассмеялся водитель. – Залезайте в машину, если вам ехать в сторону Шеффилда.

– Мне это подходит.

Он должен хотя бы выяснить, почему до них не доходит почта. Юстас зацепился ногой за ремень безопасности, которым была пристегнута женщина, и чуть не вырвал его, пытаясь освободиться. Муж и жена наблюдали за ним, ободряюще улыбаясь, словно пытались намекнуть, что они одобряют его рвение, но предпочли бы, чтобы он проявил его при более подходящих обстоятельствах. К моменту, когда он наконец уселся на заднем сиденье, ему хотелось провалиться сквозь землю.

Автомобиль поехал вперед под сводами переплетенных ветвей дубов, и Юстас, к своему ужасу, обнаружил, что ему не стало легче от того, что он оказался в лесу внутри тесного салона автомобиля. Он напрягал глаза, чтобы рассмотреть хоть что-то в свете фар, рывками скользивших по тьме. Как только машина миновала край леса, ему показалось, что деревья сомкнулись за их спинами. Холод просочился в салон автомобиля. Юстас увидел, что водитель дрожит, стараясь разглядеть заграждения по обеим сторонам дороги, которая становилась все круче. Внезапно машина резко остановилась и развернулась поперек асфальта.

– Я не могу вести машину в таких условиях, – пробормотал водитель. – Поедем по другому пути.

Он взглянул через плечо и поехал задним ходом. Юстас увидел панику в его глазах. Машина наткнулась на заграждение у края дороги. Трава и кустарники царапали краску. Наконец, они поехали обратно. Хотя машина ехала быстрее, казалось, путь из леса занял больше времени.

Машина неслась к хребту, впереди блестели огни Мунвелла. Водитель поднял рычаг ручного тормоза и лег на рулевое колесо, прикрыв глаза трясущейся рукой.

– Простите, на меня иногда такое находит. Я думал, что уже вырос из того возраста… Простите. – Наконец он выпрямился и глубоко вздохнул. – Вы не против, если мы поедем в объезд? Я хочу заехать за газетой, чтобы узнать прогноз погоды.

Он направил автомобиль в сторону Мунвелла. Жена массировала его плечи. Юстас мог бы рассказать анекдот, чтобы их развеселить, но ни один не приходил ему на ум. Он стеснялся себя как никогда. Настроение у водителя улучшилось, когда они въехали на освещенные улицы города. Он припарковался у первого же газетного киоска и вышел из машины, но вернулся несколько мгновений спустя и озадаченно произнес:

– Сегодня в город не доставили свежих газет, и никто не знает почему.

Глава двадцать девятая

В какой-то момент Крейг подумал, что они никогда не выберутся из леса. Он не сможет развернуться и будет ехать в поисках стоянки на обочине, а дорога будет становиться все круче и круче. Наконец они съедут с дороги, прямо в пропасть, и будут падать, падать… Это всего лишь фобия, пытался убедить себя он, открывая дверь газетного киоска. Страх уйдет, когда они выберутся из этого проклятого местного климата.

Желтозубая улыбка владельца померкла, когда Крейг принялся изучать прилавок.

– Если вы хотите купить сегодняшнюю газету, то вам не повезло. Скорее всего, доставщики прессы бастуют. Но наверняка это неизвестно, потому что радио и телефоны не работают. Мы привыкли здесь к странной погоде, но такого я что-то не припомню.

– Полагаю, вы не знаете, когда это закончится.

– Могу лишь сказать, что если будет гроза, то чем скорее она начнется, тем лучше для всех нас.

Крейг вернулся в машину и поделился новостями с Верой и Юстасом, так звали комика в униформе почтальона. Он сел за руль и включил радио в надежде, что владелец киоска ошибся, но на всех частотах не было даже помех, лишь тишина, настолько глубокая, что все звуки, казалось, потонули в ней.

Он проехал мимо людей, сплетничающих о чем-то в свете витрин. Длинные узкие окна церкви сияли сквозь листву деревьев. Дом Хейзел стоял во тьме за ожерельем уличных фонарей. Интересно, что она сейчас делает, подумал Крейг. Живет своей жизнью – это все, что ему нужно было знать. Если, конечно, своей, а не жизнью Бенедикта.

В нескольких ярдах от коттеджа висел знак, отменяющий ограничение скорости в пределах населенного пункта. Белый диск с горизонтальной черной полосой, словно зрачок овечьего глаза. Машина карабкалась наверх между папоротников, недвижимых словно фотографии, до хребта, с которого открывался вид на пустоши. Впереди дорога извивалась между холмами, размытыми темнотой, и в этой темноте Крейг не мог отличить траву от вереска. Он с трудом верил в то, что сейчас позднее летнее утро, и отчаянно хотел выбраться из-под этого черного неба, которое почти касалось пустошей.

– Ничего страшного, – тихо сказала Вера. – Когда-нибудь выглянет солнце.

И в этот момент ему показалось, что он увидел слабое свечение за холмами.

Он старался ехать как можно быстрее. В свете фар было видно лишь дорогу, и ему казалось, что вокруг них смыкается тьма. Кочки сияли по краям канавы, овцы смотрели на них желтыми глазами. Дорога ушла вверх, автомобиль на скорости наехал на гребень холма, и Крейг ударил по тормозам. На дальнем холме виднелся солнечный свет.

Это была лишь тонкая полоска на горизонте, словно кто-то не до конца опустил завесу тьмы. Крейг почувствовал себя песчинкой под огромной массой черноты. Край дальнего холма светился зеленью молодой влажной травы, свет казался таким ярким, по сравнению с окружающей темнотой, и манил к себе.

– Это то, что мы искали, – сказал Юстас и кашлянул, словно сделал это невпопад.

– Так оно и есть, – подтвердил Крейг, улыбнувшись ему в зеркало заднего вида.

Машина набрала скорость и неслась вниз по склону, мимо овцы, глядевшей на них с края канавы, ее подбородок лежал на кочке. Следующий склон, идущий наверх, оказался длиннее предыдущего. Крейг инстинктивно притормозил на гребне. На мгновение, когда свет фар скользнул в пустоту, ему показалось, что машина несется прямо к обрыву.

Полоска света вдалеке стала тоньше. Ну и что, это лишь предвестник полей, дорог и домов, залитых солнечным светом, которые ждут их за монотонными темными холмами. Лучи фар задрожали. Неужели они действительно падают или впереди спустился туман? Холод просочился в салон машины. Он ослабил педаль газа, и на то, чтобы доехать до вершины следующего холма, ушла вечность, словно они увязли в темном болоте. Но когда машина переехала через гребень и перед ними открылся вид на пустоши, полоска света исчезла.

– Спокойной ночи, – пробормотал Юстас.

Возможно, это была шутка. Вера рассмеялась, но Крейг не был уверен, сделала ли она это из вежливости или из-за напряжения. Или этот холм был ниже остальных, или грозовые облака продвинулись чуть дальше. Он нажал на педаль газа, но, как только машина поехала вниз, свет фар начал тускнеть. Дело не в тумане, и ему точно это не показалось. Нужно ехать как можно быстрее, чтобы подзарядить аккумулятор. Ему не хотелось вылезать из машины посреди мрачных пустошей. Ну и пусть с каждым рывком лучей фар ему казалось, что он съезжает с дороги. Он ехал недостаточно быстро. Фары осветили морду еще одной овцы, которая таращилась на них у края канавы.

Вера сдавленно вскрикнула. От неожиданности, подумал Крейг. Он надеялся, что она не заметила, что челюсть животного лежала на асфальте, а его распухшие желтые глаза не двигались в свете фар. Скорее всего, овца умерла в канаве, ее туловище осталось валяться там. И тут он вспомнил, что другие овцы, которые им встретились, тоже не двигались, он видел только их головы вдоль дороги. Может, на пустошах поселилась дикая собака. Он снова надавил на газ, свет фар скользнул по пустой дороге и устремился наверх. Его тело напряглось, он со всей силы крутанул руль и ударил по тормозам. За следующим гребнем не было ничего, кроме тьмы.

Не может быть. Дорога не может просто оборваться. Наверное, они не заметили предупреждающий знак и доехали до крутого поворота. Он опустил окно и вгляделся вперед. Потом открыл дверь и высунулся из машины, дрожа всем телом. Их окружала глубокая тишина и леденящая тьма. Он видел небольшой участок дороги и еле различимые кочки вдоль канавы, но впереди лежала тьма, которая казалась монолитной, словно глыба черного льда.

Крейг захлопнул дверь и опустился на водительское сидение, словно физическое ощущение автомобиля способно победить панику. Возможно, если он выключит фары, то увидит то, что находится впереди. Он потянулся дрожащей рукой к выключателю, когда услышал сдавленный голос Веры:

– Аккумулятор садится. Поворачивай назад.

Он сразу же поехал задним ходом, вниз по склону, в поисках места для разворота. Ему было неприятно осознавать, как он был рад предлогу повернуть назад. Крейг посмотрел на жену, потом взглянул через плечо и развернул автомобиль. Но когда он посмотрел на Юстаса, его снова накрыло волной паники. Юстас был напуган, так же, как и Вера, так же, как и сам Крейг. И на этот раз дело было не в детском страхе. Что бы это ни было, они все видели это.

Глава тридцатая

Все это утро Диане казалось, что она вообще не просыпалась. Сколько бы ламп она ни включала в коттедже, все равно было слишком темно. Освещение не могло ни отогнать мысли, которые не давали ей уснуть полночи, ни прояснить их. Когда она открыла входную дверь, надеясь, что свежий воздух прочистит ей голову, темнота окутала ее, словно водопад грязной паутины. Она вернулась к кофеварке на случай, если кофе поможет ей избавиться от колючего оцепенения, от ощущения неспособности привести свои мысли в порядок.

Первый глоток черной жидкости обжег ей горло, но и только. Возможно, йога поможет ей заснуть. Но проблема в том, что, когда она попробовала заняться йогой ранним утром, то почувствовала себя на грани чего-то гораздо большего, чем расслабление, гораздо большего, чем те мимолетные видения Манна в пещере. Натаниэль Нидхэм намекал, что у него были видения, но неужели все дело в кельтском происхождении Дианы? Она чувствовала опасность столкнуться лицом к лицу с чем-то, чего не знала и боялась.

Она чуть не выронила кружку из рук, когда раздался пронзительный звонок в дверь. На пороге стоял Джереми Бут, прикрыв глаза одной рукой, словно защищаясь от темноты.

– Что ты думаешь об этом? – спросил он, указывая глазами на небо.

– Не знаю, – сказала Диана. Хотя бы в этом она была уверена. – Хочешь кофе? Я пью его все утро.

Когда она принесла ему чашку в гостиную, он рассматривал детские рисунки, которым было уже несколько месяцев.

– Что будешь делать, когда кончится лето? – спросил он.

Этот вопрос показался ей зловещим.

– Еще не решила. Хочу посмотреть, как будут дела у детей.

– Значит, решила остаться?

– Кто-то же должен.

– Мы бы остались, если бы было ради чего, – сказал Джереми, чувствуя себя уязвленным. – Но, между нами, мне не нравится, как происходящее влияет на Джеральдину. И до меня оно тоже начало добираться.

– В каком смысле?

– Наверное, мои грехи молодости настигли меня, – он делано усмехнулся. – Я в прошлом экспериментировал с психоделическими наркотиками. Мне казалось, они давно вышли из моего организма, но, видимо, все дело в стрессе. Я вижу всякое.

– Можно спросить, что именно?

– Мне не хочется говорить об этом, Диана. – Он допил кофе и встал. – Не сочти за грубость. Не хочу оставлять жену одну при подобных обстоятельствах. Она тревожится из-за темноты.

– Ты что-то от меня хотел?

– Да. Джерри сказала, что ты останешься здесь на какое-то время, и мы уважаем тебя за это. Можно попросить тебя присмотреть за магазином? Мы оставим тебе ключи. Мы уезжаем в Уэльс, хотим выбрать помещение для нового магазина.

– Прямо сейчас?

– Завтра. Но я решил спросить сейчас, на случай если ты откажешься.

– Вам ведь больше не к кому обратиться?

– Если честно, ты права.

Она уже приняла решение остаться, поэтому просьба Бутов не имела значения. Ее никто не спрашивал, наделяя способностями видеть то, что не видели другие горожане, так что нет смысла обижаться на то, что и сейчас ее поставили перед фактом.

– Оставь мне ваши контакты в Уэльсе, на всякий случай, – попросила она.

Диана смотрела Джереми вслед, пока он не повернул за угол, освещенный уличным фонарем. Вересковые пустоши нависали над городом, и казалось, что небо становится твердой материей. От необъятной тьмы над головой у нее перехватило дыхание, тело содрогнулось от отчаянного желания прорваться сквозь нее. Строчка из песни Нидхэма промелькнула у нее в голове, и по телу пробежал холодок, но будь она проклята, если станет прятаться в своем коттедже. Она схватила пальто и направилась в сторону магазинов.

– Что, в этом, по-вашему, тоже Годвин Манн виноват? – огрызнулся продавец газетного киоска, когда она спросила у него, почему нет свежих газет.

Ей хотелось ответить, что, да, именно так и есть, но вместо этого она пошла в отель. По крайней мере, она была не одинока в своих подозрениях. Надо выяснить, что еще может произойти, прежде чем спланировать дальнейшие действия.

Диана пересекала вестибюль, направляясь к стойке регистрации, когда улыбающаяся девушка преградила ей путь.

– Годвин знает, что вы хотите с ним встретиться. Он придет к вам, как только сможет.

Диана подавила тревожность, вызванную этими словами, и спросила:

– Вы знаете Делберта, тощего парня из Калифорнии?

– О да, мы все знаем Делберта. – Ее улыбка теперь казалась самодовольной. – Хотите с ним поговорить?

– Если он здесь.

– Он остановился не в отеле. Со вчерашнего дня он несколько возбужден. Годвин решил, что ему будет лучше пожить с теми, кто может о нем позаботиться. Он у мистера и миссис Скрэгг.

Скрэгги не будут против, если отец О’Коннелл захочет его навестить. Диана вышла из вестибюля, где темнота превращала потолок в пустоту над люстрами, и направилась в церковь. Когда она проходила мимо школы, дети пели гимн. От звука их пения у нее навернулись слезы. Но потом ей стало не по себе: праздновали ли они триумф Манна или пели, чтобы рассеять тьму? Люди останавливались под уличными фонарями и, улыбаясь, смотрели в сторону школы, и Диана чувствовала себя еще большим изгоем.

В церкви горел свет, но внутри никого не было. От каменных стен веяло холодом. Она невольно пошатнулась, выходя с церковного крыльца: кладбище, погруженное в темноту, казалось больше; надгробия были похожи на камни, неровно торчащие из неухоженной травы. Детские голоса доносились до нее с Хай-Стрит, но строчка из песни Нидхэма звучала у нее в голове громче. «Ночь средь бела дня», повторил голос, когда она торопливо переходила дорогу между тусклыми уличными фонарями. Ее шаги звучали тихо и глухо. Она подошла по тропинке к пресвитерии и позвонила. Послышалось рычание, кто-то царапался в дверь с другой стороны.

Конечно, это Келли, немецкая овчарка священника. Диана шагнула вперед с замирающим сердцем. Неудивительно, что собака была на взводе из-за темноты. Может быть, отец О’Коннелл спит? Но собака разбудила бы его. Она огляделась в надежде увидеть его на улице и в этот момент заметила свет со стороны пустоши.

Она подбежала к воротам, чтобы лучше видеть, и приложила ладонь к глазам, заслоняясь от света уличного фонаря. Она уже начала думать, что ей показалось, когда свет вспыхнул снова, уже ближе. Это была машина. Несомненно, она приехала из-за пределов тьмы, а это означало, что у тьмы есть конец и водитель знает, где именно он находится. Диана открыла калитку и стала ждать автомобиль.

Он показался на вершине холма над церковью и слишком быстро поехал вниз. Диана вышла на проезжую часть и отчаянно замахала руками. Послышался визг тормозов, и автомобиль занесло в ее сторону. Она отскочила в сад пресвитерии. Колеса машины заехали на бордюр со скрежещущим звуком, запахло жженой резиной. Пассажирское окно опустилось, и кто-то спросил:

– В чем дело, мисс Крамер? Что вам от нас нужно?

Это был Юстас Гифт. Его небольшой рот под крупным носом казался еще меньше, но на этот раз он шутить не собирался.

– Откуда вы приехали? – спросила Диана.

Его взгляд потух.

– Лучше спросите у водителя.

Водитель, лысеющий мужчина, вылез из машины и облокотился о ее крышу. Диана заметила, что его руки трясутся.

– Не знаю, до какого места мы доехали, – пробормотал он. – Проехали пару миль или около того. Дорога заблокирована. Дальше не проехать.

Его спутница, женщина с тонкими чертами лица, обошла машину и подошла к нему.

– Это как-то связано с тьмой, – сказала она.

– То есть как заблокирована? – спросила Диана и по очереди посмотрела на каждого из них. Но никто не хотел отвечать на ее вопрос.

Юстас отвернулся от ее взгляда и сказал:

– Вы забыли закрыть дверь.

Диана оглянулась. Дверь пресвитерии была приоткрыта.

– Наверное, собака ее открыла, – произнесла она.

– Это дом священника, верно? Я хотел бы с ним поговорить, – сказал водитель и зашагал по тропинке.

– Осторожно, Крейг, – крикнула его жена и побежала за ним. Диана не отставала.

Юстас подошел к ним в тот момент, когда водитель открыл дверь шире и отскочил в сторону, утянув за собой жену.

– Осторожно, – пробормотал Юстас. – Взгляните на ее глаза.

Он имел в виду собаку. Она стояла в прихожей, ощетинившись, и в ужасе смотрела на них из темноты, язык цвета сырого мяса свисал из ее пасти.

– Хороший песик, – сказал Крейг, осторожно шагнув вперед.

Затем собака проскочила мимо него и, скуля, побежала по тропинке. Диана оттолкнула Юстаса с ее пути. Она увидела, как собака перемахнула через забор и помчалась к пустошам, и почувствовала, что заразилась от нее паникой. Диана вошла в освещенную прихожую, чтобы выйти из темноты. Она первой увидела, что собака сделала с отцом О’Коннеллом. Через несколько мгновений жена водителя истошно закричала.

Глава тридцать первая

Когда гимн закончился, Эндрю по ошибке продолжил петь. Некоторые дети захихикали – не те, кто приехал в Мунвелл всего месяц назад. Мисс Ингэм одарила его улыбкой, которая никогда не сходила с ее лица.

– Давайте встанем на колени и поговорим с Господом, – сказала она.

Эндрю зажмурил глаза, сильно-сильно, пока они не наполнились светом, и усердно молился, но не теми словами, что подсказывала учительница. Он так усердно молился, что почти не чувствовал, как половицы больно врезаются в его колени. Он молился о том, чтобы его отец наконец исцелился, ведь теперь мистер Манн сделал пещеру святым местом.

Болезнь отца была как-то связана с пещерой. Эндрю видел, как его отец крался туда лунной ночью, почувствовал, как тот напрягся, когда мистер Манн спустился вниз по веревке. Отец, должно быть, молил Бога о разрешении спуститься вместе с ним, убить великана или дьявола, который подслушал родителей Эндрю в день, когда мистер Манн собрал всех у пещеры в первый раз. Если бы мать промолчала тогда, отца никто не заметил бы. Но мистер Манн исполнил то, ради чего Господь его призвал, и вернулся целым и невредимым, он сам так сказал. Беда была в том, что с тех пор отец Эндрю переживал еще сильнее.

Наверное, отец не верит, что демон мертв. Может быть, он боится заглянуть в пещеру, чтобы убедиться в этом, или боится, что его кто-нибудь увидит и захочет знать, что он делает. Вот почему Эндрю должен сам заглянуть в пещеру и убедиться, что теперь это святое место, а потом рассказать об этом отцу. «Прошу тебя, Господи, пусть все будет хорошо», – взмолился он, а потом сказал вслух, хором с одноклассниками:

– Аминь.

– Господь проследит, чтобы вы добрались до дома в целости и сохранности, – сказала мисс Ингэм. Это означало, что уроки закончены.

Эндрю хотел выбежать на улицу с остальными ребятами и по пути в пещеру придумать причину, почему он ее не дождался, но она улыбнулась ему, и ему оставалось только повернуться к ее большому широкому лицу, широким плечам, которые делали ее похожей на перевернутый треугольник на тонких ножках. Он все еще скучал по мисс Крамер.

– Не забудьте прочитать молитву, прежде чем ложиться спать, – крикнула она ученикам вслед. – Помните, Бог радуется, когда вы на коленях.

– Сомневаюсь, что он сможет что-нибудь разглядеть в такую темень, – прошептала Салли на ухо Джейн.

Зато Эндрю сможет задать учительнице один из мучивших его вопросов. Когда они вместе пошли через школьный двор, он спросил:

– Тьма – это все плохое, что уходит из пещеры?

Мисс Ингэм улыбнулась ему, нахмурившись.

– Эндрю, что ты имеешь в виду?

– Мистер Манн убил демона в пещере, ведь так?

– Он сделал то, ради чего Господь прислал его сюда.

– Тогда темнота – это все плохое, что уходит из пещеры в небо?

– Знаешь, возможно, так и есть, – она улыбнулась еще шире. – Вот почему Господь сотворил детей такими. Иногда они видят то, что нам, взрослым, недоступно. А может, люди просто не слишком усердно молятся. Завтра мы все будем молиться о ветре, чтобы он разогнал тучи.

Он не совсем это имел в виду. Глядя на черное небо, которое с каждой минутой казалось ниже и плотнее, Эндрю сомневался, что просто подует ветер и вся холодная темная тишина, из-за которой город казался призраком самого себя, исчезнет. У него внезапно возникло неприятное ощущение, что, улыбаясь, учительница притворяется, что все в порядке, как притворяются все остальные люди, которых он видел на темной улице. Теперь, когда Бог вошел в их жизнь, разве они не должны говорить только правду? Ему хотелось в это верить, и, возможно, он смог бы, но только после того, как его отец станет собой прежним.

Мать была в магазине. Она старалась достать шваброй до темных углов потолка.

– Эндрю хорошо себя сегодня вел?

– Это ваша заслуга, миссис Биван. – Учительница вынула оранжевый гребень, напоминавшей Эндрю сороконожку, из волос, которые упали черной массой ей на плечи. – Если вы дадите мне ключ от дома, я отведу Эндрю и начну готовить ужин.

– Вам не обязательно столько для нас делать, мисс Ингэм.

– Верно, – подтвердил отец Эндрю, высунувшись из двери склада. – Вы трудились весь день. Мы рады, что вы живете у нас. Вы нам ничего не должны.

– Ничего страшного. Я люблю готовить из свежих продуктов, ведь их сотворил сам Господь. Таким образом я возношу Ему хвалу.

– Надеюсь, не грех питаться консервами время от времени, – сказала мать Эндрю так любезно, что он поморщился.

– О, я уверена, Бог все понимает, – с улыбкой ответила учительница. – Я поделюсь с вами парой рецептов, если хотите.

Эндрю с тревогой выглянул в окно. Ему показалось, что взрослые забыли о тьме. Возможно, они вели себя таким образом, чтобы отвлечься, или просто не понимали, что происходит? Он стал переживать еще сильнее, когда увидел, как к магазину приближается одна из помощниц мистера Манна.

Она искала мисс Ингэм.

– Сегодня в пабе показывают фильм, в котором отец Годвина играет дьявола.

– Можно подумать, им больше нечем заняться, – громко сказал отец Эндрю. – Ведут себя как дети малые, и все только потому, что не согласны с идеями Годвина.

– Надо собрать побольше наших и показать, как мы ко всему этому относимся, – сказала женщина с крестом, вышитым на груди.

– Давайте расскажем соседям, – предложила мать Эндрю.

– Я могу это сделать, – выпалил Эндрю.

Мать открыла рот, потом украдкой взглянула на мисс Ингэм и сказала:

– Хорошо, только, ради Господа, расскажи о том, что будет в пабе, жителям Роман-Роу и сразу возвращайся домой.

– Можно еще одну улицу? – взмолился Эндрю.

Мать уставилась на него с таким видом, словно он ей перечил, и мальчик испугался, что она вообще запретит ему выходить из дома и нарушит его планы.

– Ладно, сходи на Роман-Роу и Килн-Лейн, – сказала она, но по ее голосу он понял, что вечером его ждет нагоняй. – Только не переходи через главную улицу.

Почему она запретила ему переходить Хай-Стрит? Ведь на ней уже несколько дней, а может и дольше, нет никакого автомобильного движения. Он выбежал из магазина, завернул за угол на Роман-Роу и помчался от дома к дому. Когда открывалась дверь, он уже звонил в следующую, выкрикивал свое сообщение через живую изгородь или забор и мчался дальше. Он позвонил в колокольчик миссис Уэйнрайт, и только потом подумал, что она вряд ли захочет помочь мистеру Манну. Он прошмыгнул к следующей двери, надеясь, что ее нет дома. Но когда он звонил в соседний звонок, ее дверь приоткрылась.

– Простите, миссис Уэйнрайт, – сказал он и уставился на нее. Она больше не была просто пухленькой, она казалась надутой. Ее щеки оттягивали кончики рта вниз. Она долго смотрела на него, словно не узнала в темноте, затем с трудом отвернулась, захлопнув за собой дверь. Он все еще смотрел на ее дверь, когда старуха, в чей колокольчик он позвонил, ткнула в него костлявым пальцем.

– Что?

– Сегодня вечером в пабе показывают фильм с отцом мистера Манна, и меня послали сообщить об этом людям, которые захотят им помешать.

Старуха выпятила нижнюю губу, словно желая показать Эндрю, на что она способна без зубов.

– Хорошо, малыш, беги домой. Я соберу соседей.

– Мне еще надо сообщить о кинопоказе тем, кто живет на Килн-Лейн.

– Предоставь их мне, – сказала она тоном, не терпящим возражений. Хотя он и не собирался с ней спорить. Он поблагодарил ее, побежал на Хай-Стрит и свернул на Килн-Лейн. Через минуту он добежал до конца ряда коттеджей и оказался на тропинке, ведущей на пустоши.

Последний уличный фонарь освещал лишь начало тропинки. Эндрю с тревогой посмотрел на нависшее небо и напомнил себе, что пришел сюда ради своего отца. Он вспомнил, как раздавил безглазую ящерицу у пещеры, когда был там с мисс Крамер. Тогда он хотел, чтобы отец его увидел и знал, что Эндрю становится мужчиной. Теперь Эндрю должен стать больше чем мужчиной, должен доказать отцу, что в пещере нет ничего страшного. Тогда демон не будет сводить отца с ума, как в ту ночь, когда Эндрю проследил за ним на пустоши. Мальчик закрыл глаза и помолился, а затем начал подниматься наверх.

Фонари остались далеко внизу и освещали начало тропинки. Эндрю отошел от них на приличное расстояние и продолжил карабкаться к неподвижному небу. Ему казалось, что оно давит на него, опускается навстречу, как паук. Он ухватился за обугленную гряду и подтянулся на тропинку, ведущую к пещере.

Когда Эндрю поднялся на ноги, то увидел, что находится здесь совершенно один. Вокруг него простирались пепельные вересковые пустоши, а огни Мунвелла были похожи на тлеющие спички, воткнутые вертикально в темноту. Он надеялся увидеть машины на Манчестерском шоссе, но из-за леса их не было видно. Ему казалось, что весь мир исчез, покинув его на мертвой пустоши.

Эндрю попытался унять дрожь, но вместо этого задрожал еще сильнее. Если оно мертво, то не сможет причинить ему вреда, убеждал он себя. Надо лишь заглянуть в пещеру. Как он мог просить отца не бояться, если ему самому было страшно? Он сделал один неуверенный шаг по тропинке, более темной полосе на фоне угрюмого полумрака, покрывавшего склоны, и внезапно его дрожь перешла в бег, такой же неконтролируемый. Всякий раз, когда он сбивался с тропинки, вереск крошился под ногами с неприятной маслянистой мягкостью. Он взбежал по склону к каменной чаше и упал на колени.

Пепел щекотал его ноги и царапал горло, вызывая во рту привкус дыма. Он протер слезящиеся глаза и посмотрел вниз, в сторону пещеры. Она ничуть не изменилась, только под темным небом казалась еще чернее. Он не смог разглядеть ничего, кроме большого темного плоского пятна в центре чаши. Но отцу этого будет недостаточно. Надо подойти к пещере и заглянуть в нее.

Эндрю ступил в каменистую ложбину и почувствовал, что вот-вот поскользнется. Он снова опустился на колени и пополз к пещере задом наперед. Когда над ним поднялась вершина склона, небо захлопнулось, словно крышка. Теперь он боялся, что проползет слишком далеко. Он развернулся, дрожа от каменного холода, и направился к пещере вперед головой.

Мальчик медленно полз вперед на животе. Не было слышно ни звука, кроме скрипа носков его обуви по камню и волочения его тела. Возле пещеры склон становился слишком крутым, чтобы удержаться на нем и перегнуться через край. Когда до пещеры оставалось несколько футов, он вскочил на ноги побежал вокруг нее, туда, где склон был пологим и пещера уходила прямо вниз. Он снова лег на живот и рванул вперед, задыхаясь и дрожа. Еще пять толчков, после которых на его груди остались синяки, и Эндрю оказался на самом краю. Он приподнялся еще на несколько дюймов на локтях, ухватился за край пещеры обеими руками и перегнулся через него.

Внизу Эндрю не увидел ничего, кроме темноты, которая казалась гораздо ближе, чем небо, и холоднее. Он еще немного прополз вперед. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил дальнюю стену пещеры, уходящую вниз, во мрак. Не очень похоже на святое место, но откуда ему знать, как оно должно выглядеть? Самое главное, внутри никого нет, пещера очистилась от всего плохого, и теперь это плохое наполнило небо. Он приподнялся на локтях и собирался отползти назад, когда ему показалось, что он заметил какое-то движение внизу.

Эндрю попробовал заглянуть еще глубже, его локти дрожали от напряжения. Может, ему просто показалось. Ведь когда долго смотришь на предметы в темноте, можно подумать, что они двигаются. Затем движение стало четче, и он увидел три фигуры, каких-то насекомых, ползущих вверх по скале. Почему же от вида этих насекомых у него перехватило дыхание? Эти бледные фигуры ползли по стене в том месте, где она сливалась с темнотой. А это значит, что они были больше него. От этой мысли у него закружилась голова.

От неожиданности Эндрю дернулся вперед и чуть не потерял равновесие. Край пещеры врезался ему в руки, и он едва смог удержаться. Он отчаянно надеялся, что эти существа ему померещились, но с каждой секундой видел их яснее. Они были такого же цвета, как раздавленная им ящерица, цвета живущих в темноте тварей. У них были длинные пальцы, с помощью которых они карабкались по скале, медленно, но неуклонно. Двое из них подняли к нему свои гладкие головы, и он увидел, что у них нет глаз, а у того, что посередине, казалось, вообще не было головы.

От этого зрелища тело Эндрю содрогнулось, он отпрянул назад и на мгновение чуть не разжал руки, чуть не соскользнул вниз по склону и не перевалился через край. Пошатываясь, он поднялся на ноги и, всхлипывая, побежал вверх по каменной чаше. Всю дорогу по обугленной тропинке он то и дело оглядывался назад, в ужасе ожидая увидеть бледные фигуры, ползущие за ним по мертвым склонам под черным небом.

Эндрю несколько раз спотыкался и падал на тропинке, спускавшейся с вересковых пустошей. Он понятия не имел, как долго пробыл там, наверху. Наверное, его родители начали волноваться. Он даже не мог рассказать им о том, что видел, иначе его мать захотела бы знать, зачем он поднялся в пещеру, и его ответ навредил бы отцу еще сильнее. Пещера не была святым местом, она даже не была мертвой, если только твари, которых он видел, не размножались в ней, как личинки. Мистер Манн лишь прогнал их, и куда они теперь пойдут? Он боялся выболтать все это своим родителям, потому что едва сдерживал себя. Но когда он побежал по Килн-Лейн и вошел в магазин, его родителей там не было.

– Нам придется подождать твоих маму и папу, – сказала ему мисс Ингэм. – Что-то случилось в доме священника, и они пошли узнать, не могут ли они чем-то помочь.

Глава тридцать вторая

Видимо, отец О’Коннелл пытался открыть входную дверь. Его кровь была на ней, а также на стенах и ковре прихожей пресвитерии. Возможно, его собака напрыгнула на него, чтобы помешать ему открыть дверь, он ее отпихнул, и после этого она на него напала. А может, она сошла с ума от темноты и сразу же бросилась на него. Должно быть, он бежал по коридору, чтобы схватить телефон. Судя по тому, как он держал трубку, он пытался ею отбиться. Если бы он этого не сделал, подумала Диана с ясностью, от которой ужас стал еще более выпуклым, собака не погналась бы за ним, чтобы прикончить.

Жена водителя впилась ногтями в свои щеки, смотрела на труп и кричала так, словно никогда не остановится.

– Хватит, Вера. Пойдем, хватит на него смотреть, – сказал Крейг и приобнял жену за плечи.

Диана вывела ее из пресвитерии, подальше от тела отца О’Коннелла, подальше от того, что осталось от его руки, которой он пытался закрыть рану на горле.

– Мы уже ничем ему не поможем, – прошептал Крейг, и Диана почувствовала себя совершенно одной в этом городе.

Вера остановилась недалеко от пресвитерии. Она уставилась в небо и начала дрожать, сцепив руки вместе. Теперь она стонала, издавая тихие страдальческие звуки. Крейг тихо сказал:

– Давай я отведу тебя к врачу.

В ответ она уставилась на него с холодным презрением:

– В этом городе есть только одно место, куда я хочу пойти.

– Я пойду за полицией, – сказал Юстас.

Он проскользнул мимо зевак, собравшихся у калитки, но портниха, его соседка, преградила ему путь.

– Не так быстро. Что стряслось? – строго спросила она.

Юстас шагнул в сторону.

– Отец О’Коннелл мертв, – ответил он.

Женщина толкнула калитку животом.

– Его загрызла собственная собака, – объяснила Диана, но портниха не обращала на нее внимания, пока не вошла в пресвитерию и сама не убедилась.

– А вы тут при чем?

– Я обнаружила тело, – ответила Диана. Дальнейшие объяснения она намеревалась дать только полицейским.

Она наблюдала, как люди подходили к входной двери и отшатывались в ужасе от увиденного, и хотела запретить им глазеть, закрыть дверь, если понадобится, когда к воротам подъехала полицейская машина.

У инспектора было длинное костлявое лицо, тонкие серебристые усики, чопорные, почти незаметные губы, как у старухи. Одним точным взмахом руки он отогнал зевак от ворот, затем зашагал по тропинке, слегка опустив голову, как будто был полон решимости не отвлекаться на темноту над головой.

– Пожалуйста, подождите здесь, – сказал он тихо и четко Диане и супружеской паре, а сам вошел в дом.

Толпа снова встала у калитки, возможно, чтобы оказаться поближе к уличному фонарю. Диана заметила, что родители Эндрю хмуро смотрят на нее, и повернулась к ним спиной. Инспектор вышел из пресвитерии.

– Кто из вас нашел тело?

– Технически я, – ответила Диана.

По толпе пробежал шепот, на который она не обратила внимания.

– Что значит «технически»?

– Я первой вошла в здание. Как только собака отца О’Коннелла выбежала, я вошла внутрь, чтобы посмотреть, что с ним. Как вы сами видели, он…

Он небрежно поднял одну руку, словно был уверен, что ей понятны его жесты.

– Как вы открыли дверь?

Кто-то в толпе, возможно мать Эндрю, громко сказал:

– Почему вообще она здесь оказалась? Она же даже в церковь не ходит.

– Возможно, если хотя бы несколько человек продолжали ходить в церковь… – Диане не следовало реагировать на выпады. Она начала терять самообладание, которое старалась сохранить с момента обнаружения отца О’Коннелла. – Как мы открыли дверь? – переспросила она у полицейского. – Наверное, он пытался ее открыть, когда собака напала на него. Дверь была не заперта.

– Хотите сказать, она была открыта нараспашку?

– Нет, приоткрыта. Мы открыли ее, не дождавшись ответа. И в этот момент собака убежала.

– Убежала куда?

– Туда, – ответила Диана, указывая на пустоши, которые казались еще ближе под низким темным небом.

– Почтальон Гифт сказал мне то же самое, – одобрительно кивнул полицейский и обратился к толпе: – Пожалуйста, не приближайтесь к собаке отца О’Коннелла, если увидите. Один из моих подчиненных сейчас ее ищет. – Потом повернулся к Диане. – Теперь расскажите, почему вы вчетвером решили пойти к священнику.

Ей казалось, что темнота угрожающе надвигается, предупреждая, чтобы она не смела рассказывать правду. Не здесь, решила она, не сейчас.

– Мы к нему не шли. Я услышала, как скулит собака, и испугалась, что с отцом О’Коннеллом произошло что-то ужасное. После чего выбежала на дорогу прямо перед машиной этих людей. И из-за меня ее занесло.

Крейг подтвердил ее историю, но в этот момент вмешалась Вера.

– Все не так просто, – воскликнула она. – Во всем виновата тьма.

Полицейский удивленно вскинул брови.

– В чем виновата?

Она запнулась. Полицейский подозрительно смотрел на нее.

– Из-за нее собака напала на отца О’Коннелла, – пролепетала Вера. – Собака сошла с ума и напала на священника.

– Хорош же священник, который выступал против божьего человека, – сказал кто-то в толпе. – Может, Господь не позволил бы ему так погибнуть, если бы он поддержал Годвина.

Диана развернулась и с ненавистью посмотрела на толпу:

– Почему вы не хотите сказать то, что на самом деле думаете? То, что он заслужил свою смерть. Он был гораздо терпимее, чем любой из вас, и намного ближе к Богу. Может, поэтому вы рады, что он умер.

Вера решила продолжить:

– Я имела в виду не только собаку, – выпалила она полисмену. – Мы пытались уехать в Шеффилд, но не смогли выехать из тьмы.

– У вас закончился бензин?

Вера сжала кулаки.

– Ничего подобного. Мы доехали до места, за которым не было ничего, кроме тьмы. Дороги на шоссе нет. Город отрезан.

Полицейский вопросительно взглянул на Крейга.

– Мне тоже так показалось, – признал он.

– И телефоны не работают, – вставил Юстас. – Связи нет.

– Говорите тише. Я во всем разберусь.

Губы полицейского стали еще чопорнее, как будто его оскорбили возникшие осложнения. К калитке подъехала скорая. Полицейский расчистил путь сквозь толпу для санитаров. Ему хотелось верить, что тьма – всего лишь каприз погоды, подумала Диана. Что нужно сделать, чтобы убедить в обратном его и всех остальных? У нее внезапно возникло предчувствие, что скоро произойдет то, что их переубедит.

– У меня такое чувство, что никто не знает, что мы здесь, – сказала Вера сдавленным голосом, а потом взяла себя в руки. – Пойдем, Крейг. Я не хочу здесь оставаться. Отвези меня в отель.

– Нам надо починить шины, – сказал Крейг тоном, не терпящим возражений, и повел жену прочь.

Санитары с носилками вошли в пресвитерию. Юстас остался рядом с Дианой.

– Прошу сообщить мне, если решите уехать из города, на случай, если у меня появятся еще вопросы, – сказал ей полицейский.

Она услышала невысказанный крик, эхом разносившийся во тьме ее черепной коробки: «Я не могу уехать, разве вы не понимаете? Никто не может…»

Глава тридцать третья

Всю дорогу до магазина Джун злилась все больше.

– Эта Крамер совсем обнаглела. Посмела утверждать, что нам следовало ходить в церковь чаще. И что им, четверым безбожникам, понадобилось от отца О’Коннелла? Полиции надо бы к ним получше присмотреться…

Брайан бормотал что-то невнятное и кивал в ответ, шагая рядом с ней вприпрыжку. Он не знал, согласен он с ней или нет, но то, что она с подозрением относилась к кому-то другому, было огромным облегчением. Возможно, она перестанет следить за ним, и он сможет обдумать свои дальнейшие действия. Злость жены на мисс Крамер и остальных принесла Брайану почти такое же облегчение, как тьма.

Он был рад тьме и ничего не мог с собой поделать. Надо подняться на вересковые пустоши и все как следует обдумать. Можно взять с собой Эндрю. Джун это не понравится, но с тех пор, как мисс Ингэм поселилась у них, жена ему не перечила. Наверху, в темноте, ему не будет казаться, что она за ним наблюдает. Это чувство появилось у него в тот момент, когда оборвалась веревка Годвина, и не отпускало.

Может, она подумала, что Брайан шагнул вперед у пещеры, потому что волновался за Годвина. Может, теперь ей было стыдно за то, что в последнее время она в чем-то его подозревала, но от этого Брайану стало только хуже. У нее было достаточно причин подозревать его – лицо Годвина в момент, когда оборвалась веревка, ясно дало это понять. Ему не приснилось, что он скрыл брак на веревке; ему не приснилось, что лунной ночью он подкрался сзади к часовому у пещеры, хотя он и не понимал, зачем это сделал, и боялся даже думать об этом. Но еще больше он боялся размышлять о том, что известно Годвину.

Когда они проходили мимо отеля, Брайан старался смотреть в другую сторону. Хорошо, что Годвин не пошел разбираться, в чем дело, услышав крики женщины в пресвитерии. Со вчерашнего дня от каждого шага возле магазина или дома у Брайана замирало сердце. Может быть, он зря боится, может быть, Годвин простил его. Он все как следует обдумает, когда отведет Эндрю на пустошь.

Эндрю сидел на корточках под люминесцентной лампой внутри витрины, прижавшись лицом к стеклу. Увидев своих родителей, он юркнул обратно в магазин, наткнувшись на примус.

– Сколько раз тебе говорить, не сиди в витрине! – закричала Джун. – То, что у нас сейчас нет покупателей, не означает, что тебе можно все здесь крушить.

– Он просто переживал за вас, – вмешалась мисс Ингэм. – Ты немного разволновался, когда ходил по соседским домам, правда, Эндрю?

Джун глубоко вздохнула.

– Больше не будешь гулять в темноте один, Эндрю. Так и знала, что ты испугаешься.

– Мне кажется, дело не только в темноте, – пробормотала учительница.

– Не сочтите за грубость, мисс Ингэм, – вежливо сказала Джун, – но я знаю его на несколько лет дольше, чем вы.

Эндрю спрятался за прилавком.

Брайану стало его жалко, и он спросил:

– Что тебя напугало, сынок? Ты что-то увидел?

Мальчик жалобно на него посмотрел и потом отвернулся.

– Вот, видите, – сказала Джун. – Он прекрасно понимает, что глупо себя ведет. Тебе пора в постель, малыш. Взрослым надо поговорить.

– Начну готовить ужин, – сказала мисс Ингэм.

– Я пойду с вами, – Джун повернулась к Брайану. – Можешь закрывать магазин. Если кому-то что-то понадобится, они знают, где нас искать.

Она хотела рассказать мисс Ингэм о том, что случилось с отцом О’Коннеллом. Брайан задумался, хватит ли ему времени сводить мальчика на пустоши, прежде чем женщины их спохватятся, но когда Эндрю в таком состоянии, он не сможет думать.

– Все хорошо, сынок, тебе нечего бояться, – сказал он грубо. – Папа здесь.

Эндрю посмотрел на него, подбежал и уткнулся лицом Брайану в грудь. Руки Брайана замерли у головы сына; он был не в состоянии погладить мальчика по волосам. Эндрю со всей силы обнимал его, но Брайану показалось, что сын делает это, чтобы не сбежать от него. От этой мысли по телу поползли тревожные мурашки, словно его кожа превращалась в странное живое существо.

– Расскажи мне, что стряслось, пока женщин тут нет, – попросил он.

Мальчик начал что-то бормотать, и Брайан оттолкнул его от себя, чтобы лучше слышать. Но оказалось, Эндрю молился, непонятно о ком.

– Тогда пошли домой, если не хочешь ничего мне рассказать, – разочарованно сказал Брайан и вывел мальчика из магазина.

Всю дорогу домой Эндрю держал Брайана за руку, особенно крепко он сжимал ее между островками света уличных фонарей. Всякий раз, когда они проходили мимо улиц, ведущих к пустошам, мальчик начинал дрожать.

Когда они вернулись домой, Джун излучала безмолвную злобу. Эндрю поклевал свой вегетарианский ужин, потом мать искупала его и уложила спать. Только после этого она объявила:

– Представляешь, что мы узнали, пока ты вел мальчика домой? Они все равно собираются показать тот фильм.

Сначала Брайан не понял, что могло бы им помешать.

– А, хочешь сказать, даже после того, как…

– Даже после ужасной кончины отца О’Коннелла они будут смотреть этот дьявольский фильм. Утверждают, что священник сам собирался прийти на показ. Мне с трудом в это верится, но если это правда, то неудивительно, что его собака на него набросилась.

– Надо пойти туда и показать, что мы на стороне Годвина, – сказал Брайан.

– Можешь пойти туда с мисс Ингэм, если хочешь. Я останусь с мальчиком. Он даже не позволил мне выключить свет у него в спальне. Кто-то должен за ним присмотреть, чтобы он еще чего-нибудь не учудил.

Может, она ревнует к учительнице, из-за того что Брайан согласился пойти с ней в паб? Он не думал об учительнице как о женщине и чувствовал себя скованно в ее присутствии. Но когда та спустилась вниз, в длинном платье, благоухая духами, он посмотрел на нее другими глазами. Платье эффектно подчеркивало ее фигуру, и он ощутил тепло в области паха.

– Зовите меня Летти, – сказала она, и он подумал, не пригласить ли ее прогуляться после паба.

«Однорукий солдат» был забит последователями Годвина. Брайан заказал для Летти стакан апельсинового сока и пинту крепкого эля для себя.

– Рад тебя видеть. Думал, ты умер, – громко сказал Эрик, владелец паба.

Брайан пробормотал что-то нейтральное и сел рядом с Летти и ее друзьями. Они говорили о том, что Годвин отдыхает в отеле после своего подвига в пещере. Брайан понял, что не замечал Летти из-за ее лица – широкого некрасивого лица, на котором постоянно сияла улыбка. «Надень ей мешок на голову», – машинально подумал он и едва удержался, чтобы не взглянуть на очертания ее бедер. В этот момент собравшиеся начали требовать показать им фильм.

– Что бы вы о нем ни думали, держитесь подальше от пленки, – сказал Эрик и вставил кассету в видеомагнитофон. – И не стесняйтесь подходить за напитками.

Фильм назывался «Дьявольский колодец». Может, поэтому Годвин выбрал Мунвелл? В фильме рассказывалось о промышленнике, который добывал нефть там, где его предупреждали этого не делать. Большинство темнокожих актеров не говорили по-английски. По неодобрительным возгласам собравшихся Брайан понял, что промышленника сыграл отец Годвина.

Бур глубоко вонзился в землю, а затем на экран хлынула нефть, только это была не нефть: она была слишком черной, слишком целеустремленной. Промышленник повернулся к камере, дьявольски ухмыляясь. Из хлещущей жижи выползли демоны, и собравшиеся начали петь гимн. Антропоморфные демоны срывали двери с домов и убивали горожан, вырывали их горло голыми руками, поднимали кричащих людей над головой и швыряли о стены… Вряд ли этот фильм понравился бы отцу О’Коннеллу, подумал Брайан; ему самому происходящее на экране не очень нравилось, особенно когда жертвы ожили и отправились на поиски немногих уцелевших. Особенно ему не понравился вид безголовой молодой женщины, одетой в футболку и джинсовые шорты, которая, спотыкаясь, бродила по городу в поисках своего мужа. Он так энергично подпевал гимну, что люди начали оборачиваться на него.

Его мысли вытеснили гимн из головы. Молодая женщина напомнила ему туристку, упавшую в пещеру. Наблюдая за тем, как движется это обезглавленное тело, он вспомнил ощущения, которые испытал, когда следил за туристкой на вересковой пустоши. Помоги ему Господь, но он чувствовал это прямо сейчас. От зрелища обезглавленного тела у него защемило в паху.

Брайана тошнило от отвращения к себе, и в то же время он испытывал почти неконтролируемое возбуждение. Он попытался подумать о Джун, но не смог вспомнить ее лицо. Летти Ингэм была ближе, и он попытался сосредоточиться на ней, отвлечь себя от мерцающего экрана, от которого у него опухали глаза. Он пытался представить, как приподнимает ее длинное платье, раздвигает бедра, вонзается в нее, но всё портила эта сводящая с ума улыбка на ее плоском лице. Внезапно у него в голове возникла картинка. На ней он увидел учительницу и себя самого, освещенных ослепительно-белым светом, его руки сомкнулись вокруг ее головы, он начал поворачивать ее и, наконец, снял с плеч… Брайан с трудом удержался, чтобы не схватиться за свой вздымающийся под столом пах. Он запел громче, почти заорал.

Демоны и трупы наводнили город, и на фоне ухмылки отца Годвина поползли финальные титры. Зрители начали хлопать в такт гимну. Эрик вытащил кассету из видеомагнитофона и посмотрел на Брайана так, словно тот его подвел. Посетители с невинным видом поблагодарили владельца паба и покинули заведение. Брайан с удовольствием остался бы еще выпить – паб казался ему убежищем от темноты, – но тогда ему пришлось бы извиниться перед Эриком, и он мог бы проболтаться. Поэтому он последовал за Летти Ингэм, его пенис сжимался от холода и темноты. Он не мог отделаться от мысли, как здорово было бы обладать той силой, которую он увидел мельком в своем видении, залитом ослепительным белым светом. Это всего лишь фантазия, сказал он себе, но из-за нее его кожа зашевелилась, словно стала жить собственной жизнью. Брайан снова отвернулся от здания отеля, проходя мимо него, а потом понял, что не сможет утаить это от Джун. Теперь у него было еще больше секретов, которые придется от нее скрывать.

Слава Богу, она уже спала. Эндрю прижимался к ней. Брайан забрался в постель сына и подумал о том, сколько еще времени он сможет хранить свои тайны. Он услышал, как Летти внизу напевает какой-то гимн, и внезапно осознал, что ошибался. Неудивительно, что он так себя чувствует, ведь он забыл слова Годвина Манна. Был только один способ избавиться от этих ощущений, пусть и болезненный. Отца О’Коннелла больше нет, но он все еще мог исповедаться Годвину Манну.

Глава тридцать четвертая

По дороге домой из пресвитерии Диана чувствовала себя так, словно тьма победила. Может, все дело в усталости, но ей казалось, что она становится меньше по мере того, как тьма разрастается. Скоро она и город исчезнут навсегда. Диана пыталась убедить себя в том, что у нее есть какое-то предназначение. Но какое? Может быть, она поймет это, если хорошенько выспится ночью.

Когда она отпирала дверь своего коттеджа, на полу в прихожей что-то зашуршало – два листка бумаги. Это были детские рисунки. Их авторов Диана узнала еще до того, как прочитала подписи. На рисунке Салли альпинисты стояли на горе, фигурки из палочек с носами-клювами и головами размером с монету в десять центов; на рисунке Джейн красовалась ярмарочная карусель. Оба этих рисунка Диана повесила на стену в классе.

Наверное, новая учительница вернула детям рисунки, потому что приближалось время летних каникул. Диана представила, как девочки обсуждают, что делать, Салли поправляет свои перемотанные очки, Джейн торжественно кивает, и они бросают рисунки в прорезь для писем на двери Дианы. Ей захотелось заплакать. Они не забыли ее, но она почти забыла их. «Нет, я тебе не позволю, черт бы тебя побрал», – прошипела она в темноту.

Диана сварила черный кофе и выпила его горячим, расхаживая взад-вперед по коттеджу, пытаясь проснуться. Когда она вышла на улицу, ей все еще казалось, что она не просыпалась. Нужно проснуться, чтобы понять, как избавиться от этой тьмы. Сперва нужно выяснить у Манна, что произошло в пещере, сказала она себе. Теперь у нее был предлог отправиться в отель.

Большой полутемный вестибюль под пыльными люстрами казался приятным местом по сравнению с улицами, на которых тьма притаилась между уличными фонарями. Она подошла к стойке администратора, за которой стоял встревоженный управляющий, его овальный лоб просвечивал сквозь остатки рыжих волос.

– Супружеская пара, которая попала в автомобильную аварию, сейчас здесь? Крейг и Вера, не знаю их фамилии.

– Мистер и миссис Уайлд. – Он поискал глазами администратора, затем взглянул на доску, где висели ключи. – Да, они здесь. Номер 315.

– Можно мне подняться к ним?

– Да, – ответил он, проведя по своим редким волосам обеими руками, в этом жесте читалось отчаяние. – Последний этаж.

Она вошла в лифт, двери закрылись, но ей пришлось дважды нажать на кнопку, прежде чем вестибюль исчез. Лифт останавливался на каждом этаже, через маленькое квадратное окошко перед ней открывался вид на пустынные коридоры. На последнем этаже двери с приглушенным скрипом распахнулись. Либо центральное отопление сюда не доходило, либо его отключили. Возможно, именно холодная тишина навела ее на мысль о пещере, потому что мрачный коридор, в который выходили двери восемнадцати номеров, казался слишком длинным. Она повернула направо и постучала в дверь 315-го номера.

Крейг открыл дверь и нервно ей улыбнулся.

– Мисс Крамер, как мило, что вы к нам заглянули. Не стоит винить себя за нашу аварию. Я сам виноват. Перенервничал.

– Мне кажется, вы проявили большое мужество, учитывая обстоятельства. Вашей жене лучше?

– Простите, я не хотел показаться грубым. Заходите и поздоровайтесь с ней. Мы как раз готовили кофе. Хотите чашечку?

Вера неотрывно смотрела на электрический чайник, словно от него многое зависело.

– Мисс Крамер, не представляю, что вы теперь думаете, после того переполоха, который я устроила.

– Я бы вела себя точно так же, учитывая все, что вы пережили, – ласково сказала Диана.

– Мы просто позволили тьме одержать над нами верх, – неловко рассмеялась Вера. – Не буду притворяться, что она мне нравится, но это не оправдывает моего поведения. Тому бедняге полицейскому и без меня забот хватает. Признаюсь честно, мисс Крамер, мне очень стыдно.

– Мы смогли найти шиномонтаж, – сказал Крейг. – Завтра машина будет готова. Надеюсь, к тому времени погода улучшится.

– Я думала, – осторожно сказала Диана, – вы считаете, что тьма не связана с погодой. За ней кроется нечто большее.

Она обращалась к обоим супругам, но Вера ответила первой:

– Я же сказала, что мне стыдно, мисс Крамер. Я гораздо старше вас. Вид истерзанного трупа того бедняги расшатал мои нервы, вот и все.

«Но вы говорили о тьме еще до того, как его увидели», – подумала Диана. Бесполезно. Если она будет настаивать, то сделает только хуже. Чайник закипел, и Диана направилась к двери.

– Вы не будете кофе? – печально спросила Вера.

– Спасибо, но мне надо переговорить с Годвином Манном. Вы не знаете, в каком он номере?

– Да, я вам покажу. – Крейг выпустил ее из номера и указал в конец коридора. Он уже закрывал дверь, но потом кашлянул. – Наша дочь, Хейзел, рассказывала, что вас уволили из-за религиозных разногласий. Если вам понадобится бесплатная юридическая помощь, обращайтесь, – тихо сказал он и закрыл дверь.

Диана была одновременно тронута и расстроена: он говорил так, словно жизнь шла своим чередом. Если притвориться, что все нормально, может, так оно и станет. Не один Манн обладал слепой верой. Но именно он стал причиной того, что происходит в Мунвелле, и она хотела узнать, как эти события повлияли на него.

Девушка пошла в конец коридора. Крейг указал на комнату рядом с ванной. Диана старалась не обращать внимания на то, что бра на стенах стали меньше и что воздух в низком пустом коридоре казался холоднее, но она была бы счастлива услышать хоть какие-то звуки в этой полнейшей тишине. Не было слышно даже Крейга и Веру, хотя наверняка они сейчас разговаривали в своем номере. У нее появилось непреодолимое желание топнуть ногой по выцветшему коричневому ковру, чтобы разбавить тишину.

Диана остановилась у двери номера 318. Она занесла руку, чтобы постучать, и ее взгляд упал на подножие. В щель между дверью и полом просачивался неприятный белый свет. Ее рука застыла в нескольких дюймах от двери, когда она услышала голос Манна, тихий, но пронизывающий:

– Не переживайте, мисс Крамер, я о вас не забыл. Жду не дождусь, чтобы встретиться с вами лицом к лицу.

Она попятилась от двери, не сводя с нее глаз. На дверной панели не было глазка, Манн никак не мог видеть ее. Диана развернулась и быстро пошла к лестнице. Если бы она побежала, то потеряла бы самообладание. Только оказавшись в вестибюле, среди нескольких десятков последователей Манна, она вспомнила, что супружеская пара осталась на том этаже.

Но она была не в состоянии вернуться туда. Может, они смогут уехать завтра. Может, тьма позволит им это сделать, так как они упрямо отказываются замечать происходящее. Нет, она не допустит, чтобы они ехали через тьму, пока полицейские не убедятся, что это безопасно. Надо предупредить Джереми и Джеральдину. Она побежала от фонаря к фонарю и ускорилась, увидев книжный магазин. Диана забарабанила в дверь, но уже было поздно. Через разбитое окно она увидела, что внутри темно и пусто. Фургона рядом с домом не было, значит, Буты уже уехали.

Глава тридцать пятая

Джеральдина сидела на коробке с книгами, листая альбом с видами солнечного Уэльса. Ей казалось, что она не видела солнце уже несколько недель. Вдруг в окно влетел камень, осколки разлетелись по полу. Когда она открыла дверь, на улице уже никого не было. Наверное, тот, кто разбил окно, забежал в дом или спрятался в темноте.

Она вернулась к Джереми, читавшему записку, в которую был завернут камень.

– Не переживайте, – пробормотал он. – Но мы уезжаем не потому, что вам, ублюдкам, этого хочется.

Джеральдина положила руку ему на плечо и прочитала записку, написанную детским почерком: ЗДЕСЬ ВАМ НЕ РАДЫ.

– Я не хочу ждать до завтра, – сказал Джереми.

– А если они на этом не остановятся? Если они подожгут магазин?

– Пускай, если на большее им мозгов не хватает. Магазин и товар застрахованы. Ублюдки! – крикнул он и бросился к двери, потом остановился. – Они не хотят, чтобы мы их видели? Вот чего стоит открытость, принесенная Манном в Мунвелл. Вот чего стоит их так называемая вера.

– Не страшно, Джереми. Я согласна, давай уедем сейчас. – Наверняка надгробие, которое она видела, говорило о том, что Джонатан хочет быть рядом с ними, а ей не хотелось хоронить его в таком мрачном месте, где ей казалось, что она заснула и вот-вот увидит ночной кошмар. Чем быстрее они отсюда уедут, тем лучше, в том числе и для Джереми. – Надо сообщить Диане, что мы сегодня уезжаем.

– Скажем ей по дороге.

Они прошли через магазин в свою квартиру и проверили розетки и замки. Джеральдина с грустью заметила, что ей почти не жаль уезжать. Джереми пошел к фургону, пока она запирала дверь.

– Скажем ей, что уезжаем, и сразу поедем, – сказал он по дороге к дому Дианы.

Дианы дома не оказалось. Возможно, она пошла к церкви вместе с остальными горожанами. Там что-то произошло, но Джереми и Джеральдина ничего не слышали из-за урчания мотора их фургона.

– В любом случае у нее есть ключ, – сказал Джереми и развернул фургон. Они поехали назад, мимо магазина, и выехали на дорогу, ведущую в лес.

Огни Мунвелла остались позади. Фургон поднимался по дороге, ведущей во тьму. Это было совершенно не похоже на ночную поездку, и дело даже не в том, что сейчас была середина дня. Окружавшая их тьма казалась плотнее, чем ночью, и ближе. «Словно мы постепенно вмерзаем в глыбу черного льда», – подумала Джеральдина. Когда фары осветили вершину холма, тьма рухнула на них со всех сторон. Но фургон продолжил ехать вперед, в сторону леса.

Два дуба тянулись друг к другу над дорогой, их ветви переплелись, словно срослись вместе. Фургон на скорости проехал под ветвистой аркой, и сразу же тьма стала еще ближе. Джереми наклонился к рулю.

– Чем скорее мы выедем из леса, тем лучше, – проворчал он, и она пожалела, что он озвучил ее мысли.

Когда фургон доехал до первого изгиба лесной дороги, Джеральдина обернулась. По сравнению с тьмой в лесу небо казалось светлее, почти серым. В следующую секунду оно скрылось из виду. Впереди они могли видеть лишь небольшой участок дороги, освещенный фарами. Казалось, деревья сдвигались вперед, как только лучи фар касались их. Когда дорога нырнула вниз, им показалось, что тьма утягивает фургон на дно ямы.

Джеральдина попыталась подбодрить мужа:

– Мы скоро отсюда выберемся.

Дорога повернула еще раз, потом еще. Деревья росли все ближе, их ветви переплетались, образуя тоннель. Они проехали площадку стоянки на обочине. Насколько Джеральдина помнила, это была единственная стоянка на лесной дороге. Теперь фургону будет сложнее развернуться, хотя зачем им вообще разворачиваться? С каждым поворотом они были ближе к шоссе, а значит, и к концу тьмы. Когда они окажутся на залитой солнечным светом дороге, то посмеются над своими страхами, посмеются так безудержно, что им придется остановить фургон.

Несмотря на прохладу, Джереми опустил окно и попытался расслышать звук шоссе впереди. Джеральдину пугала тишина леса. Она не помнила, когда в последний раз слышала пение птиц. Возможно, из-за тишины ей почудилось движение за деревьями, словно свет фар притягивал лесных тварей. Джеральдина пыталась убедить себя, что это тьма влияет на нее таким образом. Она так хотела увидеть хоть что-то, что ее сознание пыталось убедить ее в том, что она действительно что-то видит. Ведь не может такого быть, чтобы кто-то прятался за каждым деревом и следил за их фургоном, словно лица в детских книжках с рисунками, на которых нужно было искать спрятанных человечков. В лесу никак не могло жить столько тварей, особенно тех, которые прыгали от дерева к дереву со скоростью их фургона. Наверное, это кустарники или трава, которые кажутся бледнее при свете фар.

Джереми смотрел только вперед, словно боялся бросить взгляд в сторону.

– Что это за херня? – пробормотал он.

Это он про темноту, сказала себе Джеральдина, а не про очертания, прыгающие от дерева к дереву, не про головы, которые выглядывали из стволов деревьев. Она попросила бы мужа ехать быстрее, но тогда он поймет, что ей тоже страшно, и их страхи будут питать друг друга. Лучше успокоиться и помнить, что с каждой секундой они все ближе к шоссе, оно вот-вот появится.

– Там не шоссе? – спросила она.

– Где? – Джереми высунулся из-за руля и чуть не съехал с дороги.

Джеральдина пожалела, что спросила. Ведь большая фигура, пересекавшая лесную дорогу за поворотом, никак не может быть грузовиком, едущим по шоссе. На ней не было никаких огней. Наверное, это дерево, и ей показалось, что оно движется, потому что фургон ехал вперед. Фургон повернул, и они с Джереми вжались в свои кресла и в ужасе уставились на нечто, стоявшее посреди дороги. На его безглазом лице зияла кривая улыбка, а длинные руки касались деревьев по обе стороны дороги.

– Сволочь! – закричал Джереми и поехал прямо на эту тварь, словно надеялся, что она исчезнет, а вместе с ней исчезнут ее длинное овальное туловище цвета дохлой рыбы, ее пенис, свисавший, словно высохшая пуповина, вдоль бесплотной ноги. Но вместо этого чудовище улыбнулось еще шире, его улыбка на плоском пустом лице не выражала никаких эмоций, отпустило деревья и приготовилось схватить фургон своими огромными руками. В последний момент Джереми издал крик ненависти и отчаяния, свернул к краю дороги и начал разворачиваться.

У него почти получилось. Получилось бы, если бы он сбросил скорость. Джеральдина хотела нажать на педаль тормоза, но слишком поздно. Фургон съехал с дороги, затрясся на кочках, Джереми швырнуло в ее сторону, они стукнулись головами. Он все еще держался за руль, но отпустил педали.

– Тормоз, где тормоз, – простонал он.

Фургон вспахал кустарник между двумя деревьями и на скорости врезался в дуб.

Фары и подсветка приборной панели погасли. Джеральдину выбросило бы из машины во тьму, если бы не ремень безопасности. Ремень чуть не вывихнул ей плечо и отбросил ее назад на сиденье. Она полулежала, скорее шокированная, чем напуганная. В двигателе тикал стынущий металл. Или этот звук означал, что двигатель вот-вот взорвется?

– Джереми, – прошептала она, слова застревали у нее в горле. – Ты в порядке? Ты там?

Молчание. Она протянула к нему руку, боясь, что нащупает недвижимое тело, боясь, что он будет весь мокрый от крови. Она дотронулась до его ноги и почувствовала, как та дрогнула, потом услышала его стон. Мгновение спустя он схватил ее за руку.

– Это произошло, – отчаянно произнес он. – Что-то произошло на ракетной базе. Вот что это такое.

– Нам нужно вылезти из машины. Ты можешь идти?

– Идти куда? Какой смысл? Ты видела ту тварь на дороге? Радиоактивный мутант, вот кто это был. Радиация воздействует на нас прямо сейчас.

Может, он и прав, но у нее не было времени на размышления: эта тварь, возможно, уже ищет их, раздвигает деревья своими длинными бледными пальцами, наклоняет вперед свою безликую голову. Может, лучше умереть в пожаре взрыва, чем в лапах чудовища? Но если они уберутся отсюда прямо сейчас, у них еще будет шанс выжить.

– Пойдем, – прошептала Джеральдина, – пока она не взорвалась.

– Она уже взорвалась, разве ты не понимаешь?

Джеральдина услышала, как муж пытается открыть дверь со своей стороны, которая оказалась выше, чем ее. Наконец та со скрежетом поддалась. Она хотела поторопить его и попросить не отпускать ее руку, на случай если звук привлечет безглазую улыбающуюся тварь. Но Джереми отпустил, чтобы подтянуться и вылезти из фургона. Она услышала, как он спрыгнул на траву, постанывая от боли.

– Возьми мою руку, – сказал он дрожащим голосом.

Джеральдина схватилась за нее и вслепую выбралась на мягкую землю. Она лихорадочно пыталась понять, сколько раз фургон менял направление среди деревьев, и решила, что дорога и та тварь находятся у нее за спиной.

– Сюда, – прошептала она и пошла вперед, вытянув руку перед собой, пока ее пальцы не уперлись в ствол дерева.

Джеральдина не могла обхватить ствол руками. Она утянула за собой Джереми, пока не убедилась, что дерево теперь между ними и фургоном, потом прислонилась спиной к стволу и соскользнула вниз. Они с Джереми сели на землю между корней. Твердая кора оцарапала ей плечи, но прочность дерева действовала на нее успокаивающе. Она задержала дыхание и ждала, когда фургон взорвется.

Когда она поняла, что фургон не взорвется, ее дыхание участилось. Тишина не принесла ей облегчения. Она знала, что в лесу бывает тихо, но не так: ни скрипа ветки, ни шелеста листьев – никаких признаков жизни, кроме той твари, что они видели на дороге. Чудовище чувствовало себя в темноте как рыба в воде. Но будет ли оно издавать хоть какие-то звуки, преследуя их? Она сжала руку Джереми и прошептала:

– Фургон не взорвется. Может, получится его починить. Кажется, в нем был фонарик.

Нужно было взять его перед тем, как они вылезли из машины. Джеральдина не видела Джереми, не видела деревьев, не видела своих рук и ног. Она вглядывалась в темноту, и от напряжения перед глазами появились бледные круги, которые напомнили ей об улыбающейся безликой твари, о ее длинных руках, тянущихся к ней. Даже если у них не получится починить фургон, фонарик поможет отогнать тьму и найти выход из леса. Может, они дойдут до шоссе, оно было точно ближе, чем Мунвелл.

– Пойдем, Джереми, – прошептала она и потянула мужа за руку.

Он неохотно встал и крепко сжал ее руку. Она почувствовала, что он смотрит в темноту. Интересно, что он в ней видит, какие образы породило его сознание. Он был близок к панике, даже ближе, чем она.

– Сюда, – прошептала она, ведя его за собой.

Ей стало страшно, когда она отпустила ствол. Спешка ни к чему, фургон прямо перед ними, плюс-минус пара футов. Она была уверена, что дерево, за которым они укрылись, росло прямо перед фургоном. Джеральдина напрягла слух, на случай если двигатель все еще тикает. Ее чувства обострились – впереди находилось что-то большое. Пусть это будет фургон, а не чудовище, взмолилась она. Но это оказалось дерево.

– В чем дело? – спросил Джереми, почувствовав, как она отпрянула от ствола.

– Ничего, все хорошо. – Ей хотелось сказать ему, чтобы он говорил тише.

Видимо, она не заметила это дерево, когда они отходили от фургона. Она провела мужа мимо него, их ноги утопали в мягкой земле. Фургон не должен быть далеко, сказала она себе, и в ту же секунду ощутила какую-то тень. Прежде чем она ее нащупала, Джереми резко дернулся.

– Боже, что это? – почти закричал он. – До чего я только что дотронулся?

Она осторожно протянула руку вперед и тихо сказала:

– Всего лишь дерево.

– Это не просто дерево. На нем есть лицо. Или, может, у меня галлюцинации. Боже, после стольких лет, как раз вовремя.

Самоирония не смогла скрыть его панику.

– Наверное, кто-то вырезал лицо на стволе, вот и все, – сказала Джеральдина и с ужасом вспомнила о тех временах, когда у мужа был плохой трип и ей приходилось с ним нянчиться, убеждать, что это рано или поздно закончится и что он не сходит с ума.

– Пойдем в ту сторону, – прошептала она.

Они должны были уже поравняться с фургоном. Она сместилась влево, когда они наткнулись на то дерево, поэтому теперь надо было идти правее. Земля под ногами была мягкой, и Джеральдина боялась, что они увязнут в ней. Тишина заложила ей уши так же, как темнота застлала глаза. Она решила для себя, что следующим предметом, до которого она дотронется, будет фургон. На этом участке леса, который она успела разглядеть перед аварией, больше ничего не поместилось бы. Ей путь преградил объект, который казался выше и шире ее. Джеральдина протянула руку вперед, в надежде дотронуться до металла. Но ее пальцы нащупали два глубоко посаженных глаза и рот с неровными зубами.

Она прикусила губу, чтобы не закричать. На этом дереве было вырезано несколько лиц. Ее пальцы коснулись чего-то холодного и воскового в том месте, где у лица должны были бы быть волосы. Длинные закругленные листья. Омела, узнала она. Джеральдина продолжила бесцельно шарить рукой в темноте и наконец призналась:

– Я не знаю, где фургон.

– Не страшно. Мы бы его все равно не починили, – Джереми испытал облегчение, когда она озвучила то, что он и так знал. – Давай найдем место, где можно посидеть и подождать. Может, станет светлее, или мне станет лучше, или кто-то проедет мимо.

Значит, он хочет убедить себя в том, что тварь на дороге – это галлюцинация. И что он сделает, если она скажет ему, что он ошибается? Она сама никогда не принимала наркотики, но тоже видела ее в свете фар. А теперь это чудовище рыщет где-то в темноте. Ей хотелось схватить мужа за руку и побежать прочь, но бег выдаст их местоположение, если оно еще не было известно этому белому улыбающемуся чудовищу с длинными руками. Возможно, оно ждало, что они прибегут прямо в его объятия.

– Пожалуйста, – прошептала она и задрожала от отчаяния. Но вряд ли кто-то услышит ее мольбу о помощи.

Она почувствовала, как Джереми потянул ее за руку, к дереву с вырезанными лицами. Он пытался убедить ее сесть между его корней и подождать. Джеральдина была готова поддаться, любые другие действия казались ей еще более опасными. Но в этот момент чьи-то пальцы сомкнулись на ее свободной руке.

Она открыла рот, чтобы закричать, но чуть не подавилась собственным криком.

– Что случилось? Что стряслось на этот раз? – спросил Джереми, почувствовав ее напряжение. Джеральдина ослабила хватку и глубоко вздохнула. Рука, прикосновение которой она ощутила, принадлежала ребенку.

Ей хотелось отпустить руку Джереми, прикоснуться к лицу ребенка, проследить его черты кончиками своих пальцев, но она боялась, что если отпустит Джереми, то потеряет его в кромешной тьме. Это необязательно, сказала она себе. Только один ребенок мог найти их в этом лесу. Маленькая ручка сжала ее ладонь, словно малыш просил довериться ему. Наконец они были вместе. Ей хотелось заплакать от радости, но она сдержалась, чтобы не объяснять причину слез Джереми. Ни к чему было спорить с ним прямо сейчас. Она потянула мужа за руку и прошептала:

– Давай еще раз попробуем.

– Боже, ну зачем? Что ты собираешься сделать? Ничего же не видно, черт возьми.

– Доверься мне, Джерри, – сказала она тихо, и сжала его руку точно так же, как ребенок сжимал ее ладонь.

Наконец Джереми перестал вырываться. Она боялась, что он уйдет от нее и скроется в темноте. Он пошел за ней, она слышала, как он ругается, монотонно и почти бесшумно, словно пытался проклятиями прогнать тьму. Маленькая ручка тянула ее за собой, вокруг невидимых препятствий, по суглинистой земле. Она воскликнула, когда земля под их ногами стала тверже. Джереми без всяких эмоций пробормотал:

– Боже.

Это была не твердая земля, а асфальт.

Детская ручка вывела их на дорогу. Они прошли по ней несколько метров, и Джеральдина поняла, что они идут в сторону Мунвелла.

– Может, лучше… – прошептала она и замолчала, испугавшись, что Джереми захочет знать, с кем она говорит. Потом откажется поверить ей, откажется идти дальше. Она могла бы направить его руку к руке ребенка, но он мог подумать, что это очередная галлюцинация, и запаниковать. Лучше идти туда, куда ее ведут. Радость переполняла ее, и ей было все равно, куда идти. Слезы стекали по ее щекам, но она не могла их вытереть. Джеральдина чувствовала легкость во всем теле и была готова взлететь. Она больше не обращала внимания на тьму.

Джереми молчал, пока они не вышли на хребет над Мунвеллом, но, увидев освещенные улицы, он пролепетал:

– Джерри, ты чудо. Как ты это сделала? Только я не понял, что мы идем к городу, иначе я предложил бы дойти до шоссе и поймать там машину.

Она едва его слышала. В момент, когда они увидели огни, детская ручка разжала пальцы. Она посмотрела по сторонам, напрягая глаза. Кроме нее и Джереми на хребте никого не было.

– Джонатан, – прошептала Джеральдина.

– Ты хотела сказать «Джереми», – сказал ее муж, с ноткой нетерпения в голосе. – Ничего страшного. Рядом с футбольным полем есть автомастерская. Пойдем туда, попросим отбуксировать наш фургон.

Ему хотелось оказаться среди огней. Она шла за ним, оглядываясь на лес за спиной. Там был Джонатан, и она ни перед чем не остановится, чтобы его вернуть.

Глава тридцать шестая

– Такая погода нам подходит, мистер Угрюм?

– На мой взгляд, слишком много фонарей, месье де Прессье.

– Пусть люди немного привыкнут к темноте, тогда они сами погасят фонари, можете поставить на это свои глаза.

– Лучше поставлю их глаза, если вам без разницы. Но местные жители умеют приспосабливаться. Они готовы измениться для любого, кто принесет немного света в их жизни, готовы превратиться во что угодно. Все, кроме таких, как Юстас Гифт.

– Не говори никому, но мне кажется, он нас подслушивает.

– А мне кажется, он сидит там совсем один и думает, может, у него нет работы из-за того, что он сказал на проповеди в прошлое воскресенье.

– Да, и он уверен, что именно из-за этого ему никто не говорит, какое сейчас время суток.

– Можно подумать, остальные горожане сами это знают.

Юстас больше не мог сдержаться. Он выключил видео с «Сыновьями пустыни»[10] и бросился к окну.

– Шухер, – предупредил один из голосов, и наступила тишина. Он мог видеть только два уличных фонаря и освещенную ими часть улицы. Он выбежал из дома, добежал до калитки.

В конце улицы, за островком света, стояли три фигуры. Фонарь освещал почти вертикальный склон, заросший острой травой. Он слышал три голоса? Может, они не говорили всё из того, что он услышал, но Юстас был уверен, что они обсуждали именно его. Он вышел на тротуар, чтобы получше их рассмотреть, и они повернули головы в его сторону.

Он отпрянул. Их лица казались пустыми и белыми, как яйцо в скорлупе. Было слишком темно, и Юстас не смог разглядеть, во что они одеты. Наверное, из-за тьмы они казались похожими на насекомых. Во всем виновата тьма, и он ненавидел ее за то, что из-за нее он застрял в городе, который его презирал. И тьма стала воплощением этого презрения, силой, хотевшей ослепить и задушить его, стереть с лица земли. Он вернулся в свой коттедж.

Не успел он закрыть дверь и войти в гостиную, как за открытым окном снова послышались голоса:

– Даже не осмелился приблизиться к нам, мистер Угрюм?

– Он не уверен, что действительно слышит нас, месье де Прессье.

– Главное – продолжить сбивать их с толку, – сказал третий голос. Два других голоса походили на те, которые Юстас использовал в своих выступлениях, но третий напоминал ему его собственный, как голос, долетавший до него через воображаемые наушники из-за пределов тьмы. Он сжал руки в кулаки. – Тогда мы будем крутить ими, как хотим.

– Пусть соберутся вокруг света, как привыкли.

– А потом…

– Погодите, не забывайте, этот клоун нас слышит. Не сболтните лишнего.

– Кто бы говорил. В любом случае, ему никто не поверит. Он сам не верит, что мы здесь.

– Знаете, что мне хочется сделать?

– Расскажите, расскажите.

– Пусть услышит, что он сказал на проповеди.

– Вы просто гений. Вам надо на сцене выступать. Пусть услышит, что сказал о своей подруге, акушерке?

– Думаю, после тех слов она ему больше не подруга.

– Но все остальные думают наоборот, думают, что она вполне может родить ему несколько детей, о которых он говорил.

– Тех, кого он сбросит в пещеру, чтобы они не ходили в мунвеллскую школу.

– Да, и других детей вслед за ними.

– Мне кажется, он сошел с ума.

– Конечно, ведь он слышит голоса в своей голове.

Юстас бросился в прихожую и чуть не упал. Он с силой открыл входную дверь и ударился о нее левой ногой, потом добежал до калитки и похромал по тротуару к уличному фонарю. Но возле него никого не было. На какой-то момент ему почудилось какое-то движение наверху, но разве могут три фигуры карабкаться на пустоши по почти вертикальному склону? Его не особо волновало то, что он видел или не видел. Главное – то, что он только что услышал. Юстас не сомневался, что он услышал чистую правду.

Он уставился в темноту и почувствовал, как она наполняет его, смывает все, что он знал о себе, оставляя только то, что он мучительно пытался вспомнить несколько дней. На проповеди он высказал свои мысли о том, как Скрэгги поступают с детьми. Он и так знал, что думает об этом. Но то, что он сказал о Фиби Уэйнрайт, прорвалось из глубин его сознания. Он проявил ту часть себя, о существовании которой не подозревал, как и остальные жители Мунвелла.

Надо поговорить с Фиби прямо сейчас, иначе он никогда не осмелится. Он дохромал до своего коттеджа и запер входную дверь, потом поспешил на Роман-Роу. Надо торопиться, иначе он может передумать. К счастью, у соседки Фиби, беззубой болтливой старухи, свет не горел. Он прохромал под аркой, увитой увядшим виноградом, и прошел по тропинке к крыльцу. Звук его шагов по гравию привлек Фиби к окну до того, как он позвонил в дверной звонок.

Ее вид привел Юстаса в отчаяние, боль в ноге запульсировала. Наверное, из-за депрессии она стала слишком много есть. Она взглянула на него, медленно моргая, и покачала головой на складчатой шее.

– Уходите, – произнесла она через оконное стекло. – Я не принимаю гостей.

– Пожалуйста, подойдите к двери. Мне надо кое-что вам сказать.

– Вы уже достаточно сказали, – отрезала она, скорее безразлично, чем рассерженно, отошла от окна и выключила свет. Он слышал, как она с трудом прошла по коридору и поднялась по лестнице на второй этаж. Он хотел позвонить в дверной звонок, но то, как она выглядела, расстроило его, и он похромал домой, чтобы поскорее укрыться от этой тьмы. Она переедала, и он никак не мог ей помочь. Наверняка ее живот распух из-за того, что она слишком много ест.

Глава тридцать седьмая

Брайан услышал робкий стук в дверь и с трудом проснулся.

– Иди назад в постель, – рявкнул он.

– Это Летти Ингэм, мистер Биван. Простите, что разбудила. Не подскажете, который сейчас час?

– Середина ночи, – проворчал он, и вспомнил о тьме, спустившейся на город, и прошептал: – Минуточку.

Слишком поздно. Эндрю, который спал между ним и Джун, проснулся и заскулил:

– Я не хочу в свою постель.

– Тише, а то разбудишь мать. – Брайан уставился на будильник на прикроватной тумбочке. – Боюсь, не подскажу, мисс Ингэм. Часы встали.

– Мои тоже. И городские часы перестали отбивать время. Не знаю, как я смогу понять, что пора вести Эндрю в школу.

– Идите в школу раньше, если хотите. Я сам его отведу. – Чем быстрее она уйдет, тем скорее Брайан перестанет думать о ней.

Джун проснулась и села в кровати, прямая, как лезвие ножа.

– А почему мисс Ингэм не может его отвести?

– Мы не можем понять, который сейчас час, миссис Биван. Я пойду в школу и выясню, что происходит.

Она вернулась в комнату Эндрю. Мальчик отказывался спать один, и учительница перебралась туда.

– Не хочу выходить в темноту, – захныкал тот.

– Пойдешь на улицу, когда пора будет идти в школу. Ты же не боишься выходить из дома днем? – ласково сказала Джун и взглянула на Брайана. – Интересно, кто забил тебе голову этой чепухой.

Брайан лег на спину и закрыл глаза, чтобы спрятаться. Может, мальчик чувствует, как напряжен его отец, и это его пугает? Брайну приснилось, как отрывает голову Летти, а она хихикает, когда он входит в нее. Он услышал, как учительница вышла из дома, и облегченно вздохнул. Но только Брайан начал расслабляться, как она вернулась.

– Родители приводят детей в школу, – сообщила она через закрытую дверь. – Их часы тоже не работают. Говорят, это из-за магнитной бури.

– Наверняка сейчас утро, – объявила Джун и свесила ноги с кровати. – Я это чувствую. Хватит нести чепуху, Эндрю. Мисс Ингэм отведет тебя в школу, так что тебе нечего бояться. Быстрее, мне пора открывать магазин.

Когда Брайан вышел из ванной, Эндрю с учительницей выходили из дома.

– Твой завтрак на столе, – крикнула Джун и ушла в магазин.

Брайан завтракал в одиночестве среди наклеек и табличек, на которых было написано: ЗДЕСЬ ЖИВЕТ БОГ и КОМНАТА ГОСПОДА и ВЗЯТО У ГОСПОДА ВЗАЙМЫ, но он чувствовал себя так, словно они сообщали БОГ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ. Он проглотил свой завтрак и пошел в магазин.

Все прохожие на Хай-Стрит желали друг другу доброго утра. Если все считают, что сейчас утро, может так оно и есть? Джун пересчитывала наличные в кассе, хотя после туристки в их магазине никто ничего не купил. Он понял, что таким образом она делала вид, словно ничего не произошло, но это не объясняло, почему она так на него посмотрела.

– Что-то случилось, дорогая? – спросил он.

Она закончила считать и безразлично сказала:

– А что могло случиться?

– Если ты сердишься из-за того, что я сходил с Летти Ингэм в паб, то я сделал это, только чтобы показать, на чьей я стороне.

– Мисс Ингэм! Ты серьезно решил, что я из-за нее беспокоюсь? – она с силой задвинула ящик с наличностью в кассовый аппарат. – Нет, я не ревную тебя к этой чопорной стороннице здорового питания. Она не согласится на те мерзкие вещи, которые ты заставлял меня делать. Но мне интересно, что ты теперь задумал, учитывая, что я с тобой этим больше не занимаюсь.

Брайан заставил себя ответить на ее выпад.

– Я не совсем понимаю тебя, дорогая.

– Правда? Тогда, может, объяснишь, почему тебе так хочется гулять с Эндрю, когда на улице темно?

– А почему нет? Он же мой сын. – Брайан едва удержался от того, чтобы не перегнуться через прилавок и не схватить ее. Его обуревала ярость. Он отошел подальше, чувствуя покалывание в руках. – И что ты имела в виду, когда сказала, что с Летти Ингэм ему нечего бояться?

– Сам скажи мне, Брайан. Скажи мне, почему он так тебя боится.

– Он не меня боится, а темноты. Что совсем неудивительно.

– Правда? – Джун горько улыбнулась. – Тьма была ниспослана нам Господом, как и все остальное. Ее предназначение – вернуть нас в лоно Его церкви. Значит, в Мунвелле все еще есть люди, которые не на Его стороне.

– Я же тебе говорил, я на Его стороне.

Она проигнорировала его слова.

– И по какой причине ребенок должен бояться тьмы, ниспосланной Господом? Нет, мальчика пугает не она.

– Хочешь сказать, его пугаю я? Знаешь, дорогая, мне кажется, тьма действует на тебя, сбивает тебя с толку.

Она наклонилась к нему над выцветшими путеводителями.

– Я кое-что поняла этим утром. Ты первым начал волноваться, не гомик ли Эндрю. А кто его таким сделал? Единственный мужчина, с которым он проводит много времени, – это ты.

У Брайана возникло внезапное ощущение, что он может дотянуться до нее со своего места, через весь магазин.

– Не буду с тобой спорить, когда ты в таком состоянии. Может, молитва приведет в порядок твои мысли. Я пойду к Годвину.

– Расскажешь ему то, что не можешь рассказать мне?

– Конечно, нет, – ответил он и повернулся к двери, боясь, что лицо выдаст его. – Хочу спросить у него, сколько времени все это продлится и что нам делать.

Он быстро вышел за дверь, до того как ярость заставит его вернуться. Она не имела права говорить такие вещи про него и Эндрю. Она хочет окончательно свести его с ума? Единственный способ избавиться от гноящегося чувства вины и стать самим собой – это исповедаться перед Годвином. Брайан решительно зашагал к отелю, едва замечая людей на темных улицах.

На облупившихся ступеньках отеля его встретила женщина с крестом, вышитым на груди. Она вся светилась от радости.

– Годвин сказал, что мы можем устроить службу в церкви, – сообщила она.

– Он ее проводит прямо сейчас?

– Нет, он поручил провести ее одному из последователей. Он скоро возглавит нас в служении Господу, но спуск в пещеру вымотал его. Мы собираемся молиться и петь гимны в церкви, так что приходите.

– Постараюсь заглянуть туда попозже, – сказал Брайан и проскользнул мимо нее в опустевший вестибюль.

Администратор за стойкой дремал и не обратил на него никакого внимания. Брайан поспешил к лифту и вошел внутрь, дрожа всем телом. Он привык к прохладе на улице, но ему казалось, что с каждым этажом температура опускается все ниже. Лифт остановился на последнем этаже, двери со скрипом открылись, и его пронзило холодом.

Наверное, из-за чувства вины коридор казался ему таким холодным, огромным и жутким. Он был здесь раньше и видел те же безликие двери, те же тусклые бра на стенах. Брайан заставил себя пойти вперед. Он не слышал звука собственных шагов, словно шел на цыпочках. Наконец он дошел до двери Годвина в конце коридора. По крайней мере внутри будет светлее. Он заметил капли коричневой краски на дверной ручке и то, что дверная панель не плотно прилегает к дверной коробке. Это подействовало на него успокаивающе, и он постучался.

Ему пришлось сглотнуть, стук его сердца заглушал стук по дереву. Лифт со скрипом поехал вниз. Брайан окинул взглядом пустой коридор, который теперь казался еще длиннее и мрачнее. Неужели на верхнем этаже больше никто не жил? Голос из-за двери заставил его вздрогнуть.

– Приди ко мне.

Его напугала внезапность, а не тон голоса, который звучал мягко, как голос родителя, уговаривающего ребенка принять горькое лекарство. Если бы у него был выбор, то он пошел бы на исповедь к священнику. В исповедальнях не видно лиц. Но в городе остался только Годвин. Рука Брайана сама взялась за ручку и открыла дверь. Ему захотелось закрыть глаза от яркого света, заливающего комнату.

Годвин сидел на кровати, вытянув ноги и прислонившись спиной к изголовью, освещаемому яркой лампой. Его глаза были закрыты, а руки сложены на груди. Наверное, он молится, хотя Брайану на миг показалось, что он что-то держит у груди. Но если что-то там и лежало, то оно было скрыто под свободной рубашкой. У него было лицо человека, идущего навстречу ледяному ветру, почти белая кожа обтягивала кости черепа. Брайану показалось, что Годвин не в силах пошевелиться, но в этот момент тот повернул к нему свое лицо и тихо сказал:

– Закрой нас.

Брайан закрыл за собой дверь и остался стоять, не зная, что делать. Встать на колени и закрыть глаза? Присутствие Годвина, освещенное ярким светом, давило на него: тонкий рот, почти без губ, острые скулы, сомкнутые плоские веки. Свет покрывал Брайана, словно иней, заставлял его дрожать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, вернуть контроль над собой, но чувство вины ударило ему в голову, задушило его слова. Он все еще пытался сформулировать свою мысль, когда Годвин повернул к нему свое невидящее лицо:

– Тебе есть что мне сказать, – произнес проповедник.

– Мне нужно прощение. Я хотел помочь вам, я правда пытался помочь, но что-то внутри меня…

– Тише. Слова ни к чему. Я все знаю. – Он улыбнулся. – Ты правда мне помог, Брайан, и не только тем, что достал веревку. Если бы не ты, я бы не победил.

Брайан пошатнулся, от переполняющего чувства облегчения у него закружилась голова.

– Вы правда так думаете?

– С чего мне лгать? Подойди, возьми меня за руки. Давай избавим тебя от сомнений. Пока ты не поймешь, кто ты такой, что ты такое, ты не сможешь сделать то, на что способен.

Он наверняка имеет в виду поступки, которые Брайан может совершить ради Господа. Брайан сделал шаг к кровати и робко вытянул руки вперед. Проповедник взялся за них и притянул Брайана к себе.

Брайан начал дрожать всем телом. Сначала он решил, что все дело в неудобной полусогнутой позе. А может, так на него действовало исцеление верой. Но он не мог избавиться от ощущения, что именно ледяной свет заставляет его дрожать, размягчает его руки и ноги. Он отвернулся от застывшей улыбки Годвина и посмотрел на плафон. Что же это за такая яркая лампочка? Но патрон был пуст. Никакой лампочки в нем не было.

Он попытался отойти от проповедника, но не мог пошевелиться, онемевшие ладони на конце незнакомых рук не слушались его. Брайан чувствовал себя абсолютно беспомощным, а белый свет заливал его, и источником этого света была не лампа, а сам Годвин.

– Ты первый из моих истинных последователей, – сказал Годвин тихо и наконец открыл глаза. Из глубины белых глазниц на Брайана взирали глазки рептилии, размером не больше рубашечной пуговицы.

Глава тридцать восьмая

Диана была на борту самолета, летевшего в Нью-Йорк, когда иллюминаторы наполнились белым светом и пассажиры начали кричать. Она проснулась в темноте своего коттеджа в Мунвелле, и эта тьма казалась ей страшнее, чем ее сон. Она посмотрела на часы. Еще ночь. Тьма бесшумно сжималась вокруг нее, и она снова заснула. Теперь она гуляла в нью-йоркском Центральном парке. Что-то огромное и бледное появилось над небоскребами и зловеще захохотало. Потом она оказалась в незнакомом месте, сером и заброшенном, под солнцем, похожим на потухший уголь. Люди водили хоровод, их было так много, что хоровод доходил до горизонта. Она подошла ближе и увидела, что у них нет голов. Диана проснулась с чувством, что это могло произойти где угодно, если она ничего не сделает. Возможно, подсказка скрыта в ее снах.

Она попробовала расслабиться, как ее учили на занятиях йогой. Диана чувствовала, что сны находятся прямо за границей ее сознания и ждут, чтобы показать ей путь, возможно к видению, которое было ей на пустошах. Или, может, ей самой надо пойти на пустоши? От одной этой мысли ей стало не по себе. Без фонарика она туда не сунется. Диана не могла расслабиться, когда в голове было столько вопросов. Наверное, уже пора идти в полицейский участок, подумала она, поняв, что ее часы встали. По крайней мере, ей будет чем заняться. По крайней мере, ей не будет казаться, что она безвольно ждет, пока Манн не найдет ее в темноте.

Она умылась, оделась и приготовила себе скудный завтрак. У нее было чувство, что она выполняет ритуалы, значение которых почти забыто, и с каждым днем они становятся все более бессмысленными. Рисунки Салли и Джейн отклеились от стены в гостиной. Она снова их прикрепила и вышла на улицу. Почему-то все магазины на Хай-Стрит были закрыты. Все стало понятно, когда Диана услышала пение, доносившееся из церкви. Оказавшись на площади, она увидела белое свечение в окне номера Манна. Занавески напоминали ей облака, закрывавшие луну. Она поежилась и поспешила в полицейский участок за площадью.

Полицейский с лицом как у старой девы и седыми усами хмуро взирал из-за стойки на Крейга и Веру.

– Хотите сказать, нам нельзя выехать из Мунвелла? – спросил Крейг.

– Нет, пока мы точно не установим, в каком состоянии дорога. Поймите, это ради вашей же безопасности.

Когда Диана вошла в помещение участка, Вера повернулась к ней.

– Нам запрещают уехать домой, – пожаловалась она.

– Может, это к лучшему, – сказала Диана и позвонила в колокольчик на стойке.

Полицейский взглянул на нее и рявкнул:

– Подождите, пожалуйста.

– Вы тут один? – Ее сочувствие сменилось ужасом. – Значит, они не вернулись.

– Кто не вернулся? – спросила Вера.

– Скорее всего, офицеры решили бросить машину и продолжить разведку пешком. Быть может, из-за магнитной бури у них сломался двигатель. Связи с ними нет. Теперь вы понимаете, почему я прошу, чтобы вы отложили свою поездку. Отряд горных спасателей и так слишком занят.

Возможно, своей сбивчивой речью он хотел создать впечатление собственной компетентности, но Диане показалось, что он пытается оправдаться.

– Сколько полицейских было в машине?

– В первой – двое. – Он повернулся к ней. – Мисс Крамер, по непонятным мне причинам вы решили подрывать веру в Бога. Если вы в Него не верите, то это ваши проблемы, но официально предупреждаю вас, что при сложившихся обстоятельствах такое поведение будет расцениваться как нарушение общественного спокойствия. Чем я могу вам помочь?

Ей захотелось крикнуть ему: «Какого спокойствия?». Это не спокойствие, а апатия, несознательность и нежелание замечать происходящее.

– Вы нашли собаку отца О’Коннелла? – спросила она, уже получив ответы на остальные вопросы.

– Боюсь, нет. Подозреваю, она уже далеко. Но если вы боитесь, оставайтесь дома. – Он отвернулся от нее. – Мистер Уайлд, я сообщу вам, как только дороги будут объявлены безопасными. Как я понимаю, вас можно будет найти в отеле.

На улице Вера сказала:

– Я не хочу оставаться в отеле.

– Но у нас нет другой альтернативы.

– Вам что-то конкретное не нравится в отеле? – спросила Диана.

– Атмосфера на последнем этаже. Во-первых, там холодно, – с досадой сказала Вера. – Конечно, в подобных местах не ждешь роскоши, но я чувствую себя там как в пещере.

– Вы можете переехать ко мне, – предложила Диана.

– Это очень мило с вашей стороны, Диана, – Вера подошла к ней и поцеловала в щеку. – Мы сообщим вам о нашем решении. Наша дочь живет в городе. Возможно, ее жильцы согласятся переехать в наш номер в отеле.

– Видимо, вторая полицейская машина отправилась на поиски первой, – сказал Крейг, чтобы разрядить обстановку. – Не самое умное решение.

– Уверена, они хотели как лучше, – сказала Диана, уже жалея о том, что пригласила Уайлдов к себе.

Она брала на себя все больше обязанностей, пытаясь подменить ими свою главную миссию. Глубоко внутри Диана понимала, что если ей предстоит исполнить свое предназначение, то сделать это следует в полном одиночестве.

Глава тридцать девятая

– Господь проследит, чтобы вы добрались до дома в целости и сохранности, – сказала мисс Ингэм, и Эндрю принялся молиться еще усердней.

Наверняка свет не пускал тварей в Мунвелл – тварей, которых он видел ползающими по пещере, злых тварей, которые жили там внизу, пока мистер Манн не привел к ним Бога. Теперь они выползали наружу, как личинки из дохлой птицы, и Эндрю никак не мог понять, почему Бог не убил их всех там, внизу.

Может быть, они не придут. Может быть, они останутся в пещере и погибнут, ведь пещера стала теперь святым местом. Конечно, Бог не позволит им спуститься с пустошей в город. И все же, когда Эндрю думал об ужасных вещах, которым Бог позволил случиться, о вещах, в которых никто не был виноват, кроме Бога, он начинал в этом сомневаться.

Другие дети выбежали из класса, как будто в темноте не было ничего страшного. Они ссорились и дрались, пока мисс Ингэм не видит, и вели себя хуже, чем раньше, до того, как стало совсем темно. Они бы не поверили в то, что он увидел в пещере. Ему хотелось рассказать об этом мисс Крамер, но только сегодня в актовом зале мистер Скрэгг запретил с ней разговаривать, потому что она не верит в Бога; она осталась в Мунвелле, чтобы попытаться отвратить людей от Него. Она по-прежнему нравилась Эндрю, но теперь у него не было ни малейшего шанса заговорить с ней. Ему оставалось лишь разговаривать с Богом и надеяться, что Бог слушает. С другой стороны, у Бога есть миллионы людей важнее, чем Эндрю, которых нужно слушать. Так почему Он должен слушать Эндрю, когда никто другой этого не делает? Эндрю прочитал последнюю молитву, поднялся на ноги и увидел, что мисс Ингэм смотрит мимо него, на дверь. Его сердце болезненно забилось, прежде чем он обернулся и увидел отца.

Его отец радостно улыбнулся и шагнул вперед. При свете ламп дневного освещения его бледное лицо казалось почти белым, если не считать синяков под глазами. На щеках росла густая щетина, а подбородок выпирал, как у мультяшного персонажа. Эндрю показалось, что отец пытается как можно больше походить на себя. Мужчина сжал плечо мальчика.

– Пойдем, сынок, у меня для тебя сюрприз.

– Вы же сразу отведете мальчика домой, мистер Биван?

– Именно так, Летти. Надеюсь, у вас нет никаких возражений, учитывая, что он мой сын? – Он продолжал улыбаться, обнажив все свои зубы. – Увидимся позже.

– Сегодня мисс Ингэм водила нас в церковь, – перебил его Эндрю. – Там было много народу.

– Хорошо провели время?

– Конечно, мистер Биван. Что может быть веселее, чем молиться Богу?

– Слушай, Эндрю. Кое-кто особенный хочет с тобой встретиться. – Он взял мальчика за плечи и повернул к себе. – Вот увидишь, посещение церкви – полная ерунда по сравнению с тем, куда я тебя отведу.

Мисс Ингэм улыбнулась, но в ее глазах читалась обида.

– Можно спросить, куда вы собрались?

– Это сюрприз для мальчика. У него в жизни не так много радостей. – Он наклонился к учительнице и прошептал: – Мы идем к Годвину Манну.

Мисс Ингэм засияла.

– Он хочет встретиться с Эндрю?

– Он попросил привести к нему хорошего мальчика, а я не знаю никого лучше Эндрю.

– И я. Иди с отцом, Эндрю. Тебе это понравится.

Эндрю подумал, что, может, так оно и будет. Он спросит у мистера Манна, что Бог собирается делать с темнотой и тварями в пещере. Если кто-то и мог сделать так, чтобы он не боялся, так это, конечно, мистер Манн, тем более визит к нему приободрил отца; Эндрю никогда не видел его таким жизнерадостным. Ему так захотелось встретиться с мистером Манном, что он вспомнил о темноте, только выходя во двор.

– Возьми меня за руку, сынок, – сказал отец.

Эндрю схватил его за руку и шагнул во двор. Они прошли через островок света первого уличного фонаря, и за ним отец еще крепче сжал его руку. Ему не нужно было так крепко держать Эндрю за руку, но, возможно, он забыл, насколько силен, или хотел показать, как сильно любит Эндрю. Они быстро прошли мимо ряда магазинов, напоминавших Эндрю аквариумы, и мальчик прикусил губу. Отец сжимал его руку каждый раз, когда они покидали островок света, сжимал так сильно, что мальчику стало не по себе. Ему показалось, что этим жестом отец хотел успокоить не Эндрю, а самого себя.

Эндрю нервно вгляделся в лицо отца, когда оно появилось из темноты. Отец все еще улыбался, его зубы поблескивали в свете уличного фонаря. Может он не хочет, чтобы Эндрю знал, что он на самом деле чувствует? Эндрю крепче сжал его руку как бы говоря отцу, чтобы тот не боялся. Они встретятся с мистером Манном, и бояться больше будет нечего.

Они вышли на площадь перед отелем, и отец Эндрю поднял голову. Он смотрел на самое яркое из окон под крутой крышей. Эндрю понял, что это номер мистера Манна, маяк в темноте. Отец так широко улыбался, что Эндрю видел его десны; его рот был похож на собачий, сплошные зубы. Пересекая площадь почти бегом, они не сводили глаз с окна и не заметили мать Эндрю, преградившую им путь.

Она уставилась на отца Эндрю с тем же выражением, с которым часто смотрела на самого Эндрю.

– Где ты был?

– Я же сказал тебе, куда собираюсь.

– Хочешь сказать, ты провел у Годвина весь день?

– В его компании время летит незаметно.

– Мне пришлось попросить Кэти присмотреть за магазином, – пожаловалась она. – Где мисс Ингэм? Куда ты идешь с мальчишкой?

Отец обнял Эндрю.

– Мы идем к Годвину, правда, сынок? И больше никто не скажет, что ты не такой хороший, как их дети.

– В таком виде он никуда не пойдет. Обо мне хотя бы подумайте, если вам все равно. Хотите, чтобы Годвин решил, что мы не в состоянии проследить, чтобы наш ребенок был чистым? Мой отец всегда говорил: «где чистота, там благочестие». И вообще, что Годвину от него нужно?

Эндрю чуть не вскрикнул, чуть не вырвал свою руку из отцовской ладони. Мать стояла под уличным фонарем, загородив доступ на островок света. Он боялся темноты, и еще его беспокоил запах, напоминавший запах террариума с рептилиями в зоопарке. Не может быть, чтобы рука отца была такой странной на ощупь.

– Не могу сказать, – ответил отец.

– Он никуда не пойдет, пока ты не скажешь зачем. И я тоже пойду с ним и прослежу, чтобы он вел себя как следует.

Она повернулась к ним спиной, и они пошли за ней, на островок света от уличного фонаря. Тень отца Эндрю потянулась к матери. Тень не сделает ей больно, и отец тоже, пытался убедить себя Эндрю. Мальчик крепко сжал руку отца, надеясь, что она опять станет нормальной на ощупь. Родители правы. Он снова ведет себя глупо. Он больше не маленький и не должен бояться того, чего нет. Особенно когда вокруг много всего, чего стоит бояться.

Мать снова повернулась к ним, и тень отца съежилась от света следующего фонаря.

– Буты вернулись. Можно подумать, они не понимают, что им здесь не рады. Эндрю, не смей к ним даже приближаться.

– Не буду, обещаю.

У него не будет времени повидаться с Джеральдиной и Джереми, пока он присматривает за отцом. Мальчик потянул отца в сторону магазина. Он молился, чтобы отцу стало лучше, когда они окажутся в освещенном помещении, но если с ним все еще что-то не так, если демон из пещеры все еще влияет на него, тогда Эндрю должен пойти с ним к мистеру Манну. Тогда он перестанет бояться отца, перестанет чувствовать, как отцовская рука становится длиннее, холоднее и сильнее с каждым разом, когда они входят в темноту.

Глава сороковая

Когда Диана пришла к выводу, что Уайлды не приняли ее предложение о ночлеге, у нее появилось чувство покорности судьбе, которое показалось ей сродни облегчению. Теперь она одна, как и должно было быть. Не было смысла отказываться от своих кельтских корней: в глубине души она знала, что делать. Диана не нуждалась ни в чьей защите. Ей оставалось лишь доверять своим инстинктам и надеяться, что еще не слишком поздно.

Она обошла коттедж и убедилась, что все окна и наружные двери заперты. Потом проверила все лампочки, чтобы убедиться, что ни одна из них не перегорела, а затем поднялась в спальню. Она чувствовала себя так, словно проспала уже несколько дней и ей нужно расслабиться, чтобы проснуться и увидеть то, что необходимо. Она легла на кровать и проделала упражнения на расслабление, попыталась опустошить свой разум и впустить осознанность.

Это не сработало. Случайные мысли продолжали проноситься в голове. Ночь при свете дня, подумала она, но хотя бы отец О’Коннелл погиб не в колодце, хотя имело ли это значение? Могла ли эта темнота быть тем, что друиды имели в виду, говоря о падении неба? Возможно, включенный свет мешает ей расслабиться. Диана уже собралась выключить его, когда во входную дверь кто-то постучал.

Она вжалась в спинку кровати. Неужели Манн почувствовал, что она пытается осознать происходящее, и пришел помешать ей? «Некуда бежать, Гарри найдет тебя», – вспомнилось ей. Она спустилась вниз, как будто усталость тянула ее за собой; не было никакого смысла откладывать конфронтацию. Но когда она открыла дверь, то увидела на крыльце Бутов.

Джереми выглядел встревоженным; Джеральдина казалась странно спокойной.

– Нам можно войти? – спросила она.

– Конечно, – устало ответила Диана.

Они прошли за ней в гостиную. Джереми с тревогой уставился на рисунок с альпинистами, с палками вместо рук и ног. Он прочистил горло и сказал:

– У нас не получилось уехать далеко.

– Что вас остановило?

– Фургон съехал с дороги и застрял в лесу, а теперь мы не можем его починить. Никто не хочет ехать за ним.

– Как думаете, почему?

– Все дело в этой проклятой тьме, разве нет? Не удивительно, что она пугает людей, тревожит их умы. Я не исключение. Хорошо, что мы нашли дорогу назад. Хоть в чем-то нам повезло.

– Я бы сказала, нам указали путь, – тихо сказала Джеральдина.

– Давай не будем спорить об этом при Диане, ладно? Если тебе так показалось, Джерри, не буду тебя переубеждать.

– Мне не хочется провоцировать вашу ссору, – сказала Диана как могла непринужденно, – но кто именно указал вам путь в город?

Джеральдина дерзко посмотрела на нее.

– Только один человек мог сделать это – наш нерожденный сын.

Такого ответа Диана не ожидала. Джереми воспринял ее молчание как признак смущения и поспешил вмешаться.

– Мы пришли, чтобы забрать ключи и сообщить вам, что мы вернулись. Приходите в гости, если почувствуете себя одиноко.

Диана порылась в сумочке и нашла ключи от часовни.

– На вашем месте я бы не пыталась покинуть город, – предупредила Джеральдина. – Особенно в такую темень.

– Почему? – Вопрос Дианы прозвучал резче, чем она рассчитывала.

– Думаю, мы в безопасности там, где свет. Иначе наш сын не привел бы нас сюда.

В безопасности от чего? Чем больше Джеральдина говорила, тем тяжелее становилось Диане придерживаться своего плана. Она отдала ключи Джереми, тот сразу же встал.

– Диана, если вам понадобится компания, просто приходите к нам. Неверующим следует держаться вместе.

Диана наблюдала, как они обнявшись идут по переулку в сторону Хай-Стрит. Она вспомнила о разбитом окне в книжном магазине и постаралась убедить себя, что Буты присмотрят друг за другом. У нее не было времени беспокоиться о ком-то, но она знала, что если попытается расслабиться, то не сможет отогнать от себя гнетущие мысли. Надо попробовать другой способ: пойти туда, где ей были видения, – на вересковые пустоши.

Как только Буты скрылись из виду, она заперла коттедж и взяла фонарик из машины. Ей захотелось держаться подальше от отеля, но она отважилась дойти до угла площади. Окно Манна все еще светилось тем бледным светом, который заставлял ее думать о костях, о смерти, о коже безглазой ящерицы, выползшей из пещеры. Она нырнула в ближайший переулок, хотя на этой узкой, вымощенной булыжником улочке не было ни одного фонаря.

Хотя Хай-Стрит пустовала, Диана на всякий случай спрятала фонарик под курткой и скорым шагом пошла к тропинке, ведущей на вересковые пустоши.

Она быстро поднялась по тропинке, оставив уличные фонари позади. Добравшись до вершины, Диана включила фонарик. Овал света расползался по обугленной пустоши, становился все бледнее и расплывчатее, пока не исчез в паре сотен ярдов. Она вдохнула воздух, отдававший пеплом, и выбралась на вересковую пустошь.

Диана надеялась, что осознание придет к ней сразу же, но у нее возникло лишь смутное предчувствие, словно темнота подкрадывалась все ближе. Город внизу напоминал россыпь светящихся бусин или освещенную миниатюру, находившуюся за много миль. Вокруг нее не было ничего, кроме почерневших стеблей и голой черной земли, ни намека на зелень. Стараясь не вдыхать пепельный воздух слишком глубоко, она направилась к пещере.

Диана отошла от края холма, нависавшего над Мунвеллом, и двинулась вглубь пустоши. Почти сразу ей захотелось оглянуться назад. Так темно стало потому, что огни города скрылись за склоном, пыталась успокоить себя девушка. Она выключила фонарик, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте и сберечь батарейки. Темнота нахлынула на нее, заполнила, а затем появилось что-то еще, в ее сознании мелькнуло лицо с маленькими глазами на дне глазниц. Она включила фонарик трясущимися руками и чуть не уронила его в кромешной темноте.

Какое-то мгновение, а может и гораздо дольше, она не понимала, где находится и кто она такая. Темнота превратилась в пещеру, такую огромную, что свет фонарика не достигал стен или потолка. Диана поняла, что в своем видении она оказалась в пещере, там из шевелящейся разлагающейся массы на нее взирало сморщенное лицо с глубоко посаженными крошечными глазками. Но это происходит не с ней, словно она проживает чей-то чужой опыт. Тем не менее видение казалось ужасающе реальным: сморщенное лицо, натянутое на бесформенный череп, за которым скрывалось мощнейшее зло, вырвавшееся наружу, когда оно прижалось своим безгубым ртом к ее губам. Неужели именно это произошло с Манном в пещере?

Диана прикусила губу и произнесла безмолвную молитву, она не была уверена, кому именно, и закрыла глаза, выключив фонарик. Темнота сгустилась вокруг нее, холодная и тяжелая. Когда Диана открыла глаза, темнота не исчезла. Даже едва различимые на фоне неба склоны казались настолько призрачными, что она не была уверена, что видит их на самом деле. Не торопясь, Диана включила фонарик. Хотя бы его она могла контролировать.

Тьма отступила – но только лишь тьма. Ей придется оставить фонарик включенным, иначе она никогда не найдет дорогу. Оказавшись над пещерой, в каменной чаше, она сразу выключит его. Диана выбрала вытоптанную тропинку и пошла по ней как можно быстрее. Ей казалось, что какие-то неясные очертания шарахались от дрожащего овала света и продолжали следовать за ней, стоило ей отвести фонарик в сторону. Нельзя оглядываться назад. Куда бы она ни повернулась, темнота всегда будет у нее за спиной.

Она вышла на холм, ведущий к каменной чаше, и остановилась, почувствовав вкус пепла во рту. Ей показалось, что она услышала хруст обугленной ветки, звук настолько слабый, что его было бы не слышно, если бы не полное безмолвие. Это мог быть легкий ветерок: как бы Диана обрадовалась ему в такой тишине! А может, она сама наступила на веточку, хотя и не смогла ничего разглядеть, когда направила луч фонарика себе под ноги. Возможно, этот хруст ей только послышался, подумала она и пошла за лучом вверх по склону. К тому времени, когда она добралась до вершины, ей удалось убедить себя в том, что кроме нее у пещеры никого нет. Но когда луч фонарика, блуждая по зияющей каменной пасти, переместился вверх, он высветил фигуру, стоявшую на дальней стороне чаши.

Глава сорок первая

В этот день Ник понял, что в Мунвелле дела обстоят гораздо хуже, чем он предполагал. Религиозная истерия охватила город, своего рода транс, из-за которого, если он правильно понял Диану, люди даже не подозревали, что этот город существует. По неизвестной ему причине никто за пределами Мунвелла и слышать не хотел о Годвине Манне. Редактор отправил его освещать демонстрации в Ланкашире. Джулия открывала пиратскую станцию в другом пригороде Манчестера, но она не хотела иметь ничего общего ни с Ником, ни с его репортажами. Ему оставалось лишь отправиться в Мунвелл в свой выходной, чтобы собственными глазами увидеть, что там происходит.

Он сказал Диане, что приедет, и нарушил свое обещание. Еще тревожнее было то, что до сегодняшнего дня он не понимал, что забыл навестить ее, и вспомнил об этом, только когда ранняя утренняя тишина улиц перед редакционным зданием напомнила ему о Мунвелле и о том, что он даже не думал о ней в течение нескольких дней. Проблема оказалась серьезней, чем Диана ему рассказала, и он тоже подвергся влиянию непонятных сил.

Ник не смог дозвониться до Дианы и поехал в Мунвелл. Оказавшись в центре Пик-Дистрикта, он понял, что не может вспомнить маршрут или найти Мунвелл на карте. Вид поросших лесом склонов впереди напомнил ему о дороге, по которой он однажды добирался до города, и он въехал в лес, включив фары, когда под деревьями стало совсем темно. Это всего лишь деревья, сказал он себе; он увидит дневной свет, как только выберется из леса. И действительно, он увидел: увидел мчащиеся облака над хребтом, возвышавшимся над Мунвеллом. Затем они рассеялись, и дневной свет погас, как будто кто-то вытащил слайд с пейзажем из проектора.

Прежде чем он успел затормозить, машина съехала с дороги. Наверное, дорога в этом месте поворачивала направо, насколько он помнил. Ник повернул руль в ту сторону, повинуясь единственному инстинкту, оставшемуся у него в темноте. Либо память подвела его, либо он проскочил поворот. Машина накренилась так сильно, что он подумал, что она вот-вот перевернется и скатится по невидимому склону.

Все это было похоже на сон, слишком внезапный, чтобы быть реальностью. Сейчас не может быть так темно, ведь несколько мгновений назад он видел дневной свет. Казалось, его нога существует отдельно от тела и продолжает давить на тормоз. Вот и пришло время узнать, каково это – попасть в автомобильную аварию, подумал Ник. В начале репортерской карьеры ему приходилось брать интервью у жертв несчастных случаев, и с тех пор он не переставал думать об их ощущениях в момент катастрофы. Надо выдохнуть, чтобы не задохнуться в момент удара, подумал он, но не мог видеть, когда произойдет удар, не видел ничего, кроме лучей фар, мечущихся в пространстве, так же неспособных свыкнуться с темнотой, как и он сам. Его сознание пошатнулось: что, если он видел дневной свет, облака, горный хребет только потому, что ожидал этого пейзажа? Реальной была только темнота.

Ник сильнее надавил на тормоз, ему было необходимо почувствовать, что он хоть что-то контролирует. Машину начало заносить. Задняя часть уходила в пространство, похожее на край отвесного обрыва. Ник сглотнул и почувствовал, как у него освобождается желудок. Он отпустил тормоз, и машина заскользила по траве. Большой зазубренный камень прыгнул в лучи фар за мгновение до того, как машина в него врезалась.

От этого зрелища у Ника перехватило дыхание. Воздух вырвался из его легких, оставляя синяки на горле и груди, а ремень безопасности туго врезался в кожу. Фары погасли, хотя столкновение со скалой оказалось не таким сильным, как он опасался.

Ник вслепую потянулся к ручному тормозу и дернул его изо всех сил, сам не зная зачем; затем трясущимися руками потер грудь и попытался сглотнуть, тщетно вглядываясь в темноту. В конце концов он опустил стекло, как будто это могло помочь ему лучше видеть, но не смог разглядеть ничего, кроме темноты и остаточных изображений, с бешеной скоростью плывущих перед глазами, никакого чувства расстояния, ни даже смутных очертаний машины или скалы. Он пошарил под погасшей приборной панелью в поисках фонарика и наконец нашел его на коврике рядом с рычагом переключения передач. Фонарик разбился вдребезги и был абсолютно бесполезен.

Он ухватился за верхний край дверной рамы и поднялся на ноги. Склон был настолько крутым, что Ник поскользнулся на наклонном полу автомобиля. Наконец он выпрямился, ухватившись за крышу, и почувствовал, как машина сдвинулась на дюйм. На какой-то кошмарный миг ему показалось, что она балансирует на краю отвесной скалы, показалось, что его движение опрокинуло ее. Затем положение автомобиля стабилизировалось, и он снял часть своего веса с крыши, осторожно выпрямляясь, пока обе ноги не встали твердо на траву.

Ник подождал, пока темнота не перестанет пульсировать вспышками красного цвета в такт ударам его сердца, затем закрыл глаза и сосчитал до ста. Когда он их открыл, то все еще не мог различить окружающий пейзаж, даже горный хребет, который должен был возвышаться над ним на фоне неба. Не важно, сказал он себе. Там наверху есть дорога, и если он доберется до нее, то сможет найти путь в Мунвелл. От него требуется лишь бросить машину и подняться наверх по склону.

Нику потребовалось много времени, чтобы заставить себя отпустить крышу автомобиля и уйти в темноту. Ему хотелось дождаться огней фар на дороге и побежать к ним, но как долго ему придется ждать? Что, если силы, заставившие его и весь остальной мир забыть о Мунвелле, остановили и движение автомобилей из города? «Пора идти, чертов дурак», – прорычал он, чтобы отвлечься от мыслей о причинах темноты, и полез наверх.

Его голос прозвучал сдавленно и надтреснуто, пугающе отдельно от него самого. Он подавил порыв вернуться к машине, пока еще мог ее найти. Чем скорее он увидит Диану, тем лучше. Он должен был помочь ей раньше, до того, как стало слишком поздно. Ник повернулся и, вытянув вперед невидимые руки, сделал первые шаги вверх по склону.

Около минуты ему пришлось карабкаться по крутому подъему, затем он выбрался на более пологий склон, где смог встать в полный рост и идти, осторожно переставляя ноги одну за другой. По его ощущениям, он поднялся ярдов на пятьдесят или около того по прямой, когда перед ним выросла какая-то масса. Он почувствовал это препятствие за мгновение до того, как прикоснулся к нему, кончики пальцев покалывало: вереск. Над ним склон был слишком крут, чтобы карабкаться по нему вслепую. Был ли тот таким же крутым там, где машина съехала с дороги, или он сбился с пути? Ник ощупью пробирался вдоль поросшей вереском насыпи, обдирая пальцы о каменные глыбы, и дошел до почти ровного склона, поросшего травой. Там он остановился, прислушиваясь.

Разве он не должен был слышать хоть какой-то шум, доносящийся из города? Тишина была полной, за исключением звуков его собственного тела; он никогда не думал, что тело издает столько разных звуков. Темнота липла к его глазам, как смола. Он уже почти у дороги. Ник удержался от того, чтобы ускорить шаг. Покрытая коркой земля вряд ли была ровной, и он легко мог растянуть лодыжку или сломать ногу, свалившись в канаву. Еще сотня шагов или меньше, и он выйдет на дорогу, пообещал себе Ник.

Кроме куста вереска, о который он мог бы споткнуться, если бы не соблюдал осторожность, на протяжении первых ста шагов ему больше ничего не встретилось. Конечно, у него не было никаких причин ожидать, что он дойдет до дороги за сто шагов. Надо пройти еще пятьдесят или чуть больше. Вполне очевидно, он не выйдет на тот же самый участок дороги, с которого съехал. Ник не был уверен, сколько шагов сделал (в конце концов бросил их считать), прежде чем понял, что, передвигаясь по пологому склону, шел не к дороге, а от нее.

Ник еле удержался от того, чтобы развернуться. Он мог забыть, в какую сторону направлялся и окончательно заблудиться. Ты уже заблудился, напомнил ему тихий голос в глубине сознания. Когда Ник вытянул шею, в надежде понять, где же находится дорога, шейные позвонки громко щелкнули. Но он чувствовал лишь темноту, которая казалась еще гуще из-за отчаянного желания увидеть хоть что-то. Дорога должна быть справа, но под каким углом? Около девяноста градусов, предположил Ник и двинулся в этом направлении. Он сделал всего три шага и наступил в лужу, скрытую травой.

– Дерьмо, – выругался он и рассмеялся над собой. Ник представил себе, как сейчас выглядит, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, пока вытягивает ногу из грязи. Конечно, он слышал сейчас свой собственный смех. Ник потихоньку двинулся вперед, щупая землю перед собой носком ботинка, прежде чем поставить туда ногу, пока внезапно та не опустилась в пустоту. На мгновение ему показалось, что он дошел до обрыва. Резко отпрянул назад и уселся на мокрую траву.

– Зараза, – прорычал он.

Ник сразу же пожалел о том, что сказал это вслух. Словно он признавал этот смех – который, конечно же, звучал в его голове, каким бы реальным и зловещим ни казался, – словно признавал, что этот смех доносился откуда-то из темноты. Ник вытянул руку вперед, чтобы выяснить, куда он только что чуть не наступил. Это оказалась узкая лощина, он смог дотянуться до другого ее края. Поняв это, Ник сполз вперед по траве, его рука соскользнула по дальней стороне лощины, влажная земля забивалась ему под ногти. Он дотронулся кончиками пальцев до холодного склизкого корня на дне лощины, напоминавшего на ощупь бесформенную руку, и был уже готов оттолкнуться от него и выбраться, когда корень шевельнулся.

Он изогнулся, вытянулся вдоль его руки и потом исчез, до того, как Ник успел отдернуть ее. Ник попятился и задом наперед вылез из лощины. Конечно, это ящерица, успокаивал себя он, игнорируя то, что он ощутил от ее прикосновения. Ему показалось, что длинная холодная рука схватила его за запястье.

Ник стоял на четвереньках, вслепую озираясь вокруг. Он чувствовал себя загнанным зверем. Нельзя поддаваться этому чувству, это все равно что сдаться тьме. Ник заставил себя снова нащупать лощину, чтобы не свалиться в нее, когда он решит встать. Глупо было бояться дотронуться до чего-то живого – должно быть, ящерица испугалась больше, чем он. Ник бочком пополз вокруг лощины и быстро поднялся на ноги. Что-то стояло прямо перед ним. Он ощутил его холодное дыхание на своем лице.

– Это всего лишь ветер, – пробормотал Ник дрожа и снова пожалел о том, что сказал это вслух. Он почувствовал, что его кто-то услышал. Если это ветер, то почему не шелестела трава? Почему он почувствовал его только на своем лице? Это пахло сырой землей и гнилью и напомнило ему рот, разверстый в широком зевке. Ему совсем не хотелось засовывать свою голову в этот рот.

– Всего лишь ветер, – прошептал Ник так тихо, чтобы его никто не подслушал.

Он попытался визуализировать Диану: длинные ноги, черные волосы развеваются на ветру. Это воспоминание обещало свет впереди и помогло ему заглушить страх и продолжить двигаться. Он прошел несколько футов в сторону, чтобы обойти лощину, а не ту тварь, которая дышала ему в лицо, попытался убедить себя Ник, а потом продолжил идти вперед. Он сделал два шага, и нечто холодное, гладкое, пахнущее сырой пещерой, наклонилось к нему и что-то шепнуло на ухо.

Ник так и не понял, что оно сказало. Он развернулся и вслепую ударил в темноту. Его тело горело от страха, гнева и ненависти, и все эти чувства Ник вложил в свой удар. Кулак провалился в пустоту, и он упал вслед за ним, поранив колени и руки об острые камни, скрытые травой. Ник сразу же вскочил на ноги и осознал, что теперь понятия не имеет, в какую сторону он направлялся.

– Уроды, – прошептал он, хотя на самом деле ему хотелось закричать, чтобы не разрыдаться от отвращения к себе или из-за кошмара, с которым ему пришлось столкнуться. Ник с ненавистью вглядывался в темноту, от напряжения у него заболели не только глаза, но и кожа вокруг них. Сжатые в кулаки руки были готовы обрушиться ударами на любую тварь, которая к нему прикоснется. Нику казалось, что его тело вот-вот начнет биться в конвульсиях. Перед глазами возникали безликие образы со зловещей ухмылкой. Он чувствовал, как к нему приближается что-то ужасное, сгущается вокруг него. Внезапно Ник понял, что оно ведет его к обрыву, заставляет сделать последний шаг в темноту. Он развернулся, держа кулаки наготове. Он будет защищать свой клочок земли. Здесь Ник чувствовал себя в безопасности от падения в бездну, даже если темнота и то, что скрывается за ней, пытаются завладеть его сознанием. Потом он повернул голову так резко, что чуть не свернул себе шею. Где-то во тьме мелькнул луч света.

На какой-то момент ему показалось, что его глаза сговорились с темнотой и решили свести его с ума. Но нет, слева от него слабое свечение действительно очерчивало хребет холма. Спотыкаясь, Ник пошел в том направлении. Он побежал бы, если бы видел землю под ногами. Он наступал в лужи, спотыкался о камни, чуть не упал плашмя несколько раз, но это не имело значения: он шел на свет. Наверное, в той стороне Мунвелл – что еще могло осветить холмы. Он шел на свет, и ему казалось, что шепчущие длиннорукие твари с разверстыми ртами крались за ним по пятам, но Ник запретил себе оборачиваться. Он полез наверх по крутому склону в сторону света.

Ник добрался до вершины и увидел, что свет находится за следующим хребтом. Хромая, он спустился вниз, его лодыжки болели. То тут, то там на почти невидимом склоне он мог разглядеть какие-то бесформенные фигуры и надеялся, что это камни, а не скрюченные твари с бледными головами. Он задыхался, когда добрался до следующего холма.

Ник вскарабкался на его вершину и чуть не застонал: между ним и светом лежал еще один холм. Может, там и не город вовсе – свет казался слишком белым для уличных огней. Но главное – это свет. Спотыкаясь на больных ногах, Ник пошел вниз, в темноту, полную шепотов и опасностей, и потом вышел на следующий склон. В этот раз Ник поднимался так долго, что убедил себя, что за этим холмом лежит источник света. Он почти добрался до вершины, но вдруг свет погас, и он остался в кромешной темноте.

Ник не знал, сколько времени он стоял там и молился, чтобы свет появился вновь. Наконец, он пошел вперед, осторожно ступая, и оказался у гребня хребта. Теперь он стоял на голом камне. Склон, идущий вниз, казался относительно пологим. Ник осторожно начал спускаться вниз, когда луч фонарика скользнул по скале у его ног, вверх по его телу, и ослепил его.

Глава сорок вторая

Когда Диана увидела Ника в луче света от фонарика, она сперва не поверила своим глазам. Она поднялась на пустоши, чтобы побыть в одиночестве, и никак не ожидала встретить здесь Ника, особенно когда она меньше всего в нем нуждалась. Потом она поняла, что он идет вниз по каменной чаше и уже почти подошел к краю пещеры.

– Ник, стой! – закричала Диана.

Он прикрыл глаза рукой и робко улыбнулся.

– Диана? Это ты? – спросил он и сделал еще один шаг вперед.

– Это я, да. Стой, где стоишь. – Она посветила фонариком на пещеру, чья пасть, казалось, стала еще шире, и крикнула: – Осторожно!

Ник пошатнулся от вида пещеры, и она испугалась, что он упадет вниз.

Ник потряс головой, чтобы очистить ее от лишних мыслей, потом несколько раз закрыл и открыл глаза и пошел навстречу Диане, которая направилась к нему вдоль каменной чаши. Они обнялись, и эти объятия казались чем-то неизбежным. В других обстоятельствах за ними последовало бы кое-что еще, думала она, вглядываясь в его круглое щетинистое лицо, широкий рот, потерявший былую уверенность. Он оглядывался по сторонам, словно только что пробудился от сомнамбулического сна.

– Боже, мы же сейчас над городом, правда? – пробормотал он. – Не знаю, как я дошел сюда. Наверное, я шел на свет твоего фонарика.

– Но ты не уверен, Ник?

– Я пришел сюда на свет. – Он поморщился, вглядываясь в темноту. – Но он не был похож на луч твоего фонарика. Он был другого цвета, вернее, абсолютно бесцветным.

Диана почувствовала, что ему есть еще что ей рассказать, но она не хотела продолжать расспросы в темноте.

– Где твоя машина, Ник? Ты припарковался в городе? Поехали ко мне домой.

Она почувствовала, как он задрожал.

– Машина съехала с дороги. Я выехал из леса, и сразу стало темно. Как может быть так темно средь бела дня? – Он поднес запястье к лучу фонаря и посмотрел на часы. – Чудесно. Они встали.

– Как и все часы в городе, – сказала Диана и потянула его к тропинке, ведущей в город. – Я расскажу, что здесь происходит, как только мы доберемся до моего дома.

Он остановился как вкопанный.

– Ты знаешь, что происходит? Расскажи мне. В темноте что-то есть. Не подумай, что я сошел с ума, но оно говорило со мной.

– Я не думаю, что ты сумасшедший, Ник, но я не хочу говорить об этом, пока мы не окажемся дома.

В его глазах сверкнули искры.

– О чем я только думал, задавая тебе все эти вопросы прямо здесь… Нам надо спуститься вниз, тогда мы будем… – он решил не произносить вслух «в безопасности» и добавил: – Пошли отсюда.

Когда внизу показались огни Мунвелла, Диана почувствовала, как Ник вздохнул с облегчением. Он обнял ее за талию, но потом отпустил, когда они вышли на узкую тропинку, ведущую вниз. На Хай-Стрит Ник нервно оглядывался на людей, сплетничавших под уличными фонарями.

– Господь Всемогущий, – тихо сказал он.

Окна ее коттеджа были целы, на полу у входной двери не было ни одной записки с угрозами. Прихожая с низким балочным потолком казалась уютным закутком посреди тьмы. Детские рисунки висели на стене гостиной, наполненной ароматом цветов, увядающих в вазах. Она регулярно наполняла вазы цветами из своего сада – ритуал, чтобы отогнать темноту.

Ник задернул шторы и принес в гостиную кружки с кофе. Встав у окна, он спросил:

– Не против, если я сяду рядом с тобой?

– Только за.

Ник сел рядом на диван и не знал, можно ли к ней прикоснуться. Наконец Диана сжалилась над ним и взяла его за руку.

– Все хорошо, – тихо сказала она, не зная, что именно.

– Прости. Обычно я не чувствую себя так неловко, но эта тьма сильно на меня повлияла.

Он больше нравился ей таким – неуверенным в себе. Диана представляла, что в прошлом с другими женщинами он вел себя совершенно иначе. Если бы он только не дрожал, напоминая ей о темноте и о том, что в ней скрывалось.

– Здесь мы в безопасности, – сказала Диана, стараясь звучать как можно убедительнее, и обняла его.

Она действительно на мгновение почувствовала себя в безопасности. В его объятиях ей стало тепло и уютно и захотелось задремать, когда он погладил ее по волосам. Но он вздохнул и тихо сказал:

– Хорошо, рассказывай, что здесь творится.

Возможно, из-за того, что она слишком много времени провела один на один с правдой, ей не очень хотелось сразу ею делиться.

– Ты так и не рассказал, что с тобой произошло.

– Я заблудился в темноте и каким-то образом оказался возле пещеры. И мне показалось, что меня туда специально заманили. – Он ждал ее реакции. – Но тебя это не удивляет.

– Я верю тебе, Ник. Что еще мне сказать?

– Что, по-твоему, здесь происходит? Что кроется за этой темнотой? Когда мы последний раз встречались, ты говорила о чем-то неотвратимом.

– Да, я намекнула на это. Ты поэтому сюда приехал? – грустно спросила она, чувствуя свою ответственность.

– Диана, я приехал сюда, потому что все вдруг забыли о существовании Мунвелла. Ты пыталась мне об этом сказать, но тебе пришлось преуменьшить проблему, иначе я не поверил бы. Это как-то связано с темнотой.

– Я так думаю.

– Давай, Диана, я вынесу любую правду. Рассказывай.

Он неуверенно улыбнулся ей, и она начала свой рассказ:

– Думаю, все дело в том, что обитает в пещере, и Манн приехал сюда, чтобы это уничтожить. Но не справился. А может, эта тварь заманила его сюда, чтобы выбраться наружу.

– Ты так и не сказала, что это за тварь.

– Эта тварь была здесь еще во времена римлян и как-то связана с луной. По легенде, друиды призвали ее на помощь. Возможно, напустив тьму на город, она мстит за то, что ее бросили в пещеру. А может, она хочет таким образом вернуть людей в примитивное состояние, – сказала она, вспомнив слова Делберта.

– Со мной на пустошах произошло именно это. Хотелось бы мне думать, что мы оба сошли с ума, но я тебе верю. Но от меня теперь мало пользы, ведь я застрял здесь с тобой, – сказал он с горечью и печально добавил: – Может, по мне будут скучать.

– Кто-нибудь знает, что ты здесь?

Он скривился.

– К тому моменту, когда они поймут, что я пропал, все забудут, про какой город я спрашивал.

– Боюсь, ты прав, Ник. Это часть того, что происходит.

– Как и те твари, окружавшие меня в темноте, – он с тревогой посмотрел в окно, но это был лишь уличный фонарь за низкой оградой. – Хорошо, Диана, и что нам теперь делать?

Этот вопрос рывком вернул ее в реальность, выдернул из состояния почти спокойствия, нахлынувшего из-за того, что она наконец смогла все рассказать и ей поверили. Что она могла ответить? Она не знала, чем он может ей помочь. Может, тем, что не будет мешать. Диана все еще размышляла над тем, что ей ответить, когда Ник сказал.

– Лучше бы нам решить поскорее.

Перемена в тоне его голоса заставила Диану повернуться. Ее пульс участился до того, как она поняла, почему Ник уставился в окно. Фонари за стеклом гасли один за другим.

Глава сорок третья

Они теперь в безопасности, пытался убедить себя Эндрю. Его отец в безопасности. Дома горел свет, и его отец выглядел совсем как его отец, только в глазах было что-то странное. Он больше не ухмылялся собачьим оскалом. Они сидели за столом и ели омлеты, приготовленные мисс Ингэм. Каждый раз, когда их глаза встречались, отец улыбался Эндрю. Но что-то в этой улыбке беспокоило мальчика, он думал, что отец пытается поведать ему какую-то тайну, а он слишком глупый и не понимает. Наконец Эндрю все понял и склонился над тарелкой, чтобы мать не догадалась. Отец пытался намекнуть, что им нужно улизнуть из дома и встретиться с мистером Манном.

Возможно, отец придумал предлог выйти из дома и поэтому проглотил свой омлет и ждал добавки.

– Вы быстро расправились с ужином, – сказала мисс Ингэм. – Положить вам еще?

Мать Эндрю вмешалась.

– Думаю, этого хватит, учитывая, что у нас осталось не так много еды, как и в магазинах. Пора бы им уже наладить доставку. Боже, можно подумать они боятся темноты. – Она повернулась к отцу Эндрю и в то же время отстранилась от него. – Чем это от тебя пахнет? Ты чем-то испачкался в магазине?

– Не помню такого.

– Запах просто ужасный. Сходи прими ванну.

Эндрю понял, что она имеет в виду, хотя сам он перестал обращать внимание на запах, как только они вошли в освещенный дом. От отца пахло мрачными уголками зоопарка, павильонами, в которых живут рептилии, такие как та ящерица, которую он раздавил у пещеры. Может, так пахнет темнота?

– Я ничего не чувствую, а вы, мисс Ингэм? – спросил он.

– Может, мисс Ингэм не говорит об этом из вежливости. – У матери был такой вид, словно она хотела его ударить. – В любом случае именно мне приходится разбираться с запахами в этом доме. Не хочу больше ничего об этом слышать за обеденным столом. Не представляю, до чего докатилась наша семья.

Мисс Ингэм понимающе улыбнулась и убрала со стола, что еще больше разозлило мать Эндрю. Отец расположился в своем кресле и смотрел на три уличных фонаря, светивших в окно. Эндрю ходил из комнаты в комнату, путаясь под ногами у взрослых. Он надеялся, что мисс Ингэм и его мать подружатся, потому что у него возникла идея: учительница может пригласить к ним мистера Манна, тот любит ходить в гости. Если Эндрю предложит это прямо сейчас, мать выйдет из себя, но после молитвы ее настроение улучшится.

– Давайте я прочитаю молитву, – предложила мисс Ингэм.

Эндрю опустился на колени рядом с креслом отца, и его отец сполз с кресла и встал на колени рядом с мальчиком. Эндрю показалось, словно краем глаза он увидел, как какая-то рептилия соскользнула с камня.

– Благодарим Тебя, Господи, за все Твои обетования, – начала мисс Ингэм, а Эндрю подумал, что единственное обетование, которое он желал всем сердцем, это то, что темнота рассеется и отец снова станет собой. Он крепко зажмурился и усердно молился об этом в своей голове, мямля что-то в ответ мисс Ингэм, а потом осмелился открыть глаза, в надежде что Бог услышал его. И сразу же сложил руки в молитвенном жесте и опустил подбородок на грудь, словно это изменит то, что он только что увидел. За окном теперь горело только два фонаря.

Эндрю зажмурился так крепко, что у него заболели глаза, и попытался вернуть назад слова, высказанные в молитве. Можешь пока не рассеивать тьму, если это слишком сложно или ты слишком занят, молил мальчик, только больше не гаси фонари, пожалуйста, не надо… Ему казалось, что он виноват в том, что фонарь погас. Не надо было открывать глаза и проверять, не рассеялась ли тьма. Ведь мисс Ингэм говорила, что нельзя испытывать способности Господа. Я правда верю в Тебя, молился он, верю, что Ты можешь сделать все что угодно, только не гаси больше фонари. Тогда я буду молиться каждую ночь в течение десяти минут, буду молиться, пока не усну. Он не открывал глаза так долго, как только мог, потом приоткрыл их, сразу же закрыл и стал молиться еще усерднее. Все три фонаря погасли, и темнота подступила к окну.

Мальчик склонился ниже, словно пытался спрятаться. Он надеялся, что сможет никогда не открывать глаза, по крайней мере темнота под сомкнутыми веками принадлежит только ему. Потом мать закричала и стало слишком темно. Эндрю открыл глаза и посмотрел на взрослых, которые вдруг перестали молиться, но не увидел ничего. Свет в комнате тоже погас.

– Все хорошо, миссис Биван. Господь с нами. Давайте помолимся, чтобы он наставил нас на путь, – где-то в темноте сказала мисс Ингэм.

– Где мальчик? – закричала мать Эндрю. – Эндрю, возьми меня за руку. Скорее, и не споткнись о что-нибудь.

Мальчик потянулся во тьму, которая напоминала ему пещеру, нащупал трясущуюся руку матери и ухватился за нее. Мать попыталась унять дрожь, поддерживая запястье свободной рукой, но вздрогнула, когда отец заговорил. В тишине его голос казался громче.

– Успокойтесь. Я знаю, что делать.

Эндрю пытался убедить себя в том, что отец встал на ноги, а не вырос в темноте. За окном послышались крики паники. Свет погас во всех домах. Потом Эндрю понял, что, несмотря на это, он видел, как его отец встал. Неужели тот светится в темноте? Нет, это свечение просачивается в окно и очерчивает женщин и Эндрю тоже, но оно такое слабое, что почти ничего не видно.

– Идите за мной, – сказал отец.

Мать Эндрю притянула мальчика к себе, чтобы он не пошел за отцом.

– Здесь безопасней. Куда ты собрался? – спросила она сдавленным голосом.

– Разве ты не видишь? – Отец пересек прихожую, словно мог видеть в темноте, и открыл входную дверь. – Сама смотри, если не веришь. Все идут. Они знают, что сейчас надо быть только в одном месте.

Наконец мать осторожно вышла в прихожую, крепко держа Эндрю за руку. За палисадником он мог разглядеть лишь Хай-Стрит, ее тусклые дома с почерневшими окнами напомнили ему тварей, которых он видел в пещере. Вид темных улиц и домов привел его в ужас. Хай-Стрит была заполнена людьми, которые шли в центр Мунвелла, туда, откуда исходило свечение.

– Это знак, – прошептала мисс Ингэм, хотя наверняка это был свет прожекторов на отеле.

Увидев, как люди из домов напротив выходят на улицу и сливаются с толпой, мать потянула Эндрю к калитке.

– Тогда поспешим. Мы же не хотим отстать от толпы.

Наверное, она хотела петь вместе со всеми на городской площади, куда все направлялись. Шагая в темноте, Эндрю надеялся, что гимн защитит их. Гимн разливался по толпе, и мать дернула его за руку, чтобы он запел вместе со всеми. «Я все ближе к Тебе, мой Господь», – пел он так громко, как мог, словно это поможет ему не смотреть по сторонам на темные переулки, которые зияли, словно пещеры. Идти в толпе в полной темноте ему тоже не нравилось, хотя они шли к отелю, в котором жил мистер Манн. Он перестанет бояться, как только они окажутся там, пообещал себе Эндрю.

Его отец широко шагал рядом с ним и смотрел в сторону свечения. Эндрю видел, как его зубы блестели во тьме, когда он пел гимн. От этого зрелища мальчику стало не по себе, как и от вида размытых голов, раскачивающихся над ним. Хорошо, что становилось светлее, и вскоре он смог разглядеть лица людей, которые тоже выглядели напуганными. Дойдя до площади, толпа замедлилась. Люди в конце процессии нетерпеливо напирали в сторону света. Эндрю увидел, как люди на краю площади посмотрели наверх и опустились на колени, поняв, где находится источник света.

Стоявшим на коленях пришлось продвинуться вперед, чтобы дать возможность остальным встать по краям площади, и спустя несколько минут Эндрю увидел то, что видели они.

– Господи помилуй, – пробормотала мисс Ингэм, а его мать зарыдала.

Наверное, мисс Ингэм решила, что это сотворил Бог, подумал Эндрю, наблюдая за отцом. Тот смотрел наверх с выражением благоговения и тайного ужаса. Лицо отца наполнилось светом, когда он поднял мальчика, его руки стали сильнее, чем когда Эндрю был маленьким, и Эндрю увидел, куда все смотрят.

Это был не свет прожекторов. За большими квадратными стеклами перед отелем чернела темнота. На какой-то момент Эндрю показалось, что над городом взошла полная луна, хотя, конечно, для нее сейчас не время, а потом он понял, что свет исходит от широко открытого окна мистера Манна. Мистер Манн стоял там, опираясь на подоконник. Эндрю смотрел на него, широко открыв рот. Свет лился прямо из проповедника.

Когда гимн закончился, мистер Манн подался вперед. Издалека Эндрю не мог рассмотреть его лицо, оно казалось пустым и сияло белым светом. Мистер Манн вытянул вперед руки, словно собрал в них свет, струящийся на площадь, и те, кто остались стоять до этого момента, опустились на колени. Как только отец поставил Эндрю на землю, мать дала мальчику подзатыльник, чтобы он перестал смотреть наверх и склонил голову. Голосом, который прозвучал совсем рядом с Эндрю, мистер Манн сказал:

– Мы должны вознести молитву. Вознести молитву свету.

Эндрю так сильно сомкнул руки, что его пальцы заболели. По площади разнесся гул, и мальчик понял, что все хотят услышать молитву так же, как и он. Его отец уже закрыл глаза и лихорадочно бормотал, почти рычал, потом с опаской огляделся по сторонам, увидел, что все остальные молчат, и сам затих. Над площадью воцарилась полнейшая тишина. Толпа ждала, когда мистер Манн заговорит. Он уже поднимал лицо к небу, но тут на площадь выбежала мисс Крамер и закричала:

– Не слушайте его!

Глава сорок четвертая

Когда погас второй фонарь, Ник подбежал к окну и поднял раму. Погас третий фонарь, и он высунулся на улицу. Ему казалось, что тьма с пустошей спустилась за ним, чтобы он знал, что от нее не скрыться. Он повернулся к Диане, надеясь, что ей тоже страшно, и тогда он справится со своими чувствами, чтобы успокоить ее. Но казалось, она смирилась с происходящим, от чего ему стало еще больше не по себе.

– Фонари гаснут, – резко сказал Ник. Он готов был сказать что угодно, лишь бы услышать ее голос.

– Я знаю.

Она произнесла это с такой нежностью, что он почувствовал себя в ловушке.

– И что мы будем делать? – спросил он.

– А что ты хочешь сделать, Ник?

– Хоть что-то, черт возьми. Не сидеть же здесь и ждать, когда оно придет за нами, – он пожалел, что сказал это вслух, учитывая, что сам не знал, что имел в виду под «оно». Конечно же, темноту. Ник высунулся из окна и понял, что смотрит на машину Дианы. Может, у них получится обогнать темноту? Он собирался предложить это, как вдруг машина исчезла.

На какой-то момент Нику показалось, что он ослеп, но потом он понял, что свет в комнате тоже погас. Освещенные окна коттеджей на другой стороне улицы почернели, и послышались крики. Диана внезапно оказалась рядом с ним и взяла его за руку.

– Все хорошо, Ник. Так должно было случиться. Слишком поздно. Мы не могли ничего сделать.

– Твоя машина на ходу? Дай мне ключи, если не хочешь садиться за руль, – сказал он. – Если мы выберемся, то привезем сюда людей. Мы не сможем спасти твоих учеников в одиночку.

– Если бы все было так легко. – Она крепко сжала его руку, словно хотела успокоить. – Люди пытались выехать из города, но им пришлось вернуться обратно. Ты сам понимаешь почему. А кто-то так и не вернулся. Я не хочу думать, что с ними произошло.

Он почувствовал себя не просто беспомощным, а раздавленным темнотой.

– Боже, Диана, это просто смешно, твою мать, – сказал Ник, вместо молитвы у него вырвалось ругательство.

– Бедняга Ник. Прости, что втянула тебя во всё это. Может, когда мы поймем, что происходит… – Она замолчала, а потом сказала: – Интересно, почему на улице не полностью темно.

Куда уж темнее. Диана высунулась из окна, и Ник понял, что она имеет в виду. Улицы и дома были освещены так тускло, что казалось, он просто надеется, что они там, а не видит их. Люди начали открывать двери, поняв, что свет у соседей тоже погас. Где-то раздался нетерпеливый мужской голос:

– Попробуй еще раз. Это новые пробки. Они должны работать.

Соседи Дианы вышли на улицу и смотрели куда-то в сторону. Ник высунулся из окна и проследил за их взглядом.

От городской площади поднималось свечение, достаточно яркое, чтобы очертить вершины крыш. То тут, то там слышались хлопки закрываемых дверей, толпа горожан заполнила улицу и двинулась в сторону площади. Они напоминали Нику мотыльков, летящих на свет пламени, от бледности свечения ему стало не по себе.

– Похоже на свет, за которым я шел на пустоши.

Диана сжала его руку.

– Конечно, вот для чего нужна темнота – чтобы люди отчаянно возжелали свет, любой свет. Пойдем, или оставайся здесь, если хочешь, – сказала она, виновато взглянув на него. – Я должна попробовать положить этому конец.

– Тебе известно, что это за свет?

– Да, но у меня нет времени объяснять.

Он продолжил держать ее за руку, и она прижалась к нему.

– Ник, слушай, тебе не обязательно идти со мной.

– Попробуй меня остановить.

Ник отпустил ее руку, только когда они на ощупь вышли в прихожую и открыли входную дверь.

На улице стало меньше народу. Горожане шли на звук гимна. На пороге одного из домов стоял старик и пытался зажечь свечу, но спички сразу же затухали, хотя воздух был неподвижен. Диана старалась держаться подальше от толпы, и они пошли к площади по улице, на которой уже никого не было, за исключением электрика, который пытался починить фонарь, его целеустремленное лицо выглядело как маска. Это зрелище показалось Нику нелепым и трогательным, но в то же время он почувствовал себя уязвимым. Что, если это свечение погаснет, как на пустошах, и город погрузится в кромешную тьму.

Но когда впереди показалась городская площадь, свечение только усилилось. Площадь была заполнена людьми, большинство из которых стояли на коленях. Из-за свечения казалось, что их лица были вырезаны изо льда. Все они смотрели на что-то, чего не было видно с той улицы, по которой шли Ник и Диана.

– Можно подумать, что над городом взошла луна, – разгневанно пробормотал он. – Раньше люди верили, что луна в это время года может свести с ума.

Чем ближе они подходили к площади, тем больше Нику казалось, что он предпочел бы тьму. Хорошо, что горожане так увлечены светом, – они не замечают Диану. Они не дошли до площади, а гимн уже закончился. Те, кто еще стоял на ногах, опустились на колени. Эхо над площадью стихло. Неужели свет стал ярче? Бескровно-бледные лица неотрывно смотрели на источник света. Ник отчаянно хотел что-то предпринять, и, может, сейчас у него появился шанс. Но когда они завернули за угол отеля и увидели источник света, он от удивления открыл рот.

На мгновение Нику показалось, что у кого-то получилось запустить генератор и направить луч прожектора в окно на верхнем этаже, но потом он увидел там человеческую фигуру, тонкую, как нить накаливания. Он увидел почти бесплотное лицо, словно ледяной свет содрал с него все мясо и кожу. Это лицо совсем не походило на человеческое.

– Это Манн? – неуверенно спросил Ник.

– Не думаю, – прошептала Диана. – Это существо уже перестало им быть.

Ник не очень хотел знать, что она имела в виду, да и спрашивать сейчас было не время. Когда фигура в окне протянула в стороны свои сияющие руки, Диана сделала шаг вперед. Тихий голос прозвучал совсем рядом с Ником.

– Мы должны вознести молитву. Вознести молитву свету.

– Вот оно что, – воскликнула Диана. – Бог, ну конечно. – Она бросилась на площадь, встала перед толпой и закричала: – Не слушайте его!

Все мгновенно повернулись к ней, свет потух в их глазах. Ник часто оказывался посреди волн ненависти между полицией и пикетчиками, но никогда еще ему не доводилось чувствовать такую опасную враждебность. Он поспешил встать рядом с Дианой – не для того, чтобы защитить ее от толпы, это было бы абсурдной идеей, а в надежде, что кто-то еще к ним присоединится.

Несколько мгновений никто не двигался, хотя в толпе послышалось враждебное ворчание. Диана проигнорировала его и посмотрела на фигуру в окне. Она набрала в легкие воздух, и Нику показалось, что его собственные легкие расширились, и сказала громко и твердо:

– Расскажите им, какой свет вы хотите, чтобы они призвали.

Фигура наклонила голову вперед. Ник не помнил, чтобы у проповедника была такая длинная шея.

– Мисс Крамер, учительница, не так ли? Мне жаль, что вас расстроила потеря работы и то, что на ваше место нашли более богоугодного человека. Всякий свет – Божий свет, мисс Крамер.

– И какому богу принадлежит этот? – с вызовом спросила Диана и запнулась, потому что в толпе послышались шепот и стоны. – Вы понимаете, что я имею в виду, даже если убедили этих людей, что нет никакой разницы.

Манн сложил руки на груди, словно под его объемным пиджаком скрывался какой-то груз.

– Просветите нас, мисс Крамер, если желаете, – сказал он тихим голосом, обволакивающим нервные окончания Ника, словно туман. – У нас есть время, чтобы выслушать вас.

По толпе прокатился ропот нетерпения. Диана обвела собравшихся взглядом и подождала, пока они не умолкнут. Так же она делала в своем классе.

– Хочу начать с признания, – сказала она. – Я такая же жертва, как и вы.

На нее устремились враждебные взоры.

– Мы застряли в этом городе, – продолжила она, взглянув на Манна. – Какие-то силы хотят, чтобы мы не покидали это место.

– Эти силы принадлежат дьяволу, – перебила ее крупная рыжеволосая женщина. – Он так же, как и вы, хочет прогнать Годвина из нашего города. Но этому не бывать.

– Все не так просто, миссис Скрэгг, и я не верю, что все здесь думают так же, как и вы. Некоторые из вас заметили, что происходит. Владельцы магазинов уже несколько дней не пополняли свои запасы. Почти все полицейские и спасательные отряды пропали. Город отрезан от внешнего мира, и почти не осталось людей, которые в чрезвычайных ситуациях могли бы взять ответственность на себя.

– Это низко даже для вас, – лицо мужчины, опиравшегося на трость, исказила злоба. – Как вы можете использовать дорогих нам людей в качестве аргумента! Я верю, что мой сын вернется, а если нет, значит, он погиб при исполнении долга, как и остальные полицейские.

– Ну и пусть мы отрезаны от остального мира, – воскликнула молодая женщина. – В мире живет зло. Если нас кто-то и пытается изолировать, то дьявол, который хочет, чтобы мы отказались от своей веры. Но он не понимает, что нам так лучше. Мы сможем сами себя прокормить. Здесь достаточно скота и фермерских угодий.

Такая перспектива озадачила нескольких человек в толпе. Это твой шанс, подумал Ник и посмотрел на Диану. Может, ему самому сказать что-нибудь в ее поддержку. Потом какая-то женщина крикнула:

– Мы не хотим, чтобы неверующие учили наших детей. Не хотим, чтобы они уезжали из города и связывались с безбожниками. Годвин привез с собой учителей.

– Настоящих учителей, а не таких, как ты, – завопила старуха.

Толпа поддержала ее улюлюканьем. А как же христианские заповеди, подумал Ник, и сказал бы это вслух, если бы не голос из окна:

– Похоже, вы можете предложить нам лишь сомнения и тьму, мисс Крамер.

– Я действительно могу поделиться с вами своими сомнениями, – голос Дианы звучал ясно и спокойно. – Если вы их разрешите, то, возможно, я вам поверю. Я хочу знать, что произошло, когда вы спустились в пещеру, – что вы там увидели и что сделали?

Многие повернулись к окну. Возможно, ими руководило любопытство, а не сомнения, но даже любопытство лучше слепой веры. Фигура в окне встала в полный рост. Наверняка проповедник казался выше, чем в первую их встречу, из-за оптической иллюзии, но Ник не мог отделаться от чувства, что Манн собирается что-то продемонстрировать в ответ на вопрос Дианы. Круг света вокруг него увеличился, и его тело тоже начало расти.

В этот момент вмешалась миссис Скрэгг.

– Те, в ком есть хоть крупица благочестия, прекрасно видят, что произошло. Человек там наверху – настоящий святой. Довольно. Мы пришли сюда молиться, а не выслушивать вашу безбожную болтовню, мисс Крамер. Если вы не закроете свой лживый рот, то мы сделаем это за вас.

Ник подошел ближе к Диане.

– Может, кто-то из здесь присутствующих хочет ее выслушать. Так что дайте ей сказать.

– Ее телохранитель, – усмехнулась миссис Скрэгг.

Полицейский с длинным пуританским лицом и тонкими усами пробрался сквозь толпу и обратился к Нику:

– А вы кто такой, позвольте спросить, и откуда приехали?

– Я газетный репортер, друг Дианы. И приехал сюда, потому что…

Как только он произнес имя Дианы, толпа взревела.

– Еще один чужак приехал пошатнуть нашу веру, – крикнула девушка, которой не нужен был остальной мир.

– Или написать о нас враки, – вторил ей другой голос.

– Должен попросить вас уйти, – сказал полицейский Нику. – Вы нарушаете общественный порядок. – Заметив, что Ник не собирается ему подчиняться, полицейский повысил голос: – Иначе мне придется сопроводить вас в полицейский участок.

– Я вам помогу, – здоровяк, от которого пахло сырым мясом, развернул Ника и заломил руки у него за спиной, чуть не вывихнув их. – Пошел, – прорычал он. – Если будешь рыпаться, сломаю тебе руки, как шею трепыхающейся курицы.

Глава сорок пятая

Диана наблюдала за тем, как мясник уводит Ника с площади, а полицейский идет следом, и не знала, что ей делать. Она хотела пойти с Ником и убедиться, что он не пострадает, но не могла избавиться от впечатления, что какие-то силы пытаются выманить ее с площади. Фигура в сияющем окне повернулась к ней, и на кошмарную секунду ей показалось, что на месте головы у той была луна, улыбающаяся луна с глазами размером с вишневые косточки. Свет скрывает пятна на лице Манна? Она была уверена лишь в том, что видит его улыбку, улыбку победителя, которую одурманенная толпа принимает за благословение. Она побежала за тремя мужчинами и преградила им путь.

Мясник вел Ника вперед головой вниз, заломив ему руки за спину. Когда Ник увидел Диану, он притворился, что ему не больно.

– Прости, что не смог тебе помочь, – тихо сказал он, глядя на нее из-под бровей. – Не думал, что все зашло настолько далеко.

– Молчать. – Мясник резко дернул Ника за руки.

– Не думаю, что это необходимо, – вмешался полицейский. – Просто проследите, чтобы он не сбежал.

Мясник неохотно слегка ослабил хватку. Следует доверять полицейскому, сказала себе Диана, может, у него осталось хоть немного порядочности.

– Иди с ними, Ник. Не возражай. Я знаю, где тебя найти.

– А как же ты, Диана? – спросил он и поморщился, когда попытался поднять голову. – Куда ты пойдешь?

– Хочу посмотреть, что будет дальше. Я не буду подвергать себя опасности, – соврала она.

Мясник толкнул Ника в сторону полицейского участка, а Диана повернула к площади. Горожане, которые встали на ноги во время перепалки, опять опустились на колени. Площадь наполнилась белыми масками, повернутыми к окну, и черными тенями, недвижимыми, как глыбы льда. Если она снова попытается вмешаться, они заставят ее замолчать. Манн рано или поздно проведет свой молебен. Ей оставалось лишь наблюдать и надеяться, что чутье подскажет ей, что делать. Но не успела она ступить на площадь, как миссис Скрэгг поднялась с колен и нависла над ней.

– Даже не думайте, мисс. Я так и знала, что вы вернетесь, чтобы напакостить.

– Я уже сказала все, что хотела.

– И это была полная чушь. Думаю, нам надо удостовериться, что вы не помешаете нашей молитве. Есть здесь двое сильных мужчин, которые помогут мне доставить эту гадину, извращавшую умы наших детей, туда, где она не сможет никому навредить?

Двое мужчин встали рядом со своими сыновьями, Ронни, у которого всегда были полные карманы, и Томасом, который вечно сыпал шуточками, вызывавшими недовольство только у паствы Манна. Оба мальчика с ненавистью смотрели на Диану. Их заставили ее ненавидеть, пыталась убедить себя девушка, и искала глазами других своих учеников. Но дети не хотели ее замечать. Внезапно она почувствовала себя безнадежно проигравшей, в полной власти бледного существа над площадью. Мужчины грубо схватили ее за руки.

– Вам не обязательно делать это, – сказала она, стараясь сохранить спокойствие. – Мы же в Англии, верно? Здесь так не поступают с несогласными людьми.

– Только если это наши люди, – прошипел отец Ронни, наклонившись к ней так близко, что она почувствовала запах прокисшего молока в его дыхании.

Второй мужчина добавил:

– Ты хочешь помешать молитве. Нам это не нравится, так что заткни пасть.

– Боже, – воскликнула Диана, но ее голос прозвучал слишком тихо. – Неужели вы не видите, что здесь происходит на самом деле?

Миссис Скрэгг ударила ее по лицу.

– Не смей поносить имя Всемогущего. Таким богохульствам она учила наших детей. Отведите ее ко мне домой, и я присмотрю за ней. Мне приходилось иметь дело с такими, как она.

Мужчины так резко вытолкали Диану с площади, что она упала бы, если бы они ее не поддерживали. Ей пришлось быстро перебирать ногами по асфальту, чтобы сохранить равновесие. Не было смысла вырываться. Диана обернулась и посмотрела на отель. Снова лицо в окне показалось ей рябым, как луна, но теперь оно улыбалось, и улыбка растянулась от уха до уха. Похоже, только Диана видела это лицо, потому что по толпе пронесся вздох облегчения, когда тихий голос произнес:

– Теперь, когда здесь больше нет неверующих, давайте совершим акт веры, и тьма станет светом.

Миссис Скрэгг оглянулась и испепелила Диану взглядом. Женщина расстроилась из-за того, что не примет участия в молитве. Толпа начала повторять слова, заглушая голос проповедника:

– Бог наших предков, освети нашу тьму, – трижды повторили они. – Мы предлагаем себя тебе.

Диана попыталась вырваться. Она хотела сделать что угодно, лишь бы остановить неминуемое, но мужчины выволокли ее с Хай-Стрит в переулок, ведущий к школе. Здесь, вдали от отеля, было намного темнее. Конвоиры крепче сжали ее руки, и Диана подумала, что они не столько опасаются, что она сбежит, сколько бессознательно боятся темноты. Отец Ронни взглянул на темнеющие параллелепипеды коттеджей.

– Хвала Господу, вы видите это? – прошептал он.

Диана подняла голову, и сердце замерло у нее в груди. Она видела крыши и печные трубы, очерченные белым светом. Это было не свечение из окна отеля. Тьма отползала, как изъеденная молью шаль, открывая ночное небо с темными тучами. Белое пятно ползло за облаками, подкрадываясь к кусочку чистого неба. Диана знала, что это луна, но в глубине души боялась увидеть гигантское лицо Манна, триумфально глядящее на нее. Совершенно незачем воображать себе кошмарные картины, вдруг поняла она, тщетно пытаясь расслабиться, чтобы похитители разжали хватку. Луна сама по себе не менее ужасна.

– Яви нам свой свет, о Бог наших отцов и праотцев, – скандировала взволнованная толпа.

Миссис Скрэгг уставилась на небо, где вены белого света тянулись из разрыва между облаков, очерчивая их. Диана приготовилась вырваться и убежать, больше шанса у нее не будет, но миссис Скрэгг повернулась к ней:

– Давайте запрем ее, а потом возблагодарим Господа.

Она прошла по короткой дорожке между цветочными клумбами, раздавленными бетонными плитами, и отперла дверь коттеджа в конце улицы.

– Ведите ее сюда, – потребовала она.

Мужчины провели Диану по дорожке, и белый свет вырвался из-за облаков. Когда миссис Скрэгг захлопнула за ними дверь, лунный свет залил коттедж.

Глава сорок шестая

Джеральдина прижалась к Джереми на кушетке в дальнем конце книжного магазина и слушала темноту. Крики на улице сменились гимнами и удалились в центр города. Это означало, что какое-то время их почтовый ящик отдохнет от собачьих какашек и писем с угрозами. Темнота прогнала их мучителей, и теперь Джеральдина надеялась, что она способна на большее. Если Джонатан стеснялся показываться им на глаза при свете, возможно, темнота поможет ему вернуться.

Больше всего на свете Джеральдина хотела, чтобы Джереми принял его. Она не должна позволить мужу отшатнуться от сына, отпугнуть его. Джеральдина чувствовала, как Джереми старался дышать ровно и не дрожать. Она слушала, как вдали звучали гимны и молитвы и пристально смотрела в темноту. Ее глаза не могли сфокусироваться. Она не слышала ничего, кроме религиозных песнопений, когда вдруг пол перед ней залило светом.

От этого зрелища у нее перехватило дыхание. Она провела в темноте слишком много времени, и теперь ей казалось, что прямоугольник освещенного пола проявляется прямо у нее перед глазами, со всеми мельчайшими деталями, словно фотография, но бесконечно более реальный. Лунный свет очертил неровности голых досок и заткнул дырочку от сучка пробкой из темноты. Даже щепка ярко выделялась на фоне своей тени, похожей на спичку. Чем дольше она смотрела, тем ярче казался освещенный прямоугольник пола. Потом Джереми задрожал. Наверное, он подумал, что у него галлюцинации.

– Я тоже это вижу, – прошептала она. – Пойдем посмотрим.

Она повела его через магазин, чьи пустые полки были едва заметны за пределами лунной дорожки, и открыла входную дверь. Краска коттеджей чернела на белых стенах, словно все дома на улице были построены в тюдоровском стиле. Она смотрела на ярко освещенную пустынную улицу, и ей захотелось танцевать под серебристыми лучами. Джеральдина и Джереми быстро прошли вдоль своей дорожки, и над крышами взошла луна.

Сначала она не поняла, почему этот вид заставил ее остановиться. Казалось, луна разогнала облака и очистила небо во всех направлениях. Но, наверное, это сделал ветер, просто он был слишком высоко и Джеральдина не почувствовала его дуновения. Что касается яркости, неудивительно, что четверть луны кажется такой яркой после всей этой тьмы. Ее беспокоило совсем не это, и вскоре она поняла, что именно. Пока всё вокруг было затянуто тучами и мраком, уже прошло новолуние. Минуло больше времени, чем она думала: день рождения Джонатана растворился в прошлом незамеченным. Как она могла так поступить? Бросить своего ребенка одного в темноте.

– Джереми, я не хочу быть здесь, – тихо сказала она.

– У нас нет фургона.

Когда луна вышла, ее муж заметно расслабился, но его голос звучал раздраженно.

– Я не это имела в виду, – сказала она и взяла его за руку. – Давай пройдемся.

Он посмотрел в сторону центра, где, казалось, собрались все жители города.

– Пока нам никто не мешает?

– Да.

– Хорошо, давай. Пока мы живем здесь, это наш город тоже. Пускай эти ублюдки попробуют сказать что-то против прямо мне в лицо. Куда ты хочешь пойти?

– На окраину города.

– На кладбище?

– Мне бы хотелось немного побыть там.

– Джерри, если все еще считаешь, что Джонатан привел нас сюда…

– Думала, мы договорились не обсуждать это, а то опять поссоримся. Просто там я чувствую себя ближе к нему, ясно? Мне хотелось помянуть Джонатана в его день рождения, но, кажется, он уже прошел.

– Прости, – сказал он, словно она обвиняла его в чем-то, потом взял ее за руку, и они вышли на улицу.

Не считая собравшихся на площади, они были в Мунвелле совершенно одни. Хай-Стрит напоминала мираж. Лунный свет окрасил и законсервировал дома. Они шли по главной улице, пока впереди не показалась площадь, на которой радостно пела толпа, воздев руки к сияющей улыбке в ночном небе. Джереми быстро пошел по узким улочкам, где окна верхних этажей поблескивали в лунном свете, а тротуар утопал в тени. Джеральдина поняла, что он торопится на случай, если луна неожиданно скроется за облаками. Он ведет себя так не потому, что не разделяет ее чувства к Джонатану: он тоже переживал потерю их сына, только делал это по-другому. Проблема заключалась в том, что он не в состоянии принять, что люди скорбят по-разному.

За несколько сотен ярдов до церкви они снова вышли из темноты на Хай-Стрит, и Джеральдина почему-то почувствовала напряжение. Стены церкви казались побеленными, лунный свет струился с ее остроконечной крыши. Тени сгустились на маленьком крытом крыльце и покрыли лица горгулий синяками. Лунный свет стер лики на витражах в высоких узких окнах. Джеральдина вспомнила, что в церкви больше не было священника, но вряд ли атмосфера запустения заставила Джереми остановиться и шумно втянуть воздух.

Она взглянула на его шокированное лицо, потом проследила за его взглядом. Он неотрывно смотрел на кладбище. Между блестящими надгробиями в траве лежали тени, паукообразные тени гнездились в корнях ив и дуба, но Джеральдина не увидела ничего необычного. Может, Джереми разглядел что-то за оградой? Она напрягла глаза и увидела какую-то бледную фигуру в траве между оградой и одной из могил. Джеральдина побежала вперед.

Джереми что-то пробормотал и попытался ее удержать, но она вырвалась из его рук. Он догнал ее у калитки. Джеральдина остановилась, ее рука замерла у защелки. Сердце бешено заколотилось не только из-за бега. На траве у кладбищенской тропинки лицом вниз лежало белое обнаженное тельце.

Она смотрела на него через прутья калитки, у нее в горле пересохло от эмоций, которые она не могла сформулировать. Джереми потянул ее за руку.

– Не смотри туда, отойди, – нервно пробормотал он, но Джеральдина вырвала свою руку.

Обнаженное тельце не двигалось, и она боялась подойти поближе, чтобы выяснить почему. В лунном свете оно было похоже на мраморную статую, но она знала, что это живой ребенок. Или мертвый.

– Оставь меня в покое! – крикнула она, когда Джереми протянул к ней руку. В этот момент ребенок на траве поднял голову.

– О боже, – выдохнул Джереми. В этот раз он схватил ее за руку, чтобы поддержать, а не утащить прочь, но она поняла это, только когда яростно посмотрела на него. Он таращился через калитку. Она глубоко вздохнула и повернула голову, чтобы рассмотреть лицо ребенка.

Это был мальчик. Сперва она смогла осознать только это, хотя позже она поймет, что боялась поверить в то, что видела. Мальчик смотрел на нее, словно слишком устал или был слишком напуган, чтобы выразить какие-либо эмоции кроме робкой мольбы в глазах, залитых лунным светом. Или ей показалось? Он поднялся на четвереньки, сырая трава под ним распрямилась. Джеральдина увидела, что у мальчика голубые глаза, такие же, как у Джереми, голубые глаза на квадратном лице, таком же, как у Джереми, только поменьше, лишь губы были похожи на ее губы. Непреодолимый прилив эмоций понес ее вперед. Она не заметила, как ударилась локтем о калитку. Ей так хотелось подбежать к ребенку, что сначала она не поняла, почему стоит на месте, не поняла, что Джереми удерживает ее.

– Отпусти, Джереми, – спокойно сказала она, хотя эмоции разрывались в ней, словно бомба. – Ничего страшного, если ты не хочешь идти туда. Просто подожди здесь.

– Ты с ума сошла? Разве ты не видишь? – Паника не давала ему ясно изъясняться, поэтому вместо слов он сжал ее руку еще сильнее. – Когда погас свет, я боялся, что оно придет, но думал, что лунный свет его прогонит.

– Джереми. – Она нежно погладила его руки, державшие ее за плечи, разжала его пальцы. – Взгляни еще раз. Это не та тварь, которую мы видели на дороге, а ребенок. Разве ты не видишь?

Он неохотно посмотрел вперед, его руки напряглись. Когда он заговорил, его голос дрожал:

– Это не… Я думал… Боже, я больше не верю своим глазам. Но что бы это ни было, мне оно не нравится. Не подходи к нему, Джерри, ради бога.

Ребенок снова лег на траву, но продолжал смотреть на них. Его взгляд меркнет или свет не попадает ему на глаза? Она нежно, но твердо разжала пальцы Джереми.

– Это ребенок, Джереми, живой мальчик, и он совсем один в холодной темноте. Ты не бросишь его, я не верю, что ты на такое способен.

– Тогда спроси у него, где он живет, – Джереми почти впал в истерику, хотя стал говорить тише. – Или скажи ему, чтобы шел на площадь, там о нем позаботятся. Ты же не думаешь, что он пойдет с нами?

– Я не слышала этого, Джереми. Ты этого не говорил, это сказал кто-то другой, тот, за кого я никогда бы не вышла замуж. Я не могла бы жить с человеком, который так относится к детям.

Она предостерегающе посмотрела на него и вошла в калитку. Мальчик робко ей улыбнулся. Она пошла по дорожке, расстегивая куртку. Ее груди под футболкой обвисли, куртка больше их не поддерживала, и она почувствовала себя матерью, которая сейчас будет кормить своего ребенка. Мальчик снова встал на четвереньки, его белая кожа блестела в лунном свете, и она заметила, что трава под ним мерцает. Наверное, влага вышла из земли под тяжестью его тела. Она подумала, как долго он лежал здесь, на холодной сырой земле, и чуть не расплакалась. Джеральдина протянула к нему руки, и мальчик встал на ноги, его длинные пальцы болтались рядом с обескровленным пенисом. Он был примерно одного возраста с Эндрю, но совершенно не был на него похож: он казался абсолютно безэмоциональным. Наверное, малыш слишком устал, подумала Джеральдина.

– Иди сюда, – сказала она с жалостью и надела на него куртку.

Застегивая ее, Джеральдина коснулась его шеи и задрожала. Мальчик был холодным и мокрым. Импульсивно она взяла его на руки и с ужасом поняла, что он весит меньше, чем она думала: кожа и кости. Джеральдина коснулась губами его холодного лба, высокого, как у Джереми, и прошептала:

– Мы тебя накормим.

Она почти дошла до калитки, когда к ней подскочил Джереми.

– Они перестали петь, – пробормотал он, неохотно глядя на лицо ребенка. – Думаю, молебен закончился.

– Нужно отнести его домой до того, как нас увидят.

– Джерри… – взмолился он, стараясь больше не смотреть на ребенка.

– Джереми, ты меня не остановишь, и они тоже. Мы и так от многого отказались. – Она уже бежала к ближайшей улице.

Завернув за угол, Джеральдина услышала, как толпа начала выходить с площади.

– Не иди туда одна, – отчаянно крикнул Джереми и побежал за ней, в темноту.

Она спешила по пустым улицам, и ребенок смотрел ей в лицо. Один раз ей пришлось спрятаться в переулке, когда мимо проходила семья. Джереми первым вышел на Хай-Стрит и жестом предупредил ее подождать, пока на улице никого не будет. Он добежал до часовни и впустил Джеральдину, как раз когда в конце линии погасших фонарей под улыбающимся небом показались Биваны.

Джеральдина пронесла мальчика через магазин, где лунный свет расставил на полках тома тени, потом через прихожую, на второй этаж, в гостевую спальню. Маленькая комната наполнилась белым светом, ярче всего освещавшим кровать. Она положила мальчика на покрывало и смотрела на него. В комнату вошел Джереми. Лицо мальчика ожило в лунном свете, его рот открылся в улыбке. От предчувствия у Джеральдины закружилась голова, и она взяла мужа за руку. Мальчик увидел, как они стоят у его кровати, держась за руки, и его глаза стали ярче.

– Мамочка, папочка, – сказал он.

Глава сорок седьмая

Ник не пытался воззвать к разуму полицейского, пока мясник не оставил их одних. К тому моменту Ник уже находился в камере. Может, он должен был вырваться, когда мясник в темноте вел его в участок, но он мало чем помог бы Диане, если бы его конвоир выполнил свою угрозу. Он всю дорогу бормотал в ухо Нику: «Только попробуй», словно крутой коп из пародийного номера. В итоге Ник позволил довести себя до полицейского участка в надежде, что там его отпустят.

Изгиб Хай-Стрит отделял полицейский участок от городской площади. Небольшое здание под остроконечной крышей, с крыльцом, двойными дверьми, узкими окнами и толстыми стенами, напоминало Нику деревенскую школу. Когда они вошли внутрь, полицейский осветил помещение лучом фонарика. Во тьме показались очертания мебели: стойка дежурного офицера, пустые письменные столы, доска с объявлениями, похожими на птенцов, выглядывающих из гнезда. Полицейский поднял столешницу и жестом попросил мясника проводить Ника за стойку. Но Ник остановился при виде короткого коридора, ведущего в камеру.

– Вы уверены, что это необходимо? – спросил он сквозь зубы, слезы подступили к глазам, когда мясник начал выворачивать ему руки.

– Скажи спасибо, что не получил как следует, – рявкнул здоровяк и боднул его головой.

Полицейский открыл решетку и отошел в сторону, не говоря ни слова. Мясник толкнул Ника вдоль коридора и швырнул в камеру. Ник вовремя успел нагнуть голову и плечом врезался в стену у единственной койки. Он беспомощно смотрел на замочную скважину, пока полицейский запирал дверь.

– Если хотите, чтобы я за ним присмотрел, только скажите.

– Не надо, спасибо. Я сам справлюсь.

– Вы знаете, где меня найти, если передумаете. – Казалось, мясника обидел упрек в голосе полицейского. Он вышел прочь, захлопнув за собой двери.

Когда полицейский вышел в основной зал, Ник подхромал к решетке и позвал:

– Инспектор.

– Я с вами, не бойтесь. Мне нужны ваши данные, для протокола.

Свет фонарика прыгал между столами, и казалось, те качаются на волнах темноты. Наконец луч появился в конце коридора и высветил Ника.

– Ваше имя.

– Ник Рид. Слушайте, вы же не думаете, что я собираюсь нарушить закон. Отпустите меня, пожалуйста. Даю вам слово, мне не нужны неприятности.

Луч света упал ему на лицо.

– Адрес.

– Не скажу, пока не узнаю, в чем меня обвиняют.

– В нарушении общественного порядка, я вам уже говорил. Ваш адрес.

– Я не меньше вашего хочу сохранить порядок. Я приехал сюда помочь, как вы не понимаете? Но я волнуюсь за Диану Крамер. Поэтому я сюда и приехал. Если вы меня отсюда не выпустите, то хотя бы убедитесь, что ей ничего не угрожает. А не возитесь со своими бумажками.

– Если вы за нее так переживаете, вам следовало утихомирить ее. Чем скорее вы сообщите данные о себе, тем скорее я вернусь к своим обязанностям.

– Боже, вы единственный полицейский в городе. Что случилось с остальными?

– Возможно, они уже возвращаются в Мунвелл с подкреплением. Вы же приехали сюда и нашли это место без проблем.

– Выпустите меня, и я расскажу, как добирался сюда.

– Мне это не интересно, – усмехнулся инспектор. – Ваш адрес, если хотите, чтобы я присмотрел за вашей подругой учительницей.

Сколько же бумажек ему нужно, чтобы создать иллюзию контроля над ситуацией?

– Я чуть не погиб, добираясь сюда, – сказал Ник. – И не думаю, что кто-то еще сможет найти дорогу в Мунвелл. Я мог бы рассказать вам, с чем столкнулся, но не буду этого делать, пока заперт, как обезьяна в клетке.

Наступила тишина, и луч фонаря опустился ниже. Ник воспринял это как знак того, что полицейский обдумывает его ультиматум. И тут свет погас.

– Ублюдок, – прорычал Ник. Но полицейский выключил фонарь не для того, чтобы запугать. Ник увидел лицо инспектора, который смотрел мимо него, на маленькое окошко камеры. Через него струился лунный свет. Сперва Ник почувствовал облегчение от того, что тьма ушла, но потом инстинкты вернулись к нему. Этот свет был слишком похож на тот, который он видел на пустошах, а потом у отеля.

С площади доносились радостные возгласы толпы. Может, они оставили Диану в покое, пытался убедить себя Ник, но безуспешно. Полицейский направил луч фонаря на свой блокнот.

– Что бы вы ни хотели мне рассказать, это уже не имеет значения. От вас мне нужен только ваш адрес.

Ник схватил бы его через прутья решетки, если бы мог дотянуться.

– Неужели вы верите, что все в порядке? – отчаянно спросил он. – Разве вас не беспокоят перемены в городе?

– Без сомнений, если бы я не верил в Бога, меня бы это беспокоило. – Полицейский нахмурился. – Господь наделил меня властью, видите ли. Это серьезная ответственность, и я надеюсь, что достоин ее. Если Господь не убережет меня от ошибочного суждения, то вы и ваши извращенные собратья и подавно. Итак…

Он собирался еще раз попросить сообщить ему адрес. Но в этот момент на крыльце послышался шум.

– Открыто! – крикнул инспектор.

Тишина. Только радостные крики доносились с площади. Длинные тени решетки тянулись вдоль коридора и вливались в темноту главного зала. Шум на крыльце возобновился, кто-то настойчиво скребся в двери. Полицейский направил луч фонарика на входную дверь и крикнул:

– Войдите!

Ответа не последовало. Инспектор зашагал по коридору. Столы, выхваченные лучом фонарика, выплыли из тьмы. Нику показалось или двери действительно трясутся?

– Подождите! – Внезапно Ник занервничал еще сильнее. – Сперва узнайте, кто там, а потом открывайте двери.

Инспектор презрительно взглянул на него.

– Вы превратились в такую же истеричку, как ваша подруга. Или предлагаете вас выпустить, на случай если мне понадобится помощь? Я на такую уловку не куплюсь, друг мой. – Он направил луч света на дверную ручку и распахнул двери.

То, что ждало в тени полицейского участка, ворвалось так быстро, что Ник сперва не понял, почему полицейский попятился назад, выронив фонарик. Тот отскочил от ножки письменного стола и завертелся на линолеуме, превратив главный зал в карусель кошмарных образов. Ник увидел, как полицейский бросился к дверям и захлопнул их, но слишком поздно. Когда мужчина развернулся и побежал к застекленному шкафу с дубинками, на него набросились три тени.

Это были псы – бешеные псы, судя по рычанию и звукам разрываемой одежды. Луч фонаря качнулся в их сторону, и Ник увидел, как они повалили полицейского, одна красная пасть впилась зубами в его бедро, вторая схватила за запястье. Мужчина вскрикнул только один раз и захрипел в агонии. Следующий поворот фонарика показал третьего пса, положившего лапы ему на грудь и вгрызавшегося в горло. Полицейский бился в конвульсиях, когда его нога пнула фонарик и тот вдребезги разбился о стену. Потом главный зал погрузился в темноту, были слышны лишь звуки дыхания, рычания и разрываемой плоти.

Глава сорок восьмая

Коттедж Скрэггов ютился у подножия пустошей, недалеко от школы. Диана часто думала, что он похож на караульное помещение. Окна, выходившие на школу, никогда не были задернуты шторами, и теперь, оказавшись внутри, Диана поняла, что была не так далека от истины. Дом казался захламленным для своих размеров, вешалка для одежды занимала половину узкой прихожей. Когда мужчины бочком заводили Диану внутрь, она оказалась зажата между ними. Атмосфера в доме была под стать школе – холодная и неприветливая. Отец Ронни ударил ее кулаком в поясницу и толкнул в гостиную.

Комната была заставлена мебелью и пахала затхлым табаком. Диана подумала, что картины на стенах почернели от дыма, но потом она поняла, что это тени, отбрасываемые лунным светом. Картины и деревянный камин казались слишком большими для комнаты, словно их принесли сюда из другого дома, чтобы создать иллюзию уюта. Миссис Скрэгг тоже едва помещалась в гостиной.

– Усадите ее сюда, – приказала она, указав на кресло у окна.

Они швырнули Диану на кресло, освещенное лунным светом, которое скрипнуло, зашаталось и запахло табаком.

– Уважительно обращайся с моей мебелью, – рявкнула на нее миссис Скрэгг. – Это кресло моей бабушки, чтоб ты знала. Теперь мне придется остаться здесь и пропустить все гимны. Может, поставить тебя на колени и заставить вознести благодарности вместе с нами?

– Мы заставим ее проявить немного уважения, если хотите, миссис Скрэгг, – пообещал отец Ронни. – Пора уже кому-нибудь ее проучить за то, что она позволяла нашим ребятам.

– Мне говорили, что она разрешала моему Томасу весь день рассказывать неподобающие анекдоты. Возможно, в ее родных краях это называют образованием. Я преподал мальчишке урок, который он никогда не забудет. Но это ее надо было проучить, не его. И возраст у нее подходящий, на мой взгляд. Еще молодая.

– Я признательна вам обоим, – сказала миссис Скрэгг. – Меня радует, что родители поддерживают наши методы. Идите и помолитесь в кругу семьи. Я справлюсь с этой либеральной безбожницей.

– Не сомневаемся, – рассмеялся отец Ронни. – И если услышим, как она завоет, не придем разбираться, в чем дело.

Диана сидела в кресле и слушала их. Отец Томаса погрозил ей кулаком, рубашка вылезла из его штанов, обнажив пупок. Она видела его в сумрачном свете, слепую морщинистую глазницу, окруженную спутанными волосами. Пупок казался далеким и бессмысленным, как и все в этой комнате. О ней говорили в третьем лице, и это отстранило ее от происходящего, она была так далеко, что никакие угрозы не могли вернуть ее назад. Все ее эмоции остались позади, и она чувствовала, что могла зайти еще дальше, если бы знала как.

Отец Томаса с отвращением отшатнулся от нее. Она снова утопала в лунном свете и почти смирилась с этим. Разве могла она или кто-то другой выключить луну? Мужчины вышли, дверь за ними захлопнулась, и Диана осталась наедине с миссис Скрэгг.

Женщина закрыла дверь комнаты, подперла ее креслом, засунула сигарету в рот и села напротив Дианы, положив одну руку на кочергу. После безуспешных попыток зажечь сигарету и около десятка испорченных спичек, она испепелила Диану взглядом.

– Только попробуй что-то сказать, и я найду, чем тебя заткнуть. Подождем, пока мой муженек вернется домой с Делбертом, и потом мы решим, что с тобой делать.

Диана не собиралась ничего говорить. Ей была нужна тишина. Она чувствовала, что находится не в этой комнате. Луна освещала ее лицо, косой месяц парил над школьной крышей, покрывая ту коркой льда. Когда Диана смотрела на луну, между ними ничего не было, ни оконной рамы, ни городских домов. Она не была готова к этому ощущению и задрожала, потом отвернулась. Миссис Скрэгг выглянула в окно и увидела только пустую улицу, по которой эхом разносились песнопения с площади.

– Не нравится музыка? Лучше тебе к ней привыкнуть. Теперь ты ее часто будешь слышать.

Ее голос и лицо, с незажженной сигаретой, торчавшей из уголка губ, не пугали Диану, а казались абсурдными. Помехой, от которой хотелось избавиться, препятствием на пути к осознанию ее способностей. Лунный свет сполз по стене над очагом и начал освещать картину над каминной полкой, темный невыразительный пейзаж, изображавший вересковую пустошь с облаками в небе.

– Что, нравится картина? – гневно прошипела миссис Скрэгг.

Диана не поняла, что вызвало такую реакцию, но потом заметила подпись «Скрэгг» в углу холста. Но ни это, ни гнев женщины не могли ее отвлечь. Диана не могла оторвать глаз от пейзажа, у нее перехватило дыхание. Лунный свет залил пейзаж, заполнил раму, и в то мгновение, когда луна полностью осветила картину, Диана увидела, что это больше не пейзаж и даже не картина. Перед ней было окно, показывающее, куда она должна идти.

Глава сорок девятая

Когда фонари в Мунвелле начали гаснуть, Крейг и Вера находились в своем номере. Хейзел настояла на том, что спросит у своих жильцов, согласятся ли те переехать в отель, и Вера обиделась. Она решила, что дочь придумала повод, чтобы не приглашать родителей к себе. А может, это была идея Бенедикта. Из-за всех этих поисков скрытых мотивов, мелочной стороны семейных отношений, Крейг чувствовал себя загнанным в угол. Ему никогда не нравилось разбираться в семейных дрязгах, особенно сейчас, когда он оказался изолирован темнотой на верхнем этаже захудалого отеля. Сколько еще времени им придется провести здесь, когда они уже давно должны были вернуться на работу и разбираться в юридических хитросплетениях? Какими бы запутанными те ни были, супруги Уайлд умели их распутывать. Из-за этих переживаний Вера стала раздражительной и вдруг постарела на несколько лет.

– Не волнуйся, дорогая, – попытался успокоить жену Крейг и сел рядом с ней на кровать, откуда она смотрела в крошечное окно на улицу. Он начал массировать ее плечи, когда площадь погрузилась во тьму.

– О боже, – произнес он и встал, чтобы посмотреть, что происходит. В этот момент свет в номере тоже выключился.

На мгновение Крейгу показалось, что он снова в заброшенной шахте, падает в темноту. Он споткнулся о кровать, нащупал Веру и обнял ее.

– Что происходит? – жалобно вскрикнула она.

– Проблемы с электричеством, дорогая. Лучше дождемся, пока его починят. Здесь мы в безопасности, – ответил он, чувствуя, как темнота забирает все их навыки, весь их жизненный опыт был стерт за несколько секунд.

Вера наклонилась вперед, словно ей надоели его руки на ее плечах, но потом Крейг тоже заметил перемену.

– Вот видишь, – сказал он, коря себя за то, что озвучивает очевидные вещи, словно дряхлый старик. – Свет уже наладили.

– Что это? Откуда свет?

– Давай посмотрим, хорошо?

Наверное, это лунный свет. Луна взошла над отелем и превратила улицы, ведущие к полям за Мунвеллом, в амфитеатр теней. Но разве лунный свет не должен был осветить и поля вокруг Мунвелла? Но на них лежала сплошная темнота. Крейг поднял раму и высунулся в окно, Вера прижалась к нему. Свет лился из самого отеля.

Он все еще пытался разглядеть его источник, когда на площадь начали стекаться горожане. Последователи Манна вышли из отеля и запели гимн. Сотни людей опустились на колени и устремили взор наверх. У Крейга возникла абсурдная мысль, что они смотрят на него, пока он не понял, что они его даже не видят.

– А, это проповедник. Он как-то наладил свет. Только посмотри на этих дураков. Пришли сюда только потому, что у него единственный источник света в городе.

– Как мотыльки, – тихо сказала Вера.

– Скорее овцы. Их можно понять, эта темнота кого угодно с ума сведет, но все же… – Он повернулся и посмотрел на лицо жены, бледное в рассеянном свете. – Интересно, кто выключил электричество? Как они смогли зажечь одну-единственную лампу во всем городе? Уверен, Манн все это подстроил, чтобы впечатлить свою паству. Только взгляни на них, они думают, он теперь святой, и сделают для него все что угодно. Я бы сходил к нему в номер и разобрался с ним прямо сейчас.

– Не надо, Крейг, пожалуйста. – Она вцепилась в его руку. – Весь город может ополчиться против тебя. Ради бога, не прерывай их молитву.

– В любом случае я дойду до его номера и посмотрю, что он задумал.

– Я с тобой не пойду, – отчаянно сказала Вера.

– Хорошо, дорогая, останься здесь. Я скоро вернусь.

Он вышел из номера, прежде чем она успела что-то возразить. Коридор был освещен слабым светом, поэтому Крейг закрыл за собой дверь. Свечение просачивалось из комнаты Манна, покрывало инеем ковер на пороге, слабо поблескивало на настенных лампах. Ему стало немного не по себе, но будь он проклят, если позволит фокусам Манна себя запугать. Крейг пошел на цыпочках по коридору, его пальцы нащупали колючий узор обоев на стенах. На полпути до номера Манна дверь за его спиной открылась, от неожиданности сердце защемило.

– Крейг, иди сюда быстрее, – шепотом позвала Вера. – Там учительница, которая приглашала нас к себе. Она говорит людям, чтобы они его не слушали.

– Молодец.

– Мы обязаны что-то сделать, она там совсем одна против всех.

Он нехотя вернулся в номер. Учительница ушла с площади, но через несколько минут вернулась. Она и слова не успела сказать, когда ей путь преградила крупная рыжеволосая женщина. Двое мужчин поднялись с колен и схватили учительницу за руки.

– Отпустите ее, дикари! – закричала Вера, стукнув кулаком по подоконнику.

– Боже, – запротестовала учительница, Уайлды едва слышали ее голос. – Неужели вы не видите, что здесь происходит на самом деле?

– Видим, – громко сказал Крейг, но внизу его никто не услышал.

Рыжеволосая женщина ударила учительницу по лицу. Вера потрясала кулаками в воздухе.

– Я иду вниз. Посмотрим, осмелятся ли они поступить так же с женщиной моего возраста.

– Еще как осмелятся. Не забывай, Вера, мы здесь чужаки.

– Мы же родители Хейзел. Хотя я в этом уже сомневаюсь, учитывая, что нас запрятали на чердак, как бесполезный хлам. И вообще, где Хейзел? Она там, в толпе? Почему она не вмешивается?

Вера ходила по комнате, в ней закипал гнев. Она открыла дверь, но сразу же бросилась назад к окну. Учительница и ее конвоиры ушли. Вера высунулась из окна, пытаясь увидеть их или Хейзел, но тут заговорил Манн.

– Теперь, когда здесь больше нет неверующих, давайте совершим акт веры, и тьма станет светом.

Вера зажала рот рукой. Казалось, тихий голос звучит прямо в их комнате, обращается напрямую к ним, предостерегает от вмешательства. Крейг пытался убедить себя в том, что это был очередной фокус, ораторский трюк Манна, но он не мог отделаться от чувства, что голос нашел их в темноте.

– Бог наших предков, освети нашу тьму, – начала скандировать толпа. – Мы предлагаем себя тебе.

Крейг смотрел вниз на крохотные белые лица с открытыми ртами, и у него закружилась голова. Ему казалось, он падает в толпу, их голоса тянут его вниз, блокируя все органы чувств. Вера отказалась отойти с ним от окна, и ему пришлось закрыть глаза. Он стоял так какое-то время, когда Вера спросила:

– Что сейчас происходит?

Толпа умолкла. Лица устремили свой взор на небо за отелем. Их предвкушение встревожило его.

– Яви нам свой свет, о Бог наших отцов и праотцев, – скандировали они, и Крейг хотел крикнуть им, чтобы они перестали вести себя как мракобесы, лишь бы избавиться от нехорошего предчувствия. Потом свет разлился над городом, и Крейг потерял дар речи.

Он пытался убедить себя в том, что это все еще свет из номера Манна. Ликование толпы возмутило его: люди радостно вскрикивали, прыгали и махали руками. Крейг высунулся из окна, Вера схватила его за талию. Когда он понял, что это лунный свет, на мгновение его охватила паника, которая сменилась отвращением. Как он мог позволить себе даже на секунду поверить, что Манн управляет лунным светом? Он еще не такой старый и не такой наивный. От гнева у него перехватило дыхание. Он злился на себя за то, что оказался уязвимым, и на Манна за то, что тот воспользовался лунным светом и одурачил толпу. Не осознавая до конца, что он собирается сделать, Крейг сжал руку Веры и вышел из номера, оставив жену в лунном свете.

В сумраке коридора его глаза ослепли. Не страшно, он прекрасно знал, куда идти. Ему хотелось, чтобы его шаги по ковру звучали громче, пускай Манн знает, что к нему приближается человек, который не трепещет перед ним. Но в коридоре было тихо, как в пещере, и Крейг не чувствовал своего присутствия. Но ничего, Манн в скором времени ощутит присутствие Крейга в полной мере. Он узнает секрет фокусов проповедника, а может, приведет несколько человек – пусть заглянут за кулисы этого шоу и увидят настоящий источник света, который все еще струился из-за двери Манна. Крейг положил руки на дверной косяк с двух сторон и, превозмогая боль, склонился к замочной скважине.

Сначала он не видел ничего, кроме белого свечения. Он не мог разглядеть, кто находится в комнате. Крейг уловил какое-то движение, но потом у него заболела шея и ему пришлось выпрямиться. Что бы он ни увидел, это был не Манн; на самом деле мозг Крейга вообще не мог осознать увиденное. Животное? Сторожевая собака? Значит, у Манна есть секреты, которые он не хочет разглашать? Из номера доносился запах, напомнивший Крейгу запах зоопарка. Толпа аплодировала и кричала, чтобы Манн вернулся к окну, и Крейг подумал, что, возможно, проповедника даже нет в комнате. Чем быстрее он заглянет туда, тем лучше. Он со стоном опустился на колени и закрыл левый глаз, а правый прижал к замочной скважине. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сосредоточиться, а затем он почувствовал, как будто кто-то схватил его за шиворот холодной железной хваткой. На кровати Манна на корточках сидело нечто.

Оно было голым. Это так сильно потрясло Крейга, что сначала он смог распознать лишь наготу этого существа, а потом его сознание отказалось принимать увиденное. Разве могло это существо быть похожим на гигантского паука, скорчившегося в гнезде на кровати? Его тонкие конечности обхватили распухшее тело, щербатое, как луна. Трупные пятна расползались по поверхности этого выпуклого тела, темнели под кожей. «Ты этого не видишь, – кричал разум Крейга, – если оторваться от замочной скважины, то эта тварь исчезнет». Затем существо вцепилось в простыни руками и ногами, сминая ткань в свете, сиявшем ярче луны. Конечности приподняли туловище над кроватью, длинная шея вытянулась в сторону окна. Маленькая, по сравнению с телом, лысая голова делала существо еще больше похожим на паука. Голова повернулась, словно упиваясь ликованием толпы, и Крейг мельком увидел лицо, теперь уже не улыбающееся, а ухмыляющееся с жадно раскрытым ртом. В этом лице все еще можно было узнать Годвина Манна.

В этот момент Крейг почувствовал, что его сознание начинает отключаться, все то, что было светлым и живым в его черепной коробке, все то, что он осознавал как самого себя, погружается во тьму. Одна тонкая белая рука небрежно сползла с кровати, словно существо почувствовало Крейга за дверью. Казалось, оно стало больше и могло дотянуться до двери своей длинной рукой и втащить Крейга в комнату. Он упал навзничь, задыхаясь, и растянулся на полу коридора, вне досягаемости света, который просачивался из-за двери.

Когда темнота заполнила его глаза, Крейг почувствовал, что его разум отключился. Он отполз назад, подальше от светящегося контура двери, которая в любую секунду могла распахнуться; затем с трудом поднялся на ноги, ногтями соскребая узор с обоев. Он не знал, куда идет неровными шагами, лишь бы уйти прочь от этого логова твари с лицом Манна. Когда дверь перед ним распахнулась, осветив его лунным светом, Крейг задрожал, прежде чем осознал, что дверь открыла Вера.

Она подбежала к нему и схватила за руки, чтобы помочь удержаться на ногах.

– Крейг, что случилось? Что с тобой?

– Расскажу тебе позже, – слова комом застряли в горле. – Сперва надо убраться отсюда. И быстро.

– Слава богу, мы уйдем из этого ужасного места. Дай мне пару минут, я соберу чемоданы.

– Нет, на это нет времени. Мы вернемся, когда станет светлее. Давай найдем Хейзел.

– А как мы будем спускаться по лестнице? – спросила она, вглядываясь во тьму у лифта. – Там нет окон. Мы упадем.

– Будем держаться за перила и друг за друга. Пойдем. Я думал, ты хотела увидеться с Хейзел. Наверняка сейчас она на площади.

Ее губы напряглись и задрожали, словно Вера не хотела делать первый шаг к примирению с Хейзел. Затем она встряхнулась и печально поморщилась.

– Хорошо, посмотрим, что они нам скажут, – проворчала она и закрыла дверь номера.

Он почувствовал, как жена дрожит в темноте.

– Можешь оставить дверь открытой, если хочешь, – тихо сказал Крейг.

– Наверное, так будет лучше. О боже, ключ от номера остался в сумочке на кровати. Вот что случается, когда ты меня торопишь. И вообще, пусть наши вещи будут за запертой дверью, – решительно сказала она и двинулась в сторону лестницы.

В каком-то смысле темнота успокоила его, если вообще что-то могло его успокоить. Она означала, что дверь номера Манна так и не открылась и тварь с лицом, искаженным ухмылкой, не выползла в коридор. Это существо ему привиделось, яростно твердил себе Крейг, но дверь в его сознании снова и снова распахивалась, и из номера на волне яркого света вываливалось раздутое существо. Он ощупью пробирался к лестнице, кончики его пальцев натыкались на дверные косяки, прижатые к стене ногти болели. Когда его пальцы коснулись дверей лифта, он чуть не вскрикнул, таким холодным был металл. Значит, они с Верой добрались до лестницы, которая находилась рядом с шахтой лифта. Жена повела Крейга за собой, и он почувствовал, как она пытается нащупать перила в полной темноте.

– Вот они, – тихо сказала она и пошла вниз, утягивая мужа за собой.

Он ступил в бездонную тьму, держась рукой за стену, и оттащил Веру от перил.

– Что случилось? – воскликнула она. – Что ты делаешь?

– Хочу держаться за стену, – тихо ответил он, желая, чтобы она говорила так же тихо и ему не пришлось объяснять почему, боясь, что по дороге она спросит, что он видел в комнате в конце коридора. Что, если даже упоминание об этой твари направит ее на их след? – Так мне кажется безопасней.

– Тогда иди сам, если хочешь. Только не торопись. На мою безопасность тебе наплевать.

Крейгу необходимо было чувствовать, что он контролирует ситуацию настолько, насколько это возможно, необходимо было верить в то, что именно он выводит их из отеля. Вера не понимала, почему им нужно спускаться как можно быстрее. Ее рука неподвижно лежала в его ладони, а он оперся свободной рукой о стену лестницы и сделал первый шаг вниз.

Десять ступенек – и лестница поворачивала за угол. Еще семь ступенек огибали шахту лифта, а затем лестница снова поворачивала, к выходу на следующий этаж. Темнота сгущалась по мере того, как пространство вокруг становилось все уже, и Крейг больше не слышал шума на площади, а лишь свое затрудненное дыхание, темнота подушкой прижималась к его лицу. Вдруг Вера остановилась, не доходя нескольких ступенек до второго этажа.

– В чем дело? – выдохнул он, паника сдавила его горло.

– Я думала, кроме нас в отеле никого нет.

– Я в этом уверен, – заикаясь сказал он, подавляя мысль о распахнутой двери и ужасающем ярком свете. – Все остальные жильцы молятся на площади. Пошли, давай найдем Хейзел.

Но она не сдвинулась с места.

– Я что-то слышала, кажется, хлопнула дверь. Надо сказать тому, кто там есть, что он не один.

Она собирается крикнуть в темноту. Крейг поднял руку. Но если он попробует зажать жене рот, то она будет сопротивляться и им конец – тварь с лицом Манна узнает, где они. Но тут Вера захихикала.

– Конечно же, это он, ведь так? Святоша Манн. Может, попросим его осветить нам путь?

– Мы и без него справимся. – Крейг с ужасом посмотрел наверх, в кромешную темноту. – Мы ему еще покажем, – сказал он, стараясь звучать максимально убедительно.

– Ты прав, он нам не нужен. Мы есть друг у друга, и этого нам вполне достаточно, если им так хочется, – сказала она с яростью, к которой он не был готов, и шагнула вниз вместе с ним.

Крейг споткнулся, когда его нога коснулась пола коридора. Его пальцы нащупали угол холодной двери лифтовой шахты. Осталось всего два этажа. Теперь между ними и номером Манна целый этаж, сказал он себе, и это всего лишь отель, несмотря на царившую здесь тьму, отель, в котором пахнет полиролью для металла, средством для чистки ковров и неубранными пепельницами. Ему только кажется, что под этими запахами скрывается зловоние рептилий. Его трясущиеся пальцы нащупали путь от лифта к лестнице.

Ступени скрипели под шагами Веры, но не под его, наверное, потому, что он спускался ближе к стене. Крейг почувствовал, что жена хочет что-то сказать, и сжал ее руку в надежде, что она промолчит. В ушах у него звенело от напряжения, он пытался расслышать какое-либо движение в отеле. Он ускорил шаг, держась за углы шахты лифта, и преодолел последний пролет так быстро, как только мог, не вызвав при этом громкого протеста у Веры. На лестничной площадке Крейг остановился. Теперь между ними и вестибюлем оставалось всего три лестничных пролета. Он протянул руку к металлическим дверям, но вместо них нащупал пустоту.

Из-за паники он совершил непростительную ошибку: отпустил руку Веры. Пошатываясь, он стоял на краю открытой шахты, бешено размахивая руками. В этот момент Вера наткнулась на него, схватила за руку и толкнула ближе к краю. Костяшки его правой руки больно ударились о торец открытой двери, и он оттолкнулся кулаком от стены, отшвырнув себя и Веру назад.

– Все хорошо, – пробормотал он, задыхаясь от боли. – Это лифт, его двери открыты. Давай отойдем от него подальше.

Шахта лифта уходила вниз по меньшей мере на тридцать футов, но все же это была не заброшенная шахта на пустошах, он не возвращался в свой кошмар, не летел вниз. Это точно шахта лифта, он слышал тихий скрип троса. Он решил немного постоять, чтобы перевести дух. Интересно, почему скрипит трос?

Спускаясь вниз, Крейг слышал именно этот звук, а не скрип лестницы под ногами Веры. Возможно, Вера слышала, как хлопнула дверь в шахту лифта. У него мелькнула внезапная ужасающая мысль. Что, если тварь с верхнего этажа открыла дверь в шахту, спустилась по тросу, как паук, а теперь подстерегала его и Веру, ждала, когда они слепо шагнут в объятия ее длинных рук. Из темноты до него донесся запах рептилии, и ему показалось, что темнота застыла вокруг него, и он не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Потом Вера заговорила – так громко, что он испугался за нее.

– Давай не будем здесь стоять. Это может быть слишком опасно.

Одна мысль парализовала его – мысль о том, что ее утащат в темноту, а она так и не узнает, что́ на нее напало, или, что еще хуже, рассмотрит эту тварь во всех самых отвратительных подробностях, – и затем эта же мысль заставила его направиться к лестнице. Он шагнул в зияющую пустоту. Это лестничный короб, понял он, когда нащупал стену. Крейг вслепую бросился вниз, натыкаясь на углы шахты лифта и чуть не падая.

Вера взмолилась, чтобы он спускался медленнее, но ее протесты утихли, когда показался последний лестничный пролет. От стеклянных дверей широкого вестибюля до подножия лестницы был расстелен ковер из лунного света. Вера решила, что теперь они в безопасности, но Крейг чувствовал себя хрупким, словно фарфоровая кукла, даже когда миновал закрытые двери лифта, выходившие в вестибюль. Он изо всех сил пытался убедить себя, что, когда он подглядывал в замочную скважину, глаза его обманули, и поделом, но он чувствовал себя так, словно шок от этого зрелища еще не настиг его. Радостная толпа на площади пела, махала руками, и больше всего Крейга потрясло выражение лиц, которое он видел повсюду. Сотни освещенных луной лиц были благоговейно обращены вверх и безмолвно молили Манна еще раз показаться в окне.

Глава пятидесятая

– Это выманит психов на улицу, мистер Угрюм.

– Они об этом и просили, месье де Прессье.

– Все кроме тех, кто ни во что не верит.

– Тогда их ждет большой сюрприз.

– Особенно того, кто даже в нас не верит.

– Думает, что мы – голоса в его голове.

– Каков нахал! Я – бесполезный Юстас, сегодня выступаю перед вами.

– От нас в любом случае больше проку.

– Единственная оставшаяся у него шутка, да и то не смешная, – это он сам.

– Наверное, думает, пока он будет сидеть дома, весь окружающий мир исчезнет.

– А он этого и не заметит.

– Только если осмелится выглянуть на улицу.

– Он боится.

– Боится, что увидит нас.

Они пели, а теперь начали танцевать. По тому, как их освещенные луной тени прыгали на занавесках, Юстас понял, что они взялись за руки. По крайней мере, теперь ему не нужно было видеть, какие длинные у них руки – достаточно длинные, подумал он, чтобы дотянуться до угла, где он сидел, скорчившись в кресле, как можно дальше от окна. Ему нечего было бояться: они просто хотели подразнить его – они сами ему об этом сказали, если это действительно были их голоса. Если бы он позволил своему разуму отключиться, как ему того хотелось, то поверил бы, что видит тени кустов.

Но в его саду не росли кусты. Он сколько угодно мог убеждать себя, что это тени растений, но потом начинал вспоминать. Сначала погас весь свет. Темнота казалась почти желанной, оправданием бездействия, слишком могучим врагом, чтобы с ним бороться. Он чувствовал себя умиротворенным, ему больше не нужно выдумывать истории обо всем, что с ним приключилось. Крики паники на улицах не имели к нему никакого отношения. Он спокойно сидел в темноте, но тут в комнату проник лунный свет, и когда он подошел к окну задернуть шторы, то увидел три фигуры, спускавшиеся головой вперед по склону вересковой пустоши.

«Три фигуры ползли вниз», – напевал он себе под нос, чтобы стереть воспоминание. Наверное, они передвигались на спине, потому что он видел их лица, белые и невыразительные, как брюхо улитки, за исключением ртов, расплывшихся в ухмылке. Они хотели, чтобы он их увидел и пришел в ужас или был сбит с толку. Как они могли разговаривать, словно обычные люди, если выглядели таким образом? Не следует думать об этом, или они доберутся до него, нарушат его спокойствие. Между мыслительным процессом и спокойствием Юстас предпочел бы второе.

– Боится выглянуть в окно, боится выйти на улицу, боится увидеть нас.

Теперь они размахивали руками, как певцы церковного хора, и Юстасу пришлось закрыть глаза. Он не мог вынести вида даже теней рук, способных дотянуться до него через всю комнату. Голоса уже казались более далекими, отгороженными его собственной темнотой. Пусть они думают, что он не хочет, чтобы мир исчез, но на самом деле Юстас мечтал об этом.

Затем в его голове шевельнулась мысль, хотя он и попытался снова погрузить ее в сон. Что, если они как раз этого и добивались: чтобы он ушел в себя? Тогда от него действительно не будет никакой пользы. Но он и так уже стал таким: бесполезным для всех, особенно для Фиби Уэйнрайт. Хотя и был единственным человеком в Мунвелле, знавшим, что ей нужна помощь.

Возможно, у нее были такие же проблемы: нехватка еды – он съел то немногое, что хранил в доме, а продавцы магазинов вряд ли согласятся его обслуживать, даже если у них еще оставались запасы; осознание бессмысленности своего существования, ведь у них с Фиби больше не было работы, они не могли притворяться, что жизнь идет своим чередом. Но вдруг Юстас понял, что разница между ней и им самим заключалась в том, что она стоила того, чтобы ее спасти. Возможно, именно поэтому его мучители делали все, чтобы он забыл ее и вместе с ней весь окружающий мир.

Ему не хотелось открывать глаза и покидать свою уютную темноту. Плевать, если он умрет от голода. Но нельзя позволить случиться этому с Фиби. Он поерзал на стуле, подавляя желание крикнуть танцующим и поющим теням, чтобы те оставили его в покое, и тут почувствовал собственный запах. Он не мылся уже несколько дней и, похоже, в какой-то момент обмочился. Естественно, от него нестерпимо воняло. Юстас вскочил со стула, чувствуя, как все его тело зудит от отвращения к самому себе, и побежал наверх, в ванную.

Лунный свет наполнял ванну, которая казалась еще белее. Вода, хлеставшая из кранов, была похожа на молоко. Юстас разделся догола и приготовился войти в воду, забыв, что электричества нет и бойлер тоже не работает. Он схватил мыло, взбил ледяную пену и уже натирал себя ею, когда услышал шум за окном ванной.

Юстас решил не выглядывать в окно. Он и так знал, что это за тихий стук: руки тянулись из сада, отбивая такт песне. Он начал им подпевать, сдерживая нервный смех. Он пел так громко, что не заметил, когда они замолчали. Их пальцы скользнули вниз по окну с визгом, похожим на скрежет мокрой резины по стеклу. Может быть, они наконец от него отстанут, с надеждой подумал Юстас.

Он встал над ванной и плеснул на себя ледяной водой; затем энергично вытерся полотенцем и помчался в спальню одеваться. В зеркале на туалетном столике он увидел свой силуэт с растрепанными волосами и наклонился, чтобы поднять расческу. В этот момент что-то ударило в окно.

– Закончились идеи? – пробормотал он. – Это старая шутка, и совсем не смешная. Уходите, мы с вами свяжемся.

Он прошелся по волосам стальной расческой, царапая кожу на голове. На то, чтобы расчесать свалявшиеся колтуны, у него ушло несколько минут. Наконец он причесался, как мог, и выругался, заметив в зеркало какое-то движение в окне за спиной. Юстас положил расческу в карман, развернулся и сразу же закричал.

У лица за окном отсутствовала большая часть носа и один глаз. Он засунул палец, похожий на длинного белого червя, в глазницу. Волосы, похожие на мокрую траву, ниспадали на покрытый трупными пятнами лоб. И все же Юстас узнал отца О’Коннелла.

Крик ярости и ужаса, вырвавшийся у Юстаса, до крови оцарапал его горло. Он бросился к окну, затем выскочил из комнаты, чуть не свалившись с лестницы, почти ослепленный бурей своих эмоций. Он повозился с задвижкой, рывком распахнул входную дверь и, пошатываясь, вышел на дорожку.

Сад был пуст. Он лихорадочно оглядел улицу, коттеджи, похожие в лунном свете на картонные коробки, и заметил три бледные худые фигуры у подножия холма, одна из них размахивала предметом, похожим на мяч. В гневе ему захотелось подойти к ним, но, ступив на тротуар, он остановился. Может, они пытаются куда-то его заманить?

Хотя его трясло от ненависти и смятения, он заставил себя повернуться к ним спиной. Он никогда не поймает их, и, если погонится за ними на пустошь, они могут не остановиться на насмешках и сделать с ним кое-что похуже. Пусть они сами идут за ним, если осмелятся, и тогда их увидят люди, возвращавшиеся домой с городской площади. Он должен выяснить, как дела у Фиби.

Шок настиг его, когда он свернул по направлению к главной улице. У него начали дрожать ноги, и ему пришлось прислониться к садовой ограде и ждать, пока его не стошнит. Поборов приступ тошноты, он вышел на Хай-Стрит и очутился в толпе. Люди поглядывали на него скорее с жалостью, чем враждебно; другие были слишком взволнованы и не обращали на него внимания. Быстрым шагом он прошел мимо магазинов и свернул на Роман-Роу.

Входная дверь Фиби была распахнута настежь. Он увидел это еще до того, как подошел к калитке. Лунный свет лежал в прихожей, словно коврик для ног. Быть может, она только что вышла. Юстас прошел под аркой, увитой гниющими виноградными лозами, и зашагал по скрипучей гравийной дорожке.

Он дважды постучал в дверь, но ответа не последовало, из дома вообще не доносилось ни звука. В конце концов он сделал вдох, от которого у него закружилась голова, и вошел внутрь. Гостиная была пуста; лунный свет наползал на окаменелости, украшавшие камин, словно оживляя их; в мертвенном свете цветочная фигура, которая в прошлом году охраняла пещеру, казалась увядшей. Он уставился на фотографию, удивляясь, почему от нее ему стало еще больше не по себе, а затем обыскал дом.

Там было пусто. Пахло холодом и затхлостью, если не считать легкого аромата диких цветов от ее духов в спальне. Ее вес оставил вмятину на матрасе двуспальной кровати. Юстас старался не смотреть на фотографию ее покойного мужа и подошел к окну, надеясь увидеть Фиби. Но почти сразу отпрянул, боясь, что кто-то узнает, что он был у нее дома. Его шокировало, насколько привычной была эта реакция даже после всего, что случилось в Мунвелле.

Он должен найти ее или сообщить кому-нибудь, что она пропала. В коттедже чувствовалось, что она отсутствовала слишком долго. Он поспешил обратно на Хай-Стрит, где горожане стояли в очередях перед магазинами, жалуясь на нормирование продуктов питания, прямо как во время проклятой войны.

– Фермеры сейчас проводят собрание, чтобы решить, что делать, – объявил мясник с порога своей лавки, когда Юстас выбежал на площадь.

Луна висела в безоблачном небе. Одно окно на верхнем этаже отеля было залито светом и ярко выделялось на фоне остальных. Юстас пересек площадь, затем свернул на пустынный отрезок Хай-Стрит, где находился полицейский участок. Он потянулся к дверным ручкам и замер, услышав, как где-то рычат собаки. Вряд ли в полицейском участке, подумал он, открывая двери и входя в полумрак.

Глава пятьдесят первая

Наконец звуки рычания и раздираемой плоти сменились тишиной. Ник подавил желание прижаться к прутьям камеры, чтобы разглядеть происходящее в помещении на том конце коридора. Он боялся, что не успеет увернуться, когда собаки выскочат из темноты, и они вцепятся в него зубами. Из-за невозможности помочь растерзанному псами полицейскому Ник чувствовал себя слабым и уязвимым из-за своих страхов, своей беспомощности. Он стоял примерно в футе от решетки, вглядываясь сквозь прутья, которые мерцали и дрожали от его пристального взгляда, когда из полумрака вышли собаки.

Они остановились в конце коридора и легли на пол. Лунный свет, проникавший через окно камеры, отражался в их глазах. Они облизывали свои влажные губы, на которых чернела какая-то жидкость. Не считая движения их языков, псы были монументально неподвижны.

Ник оглядел камеру в поисках оружия. Естественно, в ней не было ничего подходящего; даже кровать была прикручена к стене. В карманах он нашел расческу и ручку. Пусть он не мог причинить вреда собакам, но они тоже не могли до него добраться. Он подошел вплотную к решетке и пристально посмотрел в глаза собаке в центре. «Если бы у меня было оружие, я бы научился им пользоваться только ради тебя», – прошептал он.

Пес в ответ уставился на него немигающим взглядом. Ник вцепился в решетку и смотрел на собаку, пока у него не защипало в глазах. Псы всегда первыми отводят взгляд. «Что с тобой не так?» – прорычал он. Что бы ни случилось, он игру в гляделки собаке не проиграет. Ник все еще смотрел псу в глаза, ему начало казаться, словно его загипнотизировали или он сам себя загипнотизировал, и тут он осознал, что празднование на площади закончилось. Ощущение реальности резко вернулось к нему. Сколько людей прошло мимо полицейского участка, а он их не замечал? Ник начал звать на помощь.

Голоса на улице на мгновение стихли, а затем разразились гимном. Чем громче кричал Ник, тем громче они пели. Ник резко замолчал. От гнева его голова болела сильнее, чем вывихнутые плечи. Он понял, что, несмотря на весь шум, собаки не шелохнулись.

Он резко рванул вперед, погрозил им кулаком сквозь прутья решетки – безрезультатно. Их неподвижность приводила его в ярость и ужас. Ник бил ногами по прутьям решетки и рычал на собак, пока не осознал, насколько нелепо он себя ведет. Недосып сказался на нем, он не мог вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз спал. Ник отошел от решетки и сел на жесткую кровать.

Теперь улица казалась пустынной. Он остался один на один с собаками. Они лежали и чего-то ждали, их бока слегка вздымались. Ник не хотел думать о том, чего они ждут. Может, швырнуть в них расческой или ручкой? Но даже после этого они будут лежать неподвижно. Ник неотрывно смотрел на псов, и ему начало казаться, что они крадутся в его сторону. Вдруг все три собаки встали.

Ник инстинктивно вжался в стену, но они пошли не к нему. Собаки тихо вернулись в главный зал. Сначала он мог различить их в полумраке, три фигуры, словно из тумана, разошлись по разным углам, а затем скрылись из виду. Он прижался лицом к решетке и вдруг понял, что кто-то открыл входную дверь.

– Осторожно! – крикнул он. – Здесь собаки!

Но мужчина уже вошел в помещение полицейского участка. Он робко огляделся и шагнул вперед. Его маленький рот под широким носом пришел в движение.

– Где вы? Что вы сказали? – крикнул он, и собаки выпрыгнули из темноты.

Рычание предупредило об их приближении. Ник увидел, как незнакомец закрыл лицо руками и отскочил к столу.

– Не туда, – простонал Ник, беспомощно хватаясь за прутья решетки, и прикрыл глаза.

Мужчина опустился на четвереньки и протиснулся под стол, как раз в тот момент, когда собаки добрались до него.

Может, он хотел сбить их с толку, но задняя стенка стола доходила до пола, и мужчине было некуда бежать. Он даже не мог развернуться под столом. Ник колотил по прутьям и хрипло орал на собак, но те никак не реагировали и рыча приближались к своей жертве. Ник вспомнил о расческе и ручке. Он вытащил расческу из кармана и метнул ее в сторону собак.

Сквозь прутья ему было легче прицелиться, но собаки находились по меньшей мере в двадцати футах от него. Промахнулся, с ужасом подумал он, как раз в тот момент, когда расческа пролетела мимо стола и попала одной собаке в глаз. Животное взвизгнуло и попятилось, рыча и мотая головой, словно хотело стряхнуть боль. В этот момент мужчина швырнул стол, под которым сидел, в собак. Документы разлетелись по полу.

Стол припечатал одну из собак к стене. Бешеный визг животного и звук ломающихся костей заставили мужчину на мгновение замереть, а потом он поднял стол и со всей силы обрушил его на пса.

– Давай еще, – крикнул Ник, когда мужчина огляделся в поисках оружия, а две оставшиеся собаки ползком приблизились к нему, их почерневшие губы растянулись над деснами, обнажая зубы. Незнакомец нервно усмехнулся и схватился за ручку ящика письменного стола, прислоненного к стене.

Он надеялся найти оружие в ящике стола? Но ящик застрял. Собаки подошли ближе. Незнакомец уперся одной ногой в стол и потянул за ручку. Ящик внезапно выдвинулся, рассыпав канцелярские принадлежности по полу, и мужчина остался с пустым ящиком в руках.

– Боже, нет, – прошептал Ник и набрал в легкие воздух, чтобы крикнуть мужчине бежать, но тот буквально озверел.

Угол ящика угодил одной собаке в висок. Удар был таким громким, что Ник подумал, это сломался ящик, пока не увидел брызги крови. У животного подогнулись лапы, и оно растянулось на полу. Третья собака оскалилась и пятилась назад. Мужчина бросился на нее, выставив ящик перед собой. Стена коридора закрывала Нику обзор, но он понял, что мужчина пытался загнать животное в угол. Послышался глухой удар и визг, и собака, пошатываясь, вернулась в поле зрения с раскроенной головой. Мужчина последовал за ней, и ящик снова и снова опускался на голову пса. Ника затошнило от ужаса и радостного возбуждения, и он отвернулся, пока кровавая бойня не закончилась.

Незнакомец бросил ящик на пол и трясущейся походкой пошел к камере.

– Никогда ничего подобного не делал, – тихо сказал он.

Ник не понял, он хвастается или хочет оправдаться.

– У вас не было выбора. Не могли бы вы найти ключ и выпустить меня?

Мужчина остановился в конце коридора.

– Смотря за что вас посадили.

– Вы разве не видели меня на площади? Я просто не понимаю, что происходит, вот и все.

– Значит, нас двое. Что, теперь людей сажают в тюрьму за атеизм? Удивительно, что я до сих пор не в камере. Вы знаете, где ключ?

Ник надеялся, что мужчина справится с задачей после того, как расправился с собаками.

– Боюсь, ключ у полицейского. Он там. Его загрызли собаки.

– О боже. – Мужчина держался одной рукой за стену коридора, а второй вытер свой лоб, потом оттолкнулся от стены и вышел в главный зал.

– Господи, – пробормотал он, – только посмотрите… О боже, это его… Я не могу, ой…

Ник услышал, как незнакомец отбежал в угол, где его стошнило. Наконец он нашел ключ и трясущимися руками открыл замок, потом уставился на Ника.

– Куда вы теперь пойдете? – спросил незнакомец.

– Мне нужно найти Диану Крамер. Возможно, ее тоже где-то держат. Она ругалась с рыжеволосой ирландкой.

– Миссис Скрэгг, работает в школе. Мисс Крамер может быть у нее дома. Я отведу вас туда.

Робкая улыбка мужчины никак не сочеталась с его круглым запачканным кровью лицом и окровавленными руками.

– Я почтальон, – объявил он.

Глава пятьдесят вторая

Картина на стене гостиной Скрэггов наполнилась лунным светом. Это уже была не картина. Свет проник в раму и разлился дальше, стирая подпись в углу; затем по склонам мрачной вересковой пустоши начал сползать туман. Но для обычного тумана он двигался слишком быстро – мчался по склонам к Диане, и ей казалось, что она бежит навстречу дымке, хотя ее тело все еще сидело в шатком кресле у погасшего камина. Она пыталась удержаться, сохранить самоощущение, потому что знала: то, что находится за этим белым туманом, уже не пустошь.

– Не смей критиковать мои картины. Я не твоя ученица. Вообще, я сомневаюсь, что кто-то в здравом уме позволит тебе учить детей, – разгневанный голос миссис Скрэгг слышался за спиной Дианы.

Девушка чувствовала себя такой же бесплотной, как туман. Она не могла вспомнить, когда ела в последний раз. Не удивительно, что у нее кружится голова. А может, она бессознательно постилась, подготавливая себя к своей миссии? Эта мысль освободила ее, преодолев последнее сопротивление. Белизна вылилась из рамы, заглушив резкий голос миссис Скрэгг. Диана нырнула в прямоугольник над камином и полетела вперед.

Казалось, ее полет никогда не закончится. Она не чувствовала, где верх, а где низ. Ее переполняло ощущение неописуемой бескрайности. Она была рада, что не может видеть сквозь туман; инстинкт подсказывал ей, что ее разум не сможет вынести увиденное. Диана мчалась вместе с туманом и чувствовала себя абсолютно беззащитной. Она даже не была уверена, что это туман. Он больше походил на газ, возникший после Большого взрыва и заполняющий собой огромное пространство. Это было похоже на рождение всего сущего.

Но почему тогда она не видела, с чего все началось? Взрыв подчинялся чьей-то сознательной воле или им управляла окружающая пустота? Диана больше не могла контролировать свои мысли, они стали такими же неуправляемыми, как ее полет в тумане. Бескрайние расстояния, которые она преодолевала, заставляли ее чувствовать себя одновременно огромной и крошечной. Диана пересекла поток времени, и ее жизнь от рождения до смерти казалась теперь не длиннее секунды. Ее воспоминания остались позади, в бездне пространства и времени. Только благоговейный трепет и ужас отличали ее от бурлящей газовой материи, частью которой она была.

Время теперь не имело никакого значения, и поэтому она не знала, сколько его прошло, прежде чем поток начал замедляться. Диана не поняла, что раскаленная масса начала сворачиваться, пока не увидела за ней пустоту, не затуманенную газом. Ощущение огромной тьмы, сквозь которую мчались другие газовые облака, более обширные, чем галактики, но такие далекие, что их едва можно было разглядеть, еще больше сжало ее, угрожая стереть ее сознание. Она испытала облегчение, когда ее сознание переключилось на более близкие очертания, такие же огромные, но дарящие спокойствие. Масса, в центре которой она парила, начала формироваться в звезды.

И снова у нее возникло пронзительное ощущение, что время не имеет смысла. Она переживала процесс, который занял миллионы лет. На глубоком подсознательном уровне она почувствовала колоссальную неукротимость этого процесса: раскаленные ядра всасывали в себя космическую пыль и газ, и все ее «я» раскрылось подобно цветку навстречу этой огненной силе. Диана всеми фибрами души ощутила величие галактики, которая вращается в пустоте, протягивая свои спиралевидные рукава за пределы человеческого восприятия – за сто миллионов световых лет отсюда, подумала Диана, эта мысль прозвучала как последнее эхо знаний из жизни, которую она оставила позади. Сознание притянуло ее к молодой звезде.

Диана чувствовала, что эта звезда находится ближе к центру, чем к краю. Вокруг нее вращалась туманность, комки материи сталкивались и росли, притягивая к себе все больше материи, создавая новые миры. Диана устремилась сквозь пустоту к третьей планете и ее спутнику, и время снова ускорилось. Земля и Луна содрогнулись, когда Солнце засияло ярче; оба шара превратились в вулканы, пылающие раны. Затем облака сомкнулись над планетой, и Диане показалось, что она увидела отблески воды на Луне, возможно, даже мерцание атмосферы. Она попыталась контролировать свое видение, попыталась не приближаться к Луне. Ей что-то не нравилось в спутнике Земли, возможно, все дело было в бурлящей поверхности, которая вздымалась каждый раз, когда куски материи, оставшейся от сотворения миров, попадали в нее.

Неужели Луна действительно ее притягивала? У Земли сила тяжести больше, в отчаянии сказала она себе; Диана должна попасть в гравитационное поле планеты, а не лететь в сторону Луны. Но как Диана ни пыталась переключить свое внимание на туманность вокруг, на галактику, на другие звезды, ее сознание все равно влекло ее на Луну. Теперь поверхность спутника Земли находилась под ней. Такие же невидимые и бесплотные силы, как сама Диана, влекли ее вниз.

Она увидела, что Луна уже мертва. Вода и атмосфера испарились, и лунный шар казался сухим и пустым, как оболочка насекомого в паутине. Метеориты продолжали врезаться в поверхность, оставляя на ней огромные вулканические кратеры. Отверстия на поверхности Луны напомнили ей разлагающуюся плоть, в которой зарождалась новая жизнь. Но не это пугало ее и заставляло не отлетать от Луны, пока была такая возможность. Она чувствовала, что каким бы мертвым ни казался спутник Земли, в нем таилось сознание. Кто-то на Луне наблюдал за Землей.

Диана молилась, чтобы наблюдатель не заметил ее присутствия. Ведь она слишком незначительная, чтобы обращать на нее внимание. Девушка испытала огромное облегчение, когда ее сознание обратилось к Земле. Теперь планета менялась быстрее, хотя каждое изменение длилось миллионы лет. Метеориты все еще падали дождем, но сгорали в атмосфере. Огромные континенты раскалывались, дрейфуя в разные стороны, жестокие штормы бушевали на поверхности планеты. На Земле вздыбились горы, моря хлынули в промежутки вокруг континентов с узнаваемыми очертаниями. Совсем скоро здесь появится жизнь… и тогда Диана поняла то, что подсознательно было ей давно известно. Наблюдатель на Луне с жадностью ждал появления жизни на Земле.

Диана в ужасе повернулась к Луне, к ее мертвой поверхности, на которой бушевала жизнь, из новых кратеров вырывалась лава и двигалась медленнее, чем вулканическая лава на Земле. Всем своим существом Диана молила метеориты прекратить падать на лунную поверхность, чтобы не разбудить то, что таилось в глубине мертвого шара, но ее воля была бессильна против неразумных сил Вселенной. Движения лунной коры – это всего лишь геологический процесс, пыталась успокоить себя Диана. Возможно, под поверхностью Луны нет ничего страшного. Она пыталась не думать о том, что к этому времени жизнь уже начала выползать из морей и эволюционировала в создания, достаточно крупные, чтобы привлечь внимание. Как скоро появятся динозавры? Ей казалось, что ее страх ускоряет время, приближая Землю к тому, чего она так боялась. Диана с ужасом смотрела на то, как изменяется Луна.

Сначала она приняла это за затмение, ей показалось, что тень от Земли сделала спутник черным. Но чернота не продвигалась на всю поверхность Луны, как при затмении, а наползла на ее край. Диане показалось, что Луна уменьшается в размерах. Если это так, то нечто, возникшее на темной стороне Луны, пожирало ее изнутри.

Диана вдруг испугалась, что Луна почернеет и оставит ее в полной темноте наедине с тем, что надвигалось. Но, возможно, лучше погрузиться во тьму, чем видеть эту тварь. Она беспомощно наблюдала за тем, как длинные бледные щупальца, их было восемь или больше, выглянули из-за края Луны. Одно из них дотянулось до края огромного мертвого кратера, над которым парила Диана. Оно ухватилось за край кратера с неожиданной для щупальца твердостью. Луна сама отбрасывала тень на тварь, которая вылезла с темной стороны и словно паук обвила лапами лунный шар.

Сознание Дианы пыталось абстрагироваться от увиденного, но она поняла, что, каким бы ужасным ни было это зрелище, оно было не чем иным, как цензурированным образом реальности, образом, который ее разум был в состоянии вместить. Хотя ей было тяжело смотреть на раздутое тело, выросшее над кромкой Луны. Оно было белого цвета, как и прочие твари, обитающие во тьме.

Диана почувствовала, что оказалась за пределами ужаса. Девушка наблюдала, как тварь крадется по новым землям, по дымящимся лесам. Чем ярче становился лунный свет, тем больше росло чудовище. Его длинный прожорливый хобот был похож на опарыша. Голова была слишком велика для туловища, а лицо напоминало маску, покрытую лунными кратерами. Чудовище широко раскрыло пасть и протянуло свои длинные, как ветви деревьев, руки к логову жертвы, которая в следующее мгновение уже визжала и извивалась в его хватке. Диана постаралась стереть из памяти это зрелище. Эта добыча была намного крупнее человека, но тварь не насытилась. Она жаждала не только еды.

На Земле проносились дни, месяцы, годы, века. Время в ее видении ускорялось, чтобы утолить голод. Появлялись моря, сталкивались континенты, поднимались горные хребты. Казалось, что планету беспокоил паразит, который активизировался, когда лунный свет становился ярче. Затем время начало замедляться, и Диана поняла, что скоро голод будет удовлетворен. Она застряла в видении, и ее тянуло вниз к пятну красного света посреди джунглей. Это был непроизвольный сигнал для твари, спускавшейся на Землю по лучам лунного света.

Это был костер на поляне. Вокруг него собрались существа, которые ходили на двух ногах. Диана почувствовала скорее жалость, чем узнавание; они не очень-то походили на людей. С высоты они казались крохотными беззащитными животными. Но когда они подняли глаза и увидели, как по лучам лунного света спускается чудовище и тянется к ним всеми своими лапами, ужас, охвативший их, был слишком человеческим.

Диана не могла отвернуться и смотрела, как лунная тварь пожирает своих жертв. Наконец, она поняла, чего так жаждет это чудовище: того, что отличает человека от животного. Диана беспомощно страдала на протяжении столетий, наблюдая за триумфом лунной твари. Тем временем двуногие существа все больше напоминали людей. Девушка наблюдала, как чудовище бродит по земле во время последнего ледникового периода, его раздутое тело освещало ледяные пустыни. Должно быть, именно тогда зародились сказки о великанах – люди видели, как гигантский паук покидает место кормления, его лапы тянутся к небу. А может, именно тогда зародилась и религия, первые жрецы молили Солнце вернуться, спасти народ от голодной Луны, и эта мольба напомнила Диане о силе, которую она ощутила, когда наблюдала за рождением звезд. Но у Луны появились свои посредники, прототипы друидов. Своим красноречием они могли призвать лунного паука принять человеческий облик. От этого воплощения исходил настолько яркий свет, что жрецы не могли смотреть на него. Они приносили ему в жертву людей и считали Луну священной, а взамен получали сверхъестественные способности: во время полнолуния они становились сильнее, отправлялись на охоту и делились своей добычей с чудовищем. Диана хотела крикнуть жрецам Луны, чтобы они не заключали сделку с тьмой от имени всего человечества, но поздно. Шли века, и истинная цель обрядов уже забывалась. Только голод и нечеловеческая сила, которые эти обряды подпитывали, оставались неизменными.

Человечество развивалось. Цивилизации росли. Поклонение Луне приняло другую, более цивилизованную форму. Люди, которые уходили в леса в полнолуние, стали изгоями, их считали сумасшедшими, изолировали от общества и даже предавали смерти. Древняя религия сохранилась в малодоступных местах, вдали от света огней больших городов, там, где лунная тварь искала пропитание. Отсюда возникли легенды об ограх, бродивших по лесной чаще. Затем друиды призвали чудовище в Мунвелл, и римляне попытались уничтожить его, когда оно вселилось в тело жреца-друида. Но потерпели неудачу и лишь разозлили его. Разъяренная тварь веками вынашивала месть всему человечеству.

Кромешная тьма пещеры не усмирила чудовище. Напротив, оно обрело власть над тьмой. Друид призвал слепых существ, обитавших в самых глубоких пещерах. Они объединили тело старика с трупом римского солдата, пожертвовавшего собой, так и не осознав, что ему предстояло накормить ту самую тварь, которую он намеревался уничтожить. Поселившись в этом временном теле, чудовище замедлило процесс его разложения и начало ждать. За столетия его безглазые слуги стали больше похожи на него самого. В верхнем мире все еще поклонялись Луне, и это поклонение придавало силу тому, что затаилось в пещере. Иногда оно находило потомков служителей лунного культа и завладевало их умами, в которых все еще была скрыта память о древних ритуалах, и тогда несчастные сходили с ума или обретали сверхъестественные способности в полнолуние. Если они отправлялись на охоту, чудовище делило с ними добычу и питалось духом так же, как они питались плотью.

Но у твари все еще не хватало сил подняться к лунному свету. Однажды безглазые слуги отнесли его к верхней шахте, но самодельное тело развалилось прежде, чем они проползли больше пары ярдов. Кроме того, чудовище хотело, чтобы его носителем был человек. Быть может, столетия, проведенные в пещере, ничего не значили для этого существа, но Диана остро их ощущала и молилась, чтобы оно просидело во тьме еще столько же. Но в глубине пещеры появился свет, спускающийся по верхней шахте. Боже, помоги всем нам, подумала Диана. Ожидание закончилось. В пещеру спустился Манн.

Он коснулся дна и пошел по проходу, разматывая веревку. Его лицо под шлемом выглядело напряженным и решительным, кожа на скулах казалась почти прозрачной. Диана не могла не восхищаться им в эту минуту, но прежде всего испытывала за него страх. Луч фонаря на каске высветил тварь, затаившуюся в темноте, и лицо Манна наполнилось отвращением и ужасом.

Больше всего его потрясло то, насколько маленькой оказалась эта тварь. Гротескное тело за столетия почти полностью иссохло. Возможно, он не почувствовал опасности от такого крохотного существа и приблизился к нему, а Диана безмолвно умоляла его спасаться, пока не поздно. Тварь собралась с силами, и, как только Манн оказался в пределах досягаемости, прыгнула на него – прыжок, к которому она готовилась веками. Разлагающиеся конечности сомкнулись вокруг тела проповедника, и безгубый рот прижался к его рту, оборвав крик.

Отвращение парализовало его. Диана могла только наблюдать, как распадающиеся конечности схватили его за одежду, как бледное деформированное тело начало сливаться с туловищем проповедника. Его лицо было захвачено последним, его черты вокруг глаз, наполненных абсолютным ужасом, раздулись от проникшего под кожу яда и наконец трансформировались в улыбающуюся гротескную копию лица Манна.

Существо, ранее бывшее Годвином Манном, отбросило в сторону каску с фонарем и двинулось к верхней шахте, навстречу своей добыче. Диана испытала облегчение, оставшись в темноте. Вокруг нее безглазые существа ждали призыва. Все, что происходило в Мунвелле после того, как существо с лицом Манна выбралось из пещеры, было лишь жестокой игрой. Тварь упивалась вновь обретенными силами, испытывая их пределы. Скоро ей надоест, что ей поклоняются по ошибке, скоро она отомстит. Тьма сомкнулась вокруг Дианы, когда она осознала, насколько жестокой будет месть чудовища, насколько обильным будет его пиршество. Девушка поняла, что оно планирует сотворить с миром.

Глава пятьдесят третья

Что-то упало на ногу Фиби Уэйнрайт и привело ее в чувство. Она лежала в холодном полутемном помещении, перевалившись через твердый выступ. Ее руки свисали с него, груди болели от соприкосновения с поверхностью, раздутый живот тянул ее вниз. Она с трудом выпрямилась и повернулась, чтобы взглянуть на упавший предмет. Это оказался сборник гимнов. Все это время Фиби стояла на коленях, прислонившись к спинке скамьи впереди. Она была в церкви и ждала смерти.

Женщина с трудом подняла свое неуклюжее тело, ее запястья задрожали, когда она ухватилась за спинку скамьи и опустилась на жесткое сиденье. Если это смерть, то она не так уж и страшна, да и с чего бы? Фиби верила, что умереть естественной смертью – все равно что переступить порог, который можно и не заметить. Даже ее раздутый живот перестал ее беспокоить с тех пор, как она поняла, что он, скорее всего, распух от голода. Изголодавшееся тело скоро отпустит ее, и она снова увидит Лайонела, а не только его фотографию, стоявшую на столике у кровати. Она узнает тайну, которую он обещал рассказать ей, когда вернется домой в тот день, в который он так и не вернулся. «Подожди немного и все узнаешь, любовь моя», – сказал муж, целуя ее в обе щеки и в губы, и она весь день ждала, чтобы узнать, из-за чего так ярко блестели его глаза. Но вместо Лайонела пришел полицейский с чопорным лицом. У него было настолько нетипичное для него печальное выражение, что Фиби все поняла без слов. Теперь с грустью, с пустотой внутри нее наконец почти покончено. Она пришла в церковь, чтобы по-своему примириться с Богом, и ей это удалось.

Почему же тогда ей казалось, что у нее осталось незавершенное дело? Конечно, ей следовало сказать Юстасу Гифту, что она прощает его за все, что он наговорил о ней на проповеди, поскольку это больше не имело для нее значения. Жаль, что он не признался ей в своих чувствах, а решил подавлять их, пока они не вырвались из него в такой извращенной форме. Фиби смахнула слезу: Юстас всегда ей нравился – она могла бы сказать ему об этом, если бы он дал ей шанс. Она надеялась, что он найдет кого-нибудь, с кем будет счастлив.

Что же тогда ее беспокоит? По нервам пробежало смутное воспоминание, наверное, это был сон. Вскоре после того, как она узнала об исповеди Юстаса, ей приснилось, что они занимаются любовью, потом его лицо превратилось в лицо Лайонела, а затем и вовсе исчезло, осталась улыбающаяся пустота, из которой выглядывали крошечные радостные глазки. Она проснулась, лежа обнаженной на своей кровати, лунный свет освещал ее и струился между бедер. «Это просто сон», – снова сказала она себе. Но ее беспокоило то, что Юстаса заставили признаться в своих чувствах.

Это сделал Годвин Манн, Манн и та истерия, которую он спровоцировал в Мунвелле. Тело Фиби напряглось, руки, упиравшиеся в скамью, сжались в кулаки. Влияние Манна на горожан привело к тому, что она потеряла ребенка, первого за десять лет, первого за всю ее карьеру, который умер из-за того, что родители отказались от ее услуг. Вот оно, ее незавершенное дело. Она хотела, чтобы Манн признал свою вину в смерти ребенка.

Лунный свет пробирался по скамьям к алтарю, оставляя за собой слабые искаженные очертания витражей. Чувствовал ли Манн какую-либо ответственность за причиненное им горе? Без сомнения, он говорил себе, что такова воля Божья. Эта мысль привела ее в ярость, заставила ее тело болеть от страстного желания встретиться с ним лицом к лицу. Она не успокоится, пока не сделает этого.

Она с трудом поднялась на ноги и задумчиво оглядела церковь. Здесь нет ничего такого, что могло бы вызвать у нее тоску. Фигуры на узких оконных витражах выглядели неестественно худыми и безликими. В лунном свете казалось, что у одной группы единое тело. Ивы отбрасывали тени на витражи, заставляя фигуры гротескно танцевать. Церковь казалась холодной, пыльной и заброшенной не только из-за лунного света. Манн тоже приложил к этому руку, заявив, что отец О’Коннелл был неправильным священником. Фиби чувствовала, что Манн каким-то образом виноват в его смерти.

Не стоит давать волю воображению, особенно когда она так слаба из-за голода. Лунный свет коснулся алтаря, словно хотел показать, насколько тот пуст, и Фиби увидела, как большой паук сполз с алтарной скатерти. Она прошла вдоль скамьи, держась обеими руками за спинку, и, переходя от скамьи к скамье, добралась до выхода из церкви.

Без палки она далеко не уйдет. Фиби проковыляла мимо ив на церковном кладбище и остановилась у дуба. Выбрав подходящую ветку, она навалилась на нее всем телом. Наконец, дерево хрустнуло, и по инерции женщина больно ударилась о шершавый ствол. Зато теперь ей было обо что опереться. Фиби поспешила прочь от здания церкви: ей начинало казаться, что у одной из горгулий под покатой крышей, самой щербатой и уродливой, было лицо отца О’Коннелла, криво ухмыляющееся на нее сверху. Фиби не планировала возвращаться в церковь после встречи с Манном. Ей будет спокойнее дома, с фотографией Лайонела в руках.

Она пошла по Хай-Стрит к отелю, трость поскрипывала под тяжестью ее веса. Горожане таращились на нее, но никто не предложил свою помощь. Оказавшись на пустынной площади, она должна была сильнее опираться на палку. Как только Фиби ступила на тротуар перед отелем, трость сломалась.

Она с трудом протиснулась в двери и двинулась дальше. Вестибюль был переполнен последователями Манна, одна из которых вскочила и возмущенно взвизгнула, увидев, что Фиби, пошатываясь, направляется к креслу. Не обращая на нее внимания, Фиби тяжело дыша плюхнулась в кресло. Отдохнув немного, она с трудом поднялась на ноги и проковыляла к стойке, за которой администратор мрачно разглядывал залитые лунным светом тени на ковре.

– Не могли бы вы мне сказать, какой номер у мистера Манна? – тихо спросила она.

– Никому нельзя подниматься на последний этаж. – Он уперся подбородком в ладонь и непонимающе уставился на нее, его овальный лоб поблескивал сквозь редкие пряди рыжих волос. – Теперь он занимает весь верхний этаж. Но это его дело, главное, чтобы платил вовремя.

Женщина почтенного вида с крестом между объемных грудей постучала Фиби по плечу и сказала:

– Годвин теперь принимает людей только по записи.

– Получается, он поменял свои методы?

– Мне очень жаль, мадам, но я ничем не могу вам помочь, – сказал администратор и повернулся к коммутатору, издавшему шипящий звук. Он напрягся, когда услышал, как тихий голос в его наушнике произнес:

– Пожалуйста, отправьте ее наверх.

– Мистер Манн, это вы? – Администратор осторожно склонился к микрофону. Поведение коммутатора озадачило его. – Кого отправить, сэр?

– Акушерку.

Наверное, он видел в окно, как она шла по площади, а потом услышал ее в микрофон коммутатора, подумала Фиби. Благоговение на лицах его последователей вызвало у нее отвращение.

– Можно мне с ним переговорить? – прошептал один из них.

– Пожалуйста. – Администратор пожал плечами.

Молодой человек почти склонился над микрофоном и спросил:

– Годвин, вы уверены, что не хотите есть? Мы были бы счастливы поделиться с вами нашими припасами.

– Я ценю вашу преданность, – сказал тихий голос. – Не беспокойтесь, со мной не надо ничем делиться. Прошу, проводите мою гостью на верхний этаж.

Вокруг Фиби столпилось столько людей, что она подумала, что они хотят отнести ее наверх на руках. Наконец двое мужчин взяли ее под руки и повели прочь от стойки регистрации. Один из них включил фонарик, и они пошли за его лучом наверх.

Гул голосов в вестибюле стих, когда мужчины помогли Фиби подняться на второй этаж, потом на третий. Луч фонарика выхватывал в темноте стены, которые казались распухшими, словно человеческая плоть. На лестнице царила мертвая тишина, и Фиби отчаянно хотелось ее нарушить. Она ступила на площадку четвертого этажа, и мужчинам пришлось подхватить ее под руки, так как она пошатнулась и чуть не упала назад.

– Думаю, он не будет возражать, если мы проводим вас до верхнего этажа и не пойдем в номер. Годвин приказал не беспокоить его, если он сам нас не позовет, – сказал мужчина с фонариком.

Они отпустили ее, как только оказались на последнем этаже. Фиби ухватилась обеими руками за перила и смотрела мужчинам вслед. Свет фонарика завернул за угол и исчез. Она отошла от лестницы и чуть не задохнулась от ужаса – на расстоянии вытянутой руки зияла открытая шахта лифта. Женщина попятилась к стене коридора и прислонилась к ней, тяжело дыша.

Этот этаж отеля оказался залит лунным светом. Ярче всего он сиял в конце коридора, там, где, по словам провожатых Фиби, располагался номер Манна. Пройдя несколько шагов, женщина поняла, что свет льется из открытой двери. Разве может весь этот свет проникать в коридор только из одной комнаты? У нее не было времени размышлять над этим вопросом. Фиби начала дрожать. Но не только из-за того, что ослабла. Судя по облачку пара, вырвавшемуся вместе с ее дыханием, на этаже было холодно. Осознание этого немного ее оживило, и она заковыляла вдоль коридора, держась одной рукой за стену. Женщина прошла мимо закрытой двери и услышала тихий голос:

– Рад, что вы добрались до меня, миссис Уэйнрайт. Я хотел, чтобы вы добровольно пришли сюда.

Фиби почувствовала напряжение в своем раздутом животе.

– Значит, вам известна моя фамилия. Вас замучила совесть? Теперь пришел ваш черед молить о прощении?

Послышался смех, настолько жестокий, что у Фиби перехватило дыхание. В номере с открытой дверью заскрипели половицы, и ей показалось, что скрип разносится по всему этажу.

– Да что вы, миссис Уэйнрайт, вы здесь совсем не по этой причине.

Фиби сложилась пополам из-за внезапной острой боли в животе.

– Даже если вы можете предугадать поведение своих последователей, – процедила она сквозь сжатые зубы, – не будьте так уверены, что я поведусь на этот трюк.

– Я знаю о тебе все, что мне необходимо, Фиби. Я начал интересоваться тобой с тех самых пор, как ты начала украшать пещеру.

– Что значит «с тех самых пор»? Это было много лет назад. – Она выпрямилась, слезы струились из ее глаз, и от услышанного по коже пробежал холодок. Женщина уставилась в конец коридора, залитый белесым светом, и спросила: – Кто вы?

– Неужели ты не знаешь, кто я? Ведь я ждал тебя столько лет. А вот я многое о тебе знаю, – сказал тихий голос. – Фиби, мы оба хотим одного и того же, и поэтому я дал это тебе.

Фиби села на пол, прислонившись к стене, и схватилась за живот.

– О чем ты бредишь, безумный фанатик? – простонала она.

– О том, что ты чувствуешь прямо сейчас. Это именно то, что ты думаешь. То, чего ты всегда хотела, но думала, что не сможешь иметь, потому что потеряла мужа.

Фиби попыталась отползти вдоль стены, одной рукой поддерживая живот. Чтобы выйти на лестницу, придется оторваться от стены, но лучше пересечь коридор за лестничной площадкой, подальше от шахты лифта. Она успела доползти только до лифта, когда из номера Манна высунулась ладонь.

Но ее сознание отказывалось верить в то, что это ладонь. Ведь ладони не бывают такими бледными, густо покрытыми пятнами, а пальцы никак не могут извиваться, как черви. Более того, ладонь казалась слишком огромной по отношению ко всей руке, которая, с ужасом осознала Фиби, тянулась за ней вдоль коридора. Когда ладонь растопырила пальцы, то стала похожа на человеческую руку, пока свет не засиял так ярко, что пальцы превратились в лучи белого света. Женщина почувствовала, как эти ледяные копья пронзают ее живот. Она отшатнулась, размахивая руками, и распласталась на полу напротив шахты.

– Приди ко мне, – произнес тихий голос.

Он сам себя перехитрил, лихорадочно подумала Фиби. Как она может подчиниться ему, если лежит на полу? Женщина закрыла глаза и приказала себе умереть раньше, чем голос расскажет ее секреты, раньше, чем спазмы в ее животе подтвердят правоту этого голоса.

– Приди ко мне, – безапелляционно приказал голос, и Фиби была готова рассмеяться, но вдруг поняла, что он обращается не к ней.

Женщина крепко зажмурилась в надежде, что весь этот ужас закончится, если она не будет его видеть, но почувствовала прикосновение ледяных пальцев-лучей. Потом что-то вылезло у нее между ног, разорвав нижнее белье. Она прикусила запястье с такой силой, что зубы захрустели о кость, и открыла глаза.

Вдоль коридора к открытой двери полз младенец. Он был тучным и болезненно бледным, но нашел в себе силы ползти. Пуповина ребенка тянула за собой его близнеца, а может и не одного. Фиби чувствовала нетерпеливые толчки внутри себя. Младенец полз к свету, заливавшему коридор, полз на призыв твари, находившейся в комнате Манна.

Фиби перевернулась на живот, вскрикнув от боли, и поползла за ребенком. Ей хотелось заплакать от осознания собственной немощности. Наконец она схватила младенца за скользкие плечи и подняла его к себе. Он был слепым, вернее безглазым. Фиби с трудом могла различить его лицо. Ребенок вырывался у нее из рук, вертел головой, махал ручками и ножками и пытался ползти в воздухе. Вид младенца и осознание того, что она родила его, привели ее в ужас. Силы почти оставили ее, но одна мысль не давала ей сдаться: каким бы отвратительным ни было это создание, в нем теплилась жизнь – жизнь, которую только она могла защитить от твари в комнате Манна. Фиби старалась не думать, что это была за тварь, как оказалась в отеле или что она хотела сделать с ребенком. Ее сознание сжалось, его почти не осталось. Она прижала извивающегося младенца к груди и встала на одно колено.

От напряжения Фиби едва не потеряла сознание. К чувству голода прибавилась кровопотеря. Она с трудом могла удержать ребенка, до лестницы ей не добраться. Существовал только один способ не позволить твари в номере Манна добраться до детей, и воспользоваться им надо прямо сейчас, иначе будет поздно. Женщина как можно быстрее пошла на коленях к шахте лифта, и тяжелый живот утянул ее вниз раньше, чем ее сознание решилось на этот шаг. По крайней мере, она умирает не зря, успела подумать Фиби. Она умерла мгновенно, раздавив ребенка весом своего тела. Падая, женщина поклялась, что в том месте, куда она направляется, ее дети останутся с ней.

Глава пятьдесят четвертая

Юстас постучал в дверь Скрэггов. Никто не открыл. Тогда Ник забарабанил в нее со всей силы. Через окно гостиной он видел, что в кресле кто-то сидит, но в сумраке не мог разобрать, кто именно. Дверь распахнул невысокий мужчина с морщинистым красным лицом и щетинистыми бровями.

– Что за шум? Кто вы такие?

– Меня вы знаете, мистер Скрэгг. А это мистер Рид, друг мисс Крамер.

Мужчина внимательно посмотрел на Ника.

– Вы поддержали ее, когда она начала скандалить и пыталась помешать нашей молитве. Я полагал, вас забрали в полицию.

– Вы же не думали, что меня будут держать в участке вечно? – Нет смысла рассказывать ему про собак, решил Ник, труп полицейского все равно найдут рано или поздно. – Офицер не хотел, чтобы я или Диана помешали вашей молитве. Но теперь вы закончили, и он прислал меня за ней.

– Правда? Интересно, почему он сам не пришел.

– У него и так дел хватает, – сказал Юстас с неубедительным смешком.

– Дел было бы меньше, если бы все в этом городе верили в Бога. Не понимаю, если он хотел, чтобы мы ее отпустили, то почему не прислал того, кому мы доверяем.

Ник хотел схватить мужчину за лацканы и прорычать ему в лицо: «Ты слишком мелкий для тюремщика, коротышка», но Юстас не дал ему этого сделать и предложил:

– Позвоните ему, если не верите нам.

– Я бы так и сделал, если бы мог, – директор школы нахмурился. – Хочу прояснить кое-что. Никто в этом доме не виноват в том, что случилось с вашей подругой.

– Что с ней? – сурово спросил Ник. – Пустите меня к ней, или, Христом клянусь, я привлеку вас к ответственности.

– Не смейте поминать имя Господа всуе в нашем доме. Просто будьте рядом, чтобы я видел, что вы делаете, – сказал директор в попытке сохранить свой авторитет и повел их через узкую прихожую.

Диана сидела в темной комнате рядом с потухшим камином. Она смотрела с открытым ртом на картину над каминной полкой. Рядом с ней на коленях стоял тощий мужчина с седеющими волосами и растирал ее обмякшие руки. Он отскочил в сторону, когда Ник подбежал к девушке и взял ее за руки. Ее тело был таким холодным, что он задрожал.

– Давно она в таком состоянии?

– С тех пор, как вышла луна, – ответила миссис Скрэгг у него за спиной.

Ник вытер рот Дианы и увидел, что ее футболка насквозь промокла.

– Почему она мокрая? – строго спросил он.

– Я плеснула на нее немного воды, чтобы привести в чувство, только и всего. На детях это срабатывало.

Ник глубоко вздохнул, стараясь сохранить самообладание.

– Доктору ее показывали?

– Не смейте утверждать, что мы не старались ей помочь. Делберт пытался найти хоть одного врача.

– Все врачебные кабинеты закрыты, – пробормотал седой мужчина.

Ник понял, что больше ничего от них не добьется. Главное вывести Диану из коттеджа Скрэггов, а потом уже обдумать следующий шаг.

– Юстас, помоги мне ее поднять, – сказал Ник и взял Диану за руку.

Девушка сразу же встала на ноги. Это движение было таким уверенным и быстрым, что Ник подумал, что она очнулась. Но ее глаза по-прежнему смотрели в никуда. Встав на ноги, Диана замерла. Ник снова взял ее за руку, и она пошла за ним, мимо Скрэггов, через захламленную прихожую, прочь из дома.

Юстас закрыл дверь.

– Не хотите отвести ее к доктору? Этот парень мог в темноте перепутать адрес.

Они перешли Хай-Стрит и оказались на стороне, освещенной луной. Как только свет коснулся ее лица, Диана заговорила тихим прерывающимся голосом:

– Небо падет на землю. Вот что они имели в виду. Они знали.

– Ты о чем, дорогая? – прошептал Ник, поглаживая ее руку через свою куртку. Диана казалась бесплотной, пустой, словно ее здесь не было. У него сжалось сердце. Она умолкла, когда они вошли в тень домов, и Юстас повел их к врачебному кабинету, зажатому между двумя магазинами.

Он несколько раз нажал на большую медную кнопку звонка, но дверь никто не открыл. Где-то Ник услышал сухой звук, похожий на хихиканье. Наверное, стрекот цикад. Ник с Дианой последовали за Юстасом в переулки, которые становились все темнее по мере того, как луна поднималась над пустошами. Почтальон пошел прямо к врачебному кабинету, потом еще к одному, но ни в одном им не открыли.

– Боюсь, это последний. Может отвезти ее в больницу?

– Она далеко?

– Около сорока миль отсюда.

– Мы не доберемся туда до темноты, – сдался Ник, хотя ему очень хотелось узнать, что с Дианой. – Может, завтра, если она не придет в себя к тому времени. Думаю, сейчас ей нужно отдохнуть.

– Давайте пойдем ко мне, если хотите, – предложил Юстас и добавил, отвернувшись: – Если, конечно, вы не собирались… Вернее, если вы найдете у нее ключи…

– Ваш дом нам подходит. Очень мило с вашей стороны, – Ник был рад выйти из темных переулков вслед за Юстасом.

Лунный свет освещал асфальт на улице Юстаса. Как только они вышли на свет, рот Дианы снова зашевелился, но она не произнесла ни слова. Только оказавшись в гостиной Юстаса, девушка посмотрела наверх невидящим взором и сказала:

– Должна идти. Должна остановить его. Должна успеть оказаться там раньше него.

Глава пятьдесят пятая

– Без Хейзел я не поеду, – сказал Крейг.

Бенедикт сидел на корточках напротив его кресла.

– Слушайте, мы через это уже проходили. Я не хочу оставлять дом с оборудованием на несколько тысяч фунтов пустым. Не думаю, что кто-то вломится сюда под покровом тьмы, но лучше соблюдать осторожность.

– Я в этом не сомневался. Ведь ты установил в доме свою охранную систему. В любом случае я уверен, что в Мунвелле преступников не осталось.

– С тех пор, как сюда приехал Годвин, здесь действительно не было ни одного преступления. Но в город могут пробраться чужаки, если они слышали, что у нас нет электричества.

Услышав имя Манна, Крейг вспомнил, что видел в номере проповедника. Отвратительное видение перед его внутренним взором становилось все отчетливее. Ему захотелось вырвать себе глаза, чтобы стереть его из памяти.

– Без Хейзел мы никуда не поедем, – повторил он дрожащим голосом.

– Помимо всего прочего, кто-то должен будет отвечать на звонки. Когда восстановят электричество, у меня появится много работы. Хватит и того, что я отвезу вас домой.

– Мы не просили нас никуда отвозить, – парировала Вера. – Ты просто хочешь от нас избавиться.

– Мамочка, мы переживаем за вас, вот и все, – воскликнула Хейзел.

– Судя по всему, местные не очень рады чужакам, которые не хотят молиться вместе с ними.

– Да, мы видели, что они сделали с учительницей. А вы и не подумали вмешаться, правда?

– Нам не стоило вмешиваться, – сухо сказал Бенедикт. – Миссис Скрэгг всего лишь пыталась ее успокоить.

– Я не уеду из города, пока лично не увижу, что с ней все в порядке, – заявила Вера, сложив руки на груди.

Ее слова отозвались в сознании Крейга скрежетом гвоздя по школьной доске. В окно он видел, как лунный свет наползал на дорогу через пустоши. Если они выедут сейчас, то будут следовать за лунным светом до самого Шеффилдского шоссе. Откладывать поездку больше нельзя.

– Давай возьмем с собой мисс Крамер, если хочешь, – предложил Крейг, его губы дрожали. – Но без Хейзел я не поеду.

Он повторял одно и то же, как старый дурак, в надежде, что Бенедикт и Хейзел уступят его просьбе. Он должен был вывезти женщин из города, а без Бенедикта некому будет сесть за руль. Руки Крейга дрожали так сильно, что ему пришлось подложить их под бедра. Когда они окажутся в соседнем городе, а лучше в Шеффилде, он сообщит куда следует об ужасных событиях в Мунвелле, хотя одному богу известно, кого власти пришлют на помощь. Внезапно у него появилась идея, и он сказал:

– Сколько еще мы будем спорить? Я еще не оправился от произошедшего, и, кажется, мне становится хуже.

Крейг вытянул дрожащие руки перед собой и, к ужасу своему, понял, что ему незачем притворяться.

– Тогда давайте отвезем вас к врачу, – нетерпеливо предложил Бенедикт. – Только без Хейзел. Мы уже поддались на ваши уговоры и попросили наших друзей переехать в отель, а вы все равно уезжаете.

– Может, спросите меня наконец, чего я хочу? – сказала Хейзел.

– Дорогая, я думал, что ты меня понимаешь. Мне нужно, чтобы ты осталась дома и помогала мне вести дела.

– Я тебя понимаю, но это не значит, что я должна во всем тебе подчиняться, даже в христианском браке, – Хейзел сверкнула глазами. – Я хочу убедиться, что родители доедут до дома в целости и сохранности. Они и так натерпелись. Если бы я умела водить, то сама бы их отвезла. Кроме того, мы могли бы закупиться продуктами в Шеффилде.

– Я и без тебя это сделаю. Тебе не обязательно…

– Замолчи и садись за руль. Вы готовы?

– А как же мисс Крамер? – спросила Вера.

– Я вам не таксист, – проворчал Бенедикт. – Не собираюсь ни за кем заезжать.

– Если с ней что-то случится, это будет на твоей совести, – Вера испепелила его взглядом. – Я слишком устала, чтобы спорить. Слишком устала и слишком стара. Чем быстрее я уеду из этого кошмарного города, тем лучше.

От непроизвольной точности ее эпитета у Крейга пробежал холодок по спине. На сборы ушло слишком много времени: нужно было загрузить чемоданы в фургон, который сперва пришлось разгрузить. Бенедикт дважды возвращался в коттедж, чтобы проверить замки и убедиться, что сигнализация работает. Луна начала опускаться, но Крейг надеялся, что будет достаточно светло, когда они доедут до препятствия, которое помешало им выехать из города в прошлый раз, достаточно светло, чтобы найти дорогу в нормальный мир. Он усадил женщин в фургон. Хейзел настояла, что поедет в кузове, втроем на пассажирском сиденье им не поместиться.

– Мы готовы, – крикнул Крейг.

Бенедикт вскинул руки, словно его заставляли сделать большую глупость, на всякий случай подергал за ручку входной двери и поплелся к фургону. Когда он повернул ключ зажигания, мотор закашлялся и отказался заводиться. Крейг хотел предложить выйти и толкнуть фургон, но наконец мотор затарахтел и автомобиль двинулся с места.

Крейг наблюдал в зеркало дальнего вида, как город становится все меньше, и думал о горожанах, которые не подозревают, что поселилось рядом с ними, думал об учительнице и о том, что так и не смог отплатить ей добром. Но что он мог сделать? Если бы он попытался рассказать местным об увиденном, те бы решили, что у него начался старческий маразм.

Фургон ускорился и переехал гребень холма. Впереди пустоши поблескивали белесым светом, трава и вереск казались хрупкими, как кораллы.

– Надеюсь, нам хватит бензина, – сказал Бенедикт, словно ему не дали проверить это до начала поездки.

– Когда выедем на шоссе, можно будет заправиться.

Крейг надеялся, что они поедут быстрее, и Бенедикт, казалось, услышал его мысли. Фургон на скорости въехал в тень от холма, затем взобрался по склону на очередную вершину, с который открывался бледный пейзаж. Крейг вспомнил об овечьих головах, но, к счастью, дорога оказалась пустынной. Свет фар выхватил в придорожной канаве какой-то белый объект с неровными краями, и Крейг поспешил отвернуться.

За гребнем очередного холма лежала глубокая тень. Крейг рискнул посмотреть назад, его взгляд скользнул мимо нерешительно улыбающейся Хейзел. Луна все еще освещала пустоши, но через несколько минут она опустится за горизонт. Он пожалел, что они не выбрали дорогу через лес, но потом вспомнил, что не смог бы вынести непроглядную тьму.

Мысль о темноте взволновала Крейга. Он вспомнил, как окончилась его прошлая поездка, когда пещерная тьма преградила путь. Фургон перевалил через следующий холм и погнал вниз, и Крейг понял, что сейчас они въедут на холм, за который он не осмелился заехать в прошлый раз.

Крейг обнял Веру и почувствовал, как та напряглась. Возможно, она знала, где они находятся, и старалась игнорировать этот факт. Фургон несся к краю, за которым заканчивалась освещенная луной дорога и начиналось черное небо. Впервые в жизни Крейг был готов молиться. Отпусти нас, молил он темноту, позволь Бенедикту найти в себе силы прорваться. Фургон взобрался на гребень, Крейг закрыл глаза и приготовился к визгу тормозов и крикам паники.

Когда он почувствовал, что фургон несется вниз по склону, его глаза отказывались открываться. Потом Крейг понял, что Вера расслабилась в его объятиях. Тогда он открыл глаза и увидел в свете фар изгиб дороги, ведущей к хребту, залитому лунным светом. В прошлый раз этот хребет был скрыт тьмой.

– У нас получилось, – прошептал Крейг.

Вера все поняла и прильнула к нему, а Бенедикт взглянул на него осуждающе. Темнота сомкнулась вокруг фургона, но это была тень от хребта, к которому они приближались. Увидят ли они шоссе с вершины следующего холма? Конечно, увидят, ведь им удалось вырваться из этой неестественной тьмы. Где-то глубоко внутри, под слоем накопленного за всю жизнь скептицизма, Крейг размышлял, связана ли эта тьма с той тварью в отеле и, если им удалось вырваться из тьмы, значит ли это, что чудовище до них не доберется? Не успел он обдумать эту идею, как луна опустилась за горизонт. До хребта оставалось около минуты.

Крейг мысленно крикнул Бенедикту: ну же, ради бога, жми на газ. Может, у них получится доехать до отблеска лунного света над хребтом, но и тот погас. В следующую секунду все электричество в автомобиле отключилось.

Казалось, прошло слишком много времени, прежде чем Бенедикт ударил по тормозам. Крейг успел схватиться рукой за приборную панель, чтобы их с Верой не выкинуло через лобовое стекло. Из-за резкого рывка вперед он чуть не сломал запястье. Хейзел ударилась о спинку кресел впереди и вскрикнула.

– Не надо истерики, – предупредил ее Бенедикт. – У меня и без того проблем хватает. Не представляю, чем я так разозлил Господа.

– Между прочим, ты здесь не один, – отрывисто сказала Хейзел.

– Но я несу ответственность за всех вас. Хватит меня отвлекать и дай мне подумать. Куда ты дела фонарик? Его нет на месте.

– В последний раз я видела его в сарае.

– Святые угодники, – сдавленно сказал Бенедикт, словно получил удар под дых. – Это все из-за того, что вы меня торопили. Теперь мне придется поменять предохранитель в полной темноте.

Крейгу казалось, что их голоса доносятся откуда-то издалека. Он обнял дрожащую Веру и сам старался сохранить самообладание, но тьма каким-то образом встала между ними, и он не мог обнимать Веру достаточно крепко.

– Нашел, – пробормотал Бенедикт и замолчал. У Крейга перехватило дыхание.

Послышался тихий щелчок, это Бенедикт вытащил предохранитель из-за руля. Еще щелчок – он вставил замену. Потом несколько щелчков погромче. Крейг понял, что зять пытается включить фары, но они по-прежнему не работали.

– Хейзел, – резко сказал Бенедикт. – Давай помолимся.

Он произнес это таким тоном, словно в чем-то винил ее. Крейг закрыл глаза, чтобы не видеть эту тьму, и слушал, как они просили прощения за все свои прегрешения и обещали посвятить свои жизни Богу. Ему было неловко подслушивать их, но он надеялся, что их молитва сработает. Крейг мысленно напомнил им попросить Бога зажечь фары, но Бенедикт завершил молитву и достал еще один предохранитель. Новая деталь со щелчком встала на место, он глубоко вздохнул и снова попробовал включить фары. Безрезультатно.

Бенедикт резко выдохнул.

– Не знаю, что мне еще сделать. Мы застряли здесь из-за того, что у меня не было времени захватить фонарик, а все потому, что кое-то слишком долго спорил.

– Если ты намекаешь на моих родителей, Бенедикт…

– Заткнись, женщина. Я пытаюсь что-нибудь придумать.

– Не смей с ней так разговаривать, – воскликнула Вера, и Крейг вздрогнул.

Все они были близки к истерике, прежде всего он сам. Если они выйдут из себя и начнут препираться, то не услышат, если во тьме к ним что-то подкрадется. Крейг задрожал от мысли о том, что они здесь не одни. Он открыл глаза, чтобы избавиться от видения твари в номере Манна, но она никуда не исчезла. Когда Бенедикт заговорил, Крейг чуть не вскрикнул от испуга.

– Прошу прощения за то, что вышел из себя, – грубо сказал Бенедикт. – Нам нельзя сдаваться. Я буду очень признателен, если вы все будете молчать, пока я пытаюсь развернуться. Если мы будем ехать медленно, то сможем добраться до Мунвелла.

Кто-то набрал в легкие воздуха, чтобы возразить, но передумал. Крейг отчаянно пытался придумать способ убедить Бенедикта не возвращаться в Мунвелл. Если тот может вести машину вслепую, то почему бы ему не продолжить ехать в сторону шоссе? Но, возможно, впереди их ждала бездна, остановившая Крейга в прошлый раз.

У Крейга свело челюсть от напряжения. Фургон медленно двигался к краю дороги, металлический кузов скрипел и стонал. Крейг боялся, что двигатель заглохнет из-за того, что они едут так медленно. Но недостаточно медленно, потому что левое переднее колесо нависло над канавой.

Фургон накренился, и Бенедикт включил заднюю передачу. Автомобиль со скрипом поехал назад, а Бенедикт резко крутанул руль, чтобы не съехать в кювет на другой стороне дороги. Когда фургон поехал вперед, водитель включил первую передачу. В этот момент двигатель заглох. Бенедикт потянул за ручной тормоз и выровнял автомобиль по направлению к Мунвеллу, потом снова запустил двигатель. Они доехали до гребня холма, но их по-прежнему окружала кромешная тьма.

Крейг держался за грудь, боясь, что его сердце вырвется наружу. За его спиной Хейзел подавила стон и поднялась с пола.

– Ты в порядке, дорогая? – спросила Вера и посмотрела назад, почти вырвавшись из объятий Крейга.

– Локоть поцарапала, мамочка. Пустяки, – ответила Хейзел с напускным оптимизмом.

Крейг в отчаянии подумал, что они будут делать, когда не смогут скрыть безнадежность ситуации за пустой болтовней, но тут Бенедикт прошептал:

– Господь Всемогущий, посмотрите туда.

Крейг напряг зрение, пока его глаза не заболели. Сначала ему казалось, что он ничего не видит, кроме обычной для темноты оптической иллюзии. Но нет, над склоном, ведущим вниз, парило пятно света. Оно находилось немного впереди, на одном уровне с ветровым стеклом, и освещало кусок дороги. Крейг мог различить белые колосья травы по обеим сторонам дороги. «Это блуждающий огонь», – сказал себе он, но потом осознал, что это была птица.

Казалось, она состояла из бледного света. Ее размытые трепещущие крылья излучали яркое сияние. Крейг не видел ее глаз и клюва. До него дошло, что она сияет лунным светом или тем светом, который он видел в коридоре на верхнем этаже отеля. От этой мысли у него перехватило дыхание, и несколько секунд он не мог произнести ни слова, но потом услышал, как Бенедикт заводит двигатель.

– Что ты делаешь? – прохрипел Крейг.

Фургон тронулся с места, и птица полетела вперед. Он наконец смог рассмотреть большие яркие перья ее крыльев.

– Еду за ней, – ответил Бенедикт.

Благоговение в его голосе так сильно шокировало Крейга, что он едва мог дышать или говорить.

– И что это такое, по-твоему? – прошептал он.

– Разве вы не видите?

– Это совсем не то, что ты думаешь. – Крейг смог унять дрожь в конечностях и схватил Бенедикта за руку. – Не доверяй ей. Это ловушка. Давай остановимся и дождемся, когда луна снова взойдет.

Бенедикт высвободил свою руку.

– Если вы не понимаете, что это за птица, мне вас жаль. Слава Богу, среди нас есть верующие люди.

Хейзел выглянула из-за плеча Крейга и сказала с мольбой в голосе:

– Это Божий знак, папочка.

Фургон набрал скорость. Крейг взглянул на Веру, свет впереди тускло очерчивал ее лицо, которое казалось постаревшим и полным надежды. Птица полетела быстрее, освещенный участок асфальта начал уменьшаться.

– Ты ведь даже не знаешь, в какую сторону мы едем, да? – крикнул Крейг Бенедикту. – Ты, как и я, понятия не имел, куда смотрит фургон.

– Но в отличие от вас я верую, – мягко сказал Бенедикт.

Крейг запаниковал. Он представил себе, как вера Бенедикта несет его вперед, пока они не окажутся там, куда их хочет завести эта птица, сияющая точно так же, как тварь в номере Манна, а он ничего не может с этим поделать.

– Я не поеду. Останови фургон, или я выпрыгну на ходу.

– Не глупите. Успокойтесь и доверьтесь мне. Всё под контролем.

Крейг открыл дверь.

– Останови машину немедленно, – почти закричал он, – или я прыгаю.

Он так и не понял, что после этого пытался сделать Бенедикт. Фургон резко остановился и сразу же тронулся с места. Возможно, Бенедикт хотел захлопнуть дверь, но она отъехала до конца и застряла. Когда фургон резко поехал вперед, Крейг вылетел из автомобиля прямо во тьму.

Вот и все, подумал он, покоряясь судьбе. У него не было времени попрощаться с Верой. Потом он ударился о край канавы. Удар был такой силы, что Крейгу показалось, будто его легкие вот-вот лопнут. Где-то под ребрами его пронзила агонизирующая боль. Его мозг был в состоянии контролировать лишь одну руку, которой Крейг ухватился за край канавы и вытянул себя к дороге. Там он и остался лежать.

Сперва Крейг подумал, что фургон не собирается останавливаться. Потом тот затормозил, и из него выбежали женщины, их силуэты выделялись на фоне парящего сияния.

– Крейг, ты где? – крикнула Вера. – Скажи, что ты в порядке. Не пугай меня.

– Я здесь. Я жив. – Крейг с трудом приподнялся на дрожащих руках и смог сесть на краю канавы. Он зажмурился и подождал, пока боль в ребрах не утихнет. – Но я в этот фургон больше не сяду, – сказал он сквозь сжатые зубы.

Хейзел осторожно ощупала отца и почувствовала, как он поморщился от боли.

– Ты ранен, – жалобно сказала она. – Позволь Бенедикту отвезти тебя в город. Все будет хорошо, обещаю. Ты же сам говорил, что тебе нужно в больницу.

– Эта тварь ведет нас не в больницу. – Крейг чуть не расплакался, почувствовав, как она за него беспокоится. – Слушай, не переживай. Я могу идти. Просто подожду здесь, пока не выйдет луна.

Вера встала на колени рядом с ним.

– Ты даже ради меня не поедешь? Тебе нельзя оставаться здесь в темноте.

– Мне здесь будет безопасней, чем там, куда нас заманивает эта тварь, – упрямо сказал Крейг. – Всем нам тут будет безопасней.

Бенедикт вылез из фургона и посмотрел в их сторону. За ним над дорогой парила птица, ее жирное туловище казалось абсолютно бездвижным между двумя крыльями, сотканными из света. Крейг разглядел ее клюв, длинный и острый, как сосулька, и был почти уверен, что у птицы нет глаз.

– Ну же, старина, не дурите, – крикнул Бенедикт. – Хватит пугать женщин и тратить время впустую. Вы же взрослый человек, в конце концов.

Крейг ничего не ответил. Вера схватилась за лоб и невнятно пробормотала:

– Поезжай, Хейзел. Я останусь с твоим отцом. Берегите себя.

– Бенедикт, мы не можем их здесь бросить! – крикнула Хейзел.

– Это зависит от них, дорогая. Мы молились и получили знак в ответ. И если мы не воспользуемся им, то это будет означать, что мы отвернулись от Господа. Пожалуйста, решайте поскорее, кто поедет дальше. Я не хочу больше испытывать терпение Бога.

Бенедикт несколько минут смотрел на них, уперев руки в бока. Не дождавшись ответа, он развернулся и пошел к фургону. Они услышали, как за ним захлопнулась дверь, и потом Хейзел отошла от родителей на шаг.

– Я не могу отпустить его одного. Он же не знает, куда едет.

– Иди с ним, дитя. Мы позаботимся друг о друге, – быстро сказала Вера.

Хейзел побежала к фургону. Ее мать почти поднялась с колен, словно хотела ее остановить, но потом опустилась рядом с Крейгом. Хейзел захлопнула дверь, и фургон сразу же тронулся с места. Они видели, как автомобиль ехал за сияющей птицей, птица становилась все меньше и скрылась за следующим холмом. И тогда вокруг них сомкнулась темнота.

Глава пятьдесят шестая

Мать Эндрю сказала, что пойдет проведать престарелую соседку, но мальчик подумал, что на самом деле она хочет уйти подальше от отвратительного запаха. Сразу после того, как они вернулись домой после молитвы на площади, мать начала принюхиваться и тыкать под мебелью ручкой от швабры.

– Что за тварь здесь сдохла? – спросила она и свирепо взглянула на мужа, словно тот не давал ей выяснить, что стряслось с мисс Крейн, жившей по соседству. Женщина открыла окна, чтобы проветрить помещение, и пристально посмотрела на соседский коттедж, залитый лунным светом.

– Она ни за что не пропустила бы службу, даже если бы лишилась ног, – задумчиво сказала мать Эндрю, которая не встретила старушку ни на площади, ни по пути домой. – Мне это не нравится. Пойду к ней, узнаю, что стряслось.

Отец и мисс Ингэм проводили ее на улицу. Эндрю остался в гостиной, хотя коттедж в последнее время все больше напоминал террариум в зоопарке, темное холодное помещение с каменными стенами, воняющее тварями, живущими во тьме. Когда они с матерью пошли в зоопарк, ей совсем не понравилось в террариуме, и она поспешила вывести оттуда Эндрю, чтобы они не споткнулись обо что-нибудь в темноте, или не стали жертвами карманных воришек, или не пострадали от кое-чего похуже – женщина не стала уточнять от чего. Он вспомнил, как мать вытолкнула его на свет, тепло солнца на своем лице, но теперь ему казалось, что это произошло еще до того, как он родился.

– Принеси лестницу, – пронзительно крикнула мать, и Эндрю показалось, что ей неприятно просить отца о помощи.

Мальчик встал на садовой тропинке рядом с мисс Ингэм. Отец обходил соседский коттедж, когда к мисс Ингэм подошел мужчина с надписью «ИИСУС», вышитой на груди.

– Кажется, у учительницы, работавшей в школе до вас, случился удар. Сейчас она в коме у почтальона дома. Вы же понимаете, что мы не имеем к происшедшему с ней никакого отношения.

Отец Эндрю вернулся на тропинку.

– Мисс Крейн дома, но не откликается. Лестница не понадобится, – сказал он и направился к входной двери.

В лунном свете, разлитом по садовой дорожке, отец Эндрю казался сильнее. Никогда мальчик не видел, чтобы он передвигался подобным образом, на полусогнутых ногах. Мужчина выглядел крупнее, чем обычно, и приготовился к броску. Он навалился на дверь, и та сразу же поддалась.

– Оставайся здесь, – сказала мать Эндрю мужу, словно зрелище, которое ждало в коттедже, было не для мужских глаз. – Мисс Крейн, – позвала она и вошла внутрь. Вскоре она замолчала и вышла на улицу, помахивая рукой у лица. – Мертва. Похоже, умерла от голода, – сказала она и осеклась, заметив Эндрю.

– Я схожу за доктором, если вы покажете, куда идти, – предложил мужчина с Иисусом на нагрудном кармане.

– Я вас отведу, – сказала мать Эндрю и взглянула на мужа. – Проследи, чтобы мальчик держался подальше от ее дома.

Эндрю не осмелился бы подойти к дому соседки, хотя ему было интересно, как она сейчас выглядит. Он никогда не видел мертвых. Мальчик поспешил за мисс Ингэм в свой дом. Его отец несколько секунд смотрел на коттедж старушки, облизываясь, потом вернулся в дом. Оказавшись в гостиной, где тьма обрела форму мебели, мальчик наконец осмелился спросить:

– Папочка, а что такое «кома»?

– Что? – рявкнул отец, словно его отвлекли от важных мыслей. – Это когда кто-то заснул и никак не может проснуться.

– Мисс Крамер в коме, – объяснила мисс Ингэм. – Мы должны молиться за нее. Всегда молись за грешников, Эндрю. Они нуждаются в наших молитвах больше, чем все остальные.

Эндрю немедленно опустился на колени, зажмурился и принялся усердно молится. Он подумал о мисс Крамер, которая ждала, словно Спящая красавица, чтобы ее кто-нибудь разбудил. Если бы он или его отец был принцем, думал мальчик, они бы помогли учительнице. И тут он перестал молиться и чуть не вскрикнул, придумав, что можно сделать.

– Аминь, – сказала мисс Ингэм и встала на ноги. – Бедная старушка, – пробормотала она. – Интересно, много ли еще горожан тихо умирают от голода?

– Я бы этому не удивился, – хрипло отозвался отец Эндрю.

– Я хочу организовать подомовой обход, может, мы сможем кому-нибудь помочь.

– Идите, если хотите, – сказал отец Эндрю, его голос прозвучал неожиданно радостно. – Мы вдвоем справимся.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала мисс Ингэм, пристально разглядывая его в темноте.

Эндрю мысленно взмолился: «Он же мой папа, и с ним все будет в порядке, если вы оставите его в покое. Вот увидите, на что он способен, когда люди не относятся к нему как к людоеду…» Мисс Ингэм направилась к двери и оглянулась.

– Я скоро вернусь, – предупредила она.

Сразу после того, как за ней закрылась калитка, Эндрю обратился к отцу:

– Папочка, давай поможем мисс Крамер?

– Я не врач, сынок.

– Я знаю, – захихикал мальчик. Его развеселил новый голос отца. – Но ты мог бы отнести ее к мистеру Манну. Он вылечит ее. Такие люди, как он, умеют лечить людей.

Его отец издал сдавленный звук.

– Ты славный парень, но у нас ничего не выйдет. Я даже не знаю, где она.

– Дома у почтальона.

– Вот как, – его отец присел на корточки, словно хотел спрятаться в темноте, а потом встал в полный рост. На мгновение Эндрю показалось, что отец превратился в марионетку на невидимых нитях. – Хорошо, я разберусь, – сказал он тихо. – А ты оставайся здесь. Скоро кто-нибудь придет.

– Я не хочу, – в панике воскликнул Эндрю.

– Не можешь побыть один хотя бы несколько минут? Хватит скулить, как щенок. Только попробуй раскрыть пасть, когда мы окажемся на улице, и я тебя сразу отошлю домой.

Эндрю не обиделся на грубые слова. Наконец отец был похож на самого себя. Когда они вышли на улицу, блестевшую в лунном свете, мальчик взял мужчину за руку. Теперь основным источником света был отель. У Эндрю пересохло в горле от мысли о том, что мистер Манн сияет, как святой с картинки. Запах ящерицы, который преследовал их от самого коттеджа, усилился. Мальчик обрадовался, когда они поспешили к площади, подальше от темноты и прячущихся в ней тварей. А может, свет загнал их назад в пещеру? Так и есть, вот почему Бог сделал так, что мистер Манн начал светиться.

Когда показалось окно мистера Манна, отец внезапно остановился. Его глаза побелели, как стеклянные шарики.

– Слушай, сынок, лучше бы ты остался дома. Будешь только путаться под ногами.

Мысль о том, что он оставит отца одного в кромешной тьме, пугала мальчика больше, чем возвращение домой в одиночестве.

– Не буду. Ты же разрешил мне пойти с тобой. Я буду вести себя тихо, обещаю. Только не заставляй меня возвращаться домой.

Отец взглянул на него сверху вниз. Тень не позволяла мальчику рассмотреть его лицо как следует. Мужчина крепче сжал его руку и потащил через площадь. Эндрю сосредоточился на размытом лице отца, лишь бы не видеть его тень, которая становилась все длиннее, когда отель остался позади. Мальчик пытался убедить себя в том, что это все еще лицо его отца, полное решимости спасти Спящую красавицу. Тьма и рептильный запах сомкнулись вокруг них, и Эндрю чуть не вскрикнул от облегчения, когда они наконец дошли до улицы, на которой жил почтальон.

– Папочка, можно я постучу в дверь? – Он высвободил руку из отцовской хватки и побежал вперед, вытирая ладонь о штанину, чтобы избавиться от ощущения холодной слизи.

Мальчик свернул в сад почтальона и схватился за прохладную колотушку на двери. Рука была такой скользкой, что ему едва удалось постучаться.

Почтальон выглянул из окна гостиной и быстро подошел к двери.

– Что стряслось, Эндрю? Ты здесь один?

– Нет, с папой. Мы пришли, чтобы отвести мисс Крамер в отель. Мистер Манн вылечит ее.

– Это не очень хорошая идея, малыш. – Почтальон с опаской вгляделся за спину Эндрю. – Мы отвезем ее в больницу, когда станет светлее.

– В этом нет необходимости. – Отец Эндрю отодвинул мальчика в сторону. – Годвин – вот кто ей нужен.

– Ну уж нет, – раздался мужской голос из коттеджа. – Кто угодно, только не Годвин.

– Спасибо за предложение, – сказал почтальон и начал закрывать дверь.

Отец Эндрю пригнулся. Он собирается вышибить дверь, подумал мальчик и с ужасом осознал, что его отец больше был не в состоянии сдерживаться. Он услышал, как лопаются швы его пиджака.

– Не надо, папочка, – крикнул мальчик. – Давай пойдем домой.

И тут он понял, почему отец не хотел брать его с собой. Он не хотел, чтобы сын видел его таким. Эндрю был рад темноте: по крайней мере, он не увидит, что сейчас произойдет. Кожа отца поблескивала слизью, которая покрывала его исказившееся лицо, руки и тело, проглядывавшее через дыры в одежде. Дверь захлопнулась, и тварь, которая раньше была его отцом, прыгнула вперед.

Глава пятьдесят седьмая

Когда послышался стук в дверь, Ник подумал, что Диана вот-вот очнется. Она лежала на кровати Юстаса с тех самых пор, как почтальон проводил их наверх и неловко вышел за дверь, пробормотав:

– Думаю, вы хотите остаться вдвоем. Но если вам что-нибудь понадобится, я буду внизу.

Похоже, он решил, что их связывают близкие отношения, подумал Ник, и ему отчаянно захотелось, чтобы Юстас оказался прав, прежде всего ради Дианы. Тогда он мог бы напомнить ей о времени, проведенном вместе, помочь ей вернуться в сознание. Ник убрал ее длинные темные волосы с влажного лба и продолжил повторять ее имя. Он собирался отвезти Диану в больницу, как только станет светлее. Если бы не эти планы, он бы начал сомневаться, что вообще делает в Мунвелле.

Ник понял, что с трудом различает ее лицо в темноте, и подошел к окну. Луна опустилась за холм, но ее стеклянный отблеск слабо освещал небо. Он на ощупь вернулся в кресло у кровати. Что их ждет, когда луна зайдет за горизонт: тьма или что-то пострашнее? Он вышел в туалет, пока еще мог видеть очертания предметов, и вернулся на свой пост.

Ник не сводил глаз с лица Дианы и ее длинных ног. Потом наклонился вперед и нашел ее руку, обмякшую и холодную. У него возник соблазн лечь рядом с ней в сгущающейся темноте, но ему не хотелось воспользоваться ее беспомощным состоянием.

– Жаль, мы не занялись любовью, когда у нас был шанс, – тихо сказал он, и ее ладонь сомкнулась на его руке.

На мгновение ему показалось, что она его слышала. Нежность и желание переполняли его, и он перестал дрожать. Ник нагнулся вперед, чтобы прижать ее к себе. Но она до боли сжала его руку, и он понял, что девушка пытается проснуться, ее голова ворочалась на подушке.

– Диана, это всего лишь сон, – громко сказал он. – Проснись, я здесь. Это я, Ник Рид.

Она услышала шум за окном, и ее голова дернулась, а ногти впились в его руку. В следующее мгновение раздался стук в дверь.

Диана никак не могла услышать или почувствовать того, кто находится за дверью, но у Ника сложилось впечатление, что она узнала, кто это. Ник напрягся и замер, прислушиваясь. Юстас поспешил к двери. Услышав детский голос, Ник немного расслабился, пока не разобрал слова ребенка. Диана оторвала голову от подушки, вытянув шею.

– Не волнуйся, – прошептал он, поглаживая руку девушки. – Я никому не позволю отвести тебя к Годвину Манну.

Когда к детскому голосу присоединился мужской, Ник попытался освободиться от хватки Дианы, но она крепко держалась за него, словно только он мог помочь ей проснуться.

– Ну уж нет, – крикнул он, когда мужчина предположил, что сейчас ей нужен проповедник. – Кто угодно, только не Годвин.

Диана схватила Ника второй рукой. Он вгляделся в ее лицо и убедился, что ее глаза по-прежнему закрыты, но веки начали подрагивать.

– Закрой дверь, Юстас, – настойчиво шепнул Ник.

В следующее мгновение дверь захлопнулась.

– Тоже мне спасители, – сказал он Диане.

Вдруг что-то ударило в дверь.

Удар был такой силы, что стены коттеджа задрожали. Ник подумал, что за Дианой явилась целая толпа последователей Манна. Но почему ребенок кричит? Ник освободился от рук Дианы и прошептал:

– Я не буду уходить далеко.

Он с трудом заставил себя отойти от нее, девушка тянулась к нему слепо и беспомощно. Дверь снова содрогнулась, и половицы завибрировали у него под ногами. Ник поспешно пересек комнату и вышел на лестничную площадку. В этот момент входная дверь слетела с петель.

Должно быть, Юстас пытался ее удержать, потому что его отбросило назад и он с глухим звуком ударился о стену. Почтальон кинулся вперед, чтобы преградить путь фигуре, ввалившейся в прихожую. Но резко остановился и попятился.

Существо было похоже на человека, только тускло светилось белесым гнилостным сиянием. Оно набросилось на Юстаса, схватило его длинными бледными руками, подняло над головой и отшвырнуло в сторону, в гостиную. Послышался хруст ломающейся мебели, глухой звук падающего тела и стон Юстаса. Затем существо посмотрело наверх и заметило Ника. На его сияющем лице репортер видел только выпученные глаза и оскаленные зубы.

Ник оцепенел от отвращения и вцепился в перила. В дверном проеме появился мальчик, освещенный сиянием, исходившим от существа в прихожей.

– Мисс Крамер, берегитесь, – крикнул он голосом, больше похожим на старческий, чем на детский. – Это не мой папа, а чудовище.

Потом он развернулся и всхлипывая убежал в темноту, а существо начало взбираться по лестнице наверх.

Ник пытался оторваться от перил, но его пальцы словно вросли в дерево. Он беспомощно смотрел, как существо на четвереньках поднимается все ближе, зондируя темноту перед собой гнилостным сиянием своего лица. Казалось, ухмылка разрывает плоть на его щеках, превращая человеческое лицо в чудовищную маску. Глаза существа напоминали вздувшиеся гнойники, и то, что скрывалось за ними, больше не было человеком. Ник вдруг, к ужасу своему, понял, что эти глаза были слепы. Поэтому существо тыкало вперед лицом в поисках звука или запаха.

Ника передернуло от отвращения, тошнота подступила к горлу, и наконец он нашел в себе силы двигаться. Он отошел от края лестничной площадки и забежал в спальню, лихорадочно думая, чем можно вооружиться, чтобы защитить Диану. Он остановился посреди комнаты и огляделся, едва различая предметы мебели. Дианы в постели не было.

– Боже, нет, – простонал Ник.

Он слышал скрип ступенек, с каждой секундой все ближе, и задыхался от рептильной вони. Ник развернулся и хотел было поискать Диану в других комнатах, но вот она, стояла рядом с ним в темноте, в дверном проеме. Было так темно, что он сперва ее не заметил, но теперь ее озаряло свечение, которое просачивалось в комнату, бледное сияние, исходившее от твари, почти добравшейся до верхней площадки.

Глаза Дианы все еще были закрыты, но теперь она казалась спокойнее. Наверное потому, что не могла видеть приближающуюся к ним тварь, подумал он. Да поможет им Господь. Ник захлопнул дверь перед самым носом чудовища, если у того еще оставался нос, и попытался подвести Диану к окну, но она стояла как вкопанная. Он попробовал подхватить ее на руки, но не смог. Видимо, ужас высосал у него все силы. Ник подбежал к окну и поднял раму. Нет, этим путем у них сбежать не получится. Даже если он сможет выпрыгнуть с ней на руках, они упадут на рокарий или каменную дорожку. А с травмами, полученными при падении, они далеко не убегут. Он держался обеими руками за раму и вдруг подумал, что ее можно использовать в качестве оружия. Он снял пиджак, обмотал его вокруг кулака и со всей силы ударил по стеклу.

Стекло даже не треснуло. Он отошел назад на несколько шагов и с разбегу ударил по окну. Рама подпрыгнула на направляющих, противовес внутри рамы загремел, но стекло лишь завибрировало. Ник понял, что стекло вибрирует, по дрожащему отражению сияния вокруг двери. Он отчаянно искал то, чем можно было бы разбить окно, когда в комнате стало светлее – дверь открывалась.

Он схватил Диану, как раз когда дверь распахнулась, и попытался оттащить ее в сторону, встать между ней и тварью, пусть та нападет на него, а не на нее. Но не смог сдвинуть девушку хотя бы на дюйм. Когда чудовище вошло в комнату, Диана осталась стоять с каменным спокойствием на лице.

Ник не успел преградить твари путь, когда длинная рука схватила его. Он почувствовал прикосновение холодных пальцев, и вся его плоть съежилась от отвращения. Губы чудовища растянулись в ухмылке, обнажив зубы, глаза почти вылезли из орбит, и тварь швырнула Ника через всю комнату.

Ник успел подставить руку между стеной и своей головой. Но от удара ему чуть не свернуло шею, боль агонией отдалась в черепе. Он попробовал подняться на ноги, и комната завертелась у него перед глазами. Ник с трудом сел на корточки, пытаясь восстановить контроль над своим телом, и беспомощно наблюдал, как длинные руки тянутся к Диане. Но тут девушка потянулась к чудовищу навстречу.

– Брайан Биван, – сказала она с нежностью, словно обращалась к ребенку.

Ее глаза все еще были закрыты. Она никак не могла видеть тварь. Ник едва мог выдержать это зрелище – чудовище тянулось к ней не только руками, но и глазами, как улитка. Но что-то заставило его руки замереть в нескольких дюймах от нее. Возможно, звук ее голоса.

– Ты ведь был у него, – тихо сказала она. – Что он тебе пообещал? То, что ты станешь избранным, таким как он? Бедняга, он хочет лишь одного – чтобы мы страдали, пока ему не надоест. И тогда он будет готов совершить самое страшное.

Возможно, чудовище поняло ее слова или отреагировало на завораживающий тон ее голоса, но оно перестало тянуться к ней, склонив голову. То, что эта тварь сдалась, шокировало Ника почти так же, как ее прикосновение, особенно когда ее глаза вернулись в глазницы.

– Вот так, борись с ним, не позволяй ему изменить тебя, – настойчиво прошептала Диана. – Ты все еще Брайан Биван, все еще отец Эндрю. Где он? Где твой сын?

Услышав имя мальчика, чудовище подняло голову. Его лицо снова обрело человеческие черты, за исключением гнилостного сияния и агонизирующей ухмылки. Потом монстр заговорил человеческим голосом, и это ужаснуло Ника больше всего.

– Эндрю, вернись. Это я, твой отец, – взмолился он и неожиданно быстро бросился к окну.

Ник ухватился за подоконник и с трудом успел отскочить в сторону. Чудовище выломало раму и рухнуло вниз, вместе с осколками стекла. Если не считать исходившего от него свечения, теперь оно полностью обрело человеческую форму, и может поэтому его прыжок не удался. Его тело с тошнотворным хрустом приземлилось головой на каменную дорожку и забилось в конвульсиях. Наконец оно замерло, и свечение погасло.

Ник не мог отвести взгляд от места его падения, даже когда стало совсем темно, и он не заметил, как Диана оказалась рядом. Наконец головокружение сменилось сильной головной болью, и Ник больше не боялся потерять сознание. Он вгляделся в лицо Дианы и понял, что она грустно смотрит на него. Как давно она открыла глаза? Рядом с ней ему стало не по себе, он не мог решиться к ней прикоснуться.

– Диана, что здесь происходит? – спросил он так тихо, словно не хотел знать ответ на свой вопрос.

– Я тебе говорила, что Манн пробудил древнюю тварь. И теперь мне все о ней известно.

– Откуда?

Его резкий вопрос вызвал грусть в ее глазах.

– Не бойся меня, Ник. Здесь творятся куда более ужасные вещи. В плену у Скрэггов у меня было видение. Наверное, дело в том, что я давно ничего не ела. А может, должен быть хоть кто-то, кто понимает, что происходит, и попробует это остановить. Но мне эти знания дались нелегко. Я почти не узнаю себя.

– На мой взгляд, ты все еще Диана, – неловко сказал Ник и смог взять ее за дрожащую руку. – И я этому рад. Так что тебе известно? С чем мы столкнулись?

– С тем, чего боялись с тех пор, как жили в пещерах, а может и с тех пор, как появилось человечество. Но мы поверили, что больше этого не боимся. Оно наслаждается своей местью, но скоро ему надоест играть с нами в кошки-мышки, – она перестала дрожать. – Не знаю, получится ли у меня его остановить, но я попробую.

– Можешь на меня положиться. Надеюсь, ты примешь мою помощь, – сказал он, и она сжала его руку в знак согласия. – Но сначала нам надо узнать, что с Юстасом. Эта тварь напала на него.

Нику хотелось понять, что она имела в виду. Он должен был ей поверить, в нем больше не осталось скептицизма, только зияющая пустота на его месте.

– Ты сказала, что должна остановить его, – сказал он, когда они шли к лестнице. – А в трансе ты повторяла, что должна оказаться где-то раньше него. Где именно, Диана? Что мы должны предотвратить?

– Я должна была раньше это понять, но была слепа, как и все остальные, – казалось, она боялась ответить на его вопрос не меньше, чем он боялся услышать ее ответ. – Но не знаю, как сильно эта тварь успела повлиять на ход событий до того, как вылезла из пещеры. Вряд ли это просто совпадение, что совсем рядом находится средство для уничтожения всего человечества, но если тварь туда доберется, то вдоволь насытится нашими душами. А может, я не права и мы просто живем в жестоком мире… – Она глубоко вздохнула и сказала: – Этот монстр хочет захватить ракетную базу.

Глава пятьдесят восьмая

Юстас давал лучшее представление в своей жизни для самой потрясающей публики. Ему не обязательно было видеть их лица за яркими огнями рампы, было достаточно слышать их безудержный смех над любыми его шутками. Сам он с трудом сдерживался; комику непозволительно смеяться над собственными шутками. Чей-то голос из-за кулис просил его освободить сцену для следующего артиста, но Юстас не собирался заканчивать шоу, ведь он давал зрителям то, чего они хотели: что, если у него больше никогда не будет такой возможности. Он открыл рот и сделал шаг в сторону публики, которая отозвалась восторженным ревом. Вдруг Юстас увидел ступеньки, ведущие в плохо освещенный проход между креслами, в самую гущу зрителей. Он сделал еще один шаг и оказался среди огней рампы, подальше от голоса, повторяющего его имя.

Публика подбадривала его. Повсюду он видел широкие улыбки в тусклом свете. Юстас зашагал по проходу, придумывая шутки про зрителей и их блестящие зубы, и они откидывали назад хохочущие головы, и их улыбки становились еще шире. Неужели проход никогда не закончится? Плевать: Юстас был в состоянии продолжать свое выступление, пока публике не надоест. Он шел вперед, и мягкий, как мох, ковер под его ногами начал постепенно уходить вниз. Чтобы остаться здесь, от него требовалось лишь не обращать внимания на голос, звавший его по имени. Он обернулся, и освещенная сцена была не больше островка света под уличным фонарем.

Он зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад. По обеим сторонам от него бесчисленные руки взметнулись в воздух и начали аплодировать, необычно тихий звук аплодисментов достигал самой глубокой тьмы. Публика подбадривала его, чтобы он шел вперед, вниз, ведь там его ждет самый взыскательный зритель и жаждет получить все, что Юстас может ему предложить: его тело и душу.

Он не хотел спускаться вниз, особенно когда услышал этот смех. Но уже было слишком поздно: ликование властителя тьмы заполнило пространство вокруг него, бесчисленные рты смеялись его смехом. Этот смех заглушил голос, повторявший его имя. Зрители столпились в проходе, на их лицах не было ничего, кроме ухмылок.

– Я не хочу умирать, – взмолился Юстас, обращаясь к далекому голосу. – Но, если мне суждено умереть, не позволяй случиться этому здесь, где угодно, только не здесь.

Но свет вдали погас, осталась только гогочущая темнота, она вгрызалась в него, высасывала жизненные соки. Руки схватили его и утащили в темноту.

Он сопротивлялся, вслепую бил кулаками, а потом его руки оказались прижаты к туловищу. Он напряг зрение, чтобы разглядеть того, кто поймал его и повалил на спину. Он дергал головой из стороны в сторону и чувствовал, как на черепе вспухает огромная шишка.

– Не говорите, что я ослеп, – простонал он.

– Ты не ослеп, Юстас, – ответил голос, который до этого повторял его имя. – Здесь просто темно. Ты дома. Мы привели сюда Диану, помнишь? Это я, Ник Рид.

Юстас мгновенно вспомнил все до мельчайших деталей. Тьма волной накатила на него.

– Что случилось с Брайаном Биваном? – прошептал он.

– Он мертв, Юстас. Покончил с собой.

Юстас ждал не такого ответа, но он его вполне удовлетворил.

– Диана пострадала? – спросил он и понял, что лежит на диване в своей гостиной. Он попробовал сесть.

– Нет, она в порядке. – Ник обратился к кому-то еще: – Диана, это ты? Мы здесь. Ты нашла Эндрю?

– Он не отзывается, – грустно ответила Диана. – Надеюсь, он успел найти свою мать до того, как стемнело. Я бы продолжила поиски, если бы не боялась, что меня услышат.

– Кто услышит? – спросил Юстас.

– О, Юстас, ты очнулся. Слава богу. Наверное, ты ударился о диван, когда… – она поспешила сменить тему. – Мы – враги практически для всех в этом городе. Не думаю, что они продолжат притворяться, что все в порядке. Им нужны будут козлы отпущения, то есть те, кто не верит в Манна.

– Тогда нам нужно выбираться из города. Где-то наверху есть фонарик, если он еще работает.

– Мы не сможем уйти далеко, Юстас. Нам нужно переждать темноту там, где они не догадаются нас искать.

– Фонарик все равно нам не помешает, – Юстас с трудом встал на ноги и обрадовался, когда Ник подставил ему свое плечо. – Я справлюсь. Нам необязательно натыкаться друг на друга в темноте.

Он поднялся по лестнице, держась обеими руками за перила. Фонарик, который лежал в прикроватной тумбочке, не работал. Последний раз он пользовался им, когда разносил почту в густом тумане несколько месяцев назад. Наверное, сели батарейки. Вдали ему послышался хохот, от которого у него пробежали мурашки. Юстас поспешил на лестницу. Когда спускался по ней, ему показалось, что он вернулся на наклонный проход в своем сне.

– Юстас, мы здесь, ждем тебя в прихожей. – Диана приобняла обоих мужчин и прошептала: – Думаю, нам лучше разговаривать как можно тише и как можно меньше, хорошо? Не знаю, что тебе известно о происходящем, Юстас, но ты понял, что Манн пробудил нечто ужасное. Как только станет светлее, мы постараемся добраться до ракетной базы раньше, чем эта тварь.

– Боже, ты думаешь…

Она зажала его рот рукой.

– Я знаю.

Он сомневался, что у него получится долго молчать. Ему казалось, что только разговаривая можно отпугнуть силы тьмы, отогнать мысли о том, что скрыто от глаз.

– Негде спрятаться, Лунный Гарри слышит нас, – прошептал он.

– Может, он занят и не обратит на нас внимания. Только мы можем остановить его. Есть одно место, где мы будем в безопасности, – сказала Диана и прижалась губами к его уху, потом к уху Ника. – Церковь.

Со стороны отеля слышалось бормотание толпы. Сияние из окна на верхнем этаже окрасило крыши в белый цвет, но не доставало до городских улиц. Глаза Юстаса привыкли к темноте, и он увидел скрюченное тело на садовой дорожке. Размозженная голова казалась слишком большой, и не только из-за темного пятна, в котором она лежала лицом вниз. Он отвернулся, задыхаясь, и Диана прошептала:

– Это Брайан Биван. Ему мы уже ничем не поможем.

И все же она наклонилась и взяла тело за плечи, Юстас согласно кивнул, и мужчины помогли ей занести труп в дом, на диван. Юстас сглатывал и сглатывал, пытаясь задержать дыхание до тех пор, пока они не вышли на улицу.

Там никого не было, и на Хай-Стрит тоже. Наверное, горожане снова собрались вокруг света, но в этот раз они не благодарили Господа. Ему не хотелось знать, что они задумали. Юстас, Ник и Диана на цыпочках прошмыгнули по Хай-Стрит, подальше от отеля, пока улица не изогнулась и не оставила их в полнейшей темноте.

– Не волнуйтесь, – прошептал Юстас. – Я знаю дорогу.

Но в темноте та ощущалась совсем по-другому. Он забыл, что тротуар был выложен плитами разной высоты, забыл, что бордюрный камень на боковых улочках прилегал неплотно. Они шли гуськом, Диана держалась сзади за его талию, словно они танцевали вслепую ритуальный танец. Чувства Юстаса обострились, ему показалось, что он почуял запах застарелой крови, когда они проходили мимо лавки мясника. Один раз его рука, которой он ощупывал путь вдоль стены, нырнула в открытый дверной проем, и он испугался, что нечто коснется его пальцев. После этого каждая дверь казалась ему входом в логово чудовищ.

К тому моменту, когда они дошли до кладбищенской калитки, Юстас уже был не в состоянии испытать чувство облегчения. Он и его спутники решили идти по траве, чтобы гравиевая дорожка не выдала их присутствия. Могильные холмы, на которые ему приходилось наступать, прогибались под его ногами, как ковровая дорожка из кошмара. Наконец Юстас нащупал тяжелое кольцо на церковной двери. Оказавшись внутри, они остановились почти у алтаря, подальше от дверей. Там они сели на скамью, Юстас рядом с Дианой, почти не касаясь ее. Так началась эта ночь.

Глава пятьдесят девятая

Эндрю не знал, сколько времени он пробыл в отеле, пока мать не нашла его в самом темном углу вестибюля, возле лестницы. Родители одноклассников не переставали спрашивать его, все ли с ним в порядке, но он хотел лишь скрыться в темноте. Он бы прошмыгнул наверх и спрятался на следующем этаже, если бы на лестнице не было так много людей, направляющихся к мистеру Манну. Он хотел найти место, где его никто не найдет, – он не заслуживает находиться среди людей после того, что сотворил со своим отцом. Когда кто-то подвел к нему мать, он весь скрючился и ушел в себя. Она обязательно догадается, что случилось что-то плохое. Больше всего он боялся, что она заставит его все рассказать.

Она подбежала к нему, поставила на ноги и встряхнула.

– Ты напугал меня до полусмерти. Я уже шла в полицейский участок, но решила заглянуть сюда. Где твой отец?

– Он пошел помочь кое-кому, – промямлил Эндрю, пытаясь вырваться и снова спрятаться в углу, лицом к стене.

– Куда пошел? Как он посмел бросить тебя здесь, ничего мне не сказав?

Мозг Эндрю отключился, чтобы избежать ее вопросов, и выхватил один, на который мог ответить: где сейчас твой отец?

– Не знаю, – прошептал мальчик.

– Учитывая его поведение, удивительно, что он вообще твой отец. Что за мужчина бросит своего сына одного в темноте? – она говорила это, обращаясь к другим родителям, которые сочувственно кивали и цокали языками. – И кому он решил помочь, хотела бы я знать.

Эндрю хотел закричать: «Мисс Крамер!» Учительница была не одна в доме мистера Гифта, но разве они могли бы остановить его отца? Отец принес бы мисс Крамер в отель, если бы Эндрю не заставил его превратиться в чудовище. Это случилось, потому что он позволил себе сомневаться в отце, не доверять ему. Мистер Манн сказал, что надо уважать своих родителей, сказал, что надо им верить. Но Эндрю раньше думал, что если у него не получается, то это не такой уж и большой грех. Теперь он понял, какой страшный грех совершил. Он позволил себе сомневаться в отце, и демон из пещеры превратил его отца в тварь, обитавшую в темноте. Впервые его отец нуждался в Эндрю, и мальчик его подвел.

И он сбежал, потому что не мог вынести этой мысли. Он не помнил, как выглядел его отец. Это воспоминание осталось в темном ужасном подвале его памяти, дверь в который он старался не открывать. Он должен был сбежать из Мунвелла, тогда бы его никто не нашел. Он заслужил попасть в лапы твари, скрывавшейся в темноте.

Нет, он не просто так забежал в отель. И он вспомнил бы зачем, если бы его мать перестала так на него смотреть. Наконец она отвернулась и принялась разглядывать освещенные сиянием лица горожан, собравшихся в вестибюле.

– Пусть он только появится, – пробормотала она. – Я сотру улыбку с его лица. Разоблачу все его фокусы.

Эндрю почти не слушал ее, потому что вспомнил: он должен увидеть мистера Манна. Только ему мальчик мог исповедаться, а после того, как исповедуется, он попросит мистера Манна о помощи. Только проповедник в состоянии помочь его отцу. Но мать захочет знать, куда и зачем собрался Эндрю, и от мысли, что придется это объяснять, у мальчика перехватило дыхание, ему захотелось скрыться в темноте.

Когда мать снова повернулась к нему, он постарался сделаться маленьким, упер локти в бока и сел на корточки, словно у него заболел живот.

– А ну выпрямись, ты и так здесь уже целое представление устроил, – проворчала она. – Побудь здесь, и не смей сходить с этого места. Я поищу твоего отца в отеле. Если он здесь, то я выскажу ему все с глазу на глаз.

Мысль о том, что его отец смешался с толпой, заставила Эндрю еще больше скрючиться. Его воображение рисовало такие ужасные картины, что ему хотелось обхватить голову руками и раздавить страшные мысли. Но если его отец здесь, то не сможет превратиться в чудовище, ведь мистер Манн сделал отель святым местом. Когда мать растворилась в толпе, Эндрю встал и побежал к лестнице.

Путь ему преградил мужчина со Святым Сердцем, вышитым на нагрудном кармане.

– Куда ты собрался, солнышко?

– Мне нужно увидеться с мистером Манном, – прошептал Эндрю.

– Не сейчас. Он сам вызывает тех, кого хочет видеть, – сказал мужчина и показал на стойку администратора. Одна из помощниц мистера Манна сидела возле коммутатора и отправляла посыльного за теми, чьи имена называл проповедник. Молодой человек с гордой улыбкой прошел мимо Эндрю наверх. И тут Эндрю понял, что вниз никто не спускался. Наверху уже несколько десятков людей, скоро для него не останется места.

– Не волнуйся, малыш, он не забыл о тебе или о ком-то из нас. Скоро начнется молитва, – сказал мужчина с вышитым сердцем.

Эндрю эта перспектива совсем не обрадовала, наоборот, ему стало только хуже: он совершил тяжкий грех и даже молитва ему не поможет. Мальчик вернулся в свой угол и скрючился там, чувство вины вперемешку со страхом росло у него в животе. Когда его мать вернулась, он кусал губу и потирал живот.

– Или его здесь нет, или он боится показаться мне на глаза. Он рано или поздно вернется и сделает вид, словно ничего не произошло. Ничего, скоро он поймет, что в нашем городе не может быть секретов. – Она горько улыбнулась и посмотрела на Эндрю. – Ради всего святого, дитя, что с тобой на этот раз? Разве у меня и без тебя проблем не хватает?

Потом она села рядом с ним на корточки и обняла.

– Не обращай внимания, Эндрю. Я не хотела кричать. У тебя животик болит, бедный крошка? Не удивительно, учитывая всякую гадость, которую тебе приходится есть дома. Ты давно не ел нормальную пищу, – она помогла ему подняться на ноги. – Сейчас, сейчас, мы что-нибудь найдем. Это же отель, в конце концов.

Управляющего в офисе не оказалось, если, конечно, он не сидел там в полной темноте. Она толкнула Эндрю вперед, сильнее сжав его плечи, и разозлилась еще больше. Боль в животе притупилась и распространилась по всему его телу. Когда Эндрю закрывал глаза, ему казалось, что он прячется ото всех. Он мог притвориться, что находится в другом месте, там, где в небе светит солнце. Мальчик уже не чувствовал своих ног. Если бы мать позволила ему присесть, он бы немного побыл на солнце.

Внезапная тишина заставила ее остановиться. Женщина у коммутатора призвала всех к молчанию и сказала:

– Слушайте! Слушайте сообщение от Годвина. Он говорит, что на кухне есть еда для всех.

Молчание нарушал только детский плач. Несколько мгновений горожане переваривали информацию, а потом возликовали так громко, что Эндрю пришлось закрыть уши. Он опустил руки, когда к стойке регистрации пробрался мужчина и повернулся к толпе.

– Дамы и господа, не хочу вас расстраивать. Я управляющий отелем. Боюсь, у нас почти не осталось еды.

– Может, вам следует лучше поискать, прежде чем делать подобные заявления? – громко сказала его мать. – Здесь находятся дети, которые очень давно не ели.

– Мне это известно, мадам, и я бы хотел вам помочь. Но поверьте, я знаю, как обстоят дела в моем отеле.

– Это не просто отель. Теперь это дом Господа. Не вам говорить, что возможно, а что нет. Если вы не хотите поискать еду на кухне, мы сами это сделаем.

– Надо верить! – крикнул кто-то, и управляющий направился к дверям ресторана.

Он распахнул их и повернулся к толпе, сложив руки на груди.

– Можете сами убедиться, – устало сказал управляющий.

Толпа хлынула в ресторан. Эндрю чувствовал, как под их ногами дрожат половицы, и молился, чтобы пол не провалился. Управляющий должен был сказать, что столько народу не поместится на кухне, но понимал, что они ему не подчинятся. Эндрю пришлось идти к дверям кухни вместе с остальными, иначе его затоптали бы.

На кухне никого не было. В слабом свете, который просачивался с площади, поблескивали газовые плиты. На стенах в полумраке висели сковородки и ножи. Управляющий обошел плиты и показал на них почти триумфальным жестом:

– Мне очень жаль. Сами видите, здесь ничего нет.

– Может, посмотрите в морозильнике? – предложила мать Эндрю.

– Если настаиваете, мадам. Хотя вы сами понимаете, что морозильник не работает.

Мужчина подошел к двойным дверям, от которых исходило молочное свечение, и отодвинул тяжелую задвижку. Он сделал шаг назад, опустил руки и прошептал:

– Боже правый.

Толпа бросилась вперед, и Эндрю увидел, что именно шокировало управляющего. За металлическими дверями со стен сползал тающий лед. Эндрю казалось, что металлические стены извиваются, словно рептилии. Слабый свет отражался ото льда и очерчивал то, что находилось в морозильнике. На каждом крюке висела туша, без головы и конечностей.

Управляющий подошел к ближайшей туше, его ноги хлюпали по талому льду, и внимательно осмотрел бледное мясо, понюхал и осторожно потрогал.

– Не знаю, чье это мясо и откуда оно здесь, – объявил он. – И я не уверен, можно ли его есть.

– Дайте мне посмотреть, сэр, – широкоплечий мужчина протиснулся вперед, и кто-то шепнул, что это здешний шеф-повар. Он тщательно осмотрел мясо и повернулся к толпе. – Думаю, с мясом все в порядке. Если Годвин говорит, что его можно есть, я ему верю. В любом случае, я готов его попробовать.

– Хочу, чтобы все вы понимали, – громко сказал управляющий, – я не несу никакой ответственности за это мясо. Простите, но я не могу за него поручиться.

– Вам и не нужно. Нам достаточно слова Годвина, – крикнула миссис Скрэгг.

Еще несколько поваров протиснулись к морозильнику. Один из них повернул ручку конфорки, и, к его удивлению, она загорелась. Ее бледное пламя напомнило Эндрю свет в окне мистера Манна.

– Пожалуйста, вернитесь в вестибюль! – крикнул шеф-повар. – Мы сообщим вам, когда еда будет готова.

– Вернитесь в вестибюль, – повторил управляющий. – Посетителям здесь не место.

Толпа радостно последовала за ним, кое-кто облизывался.

В вестибюле миссис Скрэгг начала молитву:

– Мы благодарим Тебя, о Господи, за то, что дал Своему слуге силы совершить это чудо…

Эндрю встал на колени, склонил голову и повторял «аминь» вместе со всеми, но его мучило чувство вины за то, что он сейчас поужинает, а его отец совсем один в темноте.

Миссис Скрэгг следила, чтобы молитвы и гимны не прерывались ни на минуту. Тем временем из кухни доносились запахи готовки. Воодушевленная паства запела еще громче, но Эндрю почувствовал тошноту. Бесформенные туши в морозильнике не вызвали у него аппетита, их запах не был похож на запах ни одного известного ему вида мяса. Интересно, молодые люди, которые поднялись наверх встретиться с Манном, спустятся поесть или их уже накормили? Мальчик усердно молился о своем отце, когда официантка объявила, что первая смена ужина готова.

Она предназначалась для стариков, детей и их родителей. Напротив Эндрю сидел старик с опущенным веком и жадно смотрел на то, как мальчик возит куски мяса по тарелке.

– Ешь, Эндрю. Тебе сразу станет лучше, – сказала его мать и попробовала свою порцию. – На вкус как свинина. Хватит привередничать.

Эндрю засунул небольшой кусочек мяса себе в рот и с трудом его проглотил. Он старался не смотреть на старика. Тот жевал с открытым ртом, словно хотел продемонстрировать, как работает его вставная челюсть. Его рот был похож на улыбку мистера Манна, с которой что-то пошло не так. Когда мать направилась к официантке за добавкой, Эндрю отдал свою порцию старику, и тот подмигнул ему в ответ.

Наконец мать закончила есть, и Эндрю побежал назад в вестибюль. Он должен был выскользнуть раньше, когда никто не поднимался к мистеру Манну. Как теперь ему попасть наверх? Люди выходили из ресторана, похлопывая себя по животам, и вторая смена заняла свои места за столами. Миссис Скрэгг вышла из отеля с накрытой тарелкой в руках. Эндрю закрыл глаза, чтобы искупаться в солнечном свете в своей голове, но не прошло и нескольких секунд, как вернулась миссис Скрэгг и закричала:

– В городе бродит зло. Полицейский мертв, его разорвали на куски.

Наступило гробовое молчание. Люди в ужасе смотрели друг на друга, жались к ступенькам, ведущим к мистеру Манну. Потом заговорила мать Эндрю, ее голос становился уверенней с каждым словом:

– В этом городе осталось зло только потому, что горстка людей все еще против Годвина. И я знаю, где найти двоих из них.

Глава шестидесятая

Джеральдине казалось, что она провела у постели мальчика несколько дней, а не часов, поглаживая его высокий лоб, совсем как у Джереми, и держа его за руку. За окном начало темнеть. Теперь его рука была теплой, расслабленной. Когда он засыпал, она на цыпочках подходила к Джереми.

Когда ребенок назвал их мамой и папой, лицо Джереми приобрело отстраненное выражение. Он отказался подходить к постели малыша и вышел из комнаты. Она пыталась убедить мужа остаться рядом с мальчиком, пока она была на кухне, когда ребенок начал звать их:

– Мамочка, папочка, вы там? Пожалуйста, не бросайте меня снова.

Если бы Джереми никак не отреагировал на эти мольбы, она бы приняла решение расстаться с ним. Неважно, кто этот мальчик, она не хотела иметь ничего общего с человеком, которого не трогают слезы ребенка. Но как только Джереми услышал, что она поднимается по лестнице, неся на подносе скудную пищу, он вышел из спальни, даже не посмотрев в ее сторону. Несколько мгновений спустя хлопнула дверь книжного магазина.

Видимо, ее муж все еще сидел там, среди пустых полок. Он вел себя так, потому что не хотел ни с кем делить Джеральдину? Или боялся поверить в то, кем мог быть этот ребенок?

В любом случае ему было сейчас тяжело, и она должна помочь мужу привыкнуть к тому, что их теперь трое. Она отпустила маленькую теплую ручку.

– Ты спишь? – с надеждой прошептала Джеральдина.

Ручка сразу же нашла ее ладонь.

– Нет, не сплю, мамочка. Я так счастлив. А ты?

– Конечно. – «В отличие от Джереми», – подумала она и прикусила губу. – Тебе не холодно? Хочешь еще воды?

– Мне ничего не надо. Главное – я здесь, – ответил мальчик дрожащим голосом.

– Пока мы здесь, ты останешься с нами, обещаю. Не хочешь спуститься вниз со мной или побудешь один несколько минут?

Его вторая рука схватила ее.

– Я не хочу вставать, когда так темно. Здесь мне не так страшно.

– Хорошо, тогда оставайся в постели, а я пойду вниз и поищу твоего… – она не смогла заставить себя назвать Джереми его отцом. Женщина глубоко вдохнула и спросила: – Как тебя зовут?

Мальчик захихикал, словно она шутила.

– Мамочка, ты же знаешь.

– Я просто хочу услышать это от тебя, – с трудом сказала Джеральдина. – Тогда я буду еще счастливее.

– Джонатан. Вы с папочкой так меня назвали.

Джеральдина обняла мальчика и прижала к себе. Прошло несколько минут, прежде чем она снова смогла говорить.

– Я схожу за твоим папой, – прошептала она. – Пусть он тоже услышит.

Ребенок не хотел ее отпускать.

– Ты же не позволишь ему прогнать меня?

– Джо… – женщина не могла произнести его имя, ей казалось, что она еще не до конца осознала произошедшее. – Зачем ему тебя прогонять?

– Мне кажется, он не хочет, чтобы я был здесь, мамочка.

– Ему просто надо к тебе привыкнуть. Он ни за что не прогонит тебя. Вы разговаривали, пока я ходила за едой?

– Он не хотел меня слушать. Он даже не взглянул на меня.

– Он просто дурачился. Люди ведут себя так иногда, даже папы. Я поговорю с ним и выясню, в чем дело.

Ребенок нехотя отпустил ее и откинулся на кровать. Она подошла к двери, когда из темноты комнаты послышалась мольба:

– Я правда могу остаться с вами, мамочка? Там, где я жил, пока вы не нашли меня, было просто ужасно. Холодно и темно, и там обитали ужасные чудовища. Мне придется вернуться туда, если вы не хотите, чтобы я остался.

– Обещаю, ты туда не вернешься. Сейчас я приведу твоего папу, и он скажет тебе то же самое.

На мгновение ей стало страшно выходить из комнаты. Темнота напомнила ей об ужасе, который они испытали в лесу, когда дорогу преградила светящаяся тварь. И еще она боялась, что, когда вернется, ребенок исчезнет. Надо найти Джереми и привести его к мальчику, сказала она себе и нащупала перила.

Она спустилась по лестнице и на ощупь прошла через кухню в книжный магазин. Слабый свет из центра города проникал в длинное пустое помещение. Наверное, у отеля включили прожекторы, подумала Джеральдина. Когда она вошла в магазин, темное пятно у стены напротив самого светлого окна подскочило, ударившись о полку. Это был Джереми.

– Кто здесь? – крикнул он.

– А кто еще здесь может быть, Джерри?

– Не знаю, – грустно сказал он. – Теперь я ничего не знаю.

– Тогда зачем сидеть здесь совсем одному? Что ты делал здесь, во мраке?

– Ждал, когда он исчезнет.

Она не была уверена, что он говорил про мрак.

– Джерри, нам надо поговорить.

– Да, дай мне сказать. Я все обдумал. – Он подошел к ней, эхо его шагов разносилось между книжных полок. – Предположим, наверху действительно маленький мальчик, а не то, что я думаю. Но, ради всего святого, какое право мы имеем его похищать?

– Мы его не похищали, Джерри. Он сам захотел пойти с нами.

– Скажи это безумным святошам. Они и без того нас невзлюбили. Нам нельзя привлекать к себе внимание. Ради бога, ты не догадываешься, что это за ребенок?

– Я знаю, кто это, – сказала она, пытаясь его успокоить. – Но я хочу, чтобы он сам тебе сказал.

– Сказал мне что?

Она почувствовала, что он не пойдет с ней наверх, если она ему не скажет.

– Джерри, его зовут Джонатан.

– Вот дерьмо, – его плечи поникли. – Слушай, я тебя понимаю, но это просто совпадение. Не страшно, если ты думаешь, что Джонатан жив, но не говори мне, что он сейчас наверху. Там ребенок во плоти и крови, а не чертов призрак. И у меня есть лишь одно объяснение его появлению – он сын одного из последователей Манна.

– Почему он тогда лежал голым на том самом месте, где мы хотели перезахоронить Джонатана?

– Откуда мне знать? Разве это важно? Верь во что хочешь. Но я думал, мы отличаемся от местных. – Он смягчил тон и продолжил: – Может, он сбежал от родителей, потому что не мог выносить всего этого религиозного дерьма. Может, он разделся догола, чтобы выразить свой протест. И я его понимаю. Ты же знаешь, я помог бы ему, если бы мог.

Джеральдина почувствовала холодную пустоту внутри.

– И что ты предлагаешь нам сделать?

– У нас нет выбора. Мы должны выяснить, откуда он, и отправить его домой. И взять с него слово, что он не расскажет, что был у нас.

– Мне кажется, я больше не хочу тебя знать, Джереми.

– Если ты так считаешь, я вряд ли могу это изменить. Но отвечу откровенностью на откровенность, я начинаю сомневаться, что знаю тебя по-настоящему.

Джеральдина отвернулась бы, если бы ее не мучила совесть за то, что она оставила его одного в темноте. Конечно, они через какое-то время остынут и заберут назад свои слова, но ее чувства к Джонатану не изменятся. Быть может, если ей удастся убедить мужа выслушать ребенка… и тут мальчик закричал:

– Мамочка, что это за шум?

Его паника передалась ей, пока она не поняла, что именно он услышал.

– Кто-то поет, Джонатан. Поет гимны.

– Мальчику они явно не нравятся, – пробормотал Джереми, словно это доказывало его точку зрения.

– Как и нам.

Интересно, Джонатан разделял с ними их опыт там, где находился эти восемь лет? Может, тогда у него получится убедить Джереми? Муж отвернулся от нее и прислушался. Пение казалось ближе, чем она думала, хор шел по улицам Мунвелла. Джеральдина поняла, что он дошел до их дома, только когда в дверь постучали.

Гимн стих, и они услышали пронзительный и грубый голос Джун Биван.

– Открывайте, мы знаем, что вы там. Нам надо с вами поговорить.

– Джереми, что будем делать? – спокойно спросила Джеральдина.

Он выпрямился, расправил плечи и зашагал к двери. Она не это имела в виду.

– Говорите, Джун, – крикнул он. – Мы вас слышим.

– Я не собираюсь разговаривать с дверью. Открывайте, поговорим лицом к лицу.

Джеральдина не успела его остановить. Джереми отодвинул засов и распахнул дверь. Наверное, ему хотелось выплеснуть накопившуюся агрессию, но он забыл, что им есть что скрывать. Она закрыла дверь в жилые помещения и быстро пересекла гулкий пустой торговый зал, чтобы встать рядом с мужем.

Вместе с Джун на их пороге стояли Скрэгги и несколько мужчин, которые принимали участие в сожжении книг. У двоих из них были фонарики. Мужчины направили их на Бутов.

– Почему вы еще не уехали из города? Что вы задумали? – спросила миссис Скрэгг, а белые лучи фонариков тыкали им в лица.

Джереми рассмеялся, словно ее наглость веселила его.

– Мы ничего не задумали, а просто живем в собственном доме. Не знал, что для этого надо было спрашивать у вас разрешение.

– Может, вы не поняли, что вам здесь не рады, – прорычал один из мужчин.

Джереми шагнул вперед и загородил дверной проем.

– Еще одно окно хотите разбить, теперь уже в нашем присутствии? Думаю, вы уже достаточно сделали, друг мой. Полиции могут не понравиться ваши методы убеждения.

Таким образом мы ничего не добьемся, с тревогой подумала Джеральдина, и вмешалась:

– Мы не хотим здесь оставаться и собираемся уехать, как только станет светлее. Нельзя вести машину в подобных условиях.

Что еще можно сделать, чтобы избавиться от этой делегации? Их лица напряглись, когда Джереми упомянул полицию. Она собиралась спросить у избегавшей ее взгляда Джун, действительно ли ей нужны неприятности, когда тихий крик лишил ее дара речи.

– Мамочка, ты где? Там кто-то есть?

– А это еще кто? – спросила миссис Скрэгг. – Святые угодники! У вас там ребенок?

– Откуда у нас взяться ребенку? – сказал Джереми с неубедительным смешком.

– Мне страшно представить, – отозвалась Джун.

Джереми потянулся к дверной ручке. Не так быстро, мысленно взмолилась Джеральдина, пусть они думают, что нам больше нечего сказать, и это все еще наш дом… Но со второго этажа снова раздался крик, и она вздрогнула.

– Мне страшно, – пожаловался детский голос.

– Матерь Божья, там действительно ребенок, – почти закричала миссис Скрэгг, выхватила фонарик и бросилась в дом. Мужчины оттолкнули Джереми в сторону и схватили его за руки. Джеральдина попятилась назад. Она должна защитить Джонатана, быть с ним, когда чужаки вломятся в его спальню. Когда конвоиры повели Джереми за миссис Скрэгг, Джеральдина уже была в глубине дома.

Незваные гости шли за ней по пятам через кухню. Она услышала звук разбитых тарелок, и он наполнил ее тупой яростью. Джеральдина взбиралась на первые ступеньки, когда лучи фонариков обогнали ее и первыми оказались наверху. Она забежала в комнату Джонатана и представила себе, как мальчик испугался шума внизу и грохота шагов по лестнице. Ее сердце забилось еще сильнее.

– Все хорошо, Джонатан, мамочка теперь здесь, – сказала она в темноту, и в следующую секунду миссис Скрэгг оттолкнула ее в сторону. Луч фонарика осветил комнату, взобрался на кровать и упал на маленькое тельце, съежившееся у изголовья.

– Теперь ты в безопасности, сынок, – грубо сказала миссис Скрэгг. – Больше никто не причинит тебе вреда. Кто ты? Как сюда попал?

Джонатан забился в угол между изголовьем кровати и стеной и ответил тихим дрожащим голосом:

– Я Джонатан. Джонатан Бут. Я живу здесь с мамой и папой.

– Хватит. Забудь о том, что они просили тебя сказать. Господь хочет, чтобы ты говорил только правду. Нам известно, что у них нет своих детей.

Лицо Джонатана сморщилось. Джеральдина попыталась подойти к нему, но миссис Скрэгг отшвырнула ее от кровати, к одному из мужчин, который сразу же заломил ее руки за спиной.

– Не волнуйся, Джонатан, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. – Они ошиблись. Они не сделают нам ничего плохого. Даже они не в состоянии обидеть тебя.

– Заткни свой лживый рот, или мы его заткнем, – рявкнула миссис Скрэгг и обратилась к Джонатану мягким голосом: – Просто скажи правду. Никогда не бойся говорить правду.

– Вы его пугаете, – тихо сказала Джеральдина, впрочем, это дрожит луч фонарика, а не его лицо. – Он уже сказал правду.

– Он действительно напуган, но кем? – воскликнула Джун и проскользнула мимо миссис Скрэгг. – Дай я на тебя посмотрю, бедный крошка. Не бойся меня, у меня самой есть сын. Можешь поиграть с ним, если хочешь. Он со своей учительницей в отеле.

Когда мальчик шарахнулся от нее, она повернулась к своим спутникам:

– Одному Богу известно, что они с ним делали. Наверное, какие-нибудь непотребства из своих богомерзких книг. Да поможет Господь этому бедняжке.

– Мы его и пальцем не тронули. Если хотите узнать, что произошло на самом деле, дайте мне сказать. – Джереми испепелил взглядом мужчин, сжавших его руки еще сильнее.

– Джереми, – взмолилась Джеральдина, наблюдая, как лицо Джонатана замкнулось в себе: ребенок еще больше боялся, что скажет ее муж, чем она сама. Мальчик протянул бледную руку в сторону отца, словно надеялся, что тот замолчит. Но Джереми не заметил этого жеста.

– Если вы хотите очистить совесть, то мы слушаем, – грозно сказала миссис Скрэгг.

– Это не наш сын. У нас никогда не было детей.

– Джереми, нет! – вскрикнула Джеральдина, а мальчик вжался в стену, как загнанное животное, его длинные пальцы вцепились в одеяло.

– Этот мальчик постучался к нам, и мы его впустили, – продолжал Джереми. – Он сказал, что его зовут Джонатан. Так мы хотели назвать нашего неродившегося сына. Мы оставили его у себя на несколько часов, но он не наш сын, даже если он хочет быть им.

– Ваш рассказ звучит правдоподобно, – сказал мистер Скрэгг, сохранявший молчание до этого момента, и подошел к кровати. – Что ты на это скажешь? – строго спросил он у мальчика.

Но последнее слово так и осталось у него в горле. Мужчина вытянул вперед руки, словно хотел оттолкнуть то, что видел перед собой.

Джеральдина пыталась убедить себя в том, что у фонариков садятся батарейки, но на самом деле не их свет становился бледнее, а лицо Джонатана. Его черты угасали, растворялись. В дрожащем луче фонаря, который миссис Скрэгг никак не могла отвести в сторону, голова мальчика была похожа на воздушный шарик, из которого выходил воздух. Джеральдина отчаянно хотела стереть реальность, чтобы не видеть этого ужаса. Последними с лица мальчика исчезли глаза, блестевшие огоньком паники, глазницы сморщились, как увядшие губы, и полностью затянулись. На лице ничего не осталось, кроме рта, и Джеральдина не могла понять, ухмыляется ли он или беззвучно плачет. Скрюченное существо вертело слепой головой в разные стороны, потом оттолкнулось длинными руками от кровати и прыгнуло между Джеральдиной и миссис Скрэгг. На четвереньках оно скрылось в темноте, сбежало вниз по лестнице и выскочило в открытую дверь.

Джеральдине казалось, что это существо забрало с собой ее душу. Она чувствовала себя пустой, никчемной и преданной. Хуже ей уже точно не будет. Она едва обратила внимание на миссис Скрэгг, которая подлетела к ней и плюнула в лицо.

– Значит, ты теперь связалась с дьяволом, – прошипела миссис Скрэгг голосом, полным ненависти. – Бенедикт Эддингс видел, как ты колдовала на кладбище, но никто из нас не понял, что ты задумала. Мы спросим у Годвина, что с тобой делать. А если у него не будет ответа, то кое-кто из нас помнит, как следует поступать с ведьмами.

Глава шестьдесят первая

Как только Диана почувствовала, что отключается, она начала покусывать внутреннюю сторону щеки. Девушка прокусила ее почти до крови, щеку жгло как огнем, но она не знала, как еще не заснуть. Она боялась, что может закричать во сне. Диане не хотелось снова оказаться в своем видении, несмотря на то что где-то в нем мог крыться ключ к тому, что она должна была сделать. Скоро темнота обязательно отступит. Все ее тело затекло, словно она уже несколько дней просидела на скамье в неосвещенной церкви. Как только на небе появится хотя бы намек на свет, они пойдут к ее машине.

И что потом? Неужели она действительно рассчитывает на то, что сможет добраться до ракетной базы раньше этой твари? Даже если она доедет туда, как она попадет на территорию? Как она сможет убедить военных поверить ей? По крайней мере, сомнения не давали ей уснуть. Если тварь пошлет своих приспешников ей помешать, то они погибнут под колесами ее машины. Брайан Биван, вернее то, во что он превратился, доказал, что их можно убить. И существо из пещеры питалось его смертью, и каждой душой, умершей в пределах его влияния, как бы далеко оно ни простиралось.

Она старалась не вспоминать лицо Брайана, обезображенное ухмылкой, его глаза, жадно смотрящие на нее. Были и другие способы не заснуть, из-за которых темнота не казалась такой угрожающей. Она приобняла Ника и Юстаса. Хорошо, что они молчат, когда спят. Ник шевельнулся, и она тихонько погладила его, чтобы успокоить. Юстас захрапел и сразу же перестал, поменяв положение головы. Может, им надо было договориться спать по очереди? Но в такой темноте невозможно оценить, сколько прошло времени, и в любом случае она боялась, что если заснет, то вернется в свое видение. Диана не могла отделаться от страха, что тогда лунная тварь почувствует ее присутствие. Хотя, может, она это уже сделала.

Дурное предчувствие пронзило ее, как электрический разряд. Хорошо, сказала она себе, предчувствие тоже не даст ей заснуть. Она попыталась осознать, что находится в церкви вокруг нее, за пределами окутывающей ее темноты. Почти незаметные слабые линии справа – это края двух окон, тронутых сиянием с площади. Окна дали ей представление о размерах церкви. К Диане вернулись ощущения этого места – холод камня, скрип скамей, запахи земли и плесени. В нескольких метрах впереди темнота была отгорожена стеной, она чувствовала очертания алтаря между ней и этой стеной. Диана была так поглощена изучением этих деталей, что не сразу обратила внимание на скрип скамьи где-то в церкви.

Она неохотно повернула голову и окинула взглядом церковь. У входной двери было еще темнее, даже края окна не было видно. Возможно, это скрипнула не скамья, а половица, как часто бывает в старых зданиях. Что касается запаха тления, то это запах сырой земли просачивается в церковь. Но почему-то он стал сильнее. Диана вглядывалась в темноту, пока та не навалилась на нее, но больше не услышала ни звука. Затем она отвернулась, и Юстас пошевелился, что-то бормоча.

Диана погладила его по плечам, чтобы успокоить. Она не знала, насколько серьезно Юстас и Ник восприняли необходимость соблюдать полную тишину. Возможно, даже после всего, через что им пришлось пройти, они не до конца понимали, с чем столкнулись. И она не имела права осуждать их. Они не виноваты, если им хотелось действовать, а не просто сидеть и ждать в темноте. Наконец Юстас успокоился, и Диана подавила вздох облегчения.

Теперь, когда она полностью проснулась, ее страхи тоже проснулись. Церковь казалась холоднее и просторнее, тишина каким-то образом становилась все более обширной, больше похожей на тишину пещеры, чем церкви. Она надеялась, что усиливающийся холод не разбудит Ника или Юстаса. Или холод исходил от них, а не от стен церкви? Температура их тел понижалась, потому что они спали, вот что она имела в виду, а не то, что ее спутники стали холодными, как рептилии. Что если это существа, которые в свете с площади выглядят как Ник и Юстас, а в темноте возвращаются к своему истинному облику? Если лунная тварь смогла превратить Брайана Бивана в чудовище, могла ли она превратить чудовище в человека? Хватит об этом думать. Нельзя позволять тьме проникать тебе в голову. Диана с трудом подавила желание разбудить их, чтобы услышать их голоса. Когда Юстас начал что-то бормотать, звук его голоса был таким приятным, что она не сразу успокоила его.

Только это был не совсем его голос. Это был голос, который он мог бы использовать во время своих выступлений, но более странный. Он спорил с другим голосом, пока не вмешался Юстас, сказав, что они, должно быть, шутят. Диана хотела его разбудить, но потом поняла, что слышит то, что хотела услышать. Какими бы громкими ни были голоса, они не отдавались эхом в церкви.

Эти голоса казались такими реальными, что ей хотелось замкнуться в своем воображении. Она живо представляла себе Юстаса на сцене вместе с двумя расплывчатыми хохочущими фигурами, Юстас играл обычного человека и использовал все свои заготовки, чтобы продолжить представление, чтобы ему не пришлось уйти вместе со своими партнерами за кулисы, в темноте которых его ждало нечто ужасное. «Ты в церкви», – мысленно убеждала она Юстаса, массируя ему шею. Наконец крики стихли, и она надеялась, что он погрузился в сон без сновидений.

Но Диана все еще слышала голоса – далекие голоса пели гимны и повторяли молитвы. Она слышала их раньше, где-то на дальней стороне Мунвелла, они то появлялись, то исчезали из зоны слышимости. Эти голоса разбавляли тишину, особенно теперь, когда подходили ближе. Наконец, Диана смогла различить отдельные слова и подумала, что у нее паранойя. Обладатели голосов подошли почти к церкви, и она расслышала, что они кричали.

– Юстас Гифт, – звали они. – Диана Крамер.

Они не знают, где нас искать, отчаянно пыталась убедить себя Диана, а значит, лунная тварь этого тоже не знает.

– И твой друг, как там его зовут, – крикнул еще кто-то. – Выходите, а то будет хуже. Мы нашли тело Брайана Бивана.

Они ни за что не догадаются искать нас в церкви, сказала себе Диана. Она попыталась успокоить Ника и Юстаса, которые беспокойно ворочались во сне. Полежите спокойно хотя бы немного, мысленно приказала она им, они не зайдут сюда, они на улице, они пройдут мимо церкви. В следующее мгновение свет проник в церковь через окна и осветил Диану и ее спутников.

Лучи фонарей скользнули по стене слева от нее, выхватывая из тьмы размытые очертания окон над необработанным камнем, затем скакнули дальше вдоль церкви, пробудив несколько тощих фигур на витражах, повернув их срощенные головы. Поисковая группа действительно прошла мимо, Диана не слышала, как открылась калитка. Они поверхностно осмотрели церковь и пошли дальше, в сторону площади, напевая гимны, чтобы разогнать тьму. Они даже не разбудили Ника или Юстаса. Последний луч фонарика обшарил церковь, его владелец осматривал кладбище, и, когда свет коснулся дальнего конца нефа, Диана услышала, как скрипнуло дерево.

Она вытянула шею, стараясь сохранить неподвижность тела. Возле входа ничего нет, это всего лишь обычный скрип старинного здания, убеждала она себя. Но когда луч фонарика скользнул в последнее окно, за скамьями на ноги поднялась темная фигура.

Голова Дианы резко дернулась. Девушка с ужасом наблюдала за тем, как фигура наклонилась вперед, одной рукой ухватившись за последнюю скамью. Она увидела черную ткань рукава, блеск воротника и на мгновение расслабилась. У кого было больше прав, чем у священника, находиться в церкви? Потом она вспомнила, что в Мунвелле был только один священник, вернее его уже не было. Диана напрягла зрение и увидела, что над мерцающим целлулоидным воротничком, покрытым пятнами, не было ничего, кроме ужасающей пустоты. Блуждающий луч фонарика скользнул дальше, оставив ее в темноте.

Диана задержала дыхание до тех пор, пока пульсирующая в горле кровь не начала ее душить. Она чувствовала себя так, словно темнота давила ей на голову. Девушка сделала несколько неглубоких вдохов, все, на что она была способна, осознав, что чувствует запах тления, а не сырой земли. Ее уши болели от тишины, от надежды, что больше ничего не услышат. Затем половицы в проходе между скамьями начали медленно поскрипывать, все ближе и ближе.

Диана старалась не шевелиться, хотя внутри у нее все дрожало. Разбудить Ника и Юстаса было бы слишком рискованно. Безголовое нечто доберется до них раньше, чем она сможет их предупредить, или даже раньше, чем они окончательно проснутся и поймут, что происходит. Она не хотела представлять себе, как они станут пытаться на ощупь сбежать от него. Если они будут неподвижны, тварь пройдет мимо.

Или нечто уже почувствовало их присутствие? Неужели лунная тварь обнаружила их и прислала за ними одного из своих слуг? «Друг твой безголовый, узнаёшь меня?» – услышала Диана песню слепого старика в темноте, которая окружала ее и наполняла изнутри, и почувствовала, как ее тело рвется вскочить, закричать, что они здесь, и покончить с этим. Она не должна паниковать, отец О’Коннелл всегда был дружелюбен с ней, наверняка даже то, что от него осталось, не причинит ей вреда. Но мысль о том, что эта тварь проявит хоть какую-то благосклонность, была еще хуже.

Медленные шаркающие шаги становились все ближе, а затем скрипнула скамья. Этот монстр идет, хватаясь за края скамей. Что если его рука доберется до их скамьи и дотронется до Ника? Она осторожно притянула его к себе, по ее коже побежали мурашки, сердце затрепетало, когда ей показалось, что репортер вот-вот проснется. Она легонько прикрыла ему рот ладонью как раз в тот момент, когда шаркающие шаги и сильнейшее зловоние достигли их скамьи.

Диана прижала язык к небу, чтобы не вдыхать запах. Ее голова гудела. Почему эта тварь задержалась рядом с их скамьей? Диане казалось, что та стоит там целую вечность. Наконец монстр зашагал дальше. Она услышала, как он дошел до алтаря и начал расшвыривать стоявшие на нем металлические предметы, которые со звоном и грохотом падали на стол. Она подумала, что чудовище собирается провести мессу, и еле удержалась от хохота. Вряд ли у него это получится без головы.

Диана так и не узнала, сколько времени она там просидела, успокаивая Ника и Юстаса каждый раз, когда они начинали метаться во сне. Увидев движение впереди, она не сразу поняла, что это не просто оптическая иллюзия. Да, она действительно видела, как темная фигура ковыляла туда-сюда вдоль поблескивавшего прямоугольника алтаря, а потом, взглянув в сторону, девушка смогла различить узкие окна. Луна появилась на небосклоне.

Диана потянулась, и все ее тело заныло в агонии. Потом она зажала рты Ника и Юстаса и тихонько потрясла их головы.

– Не открывайте глаза, – прошептала она. – Идите на ощупь до конца скамьи и поверните налево.

Она надеялась, что ее спутники не увидят тварь у алтаря, надеялась, ей самой не придется больше на нее смотреть, так как в церкви становилось светлее с каждой минутой. Но Ник резко проснулся и оттолкнул ее руку раньше, чем она смогла его остановить.

– Что это? – спросил он, заикаясь и не сводя глаз с алтаря. – Бог мой, где мы?

– Оно не причинит нам вреда, Ник. Мы идем к моей машине. Юстас, пошли.

Диана подтолкнула Ника к проходу и потянула за собой Юстаса, который тоже проснулся и моргая смотрел по сторонам. Под Ником скрипнула доска, и труп священника оторвался от алтаря и бросился на них.

Больше всего Диану ужаснуло не то, как он выглядел, не то, что его руки тянулись вперед, готовые схватить любого, не то, как его туловище наклонялось, демонстрируя кровавую рану на месте головы, а то, как быстро он двигался, когда почувствовал их присутствие. Он бросился в сторону оцепеневшего Ника. Диана оттащила репортера к скамье в момент, когда почерневшие руки мертвеца были готовы его схватить. Пятясь назад, она столкнулась с Юстасом.

– Боковой неф, – шепнула она через плечо.

Безголовая тварь преследовала их, протискиваясь между скамей. Наконец они вывалились в боковой неф, Юстас чуть не повалил ее на пол. Труп отца О’Коннелла несся на них вдоль скамьи. Ник развернулся и всем своим весом навалился на скамью.

Та оказалась тяжелее, чем выглядела. Она закачалась, и, когда руки мертвеца с длинными ногтями, похожими на когти хищной птицы, почти дотянулись до него, опрокинулась прямо на останки священника. Труп дергал руками и ногами, словно насекомое, проколотое булавкой, и пытался освободиться из-под груза. Диана и ее спутники повалили на него еще две скамьи и побежали к выходу.

Сперва Диана не поняла, почему она не испытывает облегчения, оказавшись на улице. Вокруг никого не было. Наверху светилось небо, затянутое облаками. Потом до нее дошло, что она боялась увидеть голый лик луны. Им нужен был ее свет, но какие силы та призовет против них? Белесое пятно кралось за облаками, искало прореху. Девушка с ужасом представила, как огромная улыбающаяся маска смотрит на нее своими мертвыми глазами.

Диана, Ник и Юстас добежали на цыпочках по боковым улочкам до ее коттеджа. Со стороны отеля доносились пение гимнов и еще какие-то звуки, не очень радостные. Они почти дошли до машины, и Диана испугалась, что местные могли сломать ее, чтобы не дать им уехать. Ник и Юстас, не произнося ни слова, сели на пассажирские места, все еще в шоке от происшествия в церкви. Машина завелась со второго раза. Диана осторожно вела ее по улицам, а потом, с бессловесной молитвой, надавила на газ, и автомобиль рванул на пустоши.

Глава шестьдесят вторая

Эндрю остался в отеле с мисс Ингэм. Как только его мать ушла искать тех, кого считала виновными в смерти полицейского, он закрыл глаза и присоединился к молитве. Молиться оказалось легче, чем думать. Ему не хотелось задумываться о слишком многих вещах. Он молился о своем отце, о себе и о том, чтобы его родители не встретились во тьме, когда его отец не был его отцом. Благодарственная молитва за чудо, совершенное мистером Манном, подошла к концу, но мальчик остался стоять на коленях, покачиваясь, чтобы сохранить равновесие.

– Эндрю, ты уснул? – спросила мисс Ингэм, и он виновато открыл глаза.

В переполненном вестибюле все еще царил полумрак. Казалось, что свет просачивается в него через стены. Нависшее над ним лицо мисс Ингэм выглядело встревоженным. Он с трудом поднялся на ноги и чуть не упал.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? Ты почти ничего не ел.

Он промямлил, что с ним все хорошо. Учительница улыбнулась и сказала:

– Поиграй со своими друзьями, если хочешь.

Мать запретила ему отходить от мисс Ингэм. Кроме того, ему не хотелось играть, особенно когда он смотрел на других детей, на их сытые довольные лица. В полумраке они казались бледными, как существа из дьявольской пещеры. Дети постарше организовывали игры: молитвенный снежный ком, каждый участник которого делал молитву длиннее на одно слово, библейские викторины, где нужно было покаяться за неправильный ответ. Наверное, он грешник, если не хочет с ними играть. Но в его голове роилось столько мыслей, от которых ему хотелось сбежать. Одна из них сорвалась с его губ.

– Мисс Ингэм, а за кем пошла мама? И что с ними будет?

– Мне не хотелось бы называть имен, Эндрю. Всегда будут люди, которые не желают слушать Слово Господне, а это значит, они прислушиваются к дьяволу, который вкладывает свои слова в их уста. – Она погладила его по голове и продолжала: – Что касается того, что с ними будет, – думаю, просто отведут к Годвину.

И они помешают Эндрю встретиться с ним. Он должен попасть к проповеднику до возвращения матери.

– Пойду поиграю с ребятами, – сказал мальчик, и учительница одарила его улыбкой, от которой он почувствовал себя еще более виноватым.

– О, это Эндрю, – сказал Роберт, когда мальчик подошел к группе детей у лестницы. – Наверное, наша игра будет слишком сложной для тебя.

Но Эндрю смог целых два круга повторять удлиняющуюся молитву, пока не вспомнил, что чем дольше он играет, тем меньше остается времени на встречу с мистером Манном.

– Я же говорил, – самодовольно ухмыльнулся Роберт, когда Эндрю пропустил строчку на третьем круге.

Эндрю отошел от группы детей, его лицо пылало от стыда, чувства вины и страха быть пойманным. Он бочком двигался к лестнице, прижимаясь спиной к стене, как будто на самом деле никуда не собирался идти, а потом понял, что таким образом только привлекает к себе внимание. Мальчик резко развернулся, и ему показалось, что его мозг вращается быстрее, чем он сам. Пошатываясь, Эндрю встал на первую ступеньку, хватаясь за конец перил. Внезапно мисс Ингэм преградила ему путь.

– Эндрю, куда ты собрался? Твоя мать сказала, чтобы ты был у меня на виду.

Чувство безнадежности переполнило мальчика, его ноги задрожали.

– Я устал, хочу отдохнуть, – заскулил он.

Рядом в кресле сидела старуха и читала Библию, придерживая очки одной рукой. Услышав их, она выключила маленький фонарик.

– Моя кровать свободна. Мальчик может поспать в ней. Отвести его наверх? Мой номер на втором этаже.

– Я пойду с вами.

Женщины помогли мальчику подняться по ступенькам. Он понял, что не смог бы в одиночку взобраться по лестнице. Луч миниатюрного фонарика старухи скользнул вдоль коридора второго этажа, освещая номера на дверях, и остановился на 109. Она открыла дверь в призрачную комнату, наполненную поблескивающими очертаниями, которые вот-вот исчезнут в темноте. Эндрю было все равно, пусть исчезают. Усталость навалилась на него. Он с закрытыми глазами забрался на кровать и едва почувствовал, как старуха снимает с него ботинки. Кто-то нежно поцеловал его в лоб, кто-то укрыл одеялом, и в следующее мгновение он крепко спал.

Эндрю слишком устал, чтобы видеть сны. Когда несколько часов спустя он открыл глаза, в комнате стало светлее. За облаками взошла луна. Он был совершенно один в номере, а возможно и на всем этаже. Мальчик откинул одеяло и вышел в коридор. Снизу доносились голоса. На цыпочках он подошел к лестнице. На первом этаже кто-то безудержно рыдал, и на мгновение ему показалось, что это его мать. Может, она встретила отца в темноте? Он не должен идти к ней, пока не попросит мистера Манна о помощи. После нескольких часов сна Эндрю чувствовал себя в состоянии подняться по лестнице.

– Пожалуйста, – сказал он, обращаясь к тому, кто мог его слышать, и начал восхождение к последнему этажу отеля.

Глава шестьдесят третья

Время близилось к восходу луны, когда Крейг начал задаваться вопросом, почему он чувствует себя таким спокойным. Несмотря на холод, если все еще было холодно, он больше не дрожал. Даже темнота больше не страшила его: ему не нужно было вести через нее машину или пробираться пешком; он просто сидел на пологом травянистом склоне рядом с дорогой и дремал, словно в конце пикника. Вера прижалась к нему, ее дыхание теплым ветерком овевало его шею. Впервые за все время, сколько он себя помнил, ни одному из них не нужно было ничего делать, не было смысла даже пытаться планировать заранее. «Это похоже на конец», – мечтательно подумал он, и если бы его конец действительно был таким, то в нем не было ничего плохого. Может, именно поэтому он так спокоен? Он знал, что достиг конца и никогда уже не выйдет из тьмы.

Возможно, они умрут от холода; возможно, это уже произошло. Может быть, именно поэтому он больше не мерзнет – не потому, что они с Верой согревали друг друга, а потому, что ощущения его тела покидали его. Никогда он не был так близок к экстрасенсорной интуиции, и теперь понимал, как ее ему не хватало. Интересно, все ли люди на пороге естественной смерти чувствуют себя так же?

Были времена, когда он думал, что умирает, времена, когда он просыпался, задыхаясь, посреди ночи, когда каждый болезненный удар его бешено колотящегося сердца казался последним. Тогда он боялся – боялся потому, что не был готов. Но теперь он знал, что готов. Что, если они с Верой попробуют пересечь пустошь, когда взойдет луна? Мунвелл был последним местом на земле, где он хотел бы оказаться, но он сомневался, что они могли добраться куда-либо еще. И даже если им попадется чей-нибудь дом посреди пустоши, действительно ли это их обрадует? Крейг предпочел бы мирно умереть здесь, рядом с Верой, а не превратиться в слюнявого младенца через несколько лет. Не дай бог, чтобы Вере или кому-то еще пришлось иметь с ним дело в таком состоянии. Лучше смириться с комфортной темнотой.

Крейг надеялся, что они не дождутся восхода луны. Ее свет только помешает им ускользнуть в небытие. Он закрыл глаза, чтобы разделить сон Веры. Если и есть что-то за пределами смерти, подумал он, то это твои последние мысли, которые длятся вечно, ведь ты так и не узнаешь, закончились ли они, потому что тебя больше нет. Крейг хотел, чтобы это ощущение покоя и молчаливой близости с Верой не кончалось. Но его жена подняла голову и прошептала:

– Крейг?

– Да, любимая, – отозвался он, надеясь, что она снова уснет, пока есть такая возможность.

– Как думаешь, они добрались домой в целости?

– Хейзел с мужем? – Неужели она забыла, что Бенедикт следовал за светящейся птицей, воплощением его веры. – Кажется, они знали, куда едут.

– Им пришлось сделать выбор, мы не могли сделать его за них. Они молоды, – сказала она, словно возраст был залогом их успеха. – И я не думаю, что в будущем Хейзел будет беспрекословно подчиняться Бенедикту.

Вера положила голову ему на плечо, и он подумал, что она задремала. Потом она прошептала:

– Я кое-что вспомнила.

– Правда? – Если они не поделятся воспоминаниями сейчас, то другого шанса у них не будет. – Что именно?

– Ее первый день в школе. Помнишь, как она вошла в ворота и даже не оглянулась? И потом тем же вечером она призналась, что если бы оглянулась, то не смогла бы нас оставить, а она не хотела нас расстраивать.

– А помнишь тот день, когда она выступала с речью и завоевала первое место в своем классе? Как торжественно она благодарила учителей и нас. А потом взглянула на нас, словно извинялась за то, что так преуспела в изучении религии.

– Помнишь, как она впервые привела в дом своего парня?

– Да.

Как его звали? Он никак не мог вспомнить. Незначительные детали постепенно ускользали из его памяти. Крейгу он нравился, жаль, что она в итоге выбрала Бенедикта. Может, ее первый парень слишком напоминал ей отца, чего нельзя сказать о ее муже, во всяком случае Крейг на это надеялся. Мысли начали выталкивать его из спокойствия ожидания. Он пытался вновь погрузиться во тьму, которую он делил с Верой.

– И наш первый отпуск без нее, когда она стала достаточно взрослая и отправилась отдыхать с друзьями, – сказал он. – Мы никак не могли привыкнуть, что ей не нужно желать спокойной ночи. А после того, как она вышла замуж, я несколько недель заходил к ней в комнату, чтобы поговорить, а потом вспоминал, что ее там нет.

– Мы так и не побывали в Греции.

– Так и не побывали, – согласился он.

Интересно, почему она вдруг напряглась. Когда он понял, то невольно открыл глаза в темноте, которая уже была не совсем темной. Он пытался скрыть свое ощущение приближающегося конца, опасаясь, что это может расстроить ее, и все это время она держала то же самое в себе – скрывала это, опасаясь, что мысль о том, что он потеряет ее в небытии, приведет его в ужас. Так и произошло, и его глаза наполнились слезами.

– Я хочу быть с тобой, – сказал он, шокированный тем, насколько постарел его голос.

– Так и будет. Я за этим прослежу. – Она крепко обняла его. – Если Бог существует, то он не разлучит нас только потому, что не дал тебе способности верить в него. Он не так жесток.

Слова жены могли бы его утешить, если бы он не пытался подвергнуть их сомнению, и теперь он жалел, что открыл глаза. Теперь Крейг не мог вернуться в тепло и покой, которые делил с ней, – ему стало интересно, откуда придет их смерть. Несколько часов назад он сказал себе, что с ними ничего не случится, если они будут сидеть спокойно, и теперь он не был в этом так уверен. Небо начинало бледнеть: он мог видеть край склона над ними на дальней стороне дороги. Скоро лунный свет начнет спускаться по этому склону. Он мечтал, чтобы они постепенно слились с темнотой, но теперь было уже слишком поздно. Крейгу хотелось закрыть глаза себе и Вере, но тревога не давала ему воспользоваться тьмой. Что-то бледное и огромное беспокойно шевелилось над склоном.

– Это просто облака, – пробормотал он.

Вера прижалась к нему. Он понял, что это действительно облака, но ему не нравилось, как они двигались, словно свет за ними раздвигал их, как плотный тяжелый занавес. Это всего лишь разрыв в облаках, наползавших на склон, успокаивал он себя. Теперь над хребтом виднелся клочок чистого неба – неба, которое пылало белым пламенем. Почти сразу же свет пролился вниз по склону, кристаллизуя вереск, а затем над хребтом показался лоб огромного черепа.

– Луна, – сказал Крейг.

Конечно, это луна, как бы нетерпеливо она ни взбиралась на небосклон. Ее диск не был полным. На мертвом лице был только один глаз, из-за чего казалось, что луна хитро подмигивает, намекая на то, что у нее есть секрет, которым она собирается поделиться. Лунный свет лился вниз по склону к большому камню через дорогу от Крейга и Веры. Мужчина напряг зрение, чтобы разглядеть облака на луне, отбрасывающие тени, из-за которых склон дрожал и пугающе смещался. Но там не было ни облачка. Пейзаж колыхался, словно простыни на кровати, с которой вставала проснувшаяся луна. Затем луна поднялась над краем склона и наклонилась к нему с неба, ухмыляясь своей рассыпающейся улыбкой.

Крейг так и не понял, пошатнулся ли он, или склон под ним сдвинулся и отбросил его назад, или и то и другое вместе. Он упал в тень, которую отбрасывал камень на дальней стороне дороги. Сначала он не совсем понял, почему Вера так крепко обнимает его, словно ни за что на свете не хочет отпускать, а потом до него дошло, что они летят вниз. От потрясения его сердце чуть не выскочило из груди. Этого не может быть, беззвучно воскликнул он: в темноте за ними была твердая земля. Но сейчас, в лунном свете, там была только пустота.

В отчаянии Крейг ухватился за поросший травой край, но было слишком поздно. Залитый лунным светом пейзаж исчез, и они с Верой погрузились в темноту. Наконец-то его ночной кошмар настиг его и унес Веру с собой. Ощущение пустоты под ним подступило к горлу Крейга и душило его до тех пор, пока он не испугался, что задохнется раньше, чем разобьется о дно. Его тело и сознание съежились от предчувствия удара. Они летели вниз, отчаянно цепляясь друг за друга, их сердца бились так сильно, что он больше не мог различить, где чье. Крейг хотел, чтобы Вера молилась: молилась о том, чтобы к тому времени, когда они достигнут дна, они уже оказались бы вместе далеко-далеко.

Глава шестьдесят четвертая

После того как машина чуть не вылетела с дороги на крутом повороте, Диана заставила себя ехать медленнее. Они уже проехали первый холм. Мунвелл скрылся из виду. Надо как можно скорее добраться до ракетной базы, но нельзя рисковать машиной.

Ее видение не сообщило ей, что должно произойти на ракетной базе. Она видела военных, слепо подчиняющихся невидимой силе, но ей хотелось верить, что их глаза, превратившиеся в миниатюрные копии луны, были лишь метафорой. Что бы ни произошло, оно случится только в полнолуние, сказала она себе. Пока луна не полная, и эта мысль помогла Диане побороть соблазн скрыться от взора ее единственного глаза. Это всего лишь луна, успокаивала она себя, всего лишь лунная ночь над вересковыми пустошами.

Конечно, на самом деле все было гораздо хуже, только сначала она не понимала почему. Когда она въехала на следующий холм, сердце Дианы сжалось от страха того, что скрывается за ним. На вершине машина остановилась – девушка непроизвольно сняла ногу с педали газа. Но их взору не открылось ничего необычного. Вокруг простирались вересковые пустоши, белесые холмы, поросшие травой, тени очерчивали кусты вереска, тускло освещенные кроны деревьев выделялись на фоне неба, как клубы дыма. Все было неподвижно, словно глыбы льда, возможно, это ее и насторожило: мертвенный свет высосал из окружающего пейзажа всю жизнь – Диане казалось, что она едет по поверхности Луны. Хотя в этом случае она не могла бы дышать. Впрочем, и сейчас от напряжения она дышала с трудом.

Луна преследовала их с такой легкостью, что девушке хотелось вдавить педаль газа в пол, чтобы от нее оторваться. На небе показались облака, но это не принесло облегчения. Бледная фигура кралась за облаками, постоянно меняя очертания, высовывая ядовитые щупальца там, где облака были тоньше. Когда луна находила прореху, она выглядывала в нее, словно огромное мертвое лицо, играющее в прятки. Пусть играет, если ей так хочется. Но Диана не могла отделаться от чувства, что чем дольше она размышляла над тем, что задумала лунная тварь, чтобы ей помешать, тем ужаснее будет то, с чем ей предстояло столкнуться. Ей надоело размышлять в тишине.

– Юстас, расскажи нам шутку, – попросила она.

Он взглянул на нее в зеркало заднего вида.

– Ничего хорошего не лезет в голову.

Ник обернулся, его пассажирское сиденье скрипнуло.

– Сейчас даже плохая сгодится.

– Возможно, я знаю только плохие шутки. Но не могу вспомнить ни одну. Не представляю, куда они подевались из моей головы.

– Худшую шутку в жизни я слышал в фильме Лорела и Харди, – с вызовом сказал Ник.

– Это немного жестко. Мало чьи фильмы достигли таких высот.

– Каких высот? Ниже плинтуса? Лорел и Харди находятся в зале суда, где их судят за бродяжничество. И судья у них спрашивает: «Вы понимаете, за что вы на скамье подсудимых?» И один из них отвечает: «Мы не на скамье подсудимых спали, а на обычной скамейке в парке». И это одна из их лучших шуток.

– Это сказал скорее Лорел, чем Харди, – вмешалась Диана. – Я считаю, они в своих фильмах прекрасно передали, как ведут себя дети…

Продолжайте говорить, мысленно взмолилась девушка, и надавила на педаль газа, когда они доехали до следующей вершины.

Небо прояснялось, луна становилась ярче, и пейзаж уже не был полностью неподвижным. Возможно, эти едва уловимые движения на светящихся склонах, которые она замечала слишком поздно, на самом деле были тенью плывущих по небу облаков. Машина мчалась под гору, и Диана время от времени встревала в спор Ника и Юстаса о Лореле и Харди, чтобы отогнать свои смутные страхи. Со стороны ей казалось невыносимо забавным то, что в подобной ситуации они спорят о комическом дуэте, но если бы она рассмеялась, то потеряла бы остатки самообладания.

Дорога изгибалась, они ехали навстречу луне. Последние облака поглотили ее, превратили в бесформенную бледную кляксу, которая кралась по небу и становилась все отчетливее. Облака неумолимо отползали, и Диана едва могла вздохнуть. Неровный край луны выглянул из-за облаков, которые в ужасе отпрянули от него. Прежде чем девушка успела собраться с духом, она оказалась лицом к лицу с луной.

Луна мертва, сказала она себе, мертва, как яичная скорлупка. Действительно, та походила на яйцо, из которого вылупился птенец. Но все же эта одноглазая безгубая ухмыляющаяся маска, кокетливо накренившаяся в черном небе, казалась недостаточно мертвой. И пусть существо, вдохнувшее в нее жизнь, сейчас находилось в Мунвелле, луна возвышалась над ландшафтом как символ его могущества, а не просто отражение солнца. Бесцветный свет разливался по пустоши, лишая ее всякого намека на цвет, и Диана ощущала движение на склонах, словно там копошились какие-то твари. Она вдавила педаль газа в пол.

Спор угас, и мужчины замолчали. Диана не знала, видят ли они то же, что и она, и не хотела спрашивать. Ей отчаянно хотелось поддержать разговор, но она не могла придумать, что сказать: ей нельзя было отвлекаться – дорога была слишком извилистой, словно черный червяк, извивающийся сквозь белый ландшафт. Она старалась держаться середины дороги, подальше от канавы, окаймлявшей дорогу зияющей тьмой. Кто знает, что скрывалось в ее глубине.

Дорога перевалила через горный хребет и скрылась от луны, безжизненно ухмылявшейся в окна машины. Оказавшись вне поля досягаемости лунного света, Юстас оживился и сказал:

– На земле.

Ник притворно рассмеялся.

– Это же Лорел придумал? Он почти все их гэги сочинил. Привез мюзик-холл в Голливуд, вместо того чтобы позволить ему умереть своей смертью.

– На земле, – пробормотал Юстас, – а не в земле, мистер Угрюм. Чем ты глубже, тем смешнее.

– Это еще что? – спросил Ник, а затем расслабился и сжал плечо Дианы. – Юстас сейчас разыграет одну из своих сценок. Мы с удовольствием послушаем твое выступление, Юстас.

Диана надеялась, что он прав. Она бы с радостью отвлеклась от окружающего пейзажа и сосредоточилась на дороге. Если им и суждено вырваться на свободу, то только так. Девушка заметила, что, не считая луны и обрывков облаков, небо было угольно-черным, без единой звезды. Где-то впереди обязательно есть звездное небо, подумала она, и если они доедут до него, значит, у них есть шанс.

– Юстас, не молчи, – сказала Диана.

– Они летят вниз, месье де Прессье. Кажется, они никогда не достигнут дна. Они будут вместе, но им не понравится, когда узнают, вместе с чем. Под луной в Мунвелле естественной смерти не существует.

Ник прочистил горло.

– Твои шутки пробирают до костей, Юстас.

– Да, мы любим кости. Такова наша природа, да, мистер Угрюм? Лунный Гарри в два счета вас до них обглодает.

– Юстас, хватит. – Ник взглянул на Диану, чтобы увидеть, как на нее действуют эти искаженные голоса.

Она потянулась к его ладони и крепко сжала, управляя машиной одной рукой, пристально глядя на дорогу, которая никак не могла извиваться подобно змее, а просто петляла по колышущимся склонам. Наверняка трава колышется от дуновения ветра. По какой-то причине скрипучие, почти нечеловеческие голоса с заднего сиденья не давали Диане смотреть в зеркало заднего вида.

– Ты же пытаешься нас развеселить, чтобы мы хоть немного отвлеклись, – напомнил Ник Юстасу. – В этом главная цель комедии, по крайней мере здесь и сейчас.

– Теряем аудиторию, не так ли, месье де Прессье?

– Ни в коем разе, мистер Угрюм. Он сейчас с нами, во всяком случае его лицо, вон там, над пустошами. Он прислал свое лицо, чтобы посмеяться с нами.

– Слушай, Юстас, подумай хотя бы о Диане, хорошо? После всего, через что она про…

Ник посмотрел назад и запнулся. Он замер в полуобороте, его пальцы до скрипа вцепились в кожаное кресло.

– Боже мой, – прошептал он.

Диане пришлось посмотреть в зеркало заднего вида, и она непроизвольно дернула руль, машина чуть не съехала в кювет. Девушка крутанула руль и вернула автомобиль на середину дороги. На секунду ей удалось отвлечься от зрелища в зеркале, но потом она посмотрела туда еще раз. Они все еще были там, два бледных лица по обеим сторонам от Юстаса. Они были абсолютно неподвижны, словно лик луны, только губы шевелились во время их реплик.

Юстас скрючился между ними, стараясь отодвинуться как можно дальше, его глаза бегали из стороны в сторону, словно он хотел выпрыгнуть из машины на ходу. Диана, к ужасу своему, поняла, что он молчал уже несколько минут. Они слышали его бесплотных спутников. Глаза Дианы встретились с глазами Юстаса, но она не смогла выразить переполнявшие ее жалость и страх. Девушка решила остановить машину, хотя не представляла, что они с Ником могли сделать.

Она нажала на тормоз, и Юстас пришел в себя. Он поднял взгляд и оглядел ландшафт.

– Не останавливайся, – поспешно сказал он. – Я знаком с этими ублюдками, знаю, как с ними справиться. Они мне никогда не были нужны, и им это известно.

Диана отпустила тормоз и занесла ногу над педалью газа. Безликие головы с открытыми ртами кивнули Юстасу.

– Прошу тебя, – сказал он Диане, отчаяние читалось в его глазах, – не позволяй им остановить тебя. Никто кроме меня не сможет с ними справиться.

– Как мне вести машину, когда на заднем сиденье эти двое? – спросила Диана, ее голос задрожал от нервного смеха.

– Просто не смотри на них. И ты тоже, Ник. Ради всего святого.

Ник недоверчиво взглянул на него, затем резко развернулся и уставился на мчащийся участок освещенного асфальта впереди. Он сжимал кулаки, и Диана не знала, как долго он сможет выносить свое бездействие. Возможно, ей следовало усадить его за руль, хотя она считала, что лучше подготовлена ко всему, что может произойти в пути. В любом случае было уже слишком поздно меняться с ним местами. Юстас прав, на пустоши лучше не останавливаться.

– Продолжайте, – пробормотал Юстас. – Или это все, на что вы способны? Вы придурки, и шутки у вас идиотские.

– Ничего, скоро он перестанет над нами потешаться, правда, месье де Прессье?

– Ему будет просто нечем. Разве можно шутить без головы?

– Без головы я рассмешу больше людей, чем вы с двумя, – воскликнул Юстас. – Боже, только посмотрите на себя. Когда я умру, то буду выглядеть менее жалко, чем вы.

Он был близок к истерике.

– Я-то знаю, о чем говорю. Уже столько раз умирал, – сказал он, расхохотавшись. – Вот что бывает, когда придумываешь таких персонажей, как вы.

Тогда его спутники начали петь:

– Священник в колодце, ночь средь бела дня. Некуда бежать, Гарри найдет тебя…

Слышать, как они разговаривают, было жутко. Их низкие искаженные голоса никогда не достигали нужной интонации, словно кто-то научил нечеловеческих существ человеческому языку. Но пели они еще страшнее.

Диана старалась не смотреть в зеркало заднего вида, но когда они весело пропели: «Вы все здесь игрушки Лунного Гарри», она не выдержала. Существа приобняли Юстаса за плечи своими костлявыми ручонками и покачивали пустыми головами взад-вперед, их белые рты раскрывались все шире и шире. Они раскачивали Юстаса в такт песне. Его губы слишком сильно дрожали, он не мог вымолвить ни слова.

– Не позволяй им, Юстас, – прошептала Диана и схватила Ника за руку, не давая ему повернуться.

Она снова устремила взгляд на дорогу, которая начала подниматься в гору. «Каждое тело, каждая голова, – пропели голоса и перешли на скороговорку. – Ничего, скоро он их перемешает ради забавы, приделает ее голову к его телу. Вот умора».

– Нет, – сказал Юстас, так холодно и четко, что сердце Дианы бешено забилось. – Хотите посмеяться? Смейтесь надо мной. До этого момента я даже не подозревал, насколько я смешон. Ник и Диана, слушайте внимательно. Это заставит их замолчать.

В зеркале заднего вида мелькнуло какое-то движение. Юстас положил руку на каждое лицо, похожее на брюшко слизняка, и оттолкнул их от себя. При мысли о прикосновении к ним у Дианы так сильно вспотели ладони, что она чуть не выпустила руль из рук.

– Мы слушаем тебя, Юстас.

Юстас шумно сглотнул и затараторил:

– Дамы и господа, и вы, безликие твари с огромными ртами, позвольте мне представиться. Я самый обычный парень. Но есть одна проблема: я родился с чужой парой ступней и ногами, доставшимися мне со склада залежавшегося товара. Как еще объяснить то, что они меня не слушаются, и я постоянно падаю на улице, или спотыкаюсь о чью-нибудь собаку, и не могу стоять спокойно, когда с кем-то разговариваю. И да, в моей голове есть пара других голов, которые любят поболтать, особенно когда мне нужно что-то сказать. Ну или так мне казалось. Поэтому я дал им имена и начал выпускать их наружу и притворяться, что они – не я. Разве я могу быть таким неудачником? Но мне надо было лучше думать своей головой. Конечно, на сцене они вели себя по-другому. Не так, как когда оставались со мной один на один. Но на самом деле именно я притворялся, что не ненавижу человечество, и вместо этого ненавидел себя. Все так чувствуют себя время от времени, только не хотят в этом признаваться.

– Он утверждает, что мы – его часть, мистер Угрюм.

– Интересно, которая, мсье де Прессье?

– Поглядишь на вас, так вы даже меньше, чем часть, – яростно выпалил Юстас. – Неудивительно, что я постоянно спотыкался, если в моей голове поселилась пара безглазых тварей.

Диана задержала дыхание, чтобы остановить то, что подступало к ее горлу, но не смогла с этим совладать. Она расхохоталась безудержно, до колик. Шутка была не особо смешной, но в Диане накопилось столько ужаса, что для того, чтобы не сойти с ума, нужно было дать волю смеху. От хохота ее глаза наполнились слезами, их приходилось постоянно вытирать, чтобы не съехать с дороги. Ник рядом с ней тоже гоготал, хлопал себя по бедрам, откидывал голову назад, выпускал веселье. Юстас присоединился к ним и принялся топать так сильно, что автомобиль затрясся.

Смех утих, когда твари рядом с Юстасом тоже начали хохотать.

– Пусть повеселятся пока, – сказал один, передразнивая голос Дианы.

А другой ответил искаженным голосом Ника:

– Давай на этом их покинем. Не хочется быть рядом с ними, когда они доберутся до места назначения.

Мгновение спустя хлопнули двери и две фигуры засеменили в канаву.

– Я бы не стал им доверять, – неуверенно заявил Ник.

Диана с благодарностью улыбнулась ему, но ей было интересно, что тварь имела в виду: ракетную базу или этот участок дороги под ослепительной луной. Скоро луна будет в зените, над длинными холодными склонами, которые становились все более пологими, демонстрируя, что до горизонта нет ничего, кроме ее владений. Теперь Диана даже не могла различить траву, вереск и деревья на склонах: растительность больше походила на очертания скал, безжизненную кристаллизацию ландшафта, сияющую зловещим светом. Когда машина достигла гребня очередного склона, ей пришлось заставить себя посмотреть вперед.

Но впереди их ждал еще один пологий склон, похожий на тот, по которому их машина только что поднималась. Он казался фотографией самого себя, неподвижный и лишенный перспективы в лунном свете. Диана не могла отделаться от неприятного впечатления, что увидела пейзаж через мгновение после того, как он перестал двигаться, дорога встала на место, замысловатая неземная растительность на склонах застыла в неподвижности. Весь ландшафт, казалось, вот-вот придет в движение настолько масштабное и настолько согласованное, что при мысли о нем у нее перехватило дыхание.

Внезапно Юстас заговорил. Возможно, он пытался поддержать ее, отвлечь от мыслей о ландшафте, хотя на этот раз он не пытался шутить, а начал вспоминать свое детство – как отец смеялся над его неуклюжестью и научил смеяться над самим собой, как мать отчитывала его за очередную выходку, а потом он начал намеренно искать неприятности, надеясь позабавить родителей. «Может, неудачи – это мой способ почтить их память», – с тоской сказал он. Его настроение передалось Диане и не отпускало до самой вершины холма.

Потом он замолчал, а Диана не могла говорить или даже думать. Они достигли плато, участка вересковой пустоши, через которую дорога вела ровно к горизонту, между двумя пологими склонами. Если не считать скелетообразных наростов на склонах, совсем не похожих на растительность, пейзаж под луной был безликим и неподвижным. Его неподвижность была наполнена такой ужасной неотвратимостью, что Диана отпустила педаль газа.

Не было никакого смысла поворачивать назад. Диане казалось, что последние несколько склонов были не просто похожими, а совершенно одинаковыми. Шоссе было совсем рядом. Лунная тварь может послать ей навстречу что угодно, чтобы помешать достигнуть цели. А это значит, у них все еще есть шанс. Диана опустила ногу на педаль газа, и, когда машина рванулась вперед, Ник начал говорить.

Диана едва слышала его. Она потянулась к его руке, потому что сейчас это прикосновение стоило большего, чем слова, помогало ей чувствовать себя ближе к нему. Он говорил о проблемах репортерской работы, о том, что никогда нельзя говорить всей правды, и, даже если ты это сделаешь, некоторые из читателей решат, что ты лжешь… Но звук его голоса не мог сдержать угрозы, исходившей от пустошей. Хотя белые склоны были испещрены прожилками ручьев, в пробковых желобах вода не текла. По краям впадин и среди замысловатых светящихся наростов лежали камни, хотя, возможно, не все из них были камнями: у некоторых виднелись зубы и отверстия там, где когда-то были глаза и носы; у некоторых были только рты. Иногда, когда машина подъезжала ближе, они исчезали.

Потом все пришло в движение. Диана повсюду видела свидетельства – смутные очертания, похожие на камни или коряги, которых пару секунд назад там не было. Сколько времени пройдет, прежде чем эти твари приблизятся к машине? Возможно, они ждут, когда луна окажется в зените. На прямой дороге Диана сильнее давила на газ и старалась прислушиваться к голосу Ника, который предлагал познакомить Юстаса с владельцем заведения в Манчестере, где тот мог рассчитывать на благодарную аудиторию. На вершине склона, нависшего над дорогой, она увидела голову полицейского, но поборола искушение остановиться: голова в шлеме не двигалась. До того, как луна достигнет зенита, оставалось еще несколько минут. Хватит ли их им? Или этот плоский неестественный ландшафт никогда не кончится? Вот-вот должно показаться шоссе. Диана вдавила педаль газа в пол; пейзаж проносился мимо; луна светила словно прожектор, уменьшая тени. Хватит отвлекаться на движение на склонах, сказала она себе. Впереди показался крупный объект; подъехав ближе, она увидела, что это не большой камень рядом с дорогой, как она думала. Прямо на асфальте стоял другой автомобиль.

И Ник, и Юстас подались вперед. Диана слегка отпустила педаль газа. Вскоре она различила впереди фургон, стоявший в попутном направлении. Подъехав еще ближе, Диана смогла прочитать имя Бенедикта Эддингса на задних дверях. Фургон наполовину съехал с дороги, одно колесо нависало над канавой.

На передних сиденьях неподвижно сидели два человека. Диана притормозила, и, когда машина поравнялась с фургоном, у нее перехватило дыхание. Водительское стекло было разбито, сотни осколков стекла блестели в лунном свете на асфальте. Машина медленно двинулась вперед, и Диана увидела в фургоне два тела. Наверное, это Бенедикт и Хейзел Эддингс, но у них больше не было лиц. За мгновение до того, как ей удалось отвести взгляд, она поняла, что супруги были заклеваны до смерти.

Диана надавила на газ, крепко ухватившись за руль дрожащими руками. Ник и Юстас не стали возражать. Они прошли долгий путь с тех пор, как проявили хоть какое-то уважение к телу Брайана Бивана, в отчаянии осознала она. Луна поднималась все выше, становясь ярче, и дорога начала спускаться под уклон, а потом вновь пошла в гору. Может быть, шоссе находится за следующим гребнем? Ей оставалось только вести машину, молиться и не обращать внимания на фигуры на склонах.

Но одну фигуру она не могла не заметить: какой-то человек скорчился на краю дороги, прямо у гребня холма. Казалось, он пристально смотрит на что-то, что лежало за склоном, но потом Диана его узнала и поняла, что этого не может быть. Его звали Натаниэль Нидхэм, и он был слеп.

Он не повернулся и не обратил внимания на приближающуюся машину. Когда они поравнялись с ним, Диана остановила машину, несмотря на все свои страхи. Она опустила стекло и окликнула его. Может, он был слишком поглощен тем, что лежало за гребнем, чтобы бросить пустой взгляд в ее сторону? Возможно, он прислушивался к звукам, которых она не могла слышать. Его лицо было отвернуто от дороги, и для того, чтобы его увидеть, надо было выйти из машины.

Диана снова позвала старика и открыла дверь.

– Я должна, Ник, – сказала она, когда репортер схватил ее за руку. – Он слепой. Мы не можем бросить его здесь одного.

Не выключая двигатель, она вышла из машины и прошла несколько шагов до канавы вдоль дороги. Ник и Юстас присоединились к ней.

Диана перешагнула через канаву, которая была такой черной, что казалась бездонной, и вышла на пустошь. На мгновение она испугалась, что земля под ее ногами начнет двигаться, но все было спокойно. Нидхэм все еще не шевелился. Она с опаской ступила на траву, которая выглядела так, словно какой-то шизофреник вырезал ее из камня, бессмысленно запутанно и зловеще насыщенно. Под ее ногами вереск почернел и рассыпался с хлюпаньем, слишком мягким для камня. Она поежилась и пошла по направлению к Нидхэму.

Подойдя ближе, она поняла, что старик не пытался заглянуть за хребет. Наоборот, он скрючился, словно не мог вынести открывающегося за ним вида. Понятие зрения к нему неприменимо, напомнила она себе. Диана старалась не обращать внимания на то, насколько она беззащитна на этой пустоши, под черной пустотой и всевидящим оком луны.

– Мистер Нидхэм, – сказала она и коснулась его плеча.

Слава богу, он еще теплый. Но когда она осторожно потрясла старика, тот скатился к ее ногам.

Диана наконец увидела его лицо и зажала рот рукой. Возможно, она не сильно ошибалась, размышляя над тем, что мог увидеть старик. Он подумал, что к нему вернулось зрение – или оно действительно вернулось, – и воткнул большие пальцы рук глубоко в глазницы. Натаниэль умер от болевого шока или от шока, который испытал, увидев то, что лежало за хребтом.

Диане оставалось сделать два шага, и она окажется на вершине. Но прошло слишком много времени, прежде чем она смогла сдвинуться с места. Ник и Юстас двинулись синхронно с ней, но от их поддержки ей не стало легче. Оказавшись наверху, мужчины выругались и попятились назад, чуть не утянув ее за собой. Диане не хватало слов описать увиденное. Ландшафт действительно сдвинулся, и результат этого движения ознаменовал конец их отчаянного побега. Само по себе зрелище под улыбающейся луной было вовсе не ужасным, но от него ее душа ушла в пятки. Перед ней открылся вид на Мунвелл.

Глава шестьдесят пятая

Эндрю не успел подняться на третий этаж отеля, как ему пришлось присесть на ступеньки. Он повернул голову, чтобы посмотреть на лестничный пролет, ведущий прямо на третий этаж. Коридор над ним был слабо освещен, но там, где он сидел, было темно. Мальчик чувствовал себя в безопасности, вряд ли его здесь заметят. Но он боялся подниматься к мистеру Манну.

Он не должен бояться. Он должен обратиться за помощью. Ему нужно было только признаться в том, что он не уважал своего отца, что он предал его как раз тогда, когда отец больше всего в нем нуждался, и тогда мистер Манн сделает все остальное. Он должен верить в мистера Манна. В прошлый раз, когда Эндрю одолели сомнения, с его отцом произошло нечто ужасное.

Мистер Манн все равно что священник, пытался убедить себя мальчик. Священникам можно рассказать все что угодно, все свои самые сокровенные секреты, а если этого не сделаешь, то будешь проклят. Но мистер Манн был больше похож на святого, чем на священника, он излучал свет и накормил их всех. Наверное, именно поэтому Эндрю боится. Ему сейчас было страшнее, чем тогда, когда ему приходилось ждать у кабинета мистера Скрэгга или видеть, как миссис Скрэгг смотрит прямо на него на школьном дворе. Святых боятся только безбожные грешники. Конечно, Эндрю не такой, несмотря на то что он сделал со своим отцом и как расстроил свою мать. От Бога невозможно спрятаться. Что бы ты ни сделал, Ему уже обо всем известно. Остается лишь молить Его о прощении, и для этого нужно обратиться к мистеру Манну, которого Бог послал, чтобы спасти их всех.

Только он мог спасти отца Эндрю. Мальчик остановил свои мысли на этом, прежде чем те снова пойдут по кругу, и встал. Его ладони покалывало так сильно, что, когда он схватился за перила, ему показалось, будто в них вонзились занозы. Ступеньки были кривыми, и из-за этого его качало из стороны в сторону. Мальчик преодолел все десять ступенек до третьего этажа, держась за перила.

Два освещенных луной окна соединял пустой коридор. Здесь, наверху, никто не мог помешать ему встретиться с мистером Манном. Мальчик ступил на ковер, который из-за тени казался толще, и проскользнул мимо дверей лифта к следующему лестничному пролету. Потом он остановился, уставившись в темноту. Над ним скрипел пол номера мистера Манна.

Значит, мистер Манн наверху не один. Половицы не могут так скрипеть под тяжестью шагов одного человека. Наверное, люди, которых он пригласил к себе до того, как всех накормить, все еще были у него. Они проводят молебен или молчаливое бдение, и Эндрю не сможет встретиться с проповедником. На мгновение мальчик испытал малодушное облегчение. Но нельзя сдаваться сейчас, когда он зашел так далеко. Мистер Манн обязательно отведет его в отдельное помещение, где они смогут поговорить наедине.

Эндрю взялся за перила и постарался не думать о том, куда направляется. Считай ступеньки, приказал он себе, вспомнив, как отец обругал его, когда он не смог сосчитать до десяти; и в этом он тоже подвел своего отца. Десять ступенек до поворота, как Десять заповедей. Он быстро перешагнул через четвертую, словно не осмелился наступить на нее. Не доходя несколько ступенек до следующего этажа, мальчик снова остановился. На этаже мистера Манна кто-то шел по коридору.

Эндрю вцепился в перила и прислушался, пока у него не начало стучать в ушах. Так человеческие шаги не звучат. Скорее похоже на звук, когда перебираешь всеми пальцами по столу: у того, кто шагал наверху, было больше двух ног. Может, к мистеру Манну пришел калека на костылях, чтобы тот исцелил его. Шаги направились к номеру мистера Манна, а затем наступила тишина, которую нарушал только скрип половиц. Эндрю скользкими от пота ладонями ухватился за перила и подтянулся к повороту лестницы.

Мальчик обошел шахту лифта за семь ступенек, столько же, сколько смертных грехов – интересно, сколько он совершил за свою жизнь? – а потом увидел этаж мистера Манна, самое ярко освещенное место в отеле. Наверное, это потому, что здесь обитает святой. Наверху не было видно теней и других следов чьего-либо присутствия. Эндрю надеялся, что так оно и есть; он вспомнил, что мистер Манн предпочитал публичные исповеди. Мальчик на цыпочках побежал к вершине, усыпанной яркими звездами.

В пустом коридоре все двери были закрыты, кроме комнаты мистера Манна. Здесь, наверху, лунный свет был не нужен, достаточно сияния из комнаты проповедника. Как только глаза Эндрю привыкли к его яркости, он на цыпочках направился к сияющей комнате. Если кто-то из приглашенных и остался здесь, то они сейчас находятся в других номерах. Конечно, мистер Манн не позовет их к себе, он не заставит Эндрю исповедаться при них. Мальчик мысленно помолился о том, чтобы остаться наедине с мистером Манном, а потом оступился и схватился за дверную ручку, чтобы не упасть. Из конца коридора донесся тихий голос:

– Так и будет.

– Мистер Манн?

Ведь проповедник никак не мог прочитать его мысли. Наверное, Господь сообщил ему, о чем он думает. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом дерева и каким-то движением в комнате мистера Манна. Эндрю снова подумал о пальцах, нервно барабанящих по столешнице, но звук был гораздо громче.

– Мистер Манн, это Эндрю Биван, – сказал мальчик, громче чем рассчитывал. – Я хожу в школу. Я пришел к вам, потому что…

Слова застряли комом в горле. Из комнаты мистера Манна вылезло нечто.

Значит, он не так уж и ошибался насчет этого звука. Из двери показалась рука, яркая белесая рука, покрытая синяками, словно луна обрела плоть, и она была шириной с коридор. Какой бы твари ни принадлежала эта рука, она сейчас находилась в номере мистера Манна. Именно она наполняла этаж звуками: доски скрипели от соприкосновения с раздувшимся телом. Эндрю оцепенел, вцепившись в дверную ручку, пытаясь закричать застывшим ртом. Затем рука поднялась выше, царапая стены коридора, и один огромный палец свернулся, как личинка. Тварь манила его к себе.

Эндрю подавился криком и повернул ближайшую дверную ручку, потянул ее на себя, дернул сильнее. Комната была заперта, а он никак не мог отпустить дверную ручку. Мальчик обезумел от ужаса и наблюдал за тем, как рука протискивается к нему по коридору, словно толстая сморщенная кишка, из которой выползают огромные личинки. Его мочевой пузырь не выдержал, моча обожгла бедро, и от стыда мальчик пришел в себя. Он попятился от двери, резко развернулся и побежал прочь, как можно быстрее. Мальчик понял, что пробежал мимо лестницы, только когда чуть не врезался в дальнюю стену коридора.

Он все еще не мог закричать, даже когда услышал, как рука ощупывает двери шахты лифта, как распухшие пальцы без ногтей шарят по стенам коридора, в который Эндрю сам себя загнал. Всхлипывая, он лихорадочно огляделся по сторонам и увидел напротив себя дверь с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД». Он дернул за металлическую ручку, и дверь открылась так резко, что мальчик чуть не упал на колени.

За дверью оказалась узкая каменная лестница, ведущая к люку на крышу. Эндрю поднялся на первую ступеньку и плотно закрыл за собой дверь. Он съежился на холодном камне и молился, чтобы рука не нашла его. Но белесый свет уже очертил края двери, огромные пальцы нащупали металлическую ручку. Эндрю наконец смог закричать. Пойманный в ловушку темноты, оставшись один на один со своим приглушенным эхом, мальчик начал карабкаться к выходу на крышу.

Глава шестьдесят шестая

Диана сама не понимала, зачем она вернулась к машине. Вид, открывшийся перед ними, делал бессмысленными любые ее действия. Отель сиял над пустынными темными улицами подобно ледяному маяку, к которому ведут все дороги. Луна достигла зенита, и спрятаться было негде, некуда было идти, кроме как вниз. В конце концов Диана вернулась на дорогу, главным образом для того, чтобы не стоять как истукан на вересковой пустоши, рядом с трупом дважды ослепшего Натаниэля Нидхэма.

Они втроем дошли до машины, и Ник схватил ее твердой рукой за предплечье.

– Давай я поведу, – предложил он.

– Куда, Ник?

Он открыл рот, потом закрыл и неловко повернулся к Юстасу.

– Может, проголосуем?

– Если хотите, – ответила Диана. – Только голосование ничего не изменит. Куда бы мы ни ехали, все равно окажемся здесь.

Возможно, так и должно быть: наверняка ее видение было ниспослано ей с какой-то целью, она все еще могла что-то предпринять.

– Я не хочу застрять на пустошах с пустым баком, – сказала Диана и подумала о том, что теперь уже абсурдно взывать к здравому смыслу.

– Согласен, – отозвался Юстас.

Ник посмотрел на него так, словно не мог понять, шутит почтальон или нет. Он нервно оглянулся на изменившуюся пустошь, на их следы, чернеющие на траве, выглядевшей так, словно ее никогда не освещало солнце, на яркость неба за хребтом, перекрывавшую неестественное сияние луны. Казалось, он наконец смирился со своей участью или, наоборот, нашел в себе смелость бороться.

– Не знаю, как ты, Юстас, но я понятия не имею, какого дьявола здесь происходит, – сказал он, и, когда тот пожал плечами и постарался улыбнуться, добавил: – Диана, так как ты лучше нас понимаешь, что к чему, то выбор за тобой. Мы пойдем, куда скажешь, правда, Юстас? Может, хоть разберемся во всем этом безумии.

Добавить было нечего. Диана взяла его лицо в ладони и поцеловала долгим поцелуем на случай, если тот может оказаться их последним. Затем она дотронулась до плеча Юстаса и тоже поцеловала его, заставив покраснеть. Они забрались в машину и поехали в Мунвелл.

Знак ограничения скорости у подножия склона свирепо смотрел на автомобиль, касаясь его своей тенью. Цифры в металлическом круге казались бессмысленными, словно символы на неизвестном языке. Дома́ цвета почерневших гробниц поднимались из своих теней им навстречу. Вересковые пустоши вздымались к небу, обочины дороги смыкались за их спинами. Когда они въехали в Мунвелл, луна сползла ближе к улицам, словно паук к своей добыче.

Диана припарковала машину на границе города, в самом конце Хай-Стрит. Хлопок ее двери эхом разнесся по улицам, и она жестом попросила Ника и Юстаса осторожно закрыть свои. Она и не подозревала, как тихо стало в Мунвелле. Надо было спуститься в город пешком.

Она пожалела, что припарковалась так близко к церкви. Какая-то фигура бродила внутри, за витражным стеклом с многоголовыми святыми. У твари получилось выбраться из-под завала. Мужчины вышли из автомобиля, и троица направилась в сторону площади, к безжалостному мертвенному сиянию из отеля.

На улицах ей было спокойней, чем у церкви. Лунный свет слепил окна домов и магазинов, похожих на плоские театральные декорации. Луна высасывала сущность из всего, чего касалась, и Диане со спутниками негде было от нее скрыться. Девушка заглядывала в окна домов, и ей казалось, что в них много лет уже никто не живет, мебель покрылась белой лунной пылью. Они были такими же мертвыми, как и тишина, наполнившая город. Тишина зловеще кралась за ней и мужчинами, передразнивая звуки их шагов. Может, в Мунвелле остались только они трое и лунная тварь? Что произошло с горожанами и последователями Манна? А как же дети? Диана ускорила шаг, Ник и Юстас поспешили за ней, чтобы не отстать. Впереди показалась площадь, залитая светом из отеля. В этот момент их окружили горожане.

Они набросились так быстро, что Диана не сразу узнала их самодовольные бледные лица. Кто-то заломил ей руки за спиной, и миссис Скрэгг вышла вперед.

– Так вот чего ждал Годвин, – фыркнула она. – Чтобы мы разобрались со всем дьявольским отродьем одним махом.

– Отпустите нас, а то пожалеете, – предупредил ее Ник, скрежеща зубами, а мясник резко дернул его заведенные назад руки. – Я смог добраться до телефона, и мой редактор знает, где мы находимся. В любую минуту сюда приедут репортеры и фотографы.

– Не трать силы на свою ложь. Мы давно вывели тебя на чистую воду, – рявкнул мясник ему в ухо. – В этот раз полицейский не помешает мне врезать тебе как следует. Что, привез с собой собак, на случай если тебя раскусят? Ничего, когда мы с тобой закончим, ты пожалеешь, что рядом нет твоих псин.

Из отеля послышалось безрадостное ликование. Оказывается, все горожане прятались там. Теперь они вывалили на площадь и наблюдали, как миссис Скрэгг ведет своих узников вперед. Когда они вышли на площадь, раздался крик и женщина пробралась через толпу навстречу им.

Джун Биван остановилась на краю площади и протянула к ним скрюченные когтистые руки.

– Кто из вас убил моего мужа? – ее шепот казался громче пронзительного крика.

– Миссис Биван, – обратился к ней Юстас, стараясь сохранять спокойствие. – Мне очень жаль, но он покончил жизнь самоубийством.

Ее зрачки расширились, и она набросилась на него, изуродованная своей ненавистью.

– Не смей очернять его имя! – закричала она. – Мой муж впустил Господа в свое сердце. Он ни за что не лишил бы себя жизни.

Миссис Скрэгг вмешалась и не дала Джун расцарапать лицо Юстаса.

– Не думаю, что мистер Гифт убил твоего мужа. Он способен на многое, но не на убийство. Скорее всего, он покрывает кого-то из этих двоих. Годвин вытянет из них правду. Совсем скоро преступник признается в своем злодеянии.

– И после этого мы оставим тебя наедине с убийцей твоего мужа на пару минут, – шепнул мясник Джун.

Миссис Скрэгг сделала вид, что не слышала этого, и пошла к отелю. Толпа расступилась, и пленников повели вслед за ней. Горожане больше не ликовали, но их молчание было не менее жестоким. Диана смотрела на их лица и видела, как они следят за ней, в их глазах отражался лунный свет. Они казались безжалостными, словно каменные истуканы, и жаждали ее страданий. Девушка с ужасом думала, что могло произойти, если бы она споткнулась или совершила неловкое движение. Но самое страшное было в том, что она всех их знала, а дети некоторых были ее бывшими учениками. Если бы она напомнила им об этом, они бы разорвали ее в клочья.

Диана отвернулась от толпы и посмотрела на отель. Свет из номера Манна был таким ослепительным, что сначала она подумала, что шторы на окне раздвинуты. Как сейчас выглядит тварь, скрывающаяся за ними? Что та хочет показать толпе? Если бы только она могла заставить это существо как-то выдать себя. Но что, если горожане уже не способны видеть? Мертвенный свет не вызвал у них никаких сомнений. Девушка с тревогой продолжала смотреть в окно, пытаясь разглядеть движение за шторами, когда конвоир заставил ее остановиться перед входом в отель. Она оказалась лицом к лицу с Джеральдиной и Джереми.

Их тоже взяли в плен. Она не видела следов физического насилия, но они выглядели подавленными, в их глазах не было ничего кроме лунного света. Супруги попытались что-то сказать Диане, но миссис Скрэгг не дала им этого сделать.

– Молчать! – крикнула она. – Не позволяйте им даже смотреть друг на друга. Кто знает, как они общаются между собой.

Их растащили по сторонам и заставили встать в шеренгу лицом к отелю.

– Пусть встанут на колени в знак уважения, – прогремела миссис Скрэг, и толпа загудела в знак согласия.

Диану и остальных насильно поставили на колени. Миссис Скрэгг вышагивала вдоль шеренги, словно перед учениками на школьном дворе. Потом она повернулась лицом к отелю и пронзительно закричала:

– Годвин! Мы привели к тебе всех безбожников, из-за которых зло в Мунвелле все еще живо. Хочешь услышать их исповедь?

Она ждала ответа, уперев руки в бока и тяжело дыша. Но ответом ей было молчание. Лишь шторы колыхнулись на залитом сиянием окне. Или кто-то закричал где-то высоко над площадью? Казалось, никто кроме Дианы не услышал этого крика, и, когда она попыталась подняться, чтобы лучше его расслышать, ее силой усадили на колени. Девушка поняла, что ей лучше помалкивать. Миссис Скрэгг ничего не услышала и мрачно сказала толпе:

– Мы помолимся за них, споем гимн, а потом заставим исповедаться.

Она начала молитву о том, чтобы грешники осознали свои прегрешения и покаялись в них, пока еще есть время. Потом толпа начала петь «Господь Мой, мы все ближе к Тебе», и Диана закрыла глаза, чтобы снова оказаться в своем видении и понять, что еще можно сделать. Скорее всего, Делберт находится сейчас в толпе и его все еще мучают сомнения, но может ли он им помочь? Горожане просто не будут его слушать. Она постаралась выровнять свое дыхание и не обращать внимания на болезненные спазмы в ногах, но так и не смогла достигнуть состояния покоя. Мертвенный свет слепил ее сквозь закрытые веки, звуки гимна пронзали барабанные перепонки. Горожане пели о том, что осталось совсем мало времени для примирения с Господом. Скоро будет слишком поздно. Гимн оборвался на полуслове, несколько фальшивых голосов попытались продолжить петь, но и они вскоре затихли. Диана поняла, что все собравшиеся на площади уставились наверх.

Она с трудом заставила себя разжать веки. Раздался женский крик. Диана была не готова увидеть, во что превратился проповедник, особенно после того, через что ей пришлось пройти. Но в неразборчивом женском вопле она узнала голос Джун. Наконец ее глаза открылись, и она увидела, что горожане в ужасе смотрят не на окно Манна, а на крышу. На самой ее вершине, вцепившись в нее обеими руками, сидел Эндрю Биван.

Крыша была слишком крутой. В лунном свете ее черепица казалась сделанной изо льда. Эндрю уцепился за выступ над двумя мансардными окнами; если он отпустит руки, то между ним и тротуаром останется только водосточная труба. Снизу он казался совсем крошечным, неуклюжим и до смерти напуганным. Диана мысленно обратилась к толпе, тщетно пытаясь встать на ноги: не пугайте его еще больше, малейшего движения достаточно, чтобы он потерял равновесие. Джун побежала вперед, выкрикивая его имя, потом попятилась назад, потеряв из виду.

– Господи помилуй, только не ты! – закричала она.

Женщина вышла из поля его зрения, и Эндрю в отчаянии перегнулся через край. Его нога соскользнула, черепица скатилась по крыше и отскочила от водосточной трубы. Люди в ужасе вскрикнули, когда он начал размахивать руками, чтобы выпрямиться, затем снова ухватился за край и подтянулся.

– Мамочка! – завыл он. – За мной гонится демон, демон из пещеры!

Диана больше не могла держать себя в руках.

– Эндрю, это мисс Крамер! – крикнула она. – Держись! Мы поможем тебе спуститься, и ты все нам расскажешь. А пока держись. Смотри на свои руки. Не смотри вниз.

И самое главное, мысленно добавила она, не думай о твари, которая загнала тебя на крышу. Ей страшно было представить, что испытал мальчик, столкнувшись с лунным монстром. Диана вскрикнула, когда ее конвоир грубо толкнул ее, а Джун смерила ее взглядом, полным невыразимой ненависти.

Мать мальчика попятилась и погрозила Эндрю пальцем.

– Оставайся на месте! – закричала она. – Не смей шевелиться. Сейчас принесут лестницу, тебя спустят и приведут прямо ко мне, и посмотрим, что ты скажешь в свое оправдание. Мне и без того тяжело, Господи помилуй.

Потом она оглядела площадь и продолжила, только тише:

– Кто пошел за лестницей? Почему так долго? Господи Иисусе, что он задумал?

Она имела в виду Эндрю. Вскрики толпы снова обратили ее внимание на крышу. Эндрю пытался перелезть через гребень крыши, глядя на люк, через который он туда попал. Люк не был виден с площади, но судя по действиям мальчика, оттуда вылезало что-то ужасное.

Конвоир Дианы ослабил хватку, и девушка встала на ноги, поморщившись от боли. Но она не успела ничего сказать, когда Эндрю попятился от того, что увидел на дальнем конце крыши. Он инстинктивно вытянул обе руки перед собой и попытался убежать прочь по черепице. Сделав шаг, мальчик споткнулся, рухнул на черепицу и покатился со склона крыши.

Диана подумала, что он сможет спастись, если ухватится за водосточную трубу.

– Хватайся! – крикнула она и похромала ближе к трубе, чтобы поймать его, если он сорвется.

Потом она осознала несколько вещей: ноги ее не слушаются, и она не успеет оказаться у водосточной трубы вовремя; конвоиры крепче схватили других пленников, чтобы те не последовали ее примеру; Эндрю не смог ухватиться за водосточную трубу, и его маленькое тело летело вниз.

– Ловите его! – закричала Диана, но несколько десятков человек, находившихся ближе к стене отеля, чем она, словно оцепенели. Они лишь поморщились, когда тело Эндрю с тихим глухим звуком упало на тротуар.

Джун была первой, кто сдвинулся с места. Она издала вопль, полный невыразимой муки, и, пошатываясь, направилась к сыну, а затем упала. Тогда толпа посмотрела на Диану так, словно она виновата в том, что мальчик сорвался с крыши. Но никто так и не набросился на нее, хотя ненависть росла в них, подобно буре. Диане даже показалось, что они позволят ей подойти к Эндрю и быть рядом с ним, когда он умрет. В этот момент дети преградили ей путь. Они синхронно встали перед ней, словно подчиняясь голосу, который был слышен только им и больше никому.

Но вовсе не согласованные движения заставили ее вздрогнуть и остановиться, а их лица. Возможно, мертвенный свет исказил их внешность, но все они казались старыми, сморщенными, жестокими, полными ненависти. Дети выглядели так, словно в них вселился злой дух миссис Скрэгг. Когда Диана работала в школе, это было ее самым большим кошмаром. Но сейчас не миссис Скрэгг приказала им преградить ей путь, а лунная тварь. Почему она не хотела подпускать ее к Эндрю, пока мальчик был еще жив? Почему Диане казалось, что монстр ее боится?

Дети окружили Эндрю и мисс Ингэм, склонившуюся над мальчиком и обнимавшую его разбитую голову. Диане пришлось бы пробираться к нему силой, но она не могла заставить себя поднять руку на детей. Кто-то схватил ее сзади, снова заломил ей руки, ударил коленом в спину и заставил опуститься на землю. В этот момент девушка поняла, что ей не обязательно быть рядом с мальчиком.

Наконец Диана осознала суть своего видения, зачем она стала свидетелем рождения звезд, и всё ее естество расцвело. Вот к чему оно ее готовило. Диана не могла облечь свое прозрение в словесную форму, ей оставалось только следовать за ним. И пусть все, даже Ник, возненавидят ее, сейчас это не имело никакого значения. Она подняла голову к сияющему лицу в окне, и, когда маленькое тельце Эндрю содрогнулось при последнем вздохе, сказала спокойно и четко: «Ты его не получишь», а потом начала петь.

Глава шестьдесят седьмая

Диана осознала, что то, что она собиралась сделать, может быть как началом, так и концом – ей предстояло сделать выбор на всю оставшуюся жизнь, хотя она даже не знала, что это за выбор. Но инстинктивно девушка понимала, что это не даст лунной твари забрать Эндрю, и поэтому выбора у нее не было. Если бы она не подчинилась инстинкту, который пробудил в ней первобытный свет, она бы не просто обрекла Эндрю на вечный ужас, она бы предала все, что считала сутью жизни.

Она начала петь до того, как поняла, зачем она это делает, и не знала, что именно она поет. Инстинкт был древнее слов. Диана никогда не отличалась талантом к пению, даже когда пела в классе вместе с учениками, и она едва могла слышать себя сейчас. Может, толпа не заметит, что она поет, и не попытается заткнуть ей рот. Если они заподозрят, что она задумала, то разорвут ее на куски. Девушка просила принять смерть Эндрю в качестве жертвы.

Она подняла глаза, стараясь не смотреть на луну. Небо казалось еще чернее, лишь небольшие участки отражали свет луны и сияние из отеля. Не важно, каким тихим был ее голос; ни один человеческий голос не смог бы преодолеть такие расстояния. Сила голоса не имела значения. Диане нужен был знак, намек на отклик, чтобы утолить мучительную тоску по солнечному свету, которую пробудила в ней ее песня, тоску, которую она подавляла в течение нескольких дней, потому что другого способа победить тварь, поселившуюся в Мунвелле, не существовало. Ее песня струилась сквозь нее в вышину, словно угасающее пламя. Тело Дианы все больше и больше напоминало рану, и песня была мольбой об исцелении. Она пела и уже не замечала ничего вокруг, кроме луны, вросшей в черное небо. На лунном лике застыла ухмылка, словно на посмертной маске, которую надели на тьму, дрожащую от интенсивности ее тоски.

Потом в ушах Дианы раздался голос миссис Скрэгг:

– О чем она воет? Что это за ведьминская песня? Она даже не гнушается петь во славу дьявола над телом несчастного агнца. Заткните ее! Пусть замолчит!

Диана отвела взгляд от неба. Жгучая белизна наполнила ее глаза, а затем она увидела миссис Скрэгг, которая приближалась к ней, потрясая кулаками. Толпа окружила ее, радуясь, что есть кому расплатиться за их смятение из-за смерти Эндрю, за их страхи, за их чувство беспомощности. Даже дети с осунувшимися постаревшими лицами приближались к ней, в их глазах не было ни намека на жалость, ни следа воспоминаний о тех отношениях, которые у нее когда-то были с ними. Лунный монстр чувствует угрозу, сказала она себе, иначе он не стремился бы так сильно заставить ее замолчать. Боль в ее теле, во всем ее существе, подпитывала пение, выталкивала из нее звуки, и она старалась петь тише, чтобы выиграть еще несколько секунд, ведь громкость звука не имела значения. Затем кусок дерева раскроил ей лоб.

Значит, они начали бросать в нее все, что подвернется под руку. Решили забить ее до смерти, как ведьму. Кровь стекала по щеке, пропитывая воротник. Интересно, кто бросил этот кусок дерева, подумала она, надеясь, что не кто-нибудь из детей, хотя он прилетел с их стороны. И почему у миссис Скрэгг такой испуганный вид. Разве не этого, по ее мнению, заслуживала Диана? И потом девушка поняла, что жена директора школы смотрит на отель, именно оттуда прилетел кусок дерева.

Все-таки никто его не бросал. Это был кусок оконной рамы из номера Манна. Проповедник прижался лицом к стеклу с такой силой, что стекло выпирало наружу, как будто владелец лица не успел поднять створку рамы или забыл, как это делается. В следующее мгновение окно разлетелось вдребезги, щепки и осколки стекла полетели в толпу, и обитатель комнаты Манна протиснулся наружу через образовавшийся пролом.

Сначала показались голова и руки. Голова больше походила на опухоль или белесую массу внутренностей, чем на голову. Она была почти бесформенной, за исключением карикатурного лица Манна, как у горгульи, обращенного к толпе. Руки с непропорционально длинными пальцами были более чем в два раза больше головы. Монстр ухватился ими за зазубренные края пролома, а затем на подоконнике показалось еще два кривых отростка, за которыми висело распухшее паучье туловище. Оно с трудом протиснулось через пролом в стене и поползло вниз по стене отеля, перебирая своими разновеликими конечностями.

Люди закричали и разбежалась по периметру площади, прижимаясь к стенам. Родители бросились вперед, чтобы оттащить своих детей, которые внезапно стали больше похожими на самих себя, сбитыми с толку, потерянными. Мужчина, охранявший Диану, попытался увести ее подальше от монстра, но, поняв, что она твердо решила не двигаться, отпустил ее и побежал от отеля.

Когда лишенное тени существо спустилось на землю, оно растеклось на мгновение, а затем собралось воедино и стало еще бесформеннее. Теперь все его конечности были разной длины. Оно повернулось и направилось к Эндрю, распухшее туловище, напоминавшее луковицу, раскачивалось из стороны в сторону. Голова монстра на длинной змеиной шее приблизилась к телу мальчика, покрытое трупными пятнами лицо Манна исказилось жуткой гримасой.

Диана поняла, что существо не может дотронуться до Эндрю. Ей удалось добиться хотя бы этого. Она стала петь громче, ее песня звучала одиноко и отчаянно, возможно, так звучал человеческий голос в ночь зарождения человечества. Тогда распухшая тварь ринулась на нее.

Она знала, что монстр может с легкостью разорвать ее на части, оторвать ей голову. Неожиданно Ник и Юстас встали рядом с ней. Диана с грустью подумала, что они не смогут ей помочь и лишь навлекают на себя ту же участь. Она отвела взгляд от крошечных глазок, глядевших на нее из глубоких впадин на лице Манна, и обратилась к небу с последней мольбой. Потом набрала в легкие побольше воздуха, и песня полилась из нее на одном дыхании, теперь ее пение стало более страстным. На черепице крыши показался слабый отблеск оранжевого света.

Монстр спустился вниз не только для того, чтобы забрать Эндрю. Он спасался от солнечного света, заливавшего окна последнего этажа, или Диана видела то, что жаждала увидеть? В любом случае это зрелище вывело ее тело из смиренного оцепенения. Внезапно она начала танцевать, не обращая внимания на существо, которое протягивало к ней свое нелепое лицо. Она танцевала, не переставляя ног, ее тело колыхалось, как поднимающееся к небу пламя, разгоревшееся от страстного желания. Она сложила ладони в молитвенном жесте, и на мгновение ей показалось, что между ними, подобно мотыльку, порхает жизнь. Затем она подняла их к небу, предлагая то, что было у нее в руках, и страстно запела, больше не сознавая ни себя, ни того, где она находится. Не было ничего, кроме черного неба. Диана не замечала даже луны.

А потом черное небо вспыхнуло пламенем.

Это было солнце. Но Диана никогда раньше не видела такого рассвета. Яркий оранжевый свет раздирал темноту, разливаясь по небу, словно пламя по поверхности нефти, становясь всё белее по мере того, как оно поглощало небо, гася лунный свет. Диана наблюдала это зрелище лишь несколько мгновений, и ее глаза нестерпимо заболели. «Не смотрите! Защитите свои глаза!» – что есть мочи закричала она, закрывая обеими руками собственное лицо. Солнечный свет уже проникал через ее плоть, кожу стянуло от внезапной жары. Как только ее глаза привыкли к свету, она заставила себя посмотреть сквозь пальцы и сжатые веки на площадь.

Дневной свет заливал площадь, и даже тени, отбрасываемые этим светом, вызывали у Дианы радость. Солнце, похожее на стеклянный диск, висело над вересковой пустошью. Распухшее существо пригнулось к земле, его голова с лицом Манна на червеобразной шее осматривала площадь в поисках укрытия. Диана поняла, где оно может спрятаться от солнечных лучей, и побежала к ступеням отеля. «Ни за что», – сказала она монстру, когда тот повернулся к ней.

Лунная тварь слабеет от солнечного света. Диана чувствовала, как ее наполняет энергия солнца. Но она понимала, что, если монстр захочет прорваться в отель, она не сможет ему помешать, даже ценой своей жизни. Она могла только надеяться, что толпа набросится на него, а не на нее. Но те горожане, чьи глаза были открыты, не могли оторвать взгляд от солнца. Многие молились, запинаясь; кто-то пытался запеть гимн. Только Ник подбежал к ней, вытирая глаза.

Существо бросилось на Диану, и она попятилась вверх по ступенькам, пока не уперлась спиной в дверь отеля. Тварь снова растеклась по земле, а потом поднялась на задние лапы, превратившись в великана с тонкими руками, отвратительной маленькой головой на длинной кривой шее и улыбкой, застывшей на лице Манна. Затем монстр опустился на четвереньки, его тело оставляло следы слизи на горячем асфальте, и, пошатываясь, побежал с площади.

Диана должна узнать, куда он направляется. Она побежала за ним, и к ней присоединился Ник. Когда они пробегали мимо Бутов, Джеральдина пришла в себя. Она огляделась и потянула Джереми за рукав.

– Дети, – сказала она. – Они повредят зрение.

Дети прятали свои лица, прижавшись к родителям, которые все еще стояли на краю площади. Джереми согласился с женой и закричал:

– Не смотрите на солнце! Давайте отведем детей в отель, чтобы их глаза привыкли к свету.

Диана задержалась, переживая за Джереми. Неужели он серьезно думает, что толпа прислушается к нему? Ведь всего несколько минут назад он был объектом их ненависти. Но горожане, казалось, не узнали его и отчаянно нуждались в том, чтобы ими кто-то руководил. Те, кто мог видеть, с радостью направились в отель. Джеральдина и Джереми начали помогать тем, кто передвигался вслепую. Миссис Скрэгг держалась за своего мужа и причитала: «Боже милостивый, верни мне зрение, здесь есть люди, которые нуждаются во мне». Двое мужчин повели Джун в отель, а Юстас осторожно поднял тело Эндрю. Диана и Ник выбежали с площади.

Солнце сотворило чудо и воссоздало улицы, здания, небо над городом. Бесформенный монстр скрылся из виду, но Диана знала, куда идти. Когда они с Ником свернули в ближайший переулок, ведущий к тропе на вересковую пустошь, они увидели существо, ползущее вверх по крутому склону. Его ноги увядали на солнце, тело сморщивалось, как будто наконец начинало соответствовать своему возрасту. Но ему хватало сил карабкаться наверх, и, когда Ник и Диана добежали до конца тропинки, залитой ослепительным солнечным светом, монстр был уже на полпути к пещере.

Ник остановился, чтобы отдышаться.

– У нас получится его убить? – спросил он.

– Только солнце может сделать это, Ник.

Но все же она жалела, что у нее не было оружия под рукой. Она бежала по следу, оставленному сморщенным туловищем на обугленной пустоши, и смотрела по сторонам: сейчас пригодилась бы дубина, но ближайшее дерево было слишком далеко. Усохшие ноги перетащили дрожащее туловище через край каменной чаши, окружавшей пещеру, и Диана побежала быстрее.

Она чуть не упала, споткнувшись о камень размером почти с ее рост, лежавший рядом с тропинкой. Диана и Ник, не сговариваясь, поняли, что это именно то, что им нужно. Они с трудом подняли камень с земли, их ладони покрылись ссадинами и почти онемели. Затем они быстро поднялись по склону к каменной чаше, держа булыжник с двух сторон. Тяжесть камня и срочность задачи несли их вперед. Диана молилась, чтобы лунная тварь еще не уползла обратно в свое логово, чтобы они успели добраться до нее. Девушка поняла, что монстр поджидает их в засаде, только когда лицо Манна с выпученными глазами на червеобразной шее поднялось над краем каменной чаши и огромные руки потянулись к ней и Нику.

Вес камня нес их вперед, а затем она почувствовала, как камень выскальзывает из рук. У них не получилось, с горечью подумала она. И теперь им суждено стать последними жертвами лунной твари, душами, которые та унесет обратно в свое логово. Но камень упал на улыбающееся лицо и размозжил голову монстра.

Ник оттолкнул Диану и сам отскочил в сторону, когда огромные уродливые руки начали биться в агонии. Руки схватили пустоту там, где только что были Ник и Диана, слепо потянулись к ним, затем дернулись и вцепились в камень. Существо уже ослабло, но все еще конвульсивно поднимало свое тело, пытаясь отползти назад. У Дианы мелькнула ужасная мысль, что оно может оторвать себе голову и оставить ее под камнем, а его обезглавленное тело будет их преследовать по вересковой пустоши. Наконец оно вложило силу всех своих восьми конечностей в последний рывок и вытащило раздавленную, истекающую кровью голову из-под груза.

От лица монстра мало что осталось, и ничего в нем уже не напоминало человека. Удивительно, что он еще был в состоянии двигаться. Тем не менее лунная тварь неуверенно поползла к пещере, подрагивая тем, что осталось от ее головы. Ник бросился к камню для второй попытки, и Диана последовала за ним, хотя и не видела в этом особого смысла. Когда они подняли камень, существо перевалилось через край пещеры, его иссохшее беловатое тело было покрыто синяками. Оно держалось за край одной сморщенной рукой; затем разжало пальцы.

Нельзя было допускать, чтобы монстр добрался до пещеры. Нужно было оставить его на солнце, но теперь сожалеть об этом не имело смысла. Диана подползла к краю пещеры. Она не видела внизу никакого движения и не слышала ни звука, но, когда она вгляделась в темноту, из пещеры что-то поднялось.

Диану захлестнула волна радости освобождения. Она не смогла бы четко сформулировать, что именно почувствовала, но перед ее мысленным взором пронеслись лица Крейга и Веры, Брайана Бивана, отца О’Коннелла… Они умиротворенно улыбались, как и другие, незнакомые лица, окружившие ее на мгновение.

– Они свободны, – тихо сказала она.

Их освободил солнечный свет. И все же Диана смутно ощущала движение, что-то древнее и сморщенное уползало как можно глубже в темноту. Она переключила свои мысли на воскресший пейзаж, склоны, поросшие вереском и травой, которые казались зеленее, чем весной, тихий танец деревьев, зазубренные края песчаника, поблескивающие под небом цвета яичной скорлупы. Девушка взяла Ника за руку, а затем взглянула на него, чтобы понять, почему он вдруг занервничал. Он озирался по сторонам, как будто понятия не имел, где находится. Внезапно Диана почувствовала себя грустно и одиноко.

– О, Ник, – сказала она. – Я знаю, что сейчас должно произойти.

Глава шестьдесят восьмая

Год спустя

Ник чуть не пропустил поворот на проселочную дорогу. Он затормозил и прочитал дорожный знак задом наперед в боковое зеркало. Ему пришлось подождать, пока не закончится поток машин на шоссе. Потом он развернулся, солнце светило прямо ему в глаза, и съехал на проселочную дорогу. Судя по карте, городок находился не очень далеко, а он был не прочь выпить немного пива.

По обе стороны дороги возвышались холмы из песчаника, от которых веяло приятной прохладой. Папоротники, покрывавшие склоны, уступили место деревьям, которые прогоняли июльскую жару. Ник проехал через лес и въехал на возвышенность, с которой открывался вид на город. Он остановил машину, чтобы насладиться видом.

Дома, построенные из известняка, образовывали амфитеатр над футбольным полем, чья яркая зелень выделялась на фоне долины. Над террасой домов стеклами припаркованных машин поблескивала главная улица и вела к часовне на ближайшем к нему краю города и к церкви на противоположной стороне. Над городом и пустошью возвышалась огромная фигура из разноцветной листвы и цветов.

Наверное, ее установили в день летнего солнцестояния. Дневная луна висела над великаном, как облачко, отбившееся от шелковистой массы на горизонте. Отметины на луне были голубыми, как небо. Ник так долго смотрел на фигуру из цветов, что начал задаваться вопросом, почему на нее смотрит. Если он не поторопится, то опоздает в паб. Ник съехал с холма и через поля въехал в город. Он сбросил скорость и прочитал надпись на дорожном знаке: ПОЖАЛУЙСТА, СБРОСЬТЕ СКОРОСТЬ – ПЕШЕХОДНЫЙ ПЕРЕХОД ДЛЯ СЛЕПЫХ.

Его удивило, как он мог забыть. Его газета освещала события слишком сенсационно и поверхностно, на его вкус. Какой-то американский проповедник разжег в городе религиозную истерию, и несколько десятков горожан ослепли из-за того, что слишком долго смотрели на солнце. Сам проповедник тоже поддался этой истерии, ушел на пустоши и с тех пор его никто не видел. Возможно, он провалился в заброшенную шахту. И что-то было еще про собак. Да, в городе кончились продукты, и голодные собаки загрызли несколько человек, в том числе священника, чье обезображенное тело было обнаружено позже в церкви. Не самый приятный город, чтобы в нем пообедать и выпить пинту пива, подумал Ник, но альтернативы у него не было. Он надеялся, что религиозные горожане не потребовали закрыть местный паб.

Как только он миновал заброшенную часовню с заколоченными окнами и упавшей вывеской, городок показался ему достаточно милым. Ник не был уверен, были ли слепые среди встретившихся ему на улице людей. Он остановился на пешеходном переходе, чтобы пропустить почтальона в форме. Мужчина равнодушно взглянул на него и чуть не споткнулся о бордюр. На мгновение он показался Нику смутно знакомым. Он поехал дальше, мимо магазина, торгующего альпинистским снаряжением. В его дверях стояла женщина, несмотря на жару одетая во все черное, и наблюдала за улицей. Наконец Ник припарковался у «Однорукого солдата».

В пабе под низкими потолочными балками сидели несколько слепых. Они осторожно тянулись к своим кружкам, чрезмерно жестикулировали и заливались смехом, запрокидывая головы. Их непринужденность показалась Нику неожиданной. Он взял пинту пива и последний рулет с сыром и выпил почти половину, прежде чем осознал, что в пабе, кроме него и бармена, есть еще кое-кто зрячий.

Она сидела в углу возле барной стойки, девушка с бледным заостренным лицом, большими зелеными глазами и длинными черными волосами. Когда их взгляды встретились, она грустно улыбнулась ему. Он понял, что она наблюдала за ним с тех самых пор, как он вошел в паб.

Ник мог бы подойти к ней, но ему было неудобно в одном помещении со слепыми. Он боялся, что они услышат каждое его слово. Он допил пиво, отнес пустую кружку на барную стойку и уже собирался уходить, когда девушка спросила:

– Что привело вас к нам сегодня?

Интересно, она специально сделала ударение на слове «сегодня» или все дело в ее американском акценте.

– Просто проезжал мимо, – ответил он.

– А что вы делаете в Пиках?

Только местные называли этот регион Пиками, а не «Пик-Дистрикт».

– Еду в Манчестер, – сказал он и добавил: – Я работаю в газете. Заместитель главного редактора. Сегодня брал интервью в Шеффилде.

– Значит, вы не репортер, – сказала она тоном, который он никак не мог разгадать.

– Больше нет. Давайте поговорим о вас. Вы приехали сюда с американским проповедником?

– Нет. Его последователи вернулись туда, откуда приехали, – ответила она с такой грустной улыбкой, что ему стало неловко за свой вопрос. – Я поселилась здесь до них и стала работать в школе.

– Вы учительница?

– Помощница директора с тех пор, как его жена ослепла. – Она замолчала на несколько секунд и добавила: – А еще я наблюдатель.

– Понятно, – сказал Ник и кивнул в сторону слепых, хотя на самом деле он ничего не понял. – Наверное, им нужны такие люди, как вы. То, что с ними произошло, просто ужасно.

– Почти никто не помнит, что случилось и что к этому привело, – сказала она с необъяснимой грустью. – Они хорошо ориентируются в городе, и наш почтальон помогает им, когда требуется.

Она хочет, чтобы он взял у нее интервью? На это она пытается ему намекнуть? Но его газета уже написала об этой истории. Ник почувствовал себя неловко. Ему незачем здесь оставаться, раздраженно подумал он и повернулся к выходу.

– Что ж, прощайте, – сказал он и неловко добавил: – Продолжайте в том же духе.

Ник чувствовал, что она смотрит ему вслед. Ее грусть передалась и ему. Он взялся за прохладную щеколду и подумал о том, чтобы вернуться и спросить, не встречались ли они раньше, но такой вопрос показался ему настолько смешным, что он быстро вышел из паба. Он направил автомобиль к выезду из города, и одна мысль не давала ему покоя – действительно ли она сказала: «До свидания, Ник»?

Он остановил машину на пустоши и посмотрел на город. Конечно, ему это показалось. Он нафантазировал, что знает ее, потому что так и не смог познакомиться с ней поближе. Его смутило осознание того, как сильно ему этого хотелось. Скоро он снова будет проезжать этот город, но он не уверен, свернет ли с шоссе, когда окажется перед выбором. Однорукий великан, сделанный из цветов, веточек и плодов, стоял у пещеры, зиявшей среди заросших холмов над городом. На секунду Ник задумался над тем, что именно притягивает его к этому месту. Будет над чем поразмыслить, когда он вернется сюда, если вернется. Он завел двигатель и поехал через вересковую пустошь.

Послесловие

Как меняются идеи! Эта книга начала свою жизнь как вариация на тему романа Джима Герберта «Тьма»[11]. Я думал, что тема сверхъестественной тьмы еще недостаточно раскрыта, и не в последнюю очередь из-за того, что писателю приходится обходиться без визуального ряда. Я уже дважды пытался это сделать: в жутком рассказе («Слышать – значит верить») и, сразу после его написания, в рассказе в жанре фэнтези («Уста света»). Хотите верьте, хотите нет, но я не осознавал, что одинаково ограничиваю себя в обоих рассказах, пока не взялся за их написание, настолько бессознательным, в каком бы смысле вы ни понимали это слово, было мое творчество. По крайней мере, этот опыт убедил меня в том, что «тьма» стоит того, чтобы еще раз взглянуть на нее, даже несмотря на то, что Уильям Хоуп Ходжсон великолепно справился с этой задачей в «Ночной земле»[12].

В одной из карманных красных записных книжек, сопровождающих меня повсюду, хранятся мои самые ранние мысли о «Голодной луне» – размышления о тьме, посланной из апокалиптического будущего, где все слепы. Эту записную книжку мне пока не удалось найти, но у меня есть те, в которых я продолжил работать над романом. К этому моменту я решил, что у тьмы должна быть цель – заставить персонажей быть благодарными за любой свет вообще. Легковерие стало моей темой, и это было вполне закономерно, учитывая его широкое распространение. Книга могла бы называться «Лунолицый», или «Ужасная ночь», или «Голодная тьма», или «Слепая тьма», и только после ста четырнадцати страниц заметок, необычно большое количество из которых так и не было использовано, мне пришло в голову настоящее название. Кстати, у книги были все шансы остаться неопубликованной.

Мы еще дойдем до этого. Скажу лишь, что во всем виновата Британская конвенция фантастов[13]. Между тем я вспоминаю, что, как только зародыш романа миновал самую раздражающую стадию, когда автор не знает имен персонажей, или чем они занимаются, или где живут, или практически всего остального, работать над ним стало забавно. И не просто забавно: меня немного шокировало, что придуманный мной миф нашел огромное количество подтверждений в реальных легендах и народных преданиях. Конечно, найдутся мракобесы, убежденные, что мое подсознание было посвящено в оккультные истины – они говорят то же самое о Лавкрафте, самом рациональном из фантастов, – но этот факт заслуживает другого объяснения. Что меня больше всего шокировало, так это легкость, с которой можно найти доказательства в поддержку любой чуши.

Схожий опыт у меня был, когда я работал над «Паразитом», но тогда я думал, что читатель поймет суть моей игры с материалом. Когда я сослался на картину любимого художника Гитлера, написанную в год его рождения, на которой Вотан изображен с челкой и маленькими усиками,[14] то предположил, что нет необходимости указывать читателю на то, что, вероятно, Гитлер стремился быть внешне похожим на ее главного героя. Поэтому меня привело в замешательство письмо от американской читательницы, в котором она благодарила меня за то, что я познакомил ее с оккультизмом. Роберт Эйкман часто говорил, что юмор и оккультизм очень близки, но я не знаю, подтверждает ли этот инцидент данную точку зрения.

Это может прозвучать, будто я стремлюсь убедить читателя в сногсшибательных качествах «Голодной луны», и это действительно так. Высмеяв евангелизм так, как, по моему мнению, он того заслуживал – очень малая часть этого аспекта книги была вымышленной, и с тех пор я столкнулся с гораздо худшими его сторонами, – я не собирался рисковать, сея семена друидического возрождения. Это могло бы послужить мне оправданием за неприкрытый абсурд, которым переполнена книга, как отметил Роб Лэтем в своем негативном отзыве о книге в журнале «Фэнтези Ревью», но я не могу лгать. Перечитав роман для этого послесловия – каюсь, в последнее время я часто не могу вспомнить, что написал, – я думаю, что Роб был прав, хотя я бы сформулировал эту мысль по-другому. Мне кажется, что «Голодная луна» пытается вместить в себя слишком много книг.

Каждое произведение, написанное конкретным автором, – это этап на пути к тому, что он напишет позже. Я вижу, какие отрывки созвучны «Влиянию», и узнаю слабые попытки воссоздать визионерский хоррор наподобие «Полуночного солнца». Возможно, отец, превращающийся в монстра, предвосхищает события «Назаретского холма». Юстас Гифт, несомненно, родственник моего друга-убийцы Джека Орчарда, и не будет ли справедливо сказать, что «Голодная луна» изо всех сил старается вместить в себя все более жуткие истории, которые составляют основу «Счета до одиннадцати»? Я был гораздо более встревожен, обнаружив, что Юстас Гифт, возможно, также признавал свое родство с вышедшим на пенсию комиком Джоуи Ганновером, с его крылатой фразой «Таково мое имя и такова моя натура» из романа Питера Акройда «Первый свет» 1989 года. У жены Джоуи, Флои, точно такая же привычка коверкать повседневные фразы, как у Эдны Дайнти в «Полуночном солнце», хотя я тогда еще не читал замечательный роман Акройда, в котором «уныние каменного века» поднимается из ямы и заражает археологов. Возможно, подобно трем маленьким будущим Буддам в фильме Бертолуччи, мы с Акройдом являемся аспектами единой перевоплощенной личности, и на горе́ за моим окном наконец просвистел рак.

Не могу не упомянуть, что Иэн Уотсон позвонил мне в панике незадолго до публикации. Он обнаружил, что у этой книги было много общего с его предстоящим романом ужасов «Сила». Мы решили, и были правы, что сходство не имеет значения: мы – разные писатели, которые по-разному трактовали одну и ту же тему. Книгу Иэна, очевидно, сочли слишком левой, чтобы публиковать в Америке, а моя книга имела там гораздо меньший успех, чем предыдущие романы, хотя я и вставил в нее несколько янки, чтобы придать ей трансатлантическую привлекательность – надеюсь, не так откровенно, как Джерри Уоррен, который не только переделывал мексиканские фильмы ужасов на американский манер, но втискивал в них американских актеров.[15]

А что насчет издания, которое вы держите в руках? Несмотря на сильное искушение, я практически ничего не менял. Было бы бессмысленно менять элементы, намекающие на время действия: например, линию ракетной базы, которая вполне может показаться устаревшей ровно до тех пор, пока мы не найдем очередной повод для оправдания такой защиты – боюсь, что это может произойти в любой момент, даже если такое пророчество сделает меня похожим на Джерри Пурнелла[16]. Другие аспекты романа, увы, все еще актуальны. Буквально на днях моей дочери на улице вручили уличную газету «Революция Иисуса», издаваемую Армией Иисуса, в которой вы можете узнать, где купить музыкальный альбом под названием «Истекая кровью вместе с Иисусом», и в каждой статье рассказывается о том, как какой-нибудь несчастный нашел Иисуса. Господи Исусе. Иногда мне кажется, что я не выдумываю, а просто предвосхищаю события.

Однако я внес некоторые правки в исправленный не мной текст. Я забыл – возможно, предпочел забыть, – что уступил вмешательству какого-то редактора. Те детали, которые я имею в виду, могут показаться незначительными, но в таком случае они должны отражать вкус человека, чье имя указано на титульном листе, а не какого-то анонима, чье стремление выискивать ошибки сравнимо с усердием чиновника из Восточной Европы. Признаюсь, я испытываю еще большую депрессию, чем обычно, при виде машинописного текста, в котором мои знаки препинания и словоупотребление были искажены, и, возможно, именно эта депрессия иногда удерживала меня от того, чтобы стереть эти сотни изменений. Я более подробно остановлюсь на этой и смежных темах в своей регулярной колонке в американском критическом журнале Necrofile[17].

Позвольте мне подвести итог. Если вы прочтете в моей книге (приведу в качестве примера неэлегантное предложение):

Я сказал: «Я не переношу таких ненужных, ничтожных, тривиальных изменений, которые попадают на мои страницы» значит, это написал не я. Моя версия данного предложения выглядела бы таким образом:

Я сказал: «Я не переношу ненужных тривиальных изменений, которые попадают на мои страницы».

Я могу только надеяться, что именно так теперь читается эта книга. Я беру на себя ответственность за все, кроме типографских ошибок, даже за странно небрежные кульминации, которыми заканчиваются некоторые главы, не говоря уже о моей неспособности придумать способ доставить всех выживших на ракетную базу к финалу; лучшее, что я мог сделать, – это убедить себя, что возвращение солнечного света напоминает ядерный взрыв. Перечитывание всего этого оказалось не таким удручающим занятием, как я опасался, хотя мне еще предстоит вычитывать этого «негодяя». Возможно, я испытываю к нему особую привязанность, поскольку мне пришлось спасать единственную копию первого черновика из сейфа отеля в Бирмингеме, куда я в панике вернулся после того, как награда, которую Британская конвенция фантастов присудила мне за «Воплощение», заставила меня забыть обо всем. Пусть художественная ценность этого романа переживет его актуальность.

Я написал это послесловие к переизданию книги в 1995 году, и вот прошло еще больше времени с момента первой ее публикации. Школа Скрэгга воскрешает воспоминания о первых школах, которые я посещал, «Крайст Кинг» и «Райбэнк». Поверьте мне, здесь нет никакого преувеличения (хотя в обеих школах работали и хорошие учителя). Возможно, еще больше шокирует тот факт, что правила Скрэгга, описанные в двенадцатой главе, действовали в местной школе, когда я писал роман. Довольно много персонажей и происшествий собраны воедино на основе личного опыта; например, эпизод, в котором Брайан Биван продемонстрировал порно и предложил вибратор, – что-то похожее произошло после ужина в доме двух фанатов научной фантастики, на который нас с Дженни однажды пригласили. (Мы нашли предлог – довольно отчаянный – чтобы уйти.) В автобиографическом смысле, возможно, эта книга является ранним этапом моего пути к агностицизму – я достаточно долго использовал свою юность, проведенную с Братьями-Христианами[18], как автоматическое оправдание атеизма.

Пытаюсь ли я изобразить книгу более связной, чем она есть на самом деле? Если вы ее прочитали, вам решать. Это был мой первый опыт создания экстравагантного романа о сверхъестественном, выплеснутом на огромный холст. Подобные книги в то время были довольно распространены (хотя, возможно, на меня неосознанно оказал влияние классический роман-предшественник, «Дом в порубежье»[19], особенно в видении Дианы о рождении мира). Быть может, кому-то из нас нужно было попробовать эту форму, посмотреть, чего она достигает, или найти ее пределы. В моем случае, я думаю, этот опыт помог мне лучше контролировать сюжет, по крайней мере в некоторых моих последующих книгах, но здесь есть несколько сцен, которые мне очень нравятся. Некоторым читателям они тоже понравились.

Рэмси Кэмпбелл

Уолласи, Мерсисайд

Сноски

1

Уильям Франклин Грэм (1918–2018) – американский теле– и радиопроповедник, пастор баптистской церкви.

2

Пик-Дистрикт – возвышенная местность в центральной и северной Англии.

3

…они вызывают монстров и скармливают им людей, ведь люди для них самая священная и самая здоровая пища… (лат.)

4

Начальная строчка сонета английской поэтессы Элизабет Барретт Браунинг (1806–1861).

5

Лорел и Харди – одна из самых известных комедийных пар в истории кино, в которую входили британец Стэн Лорел (1890–1965) и американец Оливер Харди (1892–1957).

6

Морис Сендак (1928–2012) – американский детский писатель и художник-иллюстратор.

7

Герой романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

8

Хей-он-Уай – небольшой рыночный городок в Уэльсе, известный также как «книжный город».

9

Лунными телятами (mooncalf) в средневековой Европе называли выкидышей у домашнего скота, в основном у коров, а также телят, изуродованных при рождении. Такое название появилось из-за распространенного суеверия, что полная луна таким образом влияет на плод в утробе. В дальнейшем этим словом стали называть и детей, родившихся со значительными изменениями.

10

«Сыновья пустыни» – американский комедийный фильм 1933 года с участием комического дуэта Лорела и Харди.

11

«Тьма» – роман признанного британского мастера литературы ужасов Джеймса Герберта (1943–2013), повествующий о том, как таинственная и зловещая тьма захватывает город.

12

«Ночная земля» – роман английского писателя Уильяма Хоупа Ходжсона (1877–1918), опубликованный в 1912 году. В этом романе солнце погасло и земля погрузилась во тьму.

13

Ежегодное мероприятие, проводимое Британским обществом фантастов.

14

Имеется в виду картина Франца фон Штука «Дикая погоня», написанная в 1889 году.

15

Американский режиссер и продюсер Джерри Уоррен (1925–1988) в 1960-е годы перемонтировал несколько мексиканских фильмов ужасов, вставляя в них дополнительно отснятый материал и зачастую изменяя сюжет.

16

Джерри Юджин Пурнелл (1933–2017) – американский писатель-фантаст, журналист и ученый. Занимался эргономикой и исследованием операций. Придерживался консервативных политических взглядов.

17

Американский журнал, в котором публикуются рецензии на хоррор-литературу.

18

Конгрегация Братьев-Христиан – всемирная религиозная община под эгидой Католической церкви, основанная в 1808 году в Ирландии.

19

Роман Уильяма Хоупа Ходжсона, опубликованный в 1908 году.

Content

Рэмси Кэмпбелл
Голодная луна

Благодарности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Послесловие

Сноски