Джон Диксон Карр

Слепой цирюльник

John Dickson Carr

THE BLIND BARBER

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. А. Королева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Часть первая

Глава первая

Странный груз

Когда океанский лайнер «Королева Виктория» вышел из Нью-Йорка, держа курс на Саутгемптон и Шербур, поговаривали, что на борту находятся два весьма известных человека, и перешептывались, что третий, овеянный в высшей степени дурной славой, тоже поднялся на борт. Более того, был и четвертый – впрочем, ничем не примечательный, – который позже примет довольно активное участие в этой скандальной и суматошной хронике. Сам того не подозревая, этот молодой человек вез в своем багаже нечто куда более ценное, чем марионетки месье Фортинбраса или изумрудный слон лорда Стертона, чем частично объясняется, откуда столько загадок и карнавальной атмосферы в недрах степенной «Королевы Виктории» и столько нелепых проделок, вовсе не соответствующих заведенной традиции.

Ни на одной линии Британского пароходства не найдется судна более почтенного, чем «Королева Виктория». Она представляет собой так называемый семейный лайнер, и это означает: никаких увеселений в каютах после одиннадцати вечера и неукоснительное соблюдение смены часовых поясов в океане, отчего бар вечно закрывается на три четверти часа раньше, чем вы ожидали, вынуждая вас чертыхаться. Охваченные меланхолией пассажиры сидят в сверкающем поверхностями почтовом салоне и, судя по лицам, сочиняют послания родственникам усопших. В роскошном салоне ведутся приглушенные разговоры – деревянные переборки скрипят громче, когда за иллюминаторами взмывает зеленая искрящаяся волна; и вязальщицы трудятся не покладая рук, пока не зажгутся электрические лампы, заменяющие собой камин. Некоторое подобие веселья наблюдается, когда классический оркестр играет за обедом и ужином на галерее ресторана. Однако один рейс на восток, состоявшийся весной прошлого года, капитан второго ранга сэр Гектор Уистлер не забудет никогда. Капитан Уистлер вполне профессионально играет роль рубахи-парня для своих пассажиров, скрывая взрывной характер всякого шкипера, променявшего парус на пар, а его сочные выражения неизменно вызывают восхищение младших офицеров. В общем…

«Королева Виктория» должна была прибыть в порт Саутгемптона днем 18 мая, совершив самый странный вояж в своей истории. А утром следующего дня мистер Генри Морган нажимал кнопку звонка нового дома доктора Фелла на Адельфи-Террас, номер 1. Генри Морган, нелишне напомнить, был тем самым прославленным автором детективных романов, который относится к собственному занятию с непозволительным легкомыслием, а знакомство с доктором Феллом он свел во время расследования дела о восьмерке мечей. В то самое утро – когда подернутое дымкой солнце поднималось над рекой и тихими садиками Адельфи-Террас – на вытянутой, обманчиво меланхоличной физиономии Моргана, украшенной очками, было написано то ли негодование, то ли изумление. Но он точно выглядел как человек, многое переживший, и так оно и было.

Доктор Фелл тепло встретил его, пророкотав приветствие, и всунул ему в руку кружку с пивом. Доктор, как отметил его гость, стал еще толще и краснее лицом, чем прежде. Он горой возвышался над глубоким креслом в узкой амбразуре одного из окон с видом на реку. В комнате с высокими потолками и камином в стиле братьев Адам стало больше порядка с тех пор, как Морган видел ее несколько месяцев назад, когда доктор с миссис Фелл только переехали. Здесь все равно было не прибрано, по обыкновению доктора Фелла; впрочем, пять тысяч с лишним томов удалось втиснуть на дубовые стеллажи, а нескончаемые безделушки обрели свои места в укромных уголках и нишах. У доктора Фелла имелась старомодная слабость к безделушкам, в особенности к ярким картинкам с охотничьими сюжетами или иллюстрациями к Диккенсу, а также со сценками, на которых пассажиры высаживались на станции дилижансов или джентльмены салютовали пивными кружками с крыльца деревенской гостиницы. Еще он обожал фарфоровые пивные кружки с рельефными фигурками и оловянными крышками, необычные книгодержатели, пепельницы, украденные из пабов, статуэтки монахов и чертей и прочие детские сокровища, которые тем не менее – в этой сумрачной комнате с дубовыми стеллажами и с потертым ковром на полу – создавали весьма подходящий фон для его гаргантюанского присутствия. Он сидел в своем кресле в амбразуре окна, перед широким столом, заваленным книгами и бумагами, под его разбойничьими усами играла усмешка, а в глазах, обращенных на гостя поверх пенсне на широкой черной ленте, горел огонек. Когда сигары были раскурены, доктор Фелл произнес:

– Возможно, я ошибаюсь, мальчик мой, но мне кажется, я замечаю в вашем взгляде профессиональный интерес. – Он шумно задышал, сложив крупные ладони на столе. – Признавайтесь, что вы там задумали?

– Признаюсь, – угрюмо ответствовал Морган. – Я готов изложить самую нелепую историю на свете, если у вас найдется время выслушать ее. Она довольно длинная, но, подозреваю, соскучиться вы не успеете. И еще я взял на себя смелость – если вам потребуется дополнительное подтверждение моим словам – пригласить сюда Кёрта Уоррена…

– Хе! – хмыкнул доктор Фелл, в предвкушении потирая руки. – Хе-хе-хе! Как в старые добрые времена. Разумеется, время у меня есть. И приглашайте ко мне кого угодно. Наливайте себе еще и приступайте к сути.

Морган сделал хороший глоток и глубоко вздохнул.

– Первым делом, – начал он так, словно собирался читать лекцию, – я бы обратил ваше внимание на тех, кому достались места за столом капитана на борту старой доброй «Королевы Виктории». В их числе, к счастью или несчастью, был и я.

Сначала я опасался, что путешествие будет скучным: все вокруг прямо-таки сочились добропорядочностью, и спустя полчаса после открытия бара там сидело всего два человека, не считая меня. Именно так я и свел знакомство с Вальвиком и Уорреном.

Томассен Вальвик – норвежец, бывший капитан, водивший по маршрутам Северной Атлантики и грузовые, и пассажирские суда, теперь он уже на пенсии, живет в собственном домике в Балтиморе, у него там жена, «форд» и девять детей. Сложен он как профессиональный боксер, постоянно жестикулирует и имеет привычку громко фыркать через нос, прежде чем засмеяться. Кроме того, он самый душевный собеседник, способный всю ночь напролет потчевать вас невозможными байками, которые кажутся еще смешнее из-за его убийственного акцента, и никогда не обижается, если его называют лгуном. У него рыжие усы и светло-голубые глаза, утопающие в морщинках, и в целом лицо морщинистое, с красноватой обветренной кожей, а еще в нем начисто отсутствует высокомерие. Я понимал, что для капитана сэра Гектора Уистлера вояж намечается непростой.

Поскольку, видите ли, капитан Вальвик знавал шкипера «Королевы Виктории» еще в прежние времена, до того как Уистлер сделался важным и суровым джентльменом, восседающим во главе стола. И Уистлер, толстеющий, с поджатыми губами и сутулыми плечами, сверкающий золотым позументом, словно рождественская елка, глаз не спускал с Вальвика. Он следил за Вальвиком так, как на корабле в шторм следят за тарелкой супа, однако это никак не действовало на непрошибаемого скандинава и не останавливало поток его баек.

Поначалу это не имело особенного значения. Потому что мы попали в шторм сразу же и внезапно: шквалистый ветер с дождем и головокружительное сочетание килевой и бортовой качки разогнали почти всех пассажиров по каютам. Все элегантные гостиные и салоны лайнера обезлюдели совершенно, в коридорах трещало так, словно кто-то раздирал на части плетеные корзины, а море с ревом проседало, колошматя тебя о переборки, и вздымалось, швыряя тебя куда-то головой вперед, и попытка подняться по трапу превращалась в настоящее приключение. Лично я люблю плохую погоду. Люблю, когда ветер врывается в открывающуюся дверь, люблю запахи белой краски и надраенной меди, от которых, говорят, и делается морская болезнь, и еще как коридор поднимается и опускается, словно лифт. Но некоторым на все это вообще плевать. И в результате за капитанским столом осталось всего шестеро: Уистлер, Вальвик, Маргарет Гленн, Уоррен, доктор Кайл и я. Две знаменитости, на которые нам хотелось посмотреть, были представлены пустыми стульями… А сидеть на них полагалось старому Фортинбрасу, который держит ставший очень знаменитым театр марионеток, и виконту Стертону. Не знаете никого из них?

Доктор Фелл взъерошил густую копну тронутых сединой волос.

– Фортинбрас! – громыхнул он. – А не о нем ли я читаю последнее время в некоторых журналах для снобов? Театр где-то в Лондоне, марионетки в натуральную величину, тяжелые, как настоящие люди, он еще ставит классические французские драмы, кажется?

– Верно, – закивал Морган. – Он занимался этим последние лет десять-двенадцать для собственного развлечения или же из мистического чувства, что тем самым он спасает Высокое Искусство; его театр, тесная коробка с голыми скамьями, вмещающая человек пятьдесят, находится где-то в Сохо. Никто к нему и не захаживал, кроме детей проживающих там иностранцев, но уж те были от него без ума. Pièce de résistance[1]старого Фортинбраса – его собственная постановка «Песни о Роланде», переложенной французским белым стихом. Все это я узнал от Пегги Гленн. Она говорит, большую часть ролей исполнял он сам, громогласно выкрикивая благородные стихи из-за сцены, и сам же с ассистентом двигал фигуры. Марионетки весят почти по восемь стоунов[2] каждая – они набиты опилками, в доспехах, с мечами и с прочими атрибутами – и потому установлены на специальные тележки и снабжены сложной системой проволок, которые приводят в движение руки и ноги. И это жизненно необходимо, поскольку в основном его куклы сражались друг с другом, а дети в зрительном зале то и дело вскакивали с мест и вопили до хрипоты, подбадривая героев.

Дети, понимаете ли, никогда не обращают внимания на высокие чувства. Они, вероятно, вообще не слушали стихов и не понимали, к чему они. Все, что они знали: на сцену, раскачиваясь, выдвигался Император Шарлемань[3], весь в золотых доспехах и в алом плаще, с мечом в одной руке и с боевым топором – в другой. За ним, толкаясь и пошатываясь, вываливали все его паладины, в таких же ярких одеяниях и со столь же смертоносным оружием. С противоположной стороны к ним приближался Мавританский Султан со своей шайкой, вооруженной до зубов. Затем марионетки силились разными способами удержать равновесие, пока Шарлемань громовым голосом произносил: «Внемли, бездельник, стой на месте, теперь голов вам не снести, ступайте к черту, гран мерси!» – после чего разражался белым стихом минут на двадцать. Суть речи сводилась к тому, что маврам нечего делать во Франции и не пошли бы они в преисподнюю или куда подальше. Мавританский Султан поднимал свой меч и отвечал тоже минут пятнадцать, хотя общий смысл его монолога можно выразить словами: «Ну вот еще!» И тогда Шарлемань, испустив боевой клич, как следует врезал противнику топором.

После чего начиналось настоящее веселье. Куклы поднимались над сценой и налетали друг на друга, словно бойцовые петухи на арене, колотили друг друга мечами и пинались так, что дым стоял коромыслом. Ежеминутно какую-нибудь из марионеток, «павшую в бою», отцепляли от тележки, и она с грохотом падала на сцену, поднимая тучи пыли. И в этом пыльном облаке битва кипела и громыхала дальше, а старик Фортинбрас носился за сценой, выкрикивая благородные вирши и сажая голос, пока дети заходились от восторга. Затем занавес опускался, и появлялся Фортинбрас, кланяясь, отдуваясь и утирая с лица пот, бесконечно счастливый от аплодисментов своих зрителей, и он закатывал речь о славе Франции, которой они аплодировали так же неистово, совершенно не понимая, о чем он толкует… Он был счастливый артист, артист, оцененный по достоинству.

Что ж, это было неизбежно. Рано ли поздно Фортинбраса и его искусство обязательно должен был «открыть» какой-нибудь высоколобый интеллектуал, и его открыли. Однажды он проснулся знаменитым, непризнанный гений, которым британская публика, к стыду своему, пренебрегала. Отныне вход на его представления детям был заказан, там сидели сплошные господа в цилиндрах, ценители Корнеля и Расина. Я так понял, что старик был весьма сильно этим озадачен. В итоге он получил сногсшибательное предложение представить свои многочисленные исторические драмы в Америке и отправился в долгое триумфальное турне…

Морган перевел дух:

– Все это, как я уже упомянул, я узнал от мисс Гленн, она – причем за целую вечность до нагрянувшей славы – служила у сумасшедшего старика то ли секретарем, то ли администратором. Она какая-то его дальняя родственница по материнской линии. Отец у нее был вроде бы сельским священником или учителем, и после его смерти она отправилась покорять Лондон, где едва не умерла с голоду, прежде чем старый Жюль взял ее в свой театр. Она чертовски хороша собой, хотя производит впечатление чопорной и суховатой, но это – пока не поймешь, какой она в действительности бесенок, ну, или пока она не выпьет пару бокалов, и вот тогда она предстает во всем блеске.

Так вот, Пегги Гленн – еще одна участница нашей компании, а замыкает список мой друг Кёртис Уоррен.

Кёрт вам понравится. Он довольно бесшабашный, этот любимый племянник одного Большого Человека, который нынче представлен в американском правительстве…

– Что за человек? – заинтересовался доктор Фелл. – Не помню там ни одного Уоррена…

Морган кашлянул.

– Мой друг – сын его сестры, – пояснил он. – И их родство имеет непосредственное отношение к моему повествованию, но пока что будем называть его просто Большим Человеком, приближенным к самому Франклину Делано. Этот Большой Человек, между прочим, весьма величественная и помпезная фигура среди политиков: самый блестящий цилиндр, самая острая стрелка на брюках, безупречно правильная речь и неукоснительное следование этикету… Он потянул там за какие-то ниточки (за которые простой смертный потянуть не может) и раздобыл Кёрту местечко в консульской службе. Местечко не самое хлебное, по правде говоря, какая-то богом забытая дыра в Палестине или где-то рядом, и Кёрт решил устроить себе каникулы с путешествием по Европе, прежде чем он приступит к тяжким обязанностям ставить штемпели на накладные и тому подобное. Кстати, у него имеется хобби: он снимает любительские фильмы. Он человек зажиточный, и, насколько я понимаю, в его распоряжении не только полноформатная камера, но еще и звукозаписывающий прибор из тех, которые носят с собой репортеры.

Однако, к слову о Больших Людях, мы как раз подобрались еще к одной знаменитости на борту «Королевы Виктории», которую так же сразила морская болезнь. Это был не кто иной, как лорд Стертон, ну, вы знаете, его еще называют Отшельником с Джермин-стрит. Он никого не принимает, у него нет друзей, и занимается он исключительно тем, что коллекционирует редкие драгоценности…

Доктор Фелл вынул трубку изо рта и часто заморгал.

– Погодите-ка, – с подозрением проговорил он, – я кое-что хочу уточнить, прежде чем вы продолжите. Вы, случайно, не собираетесь пересказать мне избитый анекдот о том, как знаменитый бриллиант, именуемый Озером Света, или как-нибудь в этом роде, был похищен из левого глаза статуи в Бирме и теперь за ним охотится зловещий иноземец в тюрбане? Потому что если так, то даже слушать дальше не желаю…

Морган сморщил лоб в насмешливой гримасе.

– Нет, – сказал он. – Я предупреждал вас, что дело нелепое и куда более курьезное, чем любой анекдот. Но вынужден признать, что драгоценность действительно фигурирует в этой истории – именно из-за нее мы совершенно запутались, именно из-за нее начался сущий ад, – однако изначально ее вовсе не принимали в расчет.

– Гм! – произнес доктор Фелл, пристально всматриваясь в него.

– И еще я вынужден признать, что драгоценность была похищена…

– Кем же?

– Мною, – неожиданно выпалил Морган. Он поерзал на стуле. – Точнее, даже всей нашей компанией. Говорю же, это был сущий кошмар. Это изумрудный слон, крупная подвеска, не имеющая исторической ценности, зато баснословно дорогая. Это диковинка, раритет, потому-то лорд Стертон и гонялся за нею. Секрет Полишинеля, что он вел переговоры о покупке с одним обанкротившимся миллионером из Нью-Йорка. И он договорился, я знаю об этом от Кёрта Уоррена. Большой Человек, дядюшка Кёрта, дружит со Стертоном, и дядя рассказал обо всем Кёрту еще до того, как мы погрузились на «Королеву Викторию». Должно быть, добрая половина пассажиров слышала об этом. И все сгорали от желания увидеть знаменитого лорда хотя бы краем глаза, когда он поднимался на борт: странный рыжеватый старичок со старомодными бакенбардами и отвисшей челюстью, в сопровождении одной только секретарши. Он топал вверх по трапу, с головы до пят закутанный в клетчатые пледы, и при этом костерил всех вокруг.

Сейчас, по нескольким причинам, мне кажется даже удивительным, что вы упомянули старинный анекдот о знаменитом сокровище. Поскольку в день начала всех злоключений – четвертый день нашего путешествия, когда до порта назначения нам оставалось еще трое суток, – мы с Пегги Гленн и шкипером Вальвиком как раз обсуждали изумрудного слона в той самой манере, в какой беседуешь о том о сем, лежа на палубе в шезлонге с наброшенным на ноги пледом и думая лишь о том, когда подадут сигнал к чаю. Мы болтали о том, где сейчас изумрудный слон, в багаже лорда Стертона или заперт в сейфе у капитана, и как в том и другом случае можно его украсть. Пегги, насколько я помню, выстроила весьма сложный и хитроумный план, только я не особенно внимательно слушал. За прошедшие четыре дня мы весьма неплохо узнали друг друга и почти перестали церемониться.

На самом деле, – произнес Морган, – я наполовину задремал. Но затем…

Глава вторая

Опрометчивость дядюшки Уорпуса

Под низко нависшим небосводом растекалась яркая желтизна, но сумерки уже опускались, и пенные барашки на сером море играли разноцветными искрами, пока «Королева Виктория» упорно преодолевала шторм. Линия горизонта падала и снова взмывала над бурлящим и шипящим котлом океана, пронизывающий ветер гулял по почти пустынной палубе. Развалившись в шезлонге, укутанный пледом Морган погрузился в то дремотное состояние, когда рев океана кажется таким же уютным, как потрескивание дров в камине. Он размышлял о том, что скоро по всему лайнеру загорятся огоньки, в ресторане под звуки оркестра накроют чай. Оба его собеседника на мгновение умолкли, и он поглядел на них.

Маргарет Гленн уронила свою книжку на колени и откинулась в шезлонге, прикрыв глаза. Ее довольно худощавое, миловидное и озорное личико – обычно обманчиво строгое, словно у школьной училки, – сейчас выражало недоумение и тревогу. Она держала за дужку очки для чтения в черепаховой оправе, морща лоб над карими глазами. Она была закутана в меховое манто, на шее бешено трепетал шелковый, расписанный вручную шарф, из-под маленькой коричневой шляпки выбивался темный локон, игравший на ветру.

Она задумчиво проговорила:

– Интересно, куда же запропастился Кёрт? Уже скоро чай, а он еще когда обещал прийти, мы же собирались заманить вас обоих в бар на коктейли… – Она пошевелилась, переведя серьезный взгляд на иллюминатор за спиной, словно ожидала увидеть Уоррена там.

– О, я догадался, – лениво протянул Морган. – Он застрял с той бойкой блондинкой из Нэшвилла, помнишь, она впервые едет в Париж, утверждая, что собирается обрести там духовный опыт.

Разрумянившаяся на ветру Пегги уже собиралась что-то ответить, но тут заметила выражение его лица и вместо того лишь показала ему язык.

– Вот еще! – произнесла она, но без всякого запала. – Знаю я таких кривляк. Одевается как потаскушка, но при этом мужчину к себе не подпустит и на пушечный выстрел. Вот что я тебе скажу, – продолжила мисс Гленн, покачивая головой и моргая с умудренным видом. – Держись подальше от женщин, которые желают обрести богатый духовный опыт. Это означает лишь то, что телесно они в этом участвовать не собираются. – Она нахмурилась. – И все же – что могло случиться с Кёртом? Даже если сделать скидку на знаменитую безалаберность американцев…

– Ха-ха-ха! – возликовал вдруг капитан Томассен Вальвик. – Йа вам объясняйт, наверное. Наверное, он как лёшадь.

– Какая лошадь? – изумился Морган.

Капитан Вальвик дружелюбно фыркнул, по своему обыкновению сгорбив широкие плечи. Хотя палуба ходила ходуном, отчего шезлонги наползали друг на друга, он с легкостью удерживал равновесие. Его вытянутая обветренная физиономия сморщилась в радостном предвкушении, а блекло-голубые глаза за крохотными очками в золотой оправе заблестели почти неприлично весело. Он сморщился еще больше, снова фыркнул по-лошадиному сквозь рыжеватые усы, сдвинул на ухо свое широкое твидовое кепи и взмахнул рукой с такой силой, что у человека помельче подобный жест сошел бы за боксерский удар.

– Ха-ха! Ха! – оглушительно захохотал капитан Вальвик. – Йа вам рассказывайт. У меня дома, в Норвегии, у нас есть традиций. Когда вы хотите остановить лёшадь, вы говорите: «Тпру!» Но мы не так. Мы говорим: «Бру-бу-блу-блу-блууу!»

Капитан Вальвик затряс обвисшими щеками, а потом вскинул голову, словно Тарзан над только что пойманной добычей, издав самый выдающийся вопль, какой когда-либо доводилось слышать Моргану. Такие звуки невозможно записать буквами человеческого языка, от этого они лишаются всей своей красоты и проникновенности. Вопль отдаленно походил на бульканье воды, выливающейся из ванны, но завершался торжествующим боевым кличем, к которому примешивалось дребезжанье неисправных канализационных труб, словно мистер Пол Уайтмен (к примеру) сочинил симфонию водосточных труб, решительно задействовав все духовые и струнные.

– Бру-блу-бу-лу-лу-лууу-булууу! – возопил капитан Вальвик, начав пониже, с потрясания головой и щеками, и запрокидывая голову на самой высокой ноте.

– Не слишком ли сложно? – поинтересовался Морган.

– О нет! Йа делаю легко, – хмыкнул его собеседник, благодушно кивая в подтверждение своих слов. – Но йа рассказывайт, как первый раз попробовал это с лёшадь, который понимал только английский, и лёшадь не понимал меня. Йа рассказывайт, как это было. В тот раз, когда йа был молод, я ухаживал за девушкой из Вермонта, где всегда снег, как в Норвегии. И вот йа подумал: йа ее покатайт на санках, чин по чину. Йа нанял лучший лёшадь и санки, какие были, йа сказал девушке: жди в два, и йа поехал за ней. Ну, йа, конечно, хотел сделать впечатление на девушку, и вот йа поехал по дороге и увидал ее на крыльце, как она ждала меня. И тут йа подумал, надо бы подъехать с шиком, и йа сказал лёшадь: «Бру-бу-блу-блууу!» – красиво и громко, чтобы мне повернуть в ворота. Но лёшадь не остановился. И йа подумал: «Шёрт побери! Что за странный лёшадь!» – Тут капитан Вальвик театрально взмахнул рукой. – И тогда йа закричал: «Бру-бу-блу-блууу!» И йа наклонился к самой лёшадь и закричал снова. Тогда лёшадь обернул голову и посмотрел на меня. Только не остановился. Лёшадь так и бежал вперед, мимо дома, где ждала моя девушка, и бежал все быстрее, чем громче йа кричал: «Бру-бу-блу-блууу!» И моя девушка открыла на меня глаза и посмотрела так смешно, только лёшадь бежал галопом прямо по дороге, и йа стоял в санках, снял шляпу и кланялся, кланялся все время, пока уезжал от нее все дальше и дальше; йа так и кланялся, пока мы не завернули за поворот, и больше йа ее не увидал…

Все это сопровождалось настоящей пантомимой: капитан Вальвик натягивал поводья воображаемой лошади. Испустив тяжкий вздох, он скорбно помотал головой, после чего дружески подмигнул:

– Йа так больше и не приглашал девушку покататься. Ха-ха-ха!

– Что-то я не улавливаю, – заявила Пегги Гленн, глядевшая на него с недоумением. – Чем на эту лошадь похож Кёрт Уоррен?

– Йя не знаю, – признался капитан и поскреб голову. – Йа только хотел рассказать историю, йа полагаю… Может, у него морская болезнь? Ха-ха-ха! И это напоминает мне. Йа вам рассказывайт историю, как был бунт на корабле, потому что мой кок все время съедал из супа весь горох и…

– Морская болезнь? – воскликнула девушка с негодованием. – Чепуха! По крайней мере… бедняга, надеюсь, что нет. Мой дядя так от нее страдает, а еще больше – оттого, что пообещал выступление своих марионеток на судовом концерте… Как думаете, может, нам стоит пойти и узнать, что там с Кёртом?

Она умолкла, когда стюард в белом кителе кое-как выбрался на палубу из ближайшей двери и всмотрелся в сгустившиеся сумерки. Морган узнал в нем стюарда, который обслуживал его каюту: жизнерадостный молодой человек с приглаженными черными волосами и лошадиным лицом. Сейчас у него был какой-то заговорщический вид. Скользя по палубе, продуваемой ветром, он помахал Моргану и заговорил, перекрикивая шипение и грохот волн.

– Сэр, – начал он, – я от мистера Уоррена. Он просил передать привет, а еще он приглашает вас зайти. И всех остальных друзей тоже…

Пегги Гленн села прямо:

– Но с ним все в порядке? Где он? Что вообще происходит?

Стюард засомневался было, но затем принялся успокаивать ее:

– О, что вы, мисс! Все в порядке. Просто, я так понимаю, кто-то его стукнул.

– Что?

– Дал ему в глаз, мисс. И еще по затылку. Но он нисколечко не расстроился, мисс, ни капли. Когда я выходил, он сидел на полу в каюте, – восхищенно продолжал стюард, – с полотенцем на голове и обрывком кинопленки в руке и ругался на чем свет стоит. Но наподдали ему здорово, мисс, что верно, то верно.

Они переглянулись, а затем все вместе поспешили за стюардом. Капитан Вальвик, отдуваясь и сопя в усы, грозил негодяям всеми карами небесными. Они с усилием оттянули одну из дверей и ввалились в теплый, пахнувший краской и резиной коридор, а в следующий миг дверь захлопнулась от ветра, подпихнув их. Каюта Уоррена, большой двухкомнатный люкс, который он занимал один, располагалась на палубе С и была крайняя по правому борту. Они спустились по ходившему ходуном трапу, проскочили мимо мрачного зева, ведущего в ресторан, и постучали в дверь С91.

Мистер Кёртис Дж. Уоррен, обычно ленивый и добродушный, сейчас клокотал от злости. В воздухе угадывался отголосок недавно высказанных богохульств, отчетливый, как запах чеснока. Голова Уоррена, словно тюрбаном, была обмотана мокрым полотенцем, а на лице отпечатались костяшки чьего-то кулака. Зеленые глаза Кёртиса горестно взирали на друзей с худощавого, только что умытого лица, волосы топорщились над повязкой, словно у домового, в руке он сжимал вроде бы кинопленку с перфорацией для звуковой дорожки, криво оборванную с одного конца. С пола он пересел на край койки, плохо различимой в свете желтоватых сумерек, льющихся в иллюминатор каюты, которая была буквально перевернута вверх дном.

– Входите же, – пригласил мистер Уоррен. А в следующий миг взорвался. – Когда я поймаю, – объявил он, делая глубокий вдох, словно готовясь произнести речь и старательно подбирая слова, – когда я поймаю этого малодушного, презренного сукина сына, который пытался сбежать с этим… когда я только увижу омерзительную рожу этой похотливой скотины, которая мотается по кораблю и бьет людей дубинкой по голове…

– Кёрт! – воскликнула Пегги Гленн и кинулась осматривать его голову, поворачивая из стороны в сторону, словно проверяла, чисто ли вымыто у него за ушами.

Уоррен вырвался, охнув.

– Но, дорогой, что произошло? – спросила девушка. – То есть почему ты допустил, чтобы подобное произошло? Сильно болит?

– Детка, – с достоинством ответствовал Уоррен, – могу признаться, что пострадало не только мое достоинство. Когда мою голову залатают, я, наверное, буду походить на бейсбольный мяч. Что до того, будто бы я сам допустил подобное происшествие… Ребята, – произнес он угрюмо, обращаясь к Моргану и капитану, – мне нужна помощь. Я здорово влип, и это не шутки.

– Ха! – буркнул Вальвик, разглаживая громадной ручищей усы. – Вы только сказайт мне, кто вас шмякнул, а? Ха! Тогда уж йа его взяйт и…

– Я не знаю, кто это был. В том-то и дело.

– Но чего ради? – спросил Морган, обозревавший разгромленную каюту, однако в ответ его друг лишь кисло улыбнулся.

– А вот это, дружище, – сказал ему Уоррен, – как раз по твоей части. Не знаешь, нет ли у нас на борту каких-нибудь мошенников международного класса? Каких-нибудь князей или княгинь, которые вечно зависают в Монте-Карло? Потому что похищен важный государственный документ… Нет, я не шучу. Я понятия не имел, что этот чертов компромат у меня, мне и в голову не приходило, я думал, он уничтожен… Говорю же, я в большой беде, и это вовсе не смешно. Присядьте куда-нибудь, и я все объясню.

– Ты немедленно отправляешься к доктору! – с жаром возразила Пегги Гленн. – Или ты думаешь, я позволю тебе закончить амнезией или чем-нибудь в этом роде…

– Детка, послушай, – взмолился он, сдерживая бешенство, – похоже, ты так и не поняла. Это же бомба. Это прямо… да как в каком-нибудь шпионском романе Хэнка, хотя, если подумать, тут даже что-то новенькое… Слушайте все. Видите эту пленку?

Он протянул обрывок кинопленки Моргану, который принялся разглядывать его в догорающем свете из иллюминатора. На кадрах был один и тот же солидный седовласый джентльмен в вечернем костюме, вскинувший над головой сжатый кулак, – вероятно, он произносил речь, причем рот у него был широко разинут, словно это была весьма зажигательная речь. Более того, во всей этой достойной персоне смутно угадывалось что-то весьма странное: галстук съехал куда-то к уху, а над головой и плечами зависли какие-то брызги, которые Морган поначалу принял за снежные хлопья. На самом деле это было конфетти.

И лицо оратора показалось ему смутно знакомым. Морган некоторое время всматривался в его черты, прежде чем до него дошло, что это не кто иной, как тот самый Большой Человек, важная птица в администрации президента, влиятельнейший политик, едва ли не верховный жрец, вызывающий дождь. Слушая по радио его жизнерадостный, успокаивающий голос, миллионы вдохновленных им американцев мечтали о новой лучезарной эпохе национального процветания, когда по кредитам вообще не придется платить, и прочих сходных концепциях золотого века Америки. Его чувство собственного достоинства, его образованность, его безукоризненные манеры…

– Да, ты прав, – криво усмехнулся Уоррен. – Это мой дядя. Сейчас я все расскажу… и не смейтесь, потому что все серьезней некуда.

Он славный малый, мой дядюшка Уорпус, вы должны это понимать. И он оказался в таком положении потому, что просто повел себя по-человечески, с каждым случается, но только кое-кто может рассудить иначе. Всем политикам необходимо время от времени спускать пар. А не то они озвереют и откусят ухо какому-нибудь послу или вытворят что-нибудь еще в том же духе. Ведь если во всей стране бардак и все идет сикось-накось, а разные дубинноголовые тупицы противятся введению разумных мер, бывают моменты, когда политики взрываются. В особенности в своем кругу и после пары приличных коктейлей.

Так вот, у меня хобби, я снимаю любительские фильмы с, прости господи, звуком. И примерно за неделю до отплытия мне пришлось, скажем так, заявиться к дядюшке Уорпусу в Вашингтон с прощальным визитом. – Уоррен опустил подбородок на руки и сардонически поглядел на приятелей, разошедшихся по каюте в поисках мест, чтобы сесть. – Я не мог тащить с собой аппаратуру за границу – слишком хлопотно. И дядя Уорпус предложил оставить все у него. Его подобная техника интересует, он подумал, что, пока меня нет, попробует сам научиться, если я покажу ему сперва, как что работает.

В первый вечер, когда я приехал, – продолжал Уоррен, тяжко вздохнув, – в доме дядюшки Уорпуса собралась очень большая и очень достойная компания. Однако, когда начались танцы, он сам и несколько приятелей из его кабинета и из окружения сенатора удрали подальше: они устроились наверху в библиотеке, где играли в покер и потягивали виски. Когда я приехал, они вдруг решили, что будет просто великолепно, если я достану камеру и мы там, прямо в библиотеке, снимем кино со звуком. Потребовалось какое-то время, но с помощью дворецкого я все подготовил. А они тем временем пропустили еще по нескольку стаканчиков. Среди них были весьма крепкие ребята, такие молчаливые, правильные парни, чиновники откуда-то со Среднего Запада, и даже дядя Уорпус заметно позволил себе расслабиться.

Уоррен с удовольствием предавался воспоминаниям, глядя куда-то в потолок.

– Началось все совершенно серьезно и пристойно. Дворецкий выступал в роли оператора, а я записывал звук. Для затравки достопочтенный Уильям Т. Пинкис процитировал Геттисбергскую речь Линкольна. Здесь-то все было нормально. Затем достопочтенный министр сельского хозяйства изобразил сцену убийства из «Макбета», причем играл весьма впечатляюще, в качестве кинжала схватив бутылку из-под джина. И пошло-поехало. Сенатор Боракс спел «Анни Лори», потом они квартетом исполнили «Где-то сегодня мой мальчик-бродяга?» и «Надень свой старый серый капор».

Пегги Гленн, забравшись на койку поглубже и прислонившись к переборке, смотрела на него с изумлением. Ее розовые губы разомкнулись, а брови поползли вверх.

– Ну ничего себе! – не сдержалась она. – Кёрт, да ты просто смеешься над нами. Нет, представить только, чтобы наша палата общин…

Уоррен горячечно взмахнул рукой:

– Детка, Небо мне свидетель, именно так все и… – Он осекся и мрачно поглядел на Моргана, которого разбирал смех. – Говорю тебе, Хэнк, дело серьезное!

– Да знаю я, – согласился Морган, принимая задумчивый вид. – Кажется, я начинаю догадываться, чем все закончилось. Рассказывай дальше.

– Йа хорошо их понимайт, – вставил капитан Вальвик, изо всех сил одобрительно кивая. – Йа и сам всегда хотел изобразить один вещь. Йа представляю, как два торговых судна в тумане. Очень хорошо представляю. Йа вам показывайт. Ха-ха-ха!

Уоррен помрачнел:

– Так вот, как я уже сказал, дальше пошло-поехало. Переломный момент наступил, когда один из членов Кабинета министров, который уже какое-то время посмеивался себе под нос, вдохновенно рассказал анекдот о коммивояжере и фермерской дочке. Ну а затем настало время для главного выступления того вечера. Мой дядя Уорпус сидел в сторонке один, и было почти видно, как какая-то мысль крутится у него в голове – щелк-щелк-щелк – и его все сильнее охватывает праведный гнев. Он заявил, что желает сказать речь. И сказал. Он встал перед микрофоном, откашлялся, расправил плечи, после чего слова хлынули из него Лодорским водопадом.

В каком-то смысле, – с легким восхищением продолжал Уоррен, – это была самая прекрасная речь, какую мне доводилось слышать. Ведь дядюшке Уорпусу вечно приходится обуздывать свое чувство юмора. Хотя мне было известно о его таланте пародировать выступления политиков… Боже! Он всего-то и сделал, что выдал, не стесняясь в выражениях, откровенное, нецензурированное мнение о действиях правительства, о членах правительства и обо всем, что связано с правительством. После чего переключился на обсуждение иностранной политики и вооруженных сил. Он обращал свою речь к главам Германии, Италии и Франции, объясняя, что именно думает об их предках и сомнительных развлечениях, ставших достоянием общественности, указывая, куда именно им следует засунуть свои боевые корабли для наилучшего эффекта… – Уоррен в легком ошеломлении утер лоб рукой. – Поймите, все это было подано как пародия на ура-патриотическую речь, с многочисленными нелепыми ссылками на Вашингтона, Джефферсона и веру отцов… Остальные важные персоны, упившиеся в стельку, подхватили, они аплодировали и ликовали. Сенатор Боракс раздобыл где-то маленький американский флажок, и каждый раз, когда дядюшка Уорпус делал особенно яркие заявления, сенатор Боракс заглядывал прямо в объектив камеры, махал флажком и кричал «ура!»…Боже, как вспомню, волосы дыбом. Никогда еще я не слышал более блистательной речи. И я знаю пару-тройку газет в Нью-Йорке, которые запросто выложили бы миллион долларов за шестьдесят футов этой пленки.

Пегги Гленн, которую так и распирало от смеха и недоверия, подалась к нему, не сводя с него блестящих карих глаз, – казалось, все это ее рассердило.

– Но все же, – снова запротестовала она, – это абсурд! Это… это же некрасиво, между прочим…

– Ты это мне рассказываешь? – угрюмо отозвался Уоррен.

– …и все эти ужасно важные благородные господа – это же отвратительно! Ты же не хочешь убедить меня… Нет, это абсурд! Я не верю.

– Детка, – произнес Уоррен мягко, – просто ты британка. Ты не понимаешь американского характера. Ничего абсурдного тут нет, всего лишь один из тех скандалов, которые случаются время от времени и которые необходимо каким-то образом замять. Вот только этот самый скандал таких невероятных, головокружительных масштабов, что… Слушайте! Даже если оставить в стороне тот взрывной эффект, какой он произведет на родине, это конец карьеры дядюшки Уорпуса и многих его товарищей. Но вы хотя бы представляете себе, какое воздействие эти речи окажут, допустим, на некоторых первых лиц в Италии и Германии? Они точно не увидят в них ничего забавного. Они начнут метаться и рвать на себе волосы или кинутся в тот же миг объявлять нам войну, если только кто-нибудь предусмотрительно не собьет их с ног и не усядется сверху… Фью! Бомба? Да бомба по сравнению с этим – бумажная хлопушка!

В каюте становилось все темнее. Суровые тучи сгущались, по всему корпусу судна проходила дрожь, перекрывавшая приглушенное биение двигателей и глубинный рокот и шипение вод. На сетчатой полке над умывальником позвякивали стаканы с графином. Морган протянул руку, чтобы включить свет. Он сказал:

– И кто-то украл у тебя эту пленку?

– Половину точно, да… Давайте расскажу, как было дело.

На следующее утро после того небольшого карнавала дядюшка Уорпус проснулся, и до него дошло, что он натворил. Он ворвался ко мне в спальню, и с его слов я понял, что остальные правонарушители осаждают его телефонными звонками уже с семи утра. К счастью, мне удалось развеять его страхи, – во всяком случае, так я думал тогда. Что до прочих осложнений, я отснял всего-то две пленки. Оба рулона были уложены в коробку, вот такую…

Сунув руку под койку, Уоррен выудил большую продолговатую коробку с металлическими уголками и ручкой, как у чемодана. Она была не заперта, и он раскрыл ее со щелчком. Внутри оказалось несколько плоских круглых жестянок, черных, дюймов десять в диаметре, и на каждой белым мелом были написаны какие-то шифры. Одна коробка была без крышки. Внутри лежала размотанная спутанная кинопленка, от которой, судя по виду, был оторван приличный кусок.

Уоррен похлопал по жестянке.

– Я прихватил с собой некоторые самые удачные фильмы, – пояснил он. – У меня имеется небольшой проектор, и я подумал: развлеку приятелей по другую сторону океана…

В тот вечер, когда у дядюшки Уорпуса приключился приступ красноречия, я и сам немного набрался. Потому поручил уложить пленки дворецкому, показал ему, как надо пометить коробки. И должно быть – это я сейчас понимаю, – он напутал с надписями. Я старательно уничтожил две пленки, которые считал теми самыми. Вот только я, как последний идиот… – Уоррен вынул пачку сигарет, вытряхнул одну, измятую, и сунул в рот, – как последний идиот, отсмотрел только одну пленку. Получается, я уничтожил Геттисбергскую речь, убийство Макбета и исполнение «Анни Лори». Зато все остальное… да, теперь я понимаю. Я избавился от нескольких отличных эпизодов из жизни Бронксского зоопарка.

– А то, другое?

Уоррен уставился в пол:

– Лежало у меня в багаже, о чем я даже не подозревал. Не догадывался до сегодняшнего дня, как вы понимаете. Ба! Ну и положеньице! Видите ли, мне надо было срочно отослать кое-кому радиограмму…

– Вот как? – Мисс Гленн села прямо и с подозрением уставилась на него.

– Да. Домой, моему старику. И потому я отправился в радиорубку. Радист сказал, он только что принял для меня сообщение. И еще он прибавил: «Похоже на какую-то шифровку. Может, посмотрите и убедитесь, что все в порядке?» Шифровка. Хо-хо! Я посмотрел, и мне сообщение показалось настолько странным, что я зачитал его вслух. Не забывайте: поскольку все волнения уже улеглись, а здесь, на борту, хватало новых впечатлений, я совершенно позабыл о том маленьком концерте. Кроме того, радиограмма была без подписи, подозреваю, дядюшка Уорпус не осмелился… – Уоррен скорбно покачал головой, нелепая фигура в тюрбане, с мятой сигаретой, свисающей из угла рта, и с чисто умытым, словно у школяра, лицом. Затем он вытащил из кармана радиограмму. – Тут сказано: «Обнаружены следы в выметенном мусоре. Хиллер…» Это дворецкий, он служит в семье с незапамятных времен и не проболтается, даже если дядюшка Уорпус вынесет из Белого дома столовое серебро… «Хиллер обеспокоен. Похоже на медведей. Тот ли это рулон. Совершенно не вяжется с уничтоженным грязным бельем. Как быть с медведями».

– А? – изумленно переспросил капитан Вальвик, неспешно дымя трубкой.

– Выразиться яснее он никак не мог, – признал Уоррен. – Медведи были на пленке из зоопарка. Однако же трудно уловить смысл в подобном сообщении, когда получаешь его совершенно неожиданно. Мы поболтали о странном тексте с радистом, и только спустя минут десять меня осенило, о чем все это, – но откуда мне, черт побери, было знать, что радиограмму отправил дядюшка Уорпус? Так вот, я никак не мог расшифровать эти слова, а потом вдруг все понял.

В общем, я ринулся к себе в каюту. Уже темнело; кроме того, занавески на иллюминаторе были задернуты… однако я догадался, что внутри кто-то есть.

– Но разумеется, – вставил Морган, – ты его не разглядел?

– Когда я доберусь до этого подонка… – прорычал Уоррен, перескакивая на другую тему и кровожадно сверкая глазами, – когда я отыщу… нет, к черту! Все, что мне известно: это был мужчина. Он стоял в углу и копался в моей коробке с пленками, с половины жестянок крышки были сняты (это я уже потом обнаружил), и в руках у него была та самая пленка. Я кинулся на него, и он как следует засветил мне в глаз. Вцепившись в него, я вцепился заодно и в конец пленки. Он снова замахнулся – места здесь не так много, и качка была будь здоров, – после чего мы оба повалились на умывальник, пока я пытался прижать его к переборке. Выпустить пленку я не решался. А спустя миг у меня перед глазами словно вспышка сработала – это он дал мне дубинкой по затылку. Сознания я не потерял, однако все вокруг завертелось и заискрилось, я как смог снова кинулся на него, прижимая к себе обрывок пленки. Но в следующий момент он дернул дверь и каким-то образом выскочил наружу. Вот тут я, похоже, отключился на несколько минут. Когда пришел в чувство, позвонил стюарду, плеснул воды себе на голову и обнаружил это… – Уоррен подцепил ногой спутанный комок кинопленки на полу.

– Но разве ты не разглядел его? – спросила девушка и, вновь встревожившись, обхватила его голову руками, вызвав болезненное «ой!». Она соскочила с койки. – Я вот что имею в виду, дружище: ты же боролся с ним и вообще…

– Нет, я его не разглядел. Говорю же вам! Это мог быть кто угодно… Однако вопрос в том, что делать дальше? Я прошу у вас помощи. Мы обязаны вернуть этот фрагмент пленки. Он урвал… наверное, футов пятьдесят. И это так же опасно, как если бы он унес все.

Глава третья

Ловушка для вора

– Ладно, – задумчиво протянул Морган. – Признаю, что это самая странная шпионская миссия, за какую когда-либо принимался уважающий себя герой. Дело возбуждает во мне профессиональный интерес.

Он ощутил приятное волнение. Вот он, признанный автор детективных романов, вовлечен в одну из запутанных шпионских историй, где ему предстоит обнаружить украденный документ и спасти честь важной персоны. Подобное дело заставило бы пораскинуть мозгами даже его мистера Оппенгейма; кроме того, подумал Морган, он ведь сам частенько использовал в качестве места действия шикарный океанский лайнер, который, сверкая огнями, бороздит воды с отражающимися в них звездами, а его палубы так и кишат негодяями с моноклями, потягивающими шампанское; а еще бледнокожими леди с лебедиными шеями, поглощенными своей Миссией и совершенно равнодушными к любви, да и к грязным делишкам в целом. (Женщины в шпионских романах вообще редко интересуются любовью, в этом-то и беда.) Хотя «Королева Виктория» едва ли тянула на лайнер из романа, Морган обдумал идею и счел ее недурной. За бортом начало моросить. Грохочущие волны швыряли судно, как старую калошу, и Моргана слегка кренило набок, пока он расхаживал по узкой каюте, прокручивая в голове свои планы и сдвигая очки то к самой переносице, то к кончику носа, и волнение все сильнее охватывало его с каждой секундой.

– Так что же? – поторопила его Пегги. – Скажи, Хэнк! Мы ведь поможем ему, правда?

Похоже, она до сих пор была возмущена поведением высокопоставленных пьяниц, однако в ней взыграл материнский инстинкт защищать, и она решительно выдвинула вперед маленький подбородок. Она даже надела свои очки в черепаховой оправе, придававшие ее худощавому лицу непривычную серьезность (или, если хотите, легкомысленное притворство). И еще она сняла шляпку с густых, коротко подстриженных темных волос. Она сидела, поджав под себя одну ногу, и едва не испепеляла Моргана взглядом. Он ответил:

– Девочка моя, я не упустил бы такую возможность ни за какие коврижки. Ха! Ясное дело, – продолжал он с наслаждением, надеясь, что все так и есть, – на борту у нас пронырливый и хитроумный международный жулик, который вознамерился раздобыть эту пленку в своих грязных целях. Отлично. В таком случае мы создадим Союз по защите…

– Спасибо, – произнес Уоррен с некоторым облегчением. – Видит Бог, мне необходима помощь, а вы, очевидно, единственные, кому я могу доверять. Так что же дальше?

– Ладно. Мы с тобой, Кёрт, будем Мозг. Пегги станет Сиреной, если нам потребуется. Капитан Вальвик наши Мускулы…

– Ха! – фыркнул капитан, энергично кивая и в знак одобрения расправляя плечи. Он подмигнул им всем сверху вниз и восторженно взмахнул рукой. – За Господа нашего! За идеалы! За Церковь! За закон! – неожиданно загромыхал он. – За Карла, короля Англии, за Руперта Рейнского! Ха-ха-ха!

– Что еще за чертовщина? – изумился Морган.

– Йа не знаю, что это значит, – признался капитан, моргая несколько пристыженно. – Йа читал в одной книге, и это было здоров. Если йа вдруг ужален в самое сердце – о-го-го! Йа так и говорю. – Он помотал головой. – Только йа осторожный с книгами. Когда дочитаешь, надо аккуратно записать название, чтоб не забыть и не читать снова.

Он оглядел всех чрезвычайно дружелюбно, почесывая при этом нос, а затем спросил:

– Только что вы хотите, что йа делаю?

– Для начала, – ответил Морган, – скажи, ты точно не хочешь официального расследования, Кёрт? Я имею в виду, не сообщить ли обо всем капитану Уистлеру?

– Боже упаси! – с жаром воскликнул его друг. – Я не могу, неужели ты не понимаешь? Если нам вообще удастся вернуть пленку, все должно быть сохранено в строжайшем секрете. И вот это и будет самым трудным. Как мы из целого списка пассажиров выберем одного, кому пришла охота украсть ее? Кроме того, как этот тип узнал, что пленка у меня, если я сам понятия не имел?

Морган призадумался.

– А эта радиограмма… – начал он и умолк. – Слушай, ты сказал, что зачитал ее вслух и произошло это незадолго до того, как кто-то вломился к тебе в каюту. Это как-то слишком, чтобы быть простым совпадением… В рубке был кто-нибудь, кто мог бы тебя подслушать?

Уоррен в ответ захмыкал. Полностью сосредоточившись на разговоре, он рассеянно выудил из одного чемодана бутылку виски.

– Ерунда! – заявил Уоррен. – Предположим, на борту действительно имеется некий проходимец. Что в таком случае он понял бы из этой безумной депеши? Даже мне потребовалось время, чтобы разобраться.

– Ну ладно. Ладно! В таком случае получается следующее. Этот вор уже знал о существовании кинопленки, да, знал, что был снят некий фильм… Такое же возможно, верно?

Уоррен засомневался, постучав костяшками пальцев по обернутому тюрбаном лбу.

– Н-да, наверно, возможно, – признал он. – На следующий день после вечеринки какие только слухи не ходили, знаешь ведь, как бывает. Но мы же сидели в библиотеке, за закрытыми дверями, и, естественно, никто из участников не мог… Я говорил, что там внизу был прием, но как кто-нибудь снизу сумел бы пронюхать…

– Ну, очевидно, кто-то в итоге все же пронюхал, – возразил Морган. – К тому же если не на великосветском рауте, не в доме у какой-нибудь шишки, то где еще, по-твоему, ошиваются типы, подобные тем, какого мы ищем… Для начала, предположим следующее. – Он задумался, дергая себя за мочку уха. – До этого вора, назовем его хотя бы Киножулик, доходят слухи о важном документе. Однако он считает, что тот был уничтожен, и отказывается от мысли похитить его. Но затем он попадает на борт «Королевы Виктории»…

– С какой целью? – спросила мисс Гленн, отличавшаяся практическим умом.

– Откуда же мне знать? – немного резко отозвался Морган. Воображение уже унесло его в пышные бальные залы, полные красоток в диадемах и второстепенных героев с орденскими лентами, где зловещего вида небритые незнакомцы курили сигареты, затаившись за колоннами. – Возможно, по случайному совпадению, а может, этот Киножулик – профессионал, который охотится за дипломатами, и он мотается из одной мировой столицы в другую в надежде чем-нибудь поживиться. В любом случае придется признать, что этот тип побывал в Вашингтоне и услышал об опрометчиво снятом фильме… Да, вот так. Он отказался от своей идеи, но все-таки случайно попал на борт того же судна, что и Кёрт. Кёрт, если ты посмотришь на список пассажиров, узнаешь кого-нибудь, кто мог быть в доме твоего дяди в тот вечер?

Уоррен покачал головой:

– Да их там был миллион, а я ни с кем не знаком. Нет, так ничего не получится… Но ты, значит, серьезно? Ты серьезно, что этот тип (уже отказавшись от своей идеи) подслушивает, как я в рубке прочитываю вслух радиограмму, вникает в смысл раньше меня и, воспользовавшись моментом, пытается украсть пленку, пока я еще не сообразил, что именно везу с собой?

– Ему пришлось действовать быстро, дружище. Иначе ты, как только понял бы все, вышвырнул пленку за борт. И вот еще момент, – торжествующе объявил Морган, тыча пальцем себе в ладонь, пока у него созревала идея. – Масштабы поисков не настолько огромны, как тебе показалось сначала. Конечно, это снова всего лишь теория, но ты послушай! Разве этот парень не должен быть из числа тех, с кем ты уже свел знакомство? Я что имею в виду: был бы я международный мошенник, даже не имея ни малейшего понятия, что ты везешь с собой коробку с этой пленкой, я совершенно точно постарался бы втереться к тебе в доверие. Ты ведь любимый племянник дядюшки Уорпуса, ты весьма ценная личность, с которой стоит сойтись поближе… Разве не логично?

К этому моменту все уже по-настоящему увлеклись: силясь усидеть на месте или устоять на ногах в этой скрипящей каюте, каждый выстраивал свою теорию. Уоррен, который успел извлечь откуда-то бумажные стаканчики и разливал по ним виски, замер. Он осторожно передал один стаканчик Пегги Гленн, прежде чем заговорить. И затем произнес:

– Забавно, что ты об этом упомянул…

– Да?

– За исключением вас, я почти никого и не знаю на борту этого корыта. Погода главным образом помешала. Однако же это забавно. – Он яростно дунул в сложенный бумажный стаканчик, чтобы расправить его, затем поднял глаза. – Там было… сейчас-сейчас… в рубке было пятеро в тот момент, когда пришла моя радиограмма, если не считать радиста и меня самого. Капитан Уистлер, который шепотом спорил о чем-то с радистом, причем раздухарился, как индюк. Еще была девушка, которой я раньше не встречал. Если не принимать в расчет девушку и капитана, остаются трое мужчин. Одного я вовсе не знаю и даже не рассмотрел… Зато двое других как раз те единственные, с кем я действительно успел познакомиться. Первый – Вудкок, коммивояжер фирмы, которая производит порошки от насекомых, а второй – доктор Кайл, он сидит за нашим столом.

Пегги Гленн при упоминании этого второго насмешливо присвистнула. Даже Морган, которого профессиональная необходимость сделала вдвойне подозрительным по отношению к уважаемым персонам, был склонен согласиться с нею. Они оба слышали о докторе Кайле. Он был одним из самых известных персонажей с Харли-стрит – знаменитый мозгоправ, психиатр, принимавший в качестве консультанта участие в нескольких судебных процессах над убийцами. Морган вспомнил его за столом: высокий, сухопарый, довольно острый на язык шотландец, неряшливо одетый, зато аккуратно причесанный, с проницательными глазами под кустистыми бровями, которые топорщились на концах, с двумя глубокими морщинами, сбегающими вниз от крыльев носа. Представить столь заметную фигуру, целителя душевных недугов, в качестве Киножулика было не под силу даже Моргану. Если бы ему предложили выбор, он предпочел бы выдвинуть на эту роль бойкого мистера Чарльза Вудкока, агента по продажам «Мухобойки», средства для моментального истребления насекомых. А вот доктора Кайла явно придется списать со счетов.

Однако, когда он поделился своими сомнениями с Уорреном, американец как будто, наоборот, укрепился в своих подозрениях, что доктор Кайл и есть злоумышленник.

– Точно! – в волнении воскликнул Уоррен. – Это всегда именно такие люди. К тому же предположим, кто-то решил выдать себя за него. Это же идея для твоего романа! Разве для какого-нибудь международного мошенника найдется лучший способ маскировки, чем прикинуться уважаемым директором дурдома? Вот если бы нам удалось его обвинить – застигнуть его врасплох и…

– Хочешь угодить в психиатрическую лечебницу? – поинтересовался Морган. – Нет, так ничего не получится, только не с Кайлом. К тому же это чушь собачья! Нам надо исключить Кайла из числа подозреваемых и придумать хороший практический план…

Капитан Вальвик переступил с ноги на ногу.

– Прошу меня прощать, – загромыхал он, при этом смущаясь и сияя улыбкой. – Йа придумал идею, йа знаю.

– Гм, – с сомнением произнес Морган.

– Йа вам рассказывайт, – гнул свое капитан, озираясь и убеждаясь, что их никто не подслушивает, – тот, который вас побил по голове, он ведь унес только половину пленки, а? Значит, йа вам говорийт. У него только половина пленки, тогда он, может, хотейт вернуться, а? А мы стоим на часах; и, когда он приходит, мы ему говорим: «Ага!»

– Да, понимаю, – с мрачным видом прервал его Уоррен. – Я и сам об этом думал, только ничего не выгорит. Такое постоянно случается в книжках, однако можно смело ставить последнюю рубашку, что эта птица слишком осторожная, чтобы лезть в силки. Он знает, что я буду начеку, он знает, что я позабочусь о сохранности пленки, если вообще не выбросил остатки за борт сразу после его визита. Нет-нет. Он не станет так рисковать.

Пегги Гленн уже какое-то время сидела тихо, подпирая подбородок руками и размышляя. Взъерошенные блестящие волосы падали ей на лоб, и теперь она неожиданно тряхнула головой, подняла взгляд, искрящийся весельем, словно у бесенка, и едва ли не завопила от восторга.

– Эх вы, мужчины, – начала она насмешливым тоном, – вы, мужчины, просто-напросто топчетесь на месте, и ничего больше! Давайте-ка я расскажу вам, что делать, и пленка будет у нас еще до наступления ночи. Да, я серьезно. Кажется, у меня есть идея… – Изо всех сил стараясь сдержать восторг, она вздернула подбородок и с каждой секундой волновалась все сильнее и сильнее, как и Уоррен. – И это отличная идея! Просто здорово! Слушайте. Капитан Вальвик в какой-то мере прав. Нам надо заманить этого парня в ловушку, чтобы он вернулся за остатком пленки…

Уоррен устало отмахнулся, однако Пегги бросила на него суровый взгляд, и он не осмелился возразить вслух.

– Вы будете меня слушать? Говорю вам, мы сможем это устроить. А почему? Потому что мы единственные люди на борту – мы четверо, – которым известно, что на Кёрта напали, и известно, почему на него напали. Отлично. Мы объявляем во всеуслышание, как пришли сюда и обнаружили Кёрта на полу, без сознания, совершенно бесчувственного и с ужасной раной на голове. Мы не подозреваем, что на него напали или ограбили. Мы не знаем, как такое случилось, но предполагаем, что он, должно быть, выпил лишнего, не удержался на ногах в такую качку, упал и ударился головой…

Уоррен удивленно вскинул брови.

– Детка, – произнес он с достоинством, – не то чтобы я лично как-то возражал против чудесной картины, какую ты обрисовала. Я всего лишь хочу напомнить, что я представитель дипломатического корпуса Америки. Дипломатического, детка. И я вынужден подчиняться правилам, таким строгим, что даже серафимы на моем месте возмутились бы, а восковые фигуры из паноптикума устроили бы бунт. Не хотелось бы давать тебе советы, однако с тем же успехом ты можешь сказать, что я, принимая, по своему обыкновению, утреннюю порцию опиума, спятил и разбил себе голову о стену. Моему начальству это придется по вкусу.

– Ой, ну ладно, – она с чопорным видом согласилась, – если так уж необходимо соблюдать дурацкие старые правила. В таком случае… скажем, что тебе стало плохо или у тебя случился приступ морской болезни, как бы то ни было, произошел несчастный случай. И ты так и не пришел в сознание…

Морган присвистнул:

– Я начинаю врубаться, Кёрт, и, похоже, наша красавица права!

– Да, – согласился Уоррен, – и еще через минуту я тоже смогу объяснить, в чем тут суть. Продолжай, детка. Вот, выпей еще. Значит, я лежу без чувств, и что дальше?

– Дальше, – продолжала девушка, сгорая от волнения, – мы говорим всем, что тебя отправили в лазарет, где ты так и лежишь в беспамятстве. И если мы сообщим об этом за ужином, слухи расползутся по всему лайнеру. Поскольку это, как сказано, несчастный случай, никакого расследования не будет. А каюта между тем останется без хозяина, открытая. Как вы думаете, этот мошенник захочет воспользоваться шансом? Разумеется, захочет. Он отправится прямехонько сюда – а мы тут как тут.

Пегги вскинула голову, ее глаза орехового оттенка сияли, она торжествующе закусила верхнюю губу. Повисло молчание.

– Боже мой, это просто прекрасно! – возопил Морган, ударяя сжатым кулаком в ладонь.

Даже на Уоррена это произвело впечатление: он застыл в позе индийского пророка, задумчиво таращась в бумажный стаканчик; капитан Вальвик хмыкнул, а Пегги воскликнула: «Так-то!» – весьма довольным тоном.

– Но подождите минутку, – прибавил Морган, – что насчет стюарда, того, который позвал нас сюда? Он-то знает.

– Стюарды никогда зря не болтают, – умудренным тоном возразила девушка, – они понимают, чего делать не надо. Но стоит подкрепить его понимание хорошими чаевыми. Тогда можно действовать… Кстати, Кёрт, а каюта рядом с тобой свободна? Если так, то можно спрятаться и ждать там.

– А почему не здесь?

– Так он же сразу нас заметит, глупый! А нам необходимо поймать его на месте преступления. Какой смысл кричать: «Попался, негодяй!» – если не застукать его с уликами в руках. Иначе он просто заявит, что ошибся каютой, и что ты тогда ему предъявишь? Пленка должна быть при нем, вот тогда… – прибавила она прокурорским тоном, – я бы сказала, что у тебя будет полное право врезать ему, если пожелаешь.

– Ага, – выдохнул Уоррен, в задумчивости потирая массивный кулак. – Да, детка, соседняя каюта не занята, к счастью. Вот что я скажу. Я устроюсь там и попрошу стюарда принести чего-нибудь поесть. Капитан Вальвик может сидеть в засаде вместе со мной. А вы вдвоем идите ужинать в ресторан и распространите радостную весть. После присоединитесь к нам. Наверняка ждать придется довольно долго. Ингредиенты для коктейля придутся кстати…

– Только нам нельзя напиваться, – произнесла мисс Гленн, словно изрекая непреложную истину.

– О, ни в коем случае! – с жаром согласился Уоррен. – Ни за что. Конечно нет. Ха-ха! Это абсурдная идея. Но послушайте, как бы нам собрать досье на нашего таинственного мошенника. Если бы только мы узнали о нем побольше… – Он нахмурился. – Минуточку. У меня идея; капитан, вы же неплохо знакомы с капитаном Уистлером, верно?

– С этим старым крабом? – переспросил капитан. – Шёрт! Йа его знавал, когда он еще не был такой воображала. У него ужасный характер, говорю вам. Йа его первый раз повстречал в Неаполе, когда он командовал торговым пароходом, где старпом ударился в религию, спятил и решил, что он Иисус. – Дыхание с присвистом вырывалось из-под пышных усов Вальвика, он вскинул рыжеватые брови, усиливая драматический эффект. – Старпом поднимается на мостик, складывает руки на груди и говорит: «Йа есмь Иисус». Капитан отвечает: «Ты не есть Иисус». Старпом говорит: «Йа есмь Иисус, а ты – Понтий Пилат», – и шмяк! – он замахивается и как даст капитану Уистлеру в челюсть, и потом его заковали в кандалы. Это есть факт. Йа вспомнил, когда вы сказали, что доктор Кайл – сумасшедший доктор, потому что капитан Уистлер не любит людей с приветом. Быть еще один случай…

– Слушайте, старина, – взмолился Уоррен, – оставьте вашу одиссею на следующий раз. Если бы на борту оказался какой-то международный мошенник или хотя бы ходили такие слухи, капитан Уистлер знал бы о нем, не так ли? Ему бы сообщили радиограммой, верно, даже если он не стал бы делиться такими сведениями?

Вальвик склонил голову набок и поскреб щеку:

– Йа не знаю. Зависит, знают ли те, кто в порту. Может быть. Хотите, чтобы йа его спросил?

– Э… не совсем. Ну, как бы разговорите его, понимаете? Не показывая, что вам что-то известно. Лучше бы вы это сделали до ужина, после чего мы с вами в самом деле заступим на дежурство.

Капитан в ответ горячо закивал, а Уоррен взглянул на часы:

– Скоро подадут сигнал переодеваться к ужину. Значит, мы обо всем договорились?

В ответ раздался бодрый хор согласных голосов. Потому что во всех собравшихся действительно жила замечательно безрассудная тяга к приключениям. Уоррен плеснул всем по глоточку, чтобы сказать короткий тост за новую авантюру, пока на гладких белых палубах, сотрясавшихся от качки, загорались огоньки, и дождь бросал брызги в иллюминаторы, пока сигнал к ужину разносился по коридору за дверями кают, а величавая «Королева Виктория» прокладывала себе путь к грядущим безумным событиям.

Глава четвертая

В засаде

– Но разве вы не знали? – произнесла Пегги Гленн самым милым и самым удивленным своим голоском.

Ее слова отчетливо разносились по почти пустому салону-ресторану, где лампы помаргивали, отражаясь в полированном палисандре, а под высокими сводами что-то призрачно похрустывало. Потолок, составленный из отдельных фрагментов, кривился; Морган сильно сомневался в надежности этого стеклянного купола. Принятие пищи (как почти все остальные действия) превратилось в акробатический номер, во время которого приходилось быть настороже, спасаясь от внезапного нападения посуды с какого-нибудь конца стола, когда стакан пытался по-змеиному проворно плюнуть в тебя водой, а соусник – вальяжно окатить волной жирной подливы. Морган ощущал себя нервным жонглером. Салон медленно вздымался, словно на боку немыслимо огромного воздушного шара, все выше и выше, затем направление менялось, и всех их сбрасывало с высоты под протяжный рев волн, отчего стюарды отлеплялись от колонн, за которые держались, а обедавшие – изо всех сил цепляясь за стулья – внезапно ощущали, как сосет под ложечкой.

Всего их тут собралось около дюжины храбрецов, способных дать отпор громыхающей лавине тарелок и столового серебра. В основном все ели угрюмо, но сосредоточенно, пока доблестный оркестр пытался сыграть что-то из «Принца-студента». Однако все это нисколько не обескураживало Пегги Гленн. В изысканном платье из черного бархата, с короткими черными волосами, уложенными замысловатой волной, отчего в ее лице появилось что-то по-мальчишески бойкое, она сидела рядом с капитаном Уистлером и глядела на него с наивным изумлением.

– Неужели вы этого не знали? – повторила она. – Разумеется, Кёрт не в силах с этим совладать, бедняжка. Это что-то вроде наследственной болезни. Ну, то есть я бы не стала называть это безумием, разумеется…

Морган чуть не подавился куском рыбы и покосился на нее. Тут она переключилась на него:

– Послушай, Хэнк, как там зовут дядюшку, о котором Кёрт все время нам твердит? Ну, того, который, кажется, разговаривает во сне, или у него клаустрофобия, а однажды он как сумасшедший выпрыгнул из кровати, решив, что его душат?

Капитан Уистлер отложил вилку и нож. Он явно был не в духе, еще когда садился за стол, однако скрывал свое настроение за грубоватым радушием и рассеянными улыбками. Ерзая на стуле, он с самого начала громогласно объявил, что обязан вернуться на мостик и потому останется только на одну или две перемены. Капитан Уистлер был толст и одышлив. Его светло-карие выпученные глаза напоминали оттенком маринованные луковицы, широкий вялый рот на красном лице всегда был готов разразиться профессиональным отеческим смехом, чтобы подбодрить пожилых дам. Его золотые позументы сияли, коротко стриженные седые волосы стояли торчком, словно пена над бокалом пива.

Сейчас он обратился к Пегги в притворно-сердечной манере.

– Ну, полно, – произнес он таким тоном, словно успокаивал младенца, – о чем это нам толкует наша юная леди? А, дорогуша? Несчастный случай с вашим приятелем?

– Ужасный несчастный случай, – подтвердила она, озираясь по сторонам, чтобы убедиться: все в салоне ее слышат. За их столом сидели лишь капитан, доктор Кайл, Морган и она сама, поэтому она хотела знать наверняка. Она описала, как они обнаружили бесчувственного Уоррена, сопроводив рассказ множеством красочных подробностей. – Но разумеется, бедняжка не может отвечать за себя, когда на него накатывает очередной приступ…

Капитан Уистлер поглядел сначала озабоченно, а затем и встревоженно. Его мясистое лицо сделалось краснее обычного.

– Ах, хм! – кашлянул он, прочищая горло. – Ну и ну! Ну и ну! – Когда капитан время от времени вынуждает себя произносить всего лишь «ну и ну!», это подчеркивает его светский лоск. – Скверно, скверно, мисс Гленн! Но с ним же не случилось… э… ничего серьезного, так? – Он поглядел на нее со сдержанной тревогой. – Может быть, это что-то по части доктора Кайла?

– Ну да, разумеется, но мне бы не хотелось вслух…

– Доктор, вам известны подобные случаи?

Кайл был человек немногословный. Он методично расправлялся с жареной камбалой – худой, с вытянутым лицом, в крахмальной манишке, – и глубокие морщины на его лице слегка разгладились от слабой улыбки. Он поглядел на Пегги из-под косматых бровей, затем перевел взгляд на Моргана. У Моргана сложилось впечатление, что доктор верит в сенсационную новость о хвори Уоррена примерно так же, как в лох-несское чудовище.

– Да-да, – ответил доктор вслух густым, задумчивым голосом. – Такие случаи известны. Я сталкивался раньше. – Он пристально поглядел на Пегги. – Легкий приступ legensis pullibus, я бы предположил. Пациент выздоровеет.

Капитан Уистлер в раздражении утер рот салфеткой.

– Но… как же… почему мне об этом не сообщили? – возмутился он. – Я здесь хозяин, и я вправе знать о подобных вещах…

– Я вам сообщила, капитан! – с жаром запротестовала Пегги. – Я сижу здесь и с самого начала только об этом и твержу, я вам три раза повторила, пока вы поняли. Интересно, чем это вы так озабочены?

– Я? – удивился капитан, слегка вздрогнув. – Я озабочен? Глупости, моя милая! Ерунда! Ха-ха!

– Нет, надеюсь, нам не грозит столкновение с айсбергом или что-нибудь в этом роде. Это был бы кошмар! – Она уставилась на него широко распахнутыми ореховыми глазами. – Между прочим, поговаривают, что капитан «Гигантика» был пьян в ту ночь, когда они столкнулись с китом, и…

– Я не пьян, мадам, – отрезал капитан Уистлер, едва не зарычав. – И я ничем не озабочен. Глупости!

А на Пегги, похоже, снизошло вдохновение.

– В таком случае я понимаю, в чем дело, бедный вы, бедный. Ну конечно! Вы переживаете из-за несчастного лорда Стертона и этих его бесценных изумрудов, которые он везет с собой… – Она бросила сочувственный взгляд на стул, который так ни разу и не занял страдающий от морской болезни пэр. – Не могу вас за это винить. Послушай, Хэнк, только представь себе. Предположим, на борту у нас какой-нибудь известный преступник – нет, ты только представь себе! – и этот преступник вознамерился украсть драгоценности лорда Стертона. Ну разве от этого не захватывает дух? Но не у бедного капитана Уистлера, разумеется, поскольку для него это громадная ответственность, не так ли?

Морган под столом весьма неучтиво стукнул свою сияющую спутницу по лодыжке. Она произнесла одними губами: «Полегче!» Однако многие из обедавших в салоне явно навострили уши.

– Моя юная леди, – начал капитан встревоженным тоном, – ради бо… кхе… умоляю вас, выбросите всю эту чепуху из своей хорошенькой головки. Ха-ха! Вы перепугаете так всех моих пассажиров, а я же не могу этого допустить, понимаете? (Давайте-ка потише, а?) Идея совершенно фантастическая. Довольно уже!

Пегги трогательно огорчилась:

– Ой, неужели я сболтнула что-то, чего не следовало? Но я ведь только предположила, просто чтобы разогнать скуку, потому что на самом деле здесь довольно тоскливо, и, сказать правду, капитан Уистлер, я не видела ничего достойного внимания с того дня, когда вы играли в гандбол на шлюпочной палубе. А вот если бы у нас на борту оказался знаменитый преступник, стало бы интересно. Причем, быть им может кто угодно. Например, Хэнк. Или даже доктор Кайл – почему нет?

– Весьма вер-р-роятно, – степенно согласился доктор Кайл, продолжая методично поглощать рыбу.

– Если что-нибудь и вселяет в меня озабоченность, – заявил капитан с нарочитой веселостью, – так это здоровье вашего дядюшки, мисс Гленн. Он обещал, что его марионетки выступят на судовом концерте. А концерт уже завтра вечером, дорогая моя. Ему нельзя больше болеть. Он со своим ассистентом… э… в смысле, они оба… им ведь уже лучше? – спросил капитан, возвышая голос едва ли не до рева, в отчаянной попытке сбить ее с темы. – Я ждал с нетерпением, я надеялся, я так хотел… э… получить удовольствие, это такая высокая честь, – вопил капитан Уистлер, – присутствовать на представлении. Ну а пока прошу меня извинить. Мне нельзя забывать об обязанностях, даже если приходится покидать ваше прелестное общество. Я обязан… эх… идти. Всего хорошего, моя дорогая. Приятного вечера, джентльмены.

Он выкатился прочь. В ресторане повисла тишина. Морган быстро отметил про себя, что из тех, кто обедал за другими столами, всего три человека глядели в их сторону. Среди них был угловатый и худосочный мистер Чарльз Вудкок с торчащими дыбом волосами, коммивояжер, который сейчас застыл, не донеся ложку с супом до рта, словно вознамерился изобразить скульптуру для фонтана. За другим столиком, на некотором расстоянии от них, Морган заметил мужчину и женщину – оба худые, оба хорошо одетые, с бледными лицами, поразительно одинаковыми, отличавшимися только моноклем в глазу у женщины да похожими на перышки легкими блондинистыми усиками, трепещущими над верхней губой мужчины. Они пристально смотрели вслед капитану. Морган понятия не имел, кто они такие, хотя и встречал их каждое утро. Они бесконечно циркулировали по прогулочной палубе, вышагивали быстро, в совершенном молчании, глядя прямо перед собой. В одно утро Морган наблюдал за ними в каком-то зачарованном оцепенении и насчитал сто шестьдесят четыре круга, которые они проделали без единого слова. На сто шестьдесят пятом они остановились, мужчина произнес: «И?» – а женщина отозвалась: «Да!» – после чего оба кивнули и ушли с палубы. И Морган невольно попытался представить себе, на что похожа их супружеская жизнь… В любом случае они, очевидно, заинтересовались перемещениями капитана Уистлера.

– Капитан, – произнес Морган, хмурясь, – похоже, что-то задумал…

– Весьма вер-р-роятно, – сдержанно согласился доктор Кайл. – Стюард, я буду рубец с луком.

Пегги Гленн улыбнулась ему:

– Но послушайте, доктор, вам не кажется, что на борту все же может оказаться какой-нибудь таинственный преступник высокого класса?

– Ладно, я вам кое-что скажу, – произнес доктор, склонив голову. В его проницательных глазах заиграли веселые искорки; Морган с тревогой подумал, что этими своими кустистыми бровями, взъерошенными на концах, и глубокими морщинами вокруг рта доктор Кайл слишком уж сильно смахивает на Шерлока Холмса. – И я, пожалуй, дам вам бесплатный совет. Вы остроумная юная леди, мисс Гленн. Вот только не стоит слишком сильно дразнить капитана Уистлера. Никому не пожелаю заиметь его в качестве врага. Передайте, пожалуйста, соль.

Ресторан лайнера взмыл на очередной волне и рухнул вниз под фальшивые ноты оркестра.

– Но честное слово, – возразила Пегги, – о бедняге Кёрте я же сказала чистую правду…

– Ах да! – спохватился доктор Кайл. – Он был трезв?

– Доктор, – отвечала она, доверительно понижая голос, – мне очень не хочется в этом признаваться, но на самом деле он был ужасно, в стельку, пьян, бедняжка. Но ведь ничего страшного, что я делюсь этим с врачом, правда? Однако я пожалела его от всей души, несчастного юношу, когда увидела…

Морган увел ее от стола после телеграфного обмена пинками. Они поднялись по большой лестнице и остановились в холле наверху, который кренился и продувался сквозняком, пока Морган высказывал все, что думает о Пегги. Однако Пегги, строгое личико которой сияло от радости, лишь сдавленно фыркала в ответ. Она сказала, что должна вернуться к себе в каюту и прихватить одеяло, если они собираются сидеть в засаде с остальными, и еще ей необходимо взглянуть, как там дядя Жюль.

– Кстати, – прибавила она с сомнением, – ты, наверное, не горишь желанием сыграть роль мавританского воина?

– Не горю, – уверенно ответил Морган. – А что, это как-то поможет нашему делу?

– Да там всего-то и нужно, что зачернить лицо, надеть золоченый доспех, накидки и все прочее, а потом стоять на одном конце сцены с копьем в руке, пока дядя Жюль будет читать пролог… С другой стороны, достаточно ли ты высокий? Слушай, а вот из капитана Вальвика получился бы потрясающий мавр, правда?

– О, несомненно.

– Понимаешь, должно быть еще двое, французский воин и мавр, они просто стоят по обеим сторонам сцены для пущего эффекта. Сцена для них недостаточно высокая, поэтому они стоят перед ней, на небольшой платформе… Когда представление начинается, они отправляются за сцену, иногда помогают двигать кукол – второстепенных персонажей, которые ничего особенного не делают. Главными героями управляют мой дядя и Абдул (его помощник), и только у них роли со словами… слушай, будет настоящая катастрофа, если дядя Жюль не сможет выступать. С нами едет тут один профессор, или как его там, он написал уже кучу статей о его искусстве. Абдул от морской болезни не страдает, и он мог бы взять на себя главную роль вместо дяди. Но, кроме него, остаюсь только я, а я вряд ли сумею достойно произнести мужские реплики, правда?

Они прошли по лабиринту коридоров на палубе D, и Пегги постучала в дверь каюты. Услышав в ответ замогильный стон, она открыла дверь. В каюте было темно, если не считать слабой лампочки, горевшей над умывальником. От открывшейся глазам сцены – каюта раскачивалась из стороны в сторону, в иллюминатор летели брызги дождя – Морган слегка содрогнулся. Две или три марионетки с бессмысленными лицами сидели, привалившись к переборке, и раскачивались вместе с судном, отчего их головы жутко кивали в унисон. Ремни и крючки для проволок на них зловеще звякали; сами марионетки, увесистые, примерно по четыре с половиной фута ростом, сверкали золотыми доспехами, алыми плащами и пестрыми «драгоценными» украшениями. Лица, обрамленные грозными бородами из темной шерсти, ухмылялись из-под островерхих шлемов. Пока они раскачивались на волнах, могучего сложения мужчина с круглым смуглым лицом сидел на диванчике, уложив себе на колени еще одну марионетку. В этом тусклом свете он штопал на кукле плащ длинной иглой с синей ниткой. Время от времени он поглядывал на темную койку, где метался и стенал кто-то грузный.

– Je meurs! – донесся с койки трагический шепот. – Ah, mon Dieu, je meurs! Ooooo! Abdul, je t’implore…[4]

Абдул пожал плечами, сощурился, глядя на свою иголку, снова пожал плечами и сплюнул на пол. Пегги закрыла дверь.

– Ему не лучше, – сообщила она, хотя это было очевидно и без слов, и они двинулись в сторону каюты, где их дожидался Уоррен.

На самом деле Моргану и не хотелось задерживаться там после того, что он мельком увидел. То ли из-за дождливой ночи посреди ревущей Атлантики, то ли из-за приступа послеобеденной корабельной тоски, которая не желает проходить без веселящей выпивки, но ему очень не понравился вид тех ухмыляющихся кукол. Хуже того, это беспричинное ощущение потянуло за собой другое: впереди их ждут неприятности. Тут не было никакого ч. т. д.[5] или логического обоснования. Однако он довольно резко оглянулся, когда они дошли до бокового прохода, ведущего к каюте Уоррена.

Этот проход примыкал к главному коридору, и в нем помещалось всего по две каюты с каждой стороны. Уоррен устроил засаду в крайней слева, рядом с дверью, ведущей на палубу С. Белеющая в темноте дверь каюты была приоткрыта и зафиксирована крючком. Морган постучал, как было условлено, после чего они проскользнули внутрь.

Горела лишь одна лампочка над нижней койкой. Уоррен опасливо примостился на самом ее краешке. Выглядел он встревоженным.

Морган проговорил резко, хотя и вполголоса:

– Что-то случилось?

– Много чего, – ответил его приятель. – Садитесь и ведите себя как можно тише. Мне кажется, ждать нам предстоит долго, с другой стороны, никогда не угадаешь, что именно выкинет этот шутник. Вальвик отправился за содовой. А у нас все готово. – Он кивнул на вентиляционное отверстие высоко в переборке, соединявшееся со смежной каютой. – Если кто-нибудь туда войдет, мы мгновенно его услышим. И тогда мы его сцапаем. Более того, я так загнул крючок на своей двери, что, как бы тихо он ни вошел, шуму будет не меньше, чем от сигнализации.

Уоррен умолк и довольно нервно потер щеку, пристально оглядывая сумрачную каюту. Полотенце с головы он снял, однако из-за марлевой повязки и пластыря волосы у него все равно стояли дыбом, словно у домового. Лампочка над койкой освещала только половину лица, и было видно, как на виске у него пульсирует жилка.

– Кёрт, – позвала девушка, – что не так?

– Боюсь, что абсолютно все. Старина Вальвик перед ужином отправился к капитану Уистлеру…

– И?

– Даже не знаю, насколько вы, ребята, были серьезны, когда мы сидели и выдумывали разных там международных мошенников. И вот невозможное случилось. Мы оказались правы. На борту действительно имеется разыскиваемый всеми полициями мира негодяй, и это без шуток. Он охотится за изумрудом старика Стертона. А еще он убийца.

У Моргана засосало глубоко под ложечкой, и не только из-за качки. Он спросил:

– Ты это сейчас серьезно или все-таки…

– Еще как серьезно. И Уистлер тоже. Вальвику удалось его разговорить, потому что Уистлер очень нуждался в совете. История старины Вальвика довольно путаная, но хотя бы это я понял. Уистлер не знает, сохранить все в тайне или же объявить по громкой связи всем пассажирам. Вальвик посоветовал второе – на море так принято. Однако Уистлер говорит, у него уважаемое судно, «семейный» лайнер – и прочую ерунду в том же роде…

Морган присвистнул. Пегги подошла и уселась рядом с Уорреном. Она решительно возразила, что это чепуха и она этому не верит.

– Кто он, Кёрт? Что им о нем известно? – спросила она.

– Только это. Никто, похоже, ничего не знает, кроме того, что он путешествует под чужим именем. Помните, я вам рассказывал сегодня днем, что Уистлер, когда я зашел в радиорубку, вроде бы ругался с радистом? Так вот, речь об этом и шла. Он получил радиограмму. К счастью, Вальвику хватило сообразительности выпросить у Уистлера копию послания. Взгляните.

Он вынул из внутреннего кармана конверт, на задней стороне которого было коряво написано:

Капитану парохода «Королева Виктория», открытое море. Подозреваемый, ответственный за случай со Стелли в Вашингтоне и убийство Макги у нас, находится на борту вашего судна под чужим именем. Федеральный агент прибывает из Вашингтона сегодня вечером, дальнейшая информация последует. Пронаблюдайте за подозрительными пассажирами, сообщите о подозреваемых.

Арнольд, комиссар управления полиции Нью-Йорка

– По поводу убийства Макги мне ничего не известно, поскольку это случилось в Нью-Йорке, – продолжал Уоррен, – но о деле Стелли я кое-что знаю, потому что поднялась невероятная шумиха, да и сам случай какой-то мистический. Он имеет отношение к британскому посольству. Стелли вроде бы весьма известный английский знаток драгоценных камней и ювелир…

– Погоди-ка! – перебил Морган. – Ты имеешь в виду того парня с Бонд-стрит, который делает ожерелья для королевских особ, а потом публикует их фотографии в газетах?

– Весьма вероятно, – проворчал Уоррен. – Получается, он приехал в Вашингтон, и жена британского посла попросила его починить или переделать ее ожерелье. Подробностей я не знаю, никто их не знает. Но однажды вечером он благополучно вышел из британского посольства с ожерельем, а спустя четыре часа его нашли где-то на Коннектикут-авеню. Он сидел на тротуаре с разбитым затылком, привалившись к фонарному столбу. Он не умер, но до конца своих дней останется парализованным идиотом, неспособным говорить. Похоже, это излюбленный прием нашего шутника. Он вроде бы и не убивает, зато так лупит по голове, что лучше бы его жертвы умерли…

Господи! – воскликнул Уоррен, стискивая и снова разжимая кулаки. – Уж не этого ли избежал я сам в соседней каюте, просто парень промахнулся, когда корабль качнуло.

Наступила тишина, показавшаяся зловещей из-за скрипа переборок и рева волн за бортом.

– Слушай, Пегги, – задумчиво протянул Морган, – тебе бы лучше не лезть в это дело, старушка. Это уже не смешно. Ступай наверх, в бар, подбей каких-нибудь простачков на партию в бридж. Если этот бандит заявится за остатком пленки, мы тебе потом расскажем, а пока что…

Девушка отвечала запальчиво:

– Как бы не так! И нечего меня запугивать. Сами-то то вы те еще храбрецы, как я погляжу. Может, начнем уже рассказывать страшные истории? Если вы с самого начала боитесь этого типа…

– Да кто это его боится? – выкрикнул Уоррен. – Послушай, детка. Раз так, мне придется кое-что прояснить. Когда я до него доберусь… – Он поглядел на нее с насмешкой, заметив, что она слегка вздрогнула от стука в дверь.

Капитан Вальвик с двумя большими сифонами с содовой, наклонив голову, протиснулся в дверь и закрыл ее за собой с каким-то таинственным видом.

Морган навсегда запомнил следующие два часа (может, три) из-за бесконечной игры в города, которую они затеяли, чтобы скоротать время. Капитан Вальвик – радостно подмигивавший и совершенно безмятежный – настоял, чтобы погасили лампочку, и набросил крючок на приоткрытую дверь, сквозь которую проникало достаточно тусклого света из коридора. Первым делом он выдал каждому по чудовищной порции виски с содовой, после которой они снова ощутили вкус приключения; затем усадил их в нелепый кружок на полу, поставив бутылку в центре вместо лагерного костра, а затем снова наполнил их стаканы.

– Ваше здоровье! – произнес капитан, салютуя стаканом в тусклом свете. – Йа вам говорийт, вот это жизнь! Шёрт! Но йа даже жалею капитана Уистлера. Ха-ха! Этот старый краб почти спятил, точно, из-за негодяя, который любит красть ценности. Он боится, что негодяй ограбляйт английского герцога, он уговаривает герцога запереть изумрудного элефанта в капитанский сейф. Но герцог показал ему кукиш. Он сказал: «Элефанту лучше у меня, чем в твоем сейфе, есть там вор или нет». Капитан сказал «нет». Герцог сказал «да». Капитан сказал «нет». Герцог сказал «да»…

– Послушайте, необязательно затягивать интригу, – перебил Морган, делая еще глоток виски. – До чего они договорились?

– Йа не знаю точно до чего. Но йа пожалел старого краба. Ладно, давайте уже играть в города.

Игра шла мучительно, но во многих смыслах бодрила. По мере того как уровень виски в бутылке понижался, Уоррен с капитаном затевали все более долгие и ожесточенные споры. Потому что капитан, когда наступала его очередь называть населенный пункт, вечно выискивал какой-нибудь Йморгеникенбург или Скуф, уверяя, что это в Норвегии. Уоррен гневно высказывал сомнения в его правдивости. Тогда капитан заявлял, что у него там живет тетушка. Поскольку это нельзя было считать доказательством prima facie[6], он принимался излагать длинный и запутанный анекдот о своей родственнице, по дороге приплетая истории об остальных членах семьи, какие приходили ему на ум. Часы Моргана тикали, всякая жизнь на судне постепенно затихла, потонув в ревущей ночи, а они все слушали и слушали о брате капитана Августе, его кузене Оле, племяннице Гретте и дедушке, который служил церковным старостой. В главном коридоре время от времени звучали шаги, однако никто ни разу не свернул в боковой проход. В каюте становилось душно…

– Мне… мне кажется, он вряд ли придет, – прошептала Пегги, первый раз за все время возвращаясь к теме. В ее словах угадывалась смутная надежда.

– Здесь жарче, чем в аду, – пробурчал Уоррен. Стаканы с графином слабо звякнули на полке, соглашаясь. – В любом случае мне надоело играть. Кажется…

– Тише! – перебил Морган.

Он кое-как поднялся с пола, держась за край койки. Они все почувствовали это: ужасный сквозняк, который пронесся по коридору, громыхая крючками на дверях, – а потом рев бушующего океана сделался громче. Дверь на палубу D распахнулась.

И не закрылась. Теперь уже все вскочили на ноги, дожидаясь, пока дверь зашипит сжатым воздухом из клапана и хлопнет, вставая на место. Двери на лайнере были тяжелые, и в ветреную погоду приходилось проскакивать быстро. Однако уже нескончаемо долго что-то, похоже, удерживало дверь в полуоткрытом положении, и сквозняк не утихал. «Королева Виктория» взмыла на волне, устремилась вниз, заваливаясь в долгом падении на правый борт, а дверь так и оставалась открытой. Было невозможно различить какие-либо другие звуки за безумным скрипом всего судна, однако у Моргана возникло жутковатое ощущение, что дверь не закрывается, потому что не может, потому что кто-то застрял там, угодил в ловушку и страдает от боли, зажатый между черным морем снаружи и уютным безопасным теплом внутри.

До них донесся стон. Слабый голос в коридоре вроде бы бормотал что-то, бормотал, тоненько повторяя одно и то же.

– Уоррен! – услышали они. И еще раз: – Уоррен… – После чего голос затих от боли.

Глава пятая

Явление изумрудного слона

Морган едва не врезался головой в гардероб, пока пытался непослушными пальцами снять с двери крючок. Он распрямился, протиснулся наружу и позвал Вальвика за собой.

Там явно что-то застряло. Что-то небольшое и изломанное лежало между рамой и тяжелой хлопающей дверью – женщина, которая упала головой вперед, зацепившись за шестидюймовый порог. Она была без шляпы, и ее растрепанные каштановые волосы, упавшие на одно плечо, бешено трепал сквозняк. Лица не было видно. Ее руки, торчавшие из рукавов зеленого пальто, отделанного мехом, слабо ощупывали пол, пальцы двигались так, словно она играла на фортепьяно, и это было жутко. Голова и все тело перекатывались из стороны в сторону в такт качке. И с каждым новым движением по прорезиненному покрытию коридора все дальше растекалась тонкая струйка крови.

Морган шире распахнул дверь, подпирая плечом, а капитан Вальвик подхватил женщину на руки. Затем дверь с грохотом захлопнулась, и сквозняк, от которого их уже знобило, утих.

– Это кровь, – произнес Вальвик неожиданно, понижая голос. – Смотрите! Кровь из носа. Ее били по затылку…

Голова девушки безжизненно покоилась на сгибе его локтя, и он передвинул руку, словно понимая, что до нее нельзя дотрагиваться в том месте. Пострадавшая была с виду сильная и гибкая, с густыми бровями и длинными ресницами, довольно привлекательная, несмотря на бледность, особенно заметную из-за румян на щеках; вот только черты ее были какими-то чеканными, словно выбитыми на греческой монете, отчего лицо казалось не столько красивым, сколько тяжеловесным. Ее горло дернулось, когда голова перекатилась набок. Тяжело дыша, с крепко зажмуренными глазами, она, похоже, силилась что-то сказать.

– Давайте сюда, – шепотом позвал их Уоррен от двери каюты.

Они внесли девушку внутрь, дрожавшая Пегги посторонилась, пропуская их, помогла уложить пострадавшую на койку и зажгла тусклую лампочку над ней. Морган закрыл дверь.

Пегги совсем побледнела, однако, поддавшись внезапному порыву, механически схватила с вешалки полотенце и вытерла кровь под носом и на губах неподвижной девушки.

– Кто… кто это? Что…

– Налейте виски, – коротко приказал капитан. Моргая бледно-голубыми глазами, он медленно выдохнул через усы; проведя пальцем под затылком женщины, он нахмурился. – Йа не знаю, но, может, она сильно ранена. Ха! Поворачивайте ее на бок, а вы намочите тряпку. Мне пришлось узнать кое-что из того, что знает доктор, потому что доктора нет на торговых судах… Ха! Может быть…

– Я ее раньше видел, – сказал Уоррен. Он твердой рукой налил в стаканчик виски, а потом поднес к губам девушки, когда капитан приподнял ей голову. – Придержите… Посмотрим, удастся ли мне разжать ей зубы. Черт побери! Да она мотает головой, словно мул… Это и есть та девушка, которую я видел в радиорубке сегодня днем, она была там, когда я получил радиограмму. Так вы думаете, у нее череп разбит?

– Она могла… – тонким голоском начала Пегги, – она могла упасть…

– Ха-ха-ха! – разразился капитан, запрокинув голову. – Упала, как недавно падал мистер Уоррен в соседней каюте, могу спорить. – Он все еще ощупывал затылок девушки, лицо его выглядело насупленным и озадаченным. – Хо! Йа не знаю, только йа не думаю, что у нее череп разбитый, ничего такого нет. Смотрите, ей больно, когда я щупаю, а? А так не бывает, когда голова разбитая… – Он с присвистом вдохнул. – Давайте ей еще виски. Вот так.

– Клянусь, я слышал, что она назвала мою фамилию, – прошептал Уоррен. – Хэнк, ты уже намочил полотенца? Приложи сюда. Ну же… э… мэм, – произнес он, явно не зная, как ее уговорить, – сделайте глоточек… Ну, будьте умницей!.. Давайте же!

По его лицу блуждала безумная ободряющая улыбка, когда он стукнул стаканом о ее стиснутые зубы. По побелевшему лицу прошла судорога. «Королева Виктория» упала вниз с пенного гребня волны, встав едва ли не вертикально, отчего всех их отшвырнуло на переднюю переборку, и они ощутили, как содрогаются на воздухе гребные винты, выскочившие из воды. Однако ощутили они не только это. Все было проделано плавно, почти без сквозняка и без всяких хлопков, однако дверь на палубу D снова открылась и закрылась.

Все молча застыли посреди громыхающей каюты. Уоррен, шепотом ругнувшись, когда содержимое стакана расплескалось во все стороны, резко развернулся на месте. На его лице под всклокоченными волосами отразилось зловещее торжество. Они ждали, держась за мебель…

Кто-то силился сбросить крючок с двери соседней каюты.

Последовала сложная пантомима, пока они пытались объясниться друг с другом. Морган старательно выговаривал одними губами: «Пусть войдет внутрь» – и тыкал большим пальцем в сторону смежной каюты. Вальвик с Уорреном закивали: все они неистово размахивали руками, мотали головами и старались оказаться поближе к двери в коридор, не растянувшись при этом во весь рост на полу. Уоррен сердито сверкнул глазами на Пегги, проговорив беззвучно: «Ты останешься здесь», – при этом он указал на девушку на койке, а затем яростно потыкал пальцем в пол. Ответив ему не менее яростным взглядом, Пегги, непокорно выпятив нижнюю губу, принялась отрицательно мотать головой, пока волосы не упали ей на глаза. Он повторил свой приказ, сначала с умоляющим видом, затем беззвучно изобразив, как душит кого-то. Лайнер, достигнув подошвы волны, принялся карабкаться на очередной крутой вал…

В соседней каюте зажегся свет…

По полу каталась, бешено громыхая, бутылка из-под виски. Капитан Вальвик метнулся за ней, словно человек, догоняющий собственную шляпу, унесенную ураганом. Пантомима продолжалась, гротескная в тусклом свете лампочки над койкой, по которой перекатывалась девушка с бледным лицом…

Дверь соседней каюты грохнула.

Было непонятно, захлопнул ее ветер или человек. Уоррен рванул дверь, пластырь у него на лбу белел, словно знамя, когда он ринулся в коридор. Морган, следуя за великанской фигурой капитана Вальвика, полетел головой вперед, но успел схватиться за поручни в коридоре как раз вовремя, чтобы устоять, когда корабль снова начал зарываться носом. Дверь, ведущая на палубу D, уже закрывалась.

Либо злоумышленник оказался слишком проворным для них, либо они его спугнули. Насмешливо подмигнув, резиновая окантовка двери дошла до рамы и встала на место, надраенный пневматический клапан мягко выдохнул. Перекрывая душераздирающий скрежет измученного дерева, когда весь лайнер словно накренился над краем чудовищной катальной горки, Уоррен завопил и кинулся к двери. Стоило ему открыть ее, как им в лицо ударил порыв ветра; их расшвыряло по сторонам, когда лайнер снова упал к подошве волны, и ветер унес слова капитана Вальвика, выкрикнувшего что-то насчет «быть осторожнее», и «держаться за поручни», и «ближе к ватерлинии».

Водяная пыль брызнула Моргану в лицо, когда он кое-как выбрался в темноту. Из-за этих брызг и ревущего ветра он на мгновение ослеп. Ветер пронизывал, заставляя цепенеть от холода, ноги скользили по мокрым металлическим пластинам палубы. Шквал пронесся рядом, свистя и издавая барабанные дроби. Несколько огоньков где-то в вышине вспыхнули белым светом, засверкали на серо-черных боках вздымавшихся волн, блестевших, словно полированное дерево, а затем мокрая палуба с болезненным скрежетом накренилась под грохот воды, и водяная дымка взмыла в небеса призрачной гривой. Морган вцепился в поручни на переборке, кое-как восстановил равновесие и прикрыл глаза ладонью.

Они находились на наветренной стороне судна. Палуба D была длинная, довольно узкая и очень скупо освещенная. Морган увидел, как она начинает подниматься на очередной волне, и тогда он заметил злоумышленника. Тот лишь немного опередил их, он не держался за поручень, а, наклонив голову, торопливо двигался к носу корабля. Даже в тусклом желтоватом свечении с верхней палубы они разглядели, что человек несет что-то под мышкой. И это круглая черная коробка, плоская, дюймов десяти в диаметре…

– Готовьсь, ребята! – восторженно воскликнул Уоррен, хлопая по поручню. – Готовьсь, ребята! – (Палуба снова пошла вниз.) – Держитесь! – Он ткнул пальцем вперед. – А вот и наш сукин сы…

Остатка фразы они не услышали, хотя он вроде бы продолжал что-то говорить. Все кинулись за ним. Далеко впереди Морган видел, как фонарь на высокой фок-мачте взмыл вверх, назад, а затем устремился вниз, словно ныряльщик. Он подумал (и думает до сих пор), что не стоило им так бежать по палубе, можно было просто зацепиться локтями за поручень и съехать вниз, словно с гигантской водяной горки. На самом деле они двигались так быстро, что он опасался, сумеют ли они вовремя остановиться, или их так и понесет дальше, к высокому стеклянному заграждению на носу, защищавшему переднюю часть палубы от ярости ветра. К этому моменту добыча почуяла их. Злоумышленник уже добрался до поворота палубы рядом со стеклянным заграждением, когда услышал топот погони; скрытый густой тенью, он развернулся к ним лицом. Подхваченный стремительными водами, лайнер взмыл на гребень очередного вала…

– А-а-а! – проорал Уоррен и кинулся вперед.

Сказать, что Уоррен ударил злоумышленника, было бы невероятным преуменьшением. Морган после изумлялся, как он вообще не снес тому голову с плеч. Уоррен заехал противнику в челюсть всей тяжестью своих тринадцати стоунов[7], подгоняемый в спину могучей Атлантикой. И это была самая чудовищная, самая раскатистая плюха с тех пор, как мистер Уильям Генри Гаррисон Демпси вышвырнул мистера Луиса Анхеля Фирпо с ринга через канаты прямо на колени репортеров[8], и надо отметить, что, когда противник Уоррена ударился о стеклянное заграждение, его отбросило обратно. Но Уоррен не позволил ему даже упасть.

– Будешь еще шляться тут и колотить людей дубинкой, а? – вопрошал он. Чисто риторический вопрос. – Придешь еще раз к кому-нибудь в каюту, чтобы пробить ему голову свинцовой трубой? Придешь, придешь? – повторял свой вопрос мистер Уоррен, вколачивая его все глубже в противника.

Капитан Вальвик с Морганом, которые готовы были прийти на помощь в любую минуту, держались за поручень и смотрели. Круглая коробка выскользнула из рук жертвы, загромыхала по палубе, покатилась. Вальвик подхватил ее, когда палуба уже кренилась, норовя выбросить добычу за борт.

– Да чтоб тебя! – воскликнул капитан, выпучивая глаза. – Хо! Хей! Полегче! Йа думаю, вы его убивайт, если так дальше…

– Вот здорово! – прозвучал голосок позади них. – Врежь ему еще!

Крутанувшись на месте, Морган увидел Пегги Гленн, без пальто и шляпки, которая выделывала антраша посреди залитой дождем палубы. Волосы у нее бешено трепались, и сама она сияла от восторга, приплясывая, чтобы сохранить равновесие. В одной руке у нее была бутылка виски («Вдруг кому-нибудь потребуется», – как она объяснила потом), и она ободряюще взмахивала ею.

– Чертова идиотка! – взревел Морган. – Вернись обратно! – Он схватил ее за руку и потащил подальше от борта, к поручню, однако она вырвалась из его хватки и показала ему язык. – Говорю тебе, вернись в каюту! Вот, возьми… – он забрал коробку у Вальвика и сунул ей в руки, – возьми и возвращайся. Мы тоже скоро придем. Дело сделано…

Было сделано уже несколько секунд назад. К тому моменту, когда Пегги убедили отправиться обратно и она даже сдвинулась с места, Уоррен успел поправить галстук, пригладить волосы над пластырем и подошел к ним с покаянным видом человека, сожалеющего о причиненном беспокойстве.

– Что ж, – признал он, – я чувствую себя гораздо лучше. Теперь можно обыскать этого любителя тяжелых дубинок и посмотреть, не при нем ли первая часть кинопленки. Если нет, мы с легкостью установим, из какой он каюты. – Он перевел дух. Высокая волна нагнала их, завернулась рулоном и разбилась близко к палубе, окатив Уоррена, но он лишь поправил галстук и небрежно смахнул воду с глаз. Он так и сиял от радости. – Неплохо поработали сегодня вечером. Как член дипломатического корпуса, я ощущаю, что заслужил немалую признательность дядюшки Уорпуса и… Да что за чертовщи…

Девушка взвизгнула. Ее пронзительный тонкий крик перекрыл даже рев океана, оглушив темный лайнер.

Морган развернулся. Она успела снять крышку с коробки, и Морган, цепенея от ужаса, отметил, что на крышке защелка, которой он вроде бы раньше не видел… Крепко держась за поручень, он, шатаясь, дошел до девушки; она держала коробку, подставив под луч тошнотворного электрического света, и во все глаза смотрела на нее.

– Шёрт! – выругался капитан Вальвик.

Коробка была не жестяной, а из тонкой стали. Внутри она была выложена блестящим белым атласом. В углублении посередине покоилось что-то зеленое и искрящееся, переливающееся и мерцающее в неверном свете. В голову мастерски вырезанной фигурки были вставлены рубиновые глаза – вещица работы персидского мастера была немного больше спичечного коробка и обмотана золотой цепью, к которой и была подвешена.

– Держите! – выкрикнул Морган, когда из-за очередного рывка судна коробку едва не вышвырнуло за борт. Он вцепился в нее. Брызги расползлись по атласу… – Показалось, – проревел он, – улетела за борт…

Он сглотнул комок в горле, и нехорошее подозрение охватило его, когда он обернулся через плечо.

– Господи! Неужели этот тип стащил изумрудного слона? – изумился Уоррен. – Слушайте, все вышло даже лучше, чем планировали. Вернуть такую вещицу… ха! Да старик Стертон будет… Что с вами такое? О чем это вы задумались? – Его глаза вдруг широко распахнулись. Все они переглядывались, застыв посреди бушующей ночи. – Слушайте! – пробормотал Уоррен, с трудом сглотнув комок в горле. – Но вы же не думаете, что… гм…

Капитан Вальвик затопал к тому месту, где у стеклянного заграждения лежало чье-то бесчувственное массивное тело в дождевике. Они увидели, как он склонился над ним и, защищенный стеклянной стеной, чиркнул спичкой.

– Господи боже! – произнес капитан с благоговейным ужасом. Он распрямился, сдвинул на затылок кепи и почесал голову. Когда он вернулся к ним, на его дубленом лице играла весьма странная, кривоватая усмешка, и он сухо проговорил: – Йа думаю, – он снова поскреб голову, – йа думаю, мы делали ошибку. Йа думаю, мы здорово влипли. Йа думаю, человек, которого вы бивали в челюсть, – наш капитан Уистлер.

Глава шестая

Пропавшее тело

У Моргана голова пошла кругом, причем буквально. Затем он сумел овладеть собой за долгую паузу, пока все глазели друг на друга. Зацепившись локтями за поручень, он принялся задумчиво изучать палубу. Кашлянул, прочищая горло.

– Н-да, – произнес он.

Капитан Вальвик неожиданно хмыкнул, а затем разразился громогласным хохотом. Он втягивал голову в плечи, сотрясался всем телом, бессовестно перегибался пополам, на его честных немолодых глазах даже выступили слезы, и он привалился к поручню. Уоррен присоединился к нему, Уоррен просто не смог удержаться. Они сдавленно фыркали, они подвывали, они хлопали друг друга по спинам и гоготали. Морган наблюдал за ними с некоторым неодобрением.

– Ни за что на свете, – провозгласил он, перекрикивая шум, – не пожелаю я скитаться по адским вертепам, расплачиваясь за этот приступ детского веселья. Давайте хохочите, олухи. Однако нам есть о чем подумать. Лично я не особенно хорошо знаком с положениями морского права. Но даже мне очевидно, что мы совершили серьезное преступление при отягчающих обстоятельствах. Пусть я и не до конца понимаю масштаб нашего деяния. Хотя кое-какие подозрения у меня имеются, джентльмены. Сдается мне, что любой, пересекающий океан пассажир, который сознательно засветит капитану судна в глаз или будет признан пособником в подобном деле, наверняка проведет остаток своей жизни в каталажке… Пегги, дорогая, передай бутылку. Мне надо выпить.

Губы девушки кривились в попытке сдержать смех, однако она сунула стальную коробку под мышку и послушно протянула ему виски. Морган глотнул разок. Глотнул еще разок. Он успел глотнуть в третий раз, прежде чем Уоррену удалось сделать серьезное лицо.

– Но к-как оно, а! – взревел Уоррен, снова сгибаясь от хохота. – Я ему к-как д-дам! Нет, ну вы только представьте! Ничего, старина. Вы все возвращайтесь в каюту, посидите там пока. А я побрызгаю водичкой на старого моржа и признаюсь ему во всем. Ха-ха-ха! – Плечи у него тряслись; отдышавшись, он выпрямился. – Я его отделал. Так что мне и отвечать…

– Не валяй дурака, – одернул Морган. – Что ты ему скажешь?

– Ну, скажу, что… – начал Уоррен и осекся.

– Вот именно, – подтвердил Морган. – Хотел бы я послушать, как кто-нибудь придумает убедительное объяснение, с чего ты вдруг с ревом выскочил из каюты, пронесся шестьдесят ярдов по палубе и отмутузил капитана «Королевы Виктории» на борту его собственного лайнера. Кроме того, когда этот морж придет в себя, мальчик мой, он будет очень зол. Если ты скажешь ему правду, то только подольешь масла в огонь, и тебе придется выложить все о дядюшке Уорпусе, – впрочем, он вряд ли тебе поверит…

– Гм, – смущенно хмыкнул Уоррен. – Но кстати, что же в действительности произошло? Черт! Я был уверен, что колочу того, кто пытался вломиться ко мне в каюту…

Морган протянул ему бутылку:

– Наш капитан просто проявил заботу, мальчик мой. Пегги за ужином выложила ему все о несчастном случае с тобой. Теперь, вспоминая тот момент, я понимаю, что она не удосужилась рассказать, как тебя якобы забрали в лазарет. И вот он отправился проведать несчастного больного…

– После, – в волнении выкрикнул капитан Вальвик, – после того, как убедил английского герцога отдавать этого изумрудного элефанта, чтобы класть его в сейф…

– Вот именно. Он заглянул к тебе в каюту, увидел, что тебя там нет, вышел и – бац! – рассуждал Морган. – Кроме того, имеется и еще одна весомая причина, по которой признаваться тебе нельзя. Нам ведь придется сообщить ему о девушке – той, что осталась в каюте, – которую ударили по голове. И тебя наверняка обвинят еще и в нападении на нее, если ты объявишь, что поколотил капитана. Прямолинейный ум нашего друга Уистлера отыщет самое простое объяснение. Если ты не отказываешь себе в удовольствии нападать на капитанов океанских лайнеров, то в качестве разминки наверняка колотишь дубинкой их пассажирок – особенно когда… Господи спаси! – Морган умолк, глядя куда-то в пустоту, а потом схватился за поручень, когда лайнер снова пошел вниз. – Я вспомнил: наша милая Пегги за обедом живописала капитану, как ты страдаешь, когда у тебя крыша едет…

– О, я ничего такого не говорила! – возмутилась девушка, очевидно веря своим словам. – Я всего лишь сказала…

– Ничего страшного, детка, – успокаивающим тоном заверил Уоррен. – Главное, что же делать? Нельзя и дальше торчать здесь, препираясь, мы уже промокли до нитки. Я совершенно уверен, что старый бездельник меня не узнал, да и никого из нас…

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Что ж, хорошо. – Морган с облегчением выдохнул. – Единственное, что нужно сделать, – затолкнуть ему эту коробку под одежду и оставить там, где он есть. Чем дольше мы тут стоим, тем больше риск, что нас заметят, и вот тогда – ой! Я… э… а он там не вывалится за борт? – прибавил он с сомнением.

– Не-е, ни за что! – заверил его капитан Вальвик, ободряюще улыбаясь. – Ему там безопасно. Йа его привалил к переборке, ха-ха-ха! Передавайте мне коробку, мисс Гленн. А, да вы дрожите! Не надо выходить сюда без пальто. Так что давайте мне коробку и уходите в тепло. Теперь уже нечего бояться, потому что мы…

– Капитан Уистлер, сэр! – раздался чей-то голос прямо у них над головой.

У Моргана душа ушла в пятки. Он таращился на сообщников, застывших на месте и не осмеливавшихся даже поднять глаза. Голос, похоже, доносился с верхней площадки трапа, ведущего на палубу B, рядом с которым стояли Уоррен и Вальвик. Их скрывала густая тень, однако Морган опасался самого худшего. Он покосился на Пегги, которая окаменела, держа стальную коробку так, словно это бомба. Он прекрасно понимал, что творится у нее в голове. Она поглядела на леерное ограждение, явно собираясь вышвырнуть коробку за борт, и он отчаянно замахал руками, останавливая ее. Морган чувствовал, как сердце бешено бьется о ребра…

– Капитан Уистлер! Сэр! – снова прокричал тот голос, на этот раз громче. Море загрохотало ему в ответ. – Могу поклясться, – продолжал голос, и Морган узнал по интонациям старпома, – я слышал что-то там внизу. Что же могло случиться со стариком? Он сказал, что пойдет наверх…

Остаток фразы унесла буря, а после послышался второй голос, весьма похожий на голос судового врача. Он сказал:

– Я слышал, как кричала женщина. Вы же не предполагаете, что наш старик затеял интрижку с какой-нибудь дамой, правда? Может, нам спуститься?

Ноги зашаркали по железным перекладинам трапа, но старпом возразил:

– Да не важно. Должно быть, померещилось. Мы лучше…

И в этот момент, к ужасу небольшой компании, рядом со стеклянным заграждением, бесчувственное тело капитана приняло сидячее положение.

– …?! – выругался капитан Уистлер, поначалу действительно слабо и сипло, но постепенно набирая громкость, по мере того как мозги вставали на место. – …! – Он хватал ртом воздух, хлопал глазами, а затем, когда осознание произошедшего обрушилось на него всей тяжестью, он воздел к небу дрожащие руки и облегчил душу в единой хриплой тираде:…!..!!!..?! ВОРЫ! УБИЙЦЫ! НА ПОМОЩЬ!

– Доигрались, – выдохнул Морган безумным шепотом. – Скорее! Остался только один… Ты чего? – спросил он, уставившись на Пегги Гленн.

Девушка, лишь разок ойкнув, больше не колебалась. Прямо у нее за спиной был приоткрытый иллюминатор чьей-то каюты. Когда судно в положенный момент качнуло в нужном ей направлении, она метнула стальную коробку внутрь. В каюте было темно, и они услышали, как коробка громыхнула об пол. Даже не поглядев на остальных, оторопело наблюдавших за ней, Пегги развернулась, чтобы бежать, когда Морган перехватил ее…

– Черт меня побери! – проговорил голос с верхней площадки трапа, словно выходя из оцепенения. – Да это же наш старикан! Идемте!

Морган зашикал, сгоняя в кучу своих подопечных, словно цыплят. Он быстро заговорил, прикрываясь грохотом очередного вала и даже не зная, расслышат ли они его:

– Не убегайте, болваны, а то Уистлер вас увидит! Он пока еще не в себе… Держитесь в тени, топайте погромче, как будто вы услышали его крики и спешите на помощь издалека! Перекрикивайтесь! Не молчите! Бегайте кругами…

То был старинный трюк из детективов, и Морган понадеялся, что он сработает. А уж его товарищи расстарались вовсю. Капитану Уистлеру, который сидел на палубе, продирая опухшие глаза, должно быть, показалось, что ему на выручку движется кавалерийский полк. Грохот поднялся ошеломительный, и капитану Вальвику удалось особенно реалистично изобразить лошадь, несущуюся галопом издалека и постепенно приближающуюся. Отважное трио Моргана перекрывало рев урагана своими возгласами: «Что случилось?», «Что там?», «Кто ранен?». И на нос корабля они поспели как раз к тому моменту, когда старпом с судовым врачом вынырнули из сумрака, шурша дождевиками и поблескивая золотыми кокардами на фуражках. Повисла тишина, пока все хватались за подходящие опоры и пытались отдышаться. Старпом, наклонившись, щелкнул фонариком. Единственный здоровый глаз – неповрежденный, хотя и жутко выпученный, – злобно сверкал на них с физиономии, напоминавшей смелое творение художника-футуриста. Капитан Уистлер тяжело дышал. Моргану на ум пришло сравнение с циклопом, а еще мысль об апоплексическом ударе. Капитан Уистлер сидел на мокрой палубе, опираясь на руки, и фуражка, сдвинутая на затылок, каким-то чудом держалась на коротких седых волосах. Он ничего не говорил. Был не в силах в данный момент вымолвить ни слова. Он только тяжел дышал.

– Чтоб тебя! – прошептал старпом.

Снова повисла тишина. Не сводя глаз с пугающего лица капитана, старпом украдкой поманил к себе судового врача:

– Я… э… – Он умолк. – Что же случилось, сэр?

Жуткий спазм и дрожь прошли по лицу и груди капитана, словно землетрясение перед извержением вулкана. Однако он все еще молчал, продолжая дышать с присвистом. Глаз циклопа таращился в одну точку.

– Ответьте нам, сэр! – поторапливал старший помощник. – Давайте я помогу вам встать. А то вы… э… простудитесь. Что случилось? – с недоумением повторил он, оборачиваясь к Моргану. – Мы услышали…

– И мы тоже, – подтвердил Морган, – и прибежали на помощь вместе с вами. Не знаю, что с ним произошло. Должно быть, упал с мостика или что-то в этом роде.

Пегги протиснулась вперед между темными фигурами.

– Да это же капитан Уистлер! – воскликнула она. – О, бедняга! Какой ужас! Что же с ним стряслось? Слушайте… – Похоже, ее охватило нехорошее предчувствие. Хотя она и понизила голос, волны теперь вздымались лишь с равномерным шипением, и ее испуганный шепот лично Уоррен услышал отчетливо: – Послушайте, надеюсь, бедняга не напился?

– Что это громыхает там по палубе? – спросил Уоррен, озираясь по сторонам в полумраке. Проследив за его взглядом, встревоженный старпом осветил палубу фонариком…

– Я… это явно бутылка из-под виски, – заявила Пегги, пристально всматриваясь в катавшийся на месте предмет. – И… да-да… похоже, совсем пустая. Бедненький!

Морган поглядел на нее поверх запотевших очков. По натуре человек справедливый, он признавал, что она сейчас перебарщивает. Кроме того, он на мгновение испугался, что капитана Уистлера действительно хватит апоплексический удар. На его лице с одиноким глазом сейчас заиграли новые, куда более насыщенные краски; послышалось бурчанье, клокотанье и прочие невнятные утробные звуки. Старший помощник кашлянул.

– Давайте же, сэр, – мягко, но настойчиво повторил он. – Позвольте, я помогу вам подняться. И потом наш доктор…

У капитана Уистлера прорезался голос.

– НЕ БУДУ Я ВСТАВАТЬ! – взревел он, тяжело дыша. – Я СОВЕРШЕННО ТРЕЗВ! – Однако давление оказалось настолько сильным, что предохранительный клапан заклинило: капитан мог лишь безумно булькать и гримасничать от боли в распухшей челюсти, поэтому умолк, подхватив щеку ладонью. И все же одна мысль не покидала его: – Эта бутылка… бутылка. Вот чем меня ударили. Я СОВЕРШЕННО ТРЕЗВ, ГОВОРЮ ЖЕ! Вот чем меня ударили. Их было трое. Огромные. Набросились на меня все разом. И… мой слон. О боже! Что с моим слоном? – спросил он, внезапно оживая. – Они украли моего слона! Да не стойте тут как полные болваны, черт вас побери! Делайте что-нибудь. Ищите. Найдите слона, лопни мои глаза! Всех паршивых салаг с этой посудины лишу увольнительных…

Нигде больше не найти таких вымуштрованных моряков, как в гражданском флоте Британии. Старпом вытянулся и взял под козырек. Он не стал рассуждать зачем и почему.

– Отлично, сэр. Приступаем к поискам незамедлительно, сэр. Его не могли унести далеко. А пока что, – продолжал он решительно и развернулся к остальным, твердо вознамерившись спасти репутацию капитана, – пока ведутся поиски слона командира, он приказывает всем вам спуститься в каюты. Капитан Уистлер не считает нужным, чтобы его гости упоминали о случившемся ночью… Позвольте, я помогу вам подняться, сэр.

– Конечно, – дружелюбно отозвался Уоррен. – Можете на нас положиться. Мы будем хранить молчание. Если мы в силах помочь чем-то еще…

– Вы в самом деле считаете, что все в порядке? – с легкой тревогой спросила Пегги у старшего помощника. – Я хочу сказать: а вдруг бедняге мерещится слон, который сидит на пароходной трубе, корча ему рожи, вот он и приказывает вам пойти и уговорить его спуститься…

– Да понюхайте – я дыхну! – с жаром возопил капитан. – Нюхайте, чтоб вас разорвало! Больше я ничего не требую. Говорю вам, я с пяти вечера не сделал ни глотка горячительного.

– Послушайте, – произнес судовой врач, успевший опуститься на колени рядом со страдающим командиром, – проявите же благоразумие. Он вовсе не… не набрался. Все с ним в порядке, Болдуин. Что-то странное здесь творится. Потерпите, сэр, через минуту будете уже в лучшем виде… Мы можем отвести вас в каюту так, что никто ничего не заметит… Нет? – Очевидно, в этот момент душа капитана Уистлера съежилась, ощутив, что к ней приковано внимание пассажиров и членов команды. – Ну что ж, там впереди, на подветренной стороне, имеется ниша, в ней столы, стулья. Если мистер Болдуин нам посветит своим фонариком, а я принесу свой чемоданчик…

Морган почувствовал, что настало самое подходящее время, чтобы ретироваться. Ведь на самом деле они до сих пор торчали здесь, лишь желая убедиться наверняка, что капитан Уистлер не узнал своего обидчика. Похоже, все в порядке. Однако Морган ощущал, как в воздухе сгущается подозрение. Замечание врача явно встревожило старпома, который успел несколько раз покоситься на них. Врач со старпомом уже ставили на ноги своего капитана…

– Минуточку! – прокричал Уистлер, когда они дружно попытались раствориться в темноте. Его здоровый глаз горел огнем. – Задержитесь-ка, вы, кто бы вы там ни были! Так вы, значит, решили, что я пьян? Ну так я покажу вам, как я пьян! У меня к вам много вопросов, и отвечать вы будете прямо сейчас. Стойте на месте. Я вам покажу, какой я пьяный…

– Но послушайте, капитан, – запротестовал Уоррен, – мы промокли насквозь! Мы можем и остаться, если желаете, но позвольте этой юной леди вернуться к себе в каюту – хотя бы для того, чтобы захватить пальто. Она же выбежала без пальто! Нет причин, чтобы она оставалась здесь, не так ли? Никто из нас не может ни сбежать, ни…

– Вы что, указываете мне, что делать?! – Грудь капитана вздымалась. – Вы еще будете командовать на борту моего судна, а?! Ха! Лопни мои глаза! Только этого не хватало! Раз так, юноша, все остаются на местах, ни шагу в сторону, чтоб мне пойти ко дну! Я вас всех посажу под арест! Чтоб мне пойти ко дну! Всех до единого посажу под арест, вот что я сделаю. А когда разыщу того, будь он неладен, кто огрел меня бутылкой и украл изумрудного…

– Прекрати! – яростно прошептал Морган Уоррену, заметив, что тот как-то странно наклонил голову и прикрыл один глаз, рассматривая капитана Уистлера. – Ради бога, ничего не говори, Кёрт! А то он сейчас отправит нас прогуляться по доске. Молчи.

– Ни с места! – яростно упорствовал капитан Уистлер. Вскинув руки, он покосился на них и свел ладони перед собой, оставив между ними едва заметную щель. – Вот ни настолько не смейте сдвигаться с места. Даже на волосок. И не шевелитесь. И не… Это кто сейчас тут вякал? – перебил он самого себя. – Кто здесь вообще? Кто вы такие? Какое еще пальто? Кому тут хватило наглости просить у меня какое-то паршивое пальто?

– Я Уоррен, капитан. Кёртис Уоррен. Вы меня знаете. Надеюсь, вы не думаете, что это я тот негодяй, который вам нужен?

Уистлер умолк, пригляделся и вроде бы начал что-то соображать.

– А! – произнес он как-то странно. – Уоррен, значит? Уоррен. Ну-ну! А с вами там кто? – Когда в ответ ему заговорили сразу три голоса, он буркнул угрюмо, хотя и несколько испуганно: – Стоять, где стоите! Ни с места… Мистер Болдуин, не спускайте с них глаз. В смысле, с него. Значит, вы болтались по судну, мистер Уоррен, правильно я понимаю? А что это у вас на голове? Выйдите на свет. Пластырь. Ах да! Вы же ударились головой…

Уоррен неопределенно взмахнул рукой:

– Да, ударился. Именно об этом я и хотел вам сказать. Если вы не отпускаете нас, хотя бы пошлите кого-нибудь ко мне в каюту. Отправьте врача, старый вы болван! Вы-то уже в порядке. Пошлите доктора, говорю вам. Там лежит молодая девушка… без сознания… может, уже умерла… откуда мне знать! Проявите же благоразумие. Ее кто-то ударил по голове, и она потеряла сознание…

– Что?

– Вот именно. Кто-то стукнул ее по затылку, а потом…

Между тем врач со старшим помощником увлекли капитана в нишу подальше от ветра, где тот продолжал разглагольствовать. Он ничего не слушал, запрещая им сдвигаться с места. Он настаивал, чтобы все четверо заговорщиков не покидали поля зрения мистера Болдуина, который светил фонариком доктору, проводившему реставрационные работы над физиономией капитана. И потому все они сбились в кучу перед защитным стеклянным заграждением, исполосованным брызгами дождя. Уоррен снял с себя пиджак и укутал им Пегги, после чего они принялись шепотом совещаться.

– Слушайте, – начал Морган, поглядывая через плечо, чтобы убедиться: подслушать их невозможно. – Нам здорово повезет, если мы не окажемся в корабельном карцере. Чтоб меня разорвало, но старикан бредит. Он спятил, и нельзя его раздражать. Между прочим, какой осел подкинул ему бутылку?

– Йа подкинул. – капитан Вальвик постучал себя в грудь и горделиво разулыбался. – Йа думал, это гениально, нет? Что не так? Надо сказать, виски там уже не было. Йа-йа, или вы считаете, там отпечатки пальцев?

Уоррен нахмурился и запустил руку в копну своих одичавших волос.

– Слушай, Хэнк, – заговорил он со смущением, – а это мысль. И если она придет в голову старикану… И еще одно. Детка, что на тебя нашло, зачем было швырять коробку в чью-то каюту?

Пегги вскипела:

– Ну знаете! Прямо на нас шли эти моряки… или мне надо было вышвырнуть ее за борт? К тому же лично мне кажется, это отличный ход. Нас теперь никак не обвинить, и никого другого тоже. Я понятия не имею, чья это каюта. Однако коробку станут искать. Значит, хозяин каюты, когда утром проснется и обнаружит ее на полу, отправится к капитану и расскажет, что кто-то подкинул ему это в иллюминатор, – дело сделано.

– Ладно, – Уоррен тяжко вздохнул, – могу сказать только, что нам чертовски повезло. Я там чуть не помер, когда увидел, как ты забрасываешь ее. Мне так и представилось, как в иллюминаторе появляется чья-то голова, как раз когда мимо проходят старпом с врачом, и вопрошает: «Эй, какого черта вы швыряете мне в окна всякую ерунду?»

Он мрачно задумался, глядя сквозь стекло на мутную ночь впереди, слабо пронизанную светом с капитанского мостика; на островерхие валы, вздымающиеся во мгле; на вспененный поток, который непрерывно двигался, кружил и откатывал от упрямо вращающихся винтов. Где-то в вышине пробил судовой колокол: раз-два, раз-два, раз-два – самый усыпляющий из ночных звуков среди океана. В реве ветра слышались теперь подвывания, он явно утихал, и дождь уже не лупил в защитное стекло с такой силой. Фок-мачта возносилась, величественная, словно у галеона, раскачивалась и наклонялась, когда волны снова и снова устремлялись вниз, взрываясь пенными брызгами…

Уоррен смотрел прямо перед собой.

– Ребята, это я втянул вас в это дело, – проговорил он, понижая голос. – Я… мне… прошу прощения.

– Вздор, сынок, – утешил капитан Вальвик. – Йа давно так не веселился. Только одно: надо договориться, что мы будем рассказывать им…

– Это я втянул вас в эту историю, – упрямо продолжал Уоррен, – я и вытащу. Не переживайте. Просто предоставьте мне объясняться, и я сумею его убедить. С моими дипломатическими талантами все в порядке. Я очень, очень редко действую сгоряча… – Морган выразительно кашлянул, однако его товарищ искренне верил в правдивость своих слов, и никто не возразил, – и я все улажу. Все это действует мне на нервы… – заявил Уоррен, взмахивая могучим кулаком и ударяя им по лееру, – мне действует на нервы и не дает покоя мысль, что настоящий негодяй, этот паразит со свинцовой дубинкой, находится на борту и прямо сейчас потешается над нами. Хватит! Ему-то все это на руку. А я уже зол как черт. Теперь я в форме, и я зол как черт. Я его схвачу. Я до него доберусь, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, и даже если придется сидеть в засаде каждую ночь и ждать, пока он явится за плён…

Он осекся, оцепенел, когда до него дошло, что он сказал. Он медленно развернул к ним худощавое встревоженное лицо с запавшими глазами.

– Кино! – выпалил он и вцепился в стоявшие дыбом вихры. – Кино! У меня в каюте. Остаток пленки. Без охраны! Остаток речи несчастного дядюшки Уорпуса, и, возможно, прямо сейчас этот негодяй его уносит…

Прежде чем кто-нибудь успел его остановить, он крутанулся на месте и заковылял по скользкой палубе обратно в сторону каюты.

– Кёрт! – Морган простонал так, что звук отдался где-то у него в животе. – Послушай! Эй! Вернись! Капитан…

Уоррен бросил через плечо, чем бы он посоветовал заняться капитану. Уистлер высунулся из ниши, издавая трубный рев. Он проорал старпому, чтобы тот преследовал беглеца, а затем поднялся и что-то невнятно бормотал все время, пока Болдуин гнался по палубе за стремительной фигурой без верхней одежды. Уоррен заскочил в дверь, Болдуин за ним. И тщетно могучий Вальвик пытался утихомирить своего коллегу. Капитан Уистлер главным образом возражал против того, что его называли «старым крабом», и описывал, каким чудовищным пыткам он подвергнет их собственноручно. И его настроение не улучшилось, когда, уже скоро, Уоррен, которого крепко держал за руку старший помощник Болдуин, появился в дверном проеме. Уоррен, кажется, убеждал в чем-то старпома всю дорогу, пока они скользили по палубе обратно на нос лайнера.

– Неужели у вас нет сердца? – спрашивал он. – Все, о чем я прошу, о такой малости, подойти к соседней каюте и посмотреть, жива ли еще несчастная девушка, нужна ли ей помощь, нет ли… Или пустите меня посмотреть. Но нет! Я ведь хочу только как лучше, – говорил Уоррен, с задумчивым видом сжимая кулак, – чтобы…

– Чего ему понадобилось? – нетерпеливо спрашивал Уистлер, пока к нему подводили правонарушителя. – Почему он удрал?

Совершенно изможденный Болдуин смотрел на Уоррена с некоторым смущением:

– Не знаю, сэр. Он ворвался в свою каюту, а когда я вошел следом, он стоял на коленях на полу, швырял через плечо кинопленки, приговаривая: «Пропала! Пропала!»

– Да, – подтвердил Уоррен. И он иронически покачал головой, переводя взгляд с Пегги на Моргана. – Наш шутник успел побывать там. И благополучно все унес.

– Что у вас пропало, юноша? – желал знать капитан Уистлер.

Первоначальная волна ярости немного схлынула. Он по-прежнему пребывал в опасно раздраженном настроении, однако обида, вызванная нападением, уступила место ошеломленным размышлениям о его последствиях. Очевидно, на передний план в не особенно обширном мозгу капитана, затмив бутылки из-под виски и апперкоты, выступил тот факт, что изумрудная безделушка ценой в пятьдесят тысяч фунтов была украдена в тот миг, когда находилась при нем. А у лорда Стертона та еще репутация. Капитан Уистлер гневно отмахнулся от судового врача, который еще не закончил свои манипуляции. Несколько полосок белого пластыря добавили легкий налет Сезанна к его футуристической физиономии, он сощурил здоровый правый глаз, расправил плечи и сипло повторил, сдерживая раздражение:

– Так что же пропало, молодой человек?

– Я не могу вам рассказать, – ответил Уоррен. – К тому же это не имеет значения. Для вас то есть. Это не имеет отношения к тому, что он украл у вас. Единственное, о чем я умоляю от всей души, не бросайте там несчастную девушку, которая, может быть, умирает…

– Мистер Уоррен, – произнес капитан натянуто и со зловещим спокойствием, – я обязательно докопаюсь до смысла во всем этом… И я начну сначала, сообщив вам, что на борту, как известно, находится опасный преступник, который украл у меня чрезвычайно ценный предмет…

– Йа тебе говорил, старый краб, – вмешался Вальвик, угрюмо покачивая головой, – йа тебе говорил, что лучше вывесить объявление и предостеречь всех пассажиров. А теперь посмотри, что получилось.

– Не важно, что вы там мне говорили, сэр! Не суй свой нос в это дело, ты, акулья наживка! Брось свои капитанские замашки и не смей разговаривать со мной таким тоном! Я еще помню времена, когда… – Он оборвал себя. – Гм! Не важно; так я продолжаю, мистер Уоррен. Вы племянник одного весьма выдающегося джентльмена, и вы были вверены моим заботам. Книги мистера Моргана я читал, он уже путешествовал со мной, и я его знаю. Капитан Вальвик, видит Бог, мой старинный приятель. Я не пьян и не выжил из ума, сэр. Я не верю, что кто-то из вас может оказаться тем самым преступником. Прошу вас меня понять. Однако же я верю, мистер Уоррен, что вы время от времени, как сообщила мне сегодня за обедом мисс Гленн, ведете себя весьма странно. И сейчас, когда вы толкуете мне о юной леди, которую ударили по затылку, я требую, чтобы вы рассказали мне всю историю целиком.

– Идет! – согласился Уоррен, словно они заключили сделку. – Это будет справедливо, капитан, слушайте. О нападении на вас нам ничего не известно. Но дело было так. Мы все были вместе, когда та неизвестная девушка упала в коридоре, серьезно раненная. Мы поняли, что кто-то ее ударил, поэтому мы кинулись сюда в надежде догнать злоумышленника. Пока мы были на палубе, мы услышали ваши крики…

«Недурно для начала, – с тревогой подумал Морган. – А вот теперь осторожнее».

– Ясно, – произнес капитан. – Но где вы тогда были?

– Э?

– Я спрашиваю, – повторил капитан и сделался настолько похожим на директора его старой школы имени Сен-Жюста, что Морган слегка содрогнулся, – где все вы находились, когда якобы появилась эта незнакомка? В вашей каюте никого не было. Я заглядывал туда, поэтому знаю.

– О! О! Я понял. Конечно там нас не было, – с жаром ответил Уоррен. – Разумеется, нет. Мы были в пустующей каюте по соседству.

– Почему?

– Почему? Ну… э… да, просто пришла такая идея, видите ли. Признаю, это была моя идея. Я хочу сказать, – мямлил Уоррен, и его разум отчаянно перетасовывал слова в надежде найти верные, – я подумал, что это хорошая идея. В любом случае мы были там, черт побери! Можете спросить остальных. Они вроде как ухаживали за мной…

– Ухаживали за вами, – с нажимом повторил капитан Уистлер. – И чем же вы там занимались?

– Ну, мы сидели на полу и играли в города. А потом услышали, как дверь с палубы открылась и эта девушка, на которую напали, начала звать меня. Я не знаю, кто она такая, я до этого момента видел ее всего раз, – втолковывал Уоррен, становясь все увереннее и красноречивее и говоря все быстрее, – это было в радиорубке, когда я получил радиограмму… насчет… э… В смысле, когда я получил радиограмму… насчет медведей, понимаете ли.

– Каких еще медведей?

Уоррен задвигал челюстью. Бросил на Моргана затравленный взгляд, прося помощи.

– Да тут все просто, капитан, – начал последний как можно увереннее. В горле у него стоял ком, и не покидало ощущение, что если предоставить Уоррену и дальше объяснятся самому, он сведет с ума всех остальных. – Кёрт, естественно, немного расстроен, поэтому, как я полагаю, излагает все несколько путано. Но все же тут нет ничего сложного. Речь идет о кое-каких акциях, ну, вы же понимаете. «Медведи», как водится, сыграли на понижение, и его акции упали в цене.

– Ах, так он переживает из-за финансов? Да-да, понятно, – тяжеловесно признал капитан. – Но давайте вернемся к нашим баранам, мистер Морган. Вы готовы поручиться за правдивость его безумной истории?

– Но почему бы вам не пойти и не посмотреть? – воскликнул взвинченный Уоррен. – Ведь именно об этом я и прошу с самого начала, а вы не понимаете. И у мисс Гленн уже зуб на зуб не попадает в моем пиджаке, и все мы торчим тут на пустой палубе, когда несчастная девушка, возможно, там умирает. Вы идете, доктор?

– Мы все пойдем, – неожиданно принял решение капитан.

Он жестом подозвал двух своих подчиненных, и странная маленькая процессия потянулась к двери. Уоррен рывком распахнул ее, и все ринулись внутрь. Пегги с побелевшим лицом затряслась, глубоко вдыхая теплый воздух. Несколько мгновений все моргали, привыкая к свету.

– Ну наконец-то, – произнес Уоррен, который и сам дрожал, привалившись к стене белого коридора. – Вот здесь она и упала, застряв в двери. Видите, там кровь на резиновом коврике…

Капитан поднял на него взгляд:

– Кровь? Какая кровь? Я не вижу никакой крови.

На полу ничего не было, хотя Морган знал, что еще недавно она там была. Он снял свои очки, протер их, посмотрел еще раз – и снова без результата. И в который уже раз он ощутил, как неприятно засосало под ложечкой от тревожного предчувствия, что за всеми этими дурачествами кроется что-то чудовищно страшное и опасное.

– Но ведь… – в отчаянии вырвалось у Уоррена. Он поглядел на капитана, затем распахнул дверь соседней с ним каюты.

Лампочка под потолком горела. Койка, на которую они уложили раненую, была пуста: подушка не смята, заправленные простыни без единой морщинки. Не было даже испачканного полотенца, которым Пегги утирала кровь с лица девушки. Свежее полотенце, белое, нетронутое, свисало с перекладины у умывальника.

– Ну? – взорвался капитан Уистлер. – Я жду объяснений.

Глава седьмая

В какой каюте?

В некотором смысле это и было начало. От одного только вида пустой койки и чистого полотенца, которые сами по себе предметы не особенно пугающие, Моргана охватил такой страх, какого он не испытывал ни в прошлом, во время расследования дела о восьмерке мечей, ни в будущем, в деле о двух повешенных. Он пытался убедить себя, что это просто нелепость, часть безумной комедии, разыгранной на палубе С.

Но нет. Позже он понял, что прежде всего его смутило то, как были застелены те простыни…

В короткую паузу, пока все они оглядывали белую каюту, он успел о многом подумать. Та девушка – он снова увидел ее лицо с классическими крупными чертами, с густыми бровями, запекшуюся под носом кровь на фоне подушки, – та девушка действительно была здесь. В этом никаких сомнений. Ergo[9], имелось три объяснения, почему теперь ее здесь нет.

Она могла прийти в сознание, понять, что находится в чужой каюте, после чего отправилась к себе. Версия звучала неубедительно – главным образом потому, что рана у нее была серьезная, к тому же нормальный человек, придя в сознание, позвал бы на помощь, или устроил бы скандал, или позвонил бы стюарду – любым способом выказал бы свою слабость или недоумение. Однако имелось и куда более веское возражение. Уходя отсюда, она не стала бы заново заправлять постель. Она не смогла бы старательно застелить свежие простыни и натянуть чистую наволочку, не говоря уже о том, чтобы унести куда-то испачканное полотенце и повесить на его место новое. И тем не менее это было сделано. Морган вспомнил, что, когда они уложили девушку, на простыне остались пятна крови. Он вспомнил, как из-за качки виски выплеснулся из стакана, залив подушку и верхнюю часть простыни. Постель была перестелена! Но зачем и кем?

Второе объяснение было настолько фантастичным, что даже Морган усомнился. Предположим, девушка притворялась. Предположим, она была в сговоре со своим приятелем, этим шутником; она лишь прикинулась раненой, желая отвлечь их внимание, пока кто-то шарил в каюте Уоррена. Нелепость или нет, но пропавшая кинопленка представляла потенциальную опасность в тех странах, где не считают смешным презрительное фырканье в адрес канцлера. Мир мотает из стороны в сторону, и прогресс возвращает к жизни напыщенные пережитки автократии. В Англии или в Соединенных Штатах от подобного легкомысленно отмахнулись бы, как от некой дипломатической ошибки, пусть грубой, совершенной высокопоставленным лицом, но что в других странах? И все-таки Морган не верил в столь хитроумный заговор. Даже если оставить в стороне факт, что этот шутник был бы весьма стеснен в движениях, поскольку в соседней каюте у него лежала сообщница, притворившаяся раненой. Они сами видели состояние раненой: опасная травма головы, кровотечение из-за настоящего сотрясения мозга, глаза, закатившиеся от потери сознания, – все это не было притворством. Ее ударили, причем ударили сильно.

О возможном третьем объяснении он не хотел даже думать. Однако именно этого он опасался. Говорят, до морского дна в этой части океана пять миль. Пока ему мерещились всякие ужасы в душной маленькой каюте, он внезапно ощутил волну облегчения: хорошо, что Пегги Гленн пренебрегла их указаниями и не осталась с барышней. Ведь кто-то мог прийти и застать ее здесь.

Все эти мысли пронеслись так стремительно, что капитан Уистлер успел мрачно произнести всего одно предложение, прежде чем Морган обернулся к нему. Капитан, этот толстяк в дождевике, сгорбился, почти втянув голову в воротник. В ярком электрическом свете на его распухшем лице заиграли новые краски, особенно на левом глазу, затянутом багровым пятном. Он сознавал, что все они смотрят на его синяк, и от этого распалялся все сильнее.

– Ну так что? – спросил он. – Что это за шутки? Где та женщина, которая, как вы уверяли, умирает? Где женщина, помочь которой вы меня умоляли? Молнию мне в компас! С какой целью вы даром тратите мое время, когда где-то на борту находится украденный изумрудный слон стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов? В этой каюте никого. И никого не было в этой каюте. – Леденящая кровь мысль, по-видимому, осенила его. – Вы же не пытаетесь мне сказать, что тут кто-то есть прямо сейчас? Ну же, юноша, неужели вам кажется, что вы видите здесь кого-то?

Он немного попятился, не спуская с Уоррена глаз.

– Старый краб! – напористо начал капитан Вальвик. – Это не шутка. Йа тебе говорил, он прав! Йа ее видел, йа своими пальцами трогал ее голову. Йа сам принес ее сюда. Она была… – Ему не хватало слов. Он прошелся по каюте, схватил подушку с койки и потряс. Он заглянул под койку, затем под соседнюю. – Шёрт! Ты же не подумал, что мы не в той каюте, а?

Пегги, выпроставшая руки из рукавов слишком большого для нее синего пиджака Уоррена, чтобы убрать волосы с глаз, схватила капитана за руку:

– Это правда, капитан. Неужели вы не понимаете, что это правда? Неужели считаете, что мы могли ошибиться в таком деле? Вот же моя пудреница, видите? Я забыла ее в кресле. Девушка была здесь. Я ее видела. Я ее касалась. Может быть, она просто очнулась и ушла. Она была в платье из желтого крепдешина. В темно-зеленом пальто с…

Капитан Уистлер по очереди оглядел каждого из них здоровым глазом, а потом зажмурил его. Провел тыльной стороной ладони по лбу.

– Я не знаю, что с вами делать, – признался он. – Разрази меня гром! Не знаю. Сорок лет я провел на море, тринадцать ходил под парусом, семнадцать – под паром, но никогда не видел ничего подобного. Мистер Болдуин!

– Сэр! – отозвался старший помощник, стоявший у двери с совершенно бесстрастным лицом. – Да, сэр?

– Мистер Болдуин, что лично вы уяснили из всего этого?

– Что ж, сэр, – с явным сомнением отвечал мистер Болдуин, – меня беспокоят все эти слоны и медведи, сэр. Не зная наверняка, трудно сказать, однако у меня складывается ощущение, что мы пытаемся собрать разбежавшийся зоопарк.

– Не желаю ничего слышать о слонах и медведях, мистер Болдуин. Может, хватит уже болтать о слонах и медведях? Я задал вам простой вопрос, и я хочу услышать простой ответ. Что вы думаете об этой истории с женщиной?

Мистер Болдуин замялся:

– Что ж, сэр, не могут же они все разом быть с приветом, верно?

– Не знаю, – отозвался капитан, рассматривая их. – Господи! Мне кажется, если не они, то я сам схожу с ума. Я знаю всех их, они не кажутся мне злоумышленниками, я знаю, что они не стали бы красть изумруд за пятьдесят тысяч фунтов. И все же – взгляните сюда. – Он протянул руку и коснулся койки. – Никто на ней не лежит, могу поклясться, и где кровь, о которой они толкуют? Где полотенце, которым они, по их словам, вытирали кровь, а? Где кровь в коридоре? Женщина же не могла перестелить постель и уйти отсюда, прихватив полотенце, или могла?

– Нет, – сказал Морган, глядя прямо ему в лицо. – Зато мог кто-то другой. И я не шучу, капитан. Это мог сделать кто-то еще.

– А, вы туда же? – Уистлер смотрел на него так, как человек, которого уже ничто не удивляет. – И вы?

– Капитан, кто-то перестелил постель, вот и все. И меня волнует вопрос, с какой целью. Взгляните сюда, это займет меньше секунды. Поднимите покрывало и загляните под матрас.

Это предложение и отрешенный взгляд Моргана, таращившегося на постель, оказались последней каплей для капитана, который хмуро старался выслушать показания всех свидетелей. Он схватил подушку и с силой швырнул ее об койку.

– Я не стану заниматься подобными глупостями, сэр! – едва не взревел он, однако сдержался, вспомнив, где находится. – Хватит с меня. Может быть, вы правы; может быть, нет. Я не стану спорить, потому что меня ожидают более важные дела. Мне необходимо созвать совещание, а затем мы начнем самые тщательные поиски, какие когда-либо проводились на море или на суше. Слон на борту, лопни мои глаза, и я его найду, даже если мне придется разобрать эту посудину на части. Вот, чем я намереваюсь заняться. А завтра утром каждый пассажир предстанет передо мной лично. Я здесь хозяин, и я имею право обыскать любую каюту по своему усмотрению. Вот, чем я займусь. Ну а пока, если вы будете столь любезны и отойдете в сторонку…

– Послушайте, капитан, – сказал Морган, – я допускаю, что от нас не так много толку, но почему бы нам не объединить усилия?

– Объединить усилия?

– Именно. Я признаю, что все как будто говорит против нас. Мы рассказали вам историю, в которую вы не верите, и едва не довели вас до сердечного приступа. Однако со всей ответственностью заявляю, что за этим кроется весьма веская причина. Дело серьезное – серьезнее, чем вам кажется. И кстати, почему вы нам не верите?

– Я верю, – мрачно пояснил капитан, – своим глазам и ушам, вот и все.

– Да, понимаю. Именно об этом я и толкую, – покивал его собеседник. Он вынул из кармана трубку и рассеянно выколотил ее о ладонь. – Мы ведь поступили по-другому. Если бы мы верили только своим глазам, как по-вашему, что мы подумали бы, обнаружив вас всего в синяках, когда вы сидели на мокрой палубе рядом с пустой бутылкой из-под виски и взволнованно толковали что-то о пропавшем слоне?

– Я был трезв как стеклышко, – заявил капитан. – И если какой-нибудь ублюдок, – продолжал капитан, вскинув трясущуюся руку, – если какой-нибудь ублюдок еще раз заговорит об этом несчастном стечении обстоятельств…

– Я понимаю, как все было, капитан. Конечно, именно так. Но ведь что в лоб, что по лбу – разве вы не видите, что это то же самое? Что у нас точно такое же несчастное стечение обстоятельств? Говоря символически, как отметил мистер Болдуин, вокруг нас сплошные слоны и медведи. Если вы гонитесь за своими слонами, почему же вы отказываете Кёрту в праве на медведей?

– Этого я не понимаю, – озадаченно буркнул капитан. – Я человек простой, сэр, и предпочитаю простые слова. К чему вы клоните? Чего вы хотите?

– Самую малость. Если завтра утром я расскажу за столом всего лишь то, что видел сегодня ночью… О, я, разумеется, не стану этого делать, – заверил Морган, изображая потрясение и тоже многозначительно закрывая один глаз. – Я, как вы понимаете, просто использовал это как пример…

Это были простые слова того рода, которые капитан очень даже понимал. В приступе гнева его голова даже на мгновение высунулась из ворота водонепроницаемого плаща.

– Так вы, значит, – произнес он заплетающимся языком, – пытаетесь шантажировать…

Моргану пришлось бросить все силы, мгновенно переменив тактику, чтобы утихомирить капитана. Однако уже сказанное походило на «недопустимый вопрос» свидетелю со стороны ушлого адвоката: судья приказывает присяжным не принимать его во внимание, однако предположение высказано и произвело впечатление. Произвело это впечатление и на капитана.

– Я не имел в виду ничего дурного, – настаивал Морган. – Видит Бог, толку от нас немного. Но и от вас я хочу сущую ерунду. Мы не меньше вашего заинтересованы в поимке этого негодяя. Если бы вы только держали нас в курсе событий…

– Не вижу причин отказать вам, – проворчал капитан после паузы, за которую он успел несколько раз прочистить горло. Как заметил Морган, глаз и челюсть Уистлера доставляли ему страдания, и, к его чести, надо отметить, он сумел сдержать свой темперамент. Однако он явно уже начал представлять себе последствия случившегося, и они совершенно ему не нравились. – Не вижу причин отказать. Говорю вам откровенно, прямо здесь и сейчас: завтра утром я собираюсь отвести вас всех к лорду Стертону, чтобы вы рассказали ему все, о чем толковали мне. Если бы не столь поздний час, я отправил бы вас к нему немедленно. О, вы еще как будете в курсе событий…

И вам скажу откровенно, мистер Уоррен, – прибавил капитан совершенно иным тоном, развернувшись к Уоррену всем телом, – если бы не ваш дядя, я бы с вами не церемонился, как делаю это сейчас. Я буду справедлив. Дам вашей небылице еще один шанс.

– Благодарю, – сухо отозвался Уоррен. – Клянусь, дядюшка Уорпус оценит. Но каким образом вы это сделаете?

– Мистер Болдуин!

– Сэр?

– Отметьте себе. Завтра с утра вы проведете расследование, под любым предлогом по вашему выбору. Будете искать у нас на борту пассажирку с такими травмами, какие нам описали. Только по-тихому – или разжалую! О результатах сообщите мистеру Моргану. Вот, сделал для вас все, что мог, – отрезал он, разворачиваясь кругом, – желаю всем доброй ночи. Однако не забывайте: я жду от вас сотрудничества. Со-трудничества. Я уже довольно сделал, и если кто-нибудь из вас обмолвится хотя бы словечком… помогай вам Бог! А вы, если хотите знать мое мнение, мистер Уоррен, – прибавил капитан Уистлер, и его одинокий здоровый глаз вдруг выпучился до предела, – вы просто сумасшедший, сэр. Я считаю, что вы спятили вконец, а ваши приятели вас покрывают. Еще один сомнительный подвиг, сэр, всего один сомнительный шаг – и вы окажетесь в смирительной рубашке. Вот теперь все —…!!!..спокойной ночи.

Дверь за ним закрылась с многозначительным щелчком, и они остались одни.

Морган, погруженный в невеселые размышления, уставился в пол, мусоля пустую трубку. Но его взгляд то и дело соскальзывал на койку, и ему вовсе не нравились приходившие в голову мысли. «Королеву Викторию» болтало теперь не так сильно, и чувствовались монотонные вибрации винта. Моргану было холодно, а еще он ужасно устал. И едва не подскочил на месте, ошалело озираясь по сторонам, когда до него донеслись поющие голоса. Пегги Гленн и Кёртис Уоррен, с ангельским выражением на лицах (это в два часа ночи!), обхватив друг друга за плечи и касаясь головами, медленно раскачивались из стороны в сторону, мелодично выводя:

Ах, жизнь на морских волнах, —

распевали эти достойные герои.

Средь пенных барашков дом! Жизнь на морских волнах…[10]

– Может, заткнетесь? – предложил Морган, когда и капитан Вальвик одобрительно фыркнул и присоединил к их хору свой немузыкальный бас. – Мало того что вы перебудите всех соседей, так еще и капитан вернется.

Эта угроза заставила их умолкнуть посреди фразы. Зато они принялись радостно пожимать друг другу руки, и Уоррен настоял, чтобы пожать руку и Моргану тоже, причем так, что у него чуть не хрустнули кости. Англичанин окинул всех их взглядом: Вальвик, отступив за умывальник, дружелюбно улыбался, Пегги с Уорреном сдавленно фыркали, устроившись на койке. Он подумал: они даже не подозревают, что случилось на самом деле. И еще подумал: а стоит ли им рассказывать?

– Боже, – в восхищении произнес Уоррен, – должен сказать, ты был великолепен. Это было потрясающе. Просто блеск! – Он вскинул руку, а потом хлопнул по коленке. – Особенно насчет слонов и медведей, а еще жуткая угроза намекнуть, что он пропойца, это капитан Уистлер-то! Превосходно! Отныне ты назначаешься Мозгом нашего предприятия. Отныне и впредь твое слово – закон. Что касается лично меня, обязуюсь вести себя хорошо. Вы ведь слышали, чем грозил мне старый морской терьер.

– Еще бы! – согласился Вальвик, рубанув рукой воздух. – Но утром все уже бывайт хорошо. Он находийт изумруд. Хозяин каюты, куда мисс Пегги кинула его, утром вставайт и увидайт. И дело в шляпе.

Уоррен сел прямо, захваченный новой идеей:

– А кстати, детка, в чью именно каюту ты его закинула?

– Откуда же мне знать? – отозвалась она довольно запальчиво. – Я понятия не имею, кто в какой каюте живет. Просто иллюминатор был подходящий, кроме того, я поддалась порыву. Да какая разница?

– Ну, я просто подумал… – Он поглядел на лампочку под потолком, на дверцу гардероба. – Я… то есть… вдруг ты случайно подкинула слона тому, кто… э… не устоит перед искушением?

– Шёрт! – подтвердил капитан Вальвик.

Все дружно уставились на Моргана. А последний мог бы насладиться своим положением на троне, куда усадили его эти трое гениальных болванов, положением Мозга, готового изловить шутника, если бы не это неумолчное, гложущее сомнение, которое явно не терзало его верных соратников. Ему не хотелось осматривать койку, однако он понимал, что обязан это сделать. А между тем его товарищи – готовые пуститься в новые приключения и в данный момент занятые мыслью, не имевшей ни малейшего отношения к главной проблеме, – смотрели на него выжидающе.

– Да что там, – произнес он устало, – если вы действительно хотите узнать, кто живет в этой каюте, это же просто. Найдите каюту, которая расположена по ту сторону иллюминатора, куда улетела коробка (я понятно выражаюсь?), и посмотрите на номер. Затем найдите номер в списке пассажиров, вот и все… Пегги, в какой иллюминатор ты закинула коробку?

Девушка с готовностью раскрыла рот и снова закрыла. Ее брови сошлись к переносице. Она поерзала на месте, словно помогая мыслительному процессу.

– Вот черт! – проговорила она тоненьким голоском. – Мне кажется… нет, честно, я не помню.

Глава восьмая

Кровь под покрывалом

Уоррен вскочил с места.

– Но, детка, – возразил он, – ты же должна помнить. Почему это ты не помнишь? Это же легче легкого: вот идет ряд иллюминаторов, все они по правому борту недалеко от трапа. Прекрасно. Ты стояла рядом с одним из них, и от тебя всего лишь требуется вспомнить, с каким именно. Кроме того… – Его ошеломила внезапная догадка. – Слушайте, я об этом как-то не подумал, но это просто кошмар! А вдруг по какой-то случайности ты закинула коробку в каюту преступника? Боже мой! – воскликнул Уоррен, теперь почти уверенный, что так все и было. – И он готов улизнуть с сокровищем, но я такого не допущу! Я с этим типом поквитаюсь…

– Сынок, – вмешался Морган, – позволь заметить, что у нас достаточно неприятностей и без того, чтобы воображать их. Что за глупость! Совершенно на пустом месте.

– Да, я понимаю, однако это меня тревожит, – ответил Уоррен, раздраженно дергая шеей. – Я просто зверею при мысли, что этот гад ускользнет с такой добычей. После того как он запросто заявился сюда и без труда украл мою пленку, мы ему еще и изумрудного слона принесли на блюдечке! Детка, ты обязана вспомнить, какой это был иллюминатор! Тогда мы спустимся к этой каюте и как снесем дверь, и как ворвемся и скажем: «Ага, попался!»

Морган опустил голову, чтобы успокоиться, и с трудом сглотнул комок в пересохшем горле. До сих пор он не осознавал истинных масштабов кипучей энергии американца.

– Так, значит, – начал он, – значит, ты собираешься сносить двери, я правильно понял? Очень прошу тебя, Кёрт, задумайся на минутку. Вспомни, как ты уже чуть не довел капитана Уистлера до удара. Ты идиот, почему бы тогда не пойти и не снести дверь в каюту капитана, чтобы на тебя сразу надели смирительную рубашку, и дело с концом. Ты заявил, что приказы теперь отдаю я, и вот сейчас я собираюсь отдать приказ. Стой, где стоишь, и веди себя тихо. Ты меня понимаешь?

– Йа имею идею, – вызвался добровольцем капитан Вальвик, который до сих пор скреб коротко остриженные рыжеватые волосы. – Шёрт! Меня только что осенило. А если тот иллюминатор, куда вы забросили элефанта, как раз в каюте этого английского герцога, который и есть хозяин элефанта? То-то он удивляйт, когда утром вставайт и находийт его. Может, решайт, что капитан Уистлер рассердился на него за что-то, пришел среди ночи и швырнул элефанта ему прямо в окно.

– Нет, не получится, – сказал Уоррен. – Каюта старика Стертона на палубе В. Однако мы обязаны выяснить, кто занимает ту каюту. Думайте. Детка! Напряги уже мозги.

Личико Пегги исказилось от умственных усилий. Она медленно поводила рукой, пытаясь вызвать сцену перед мысленным взором.

– Да, вспомнила, – сказала она. – Я уверена. Это либо второй, либо третий иллюминатор от конца стенки, за которой мы стояли. Они там совершенно одинаковые, и это вы сами должны помнить. Однако это либо второй, либо третий иллюминатор.

– И ты в этом совершенно уверена, да?

– Да, уверена. Который из них, сказать не могу, но клянусь, что один из двух.

– Тогда все в порядке, – пророкотал Вальвик, кивая. – Йа отправляйт прямо сейчас, узнавайт номера этих кают, а потом мы сверяй со списком пассажиров. А еще у меня в рундуке лежит бутылка «Старого Роб Роя», и йа ее приносийт, чтобы пропустить по глоточку на ночь, да? Шёрт меня побери, но у меня такая жажда! Никуда не уходите. Йа обратно через минуту.

Протесты Моргана были тщетны. Капитан настаивал, что через минуту вернется, и под одобрительные возгласы двух других соратников он оправился за добычей.

– А еще, – продолжал Морган, развернувшись к ним, когда Вальвик ушел, – какого черта нам вообще сейчас переживать из-за этого изумруда? До вас что, так и не дошло, что случилось здесь сегодня вечером? Как насчет той женщины? С ней-то что?

Уоррен гневно отмахнулся.

– Я все уже понял, – отрезал он. – В тот самый миг, когда мы вернулись сюда, просто не знал, как сказать об этом нашему старому Попаю. Нас обвели вокруг пальца, вот и все. А мы купились как последние дураки, и это тоже меня бесит… Да что там, неужели непонятно, что девчонка – помощница нашего негодяя? Они договорились, что она разыграет потерю сознания, позовет меня, заметьте, меня лично, что само по себе было странно, если подумать…

– А тебе не кажется, что рана была настоящая?

– Разумеется, не настоящая. Я читал один рассказ, так там парень вдруг стал издавать странные звуки, а потом на него напал столбняк, и, пока доктор с ним возился, сообщники этого парня вошли и ограбили дом доктора. Мне еще тогда показалось, что это невероятно грязный трюк, но вот и с нами такое провернули. Кстати, разве ты не помнишь собственную книгу «Аконит в Адмиралтействе»? В ней тот детектив, как бишь его там, проникает в роскошное жилище короля преступного мира на Даунинг-стрит, когда негодяи думают, что укололи его отравленной иглой?

– В художественном произведении такой прием работает, – согласился Морган. – Но в данном случае – сомневаюсь. Допустим, тот тип следил за нами, знал, где мы находимся и все такое, однако я не вижу, как это могло ему помочь. Он понимал, что мы непременно занесем девушку в одну из двух кают, только дело это ему не облегчило. Лишь по случайности старый Уистлер пришел ровно тогда, когда пришел, именно по этой причине все мы выскочили наружу, и у негодяя оказались развязаны руки.

Пегги тоже отказалась принимать на веру доводы Уоррена. Уоррен вытащил отсыревшую пачку сигарет, они с Пегги закурили, пока Морган набивал свою трубку. Девушка произнесла между короткими затяжками, с раздражением выдыхая дым:

– Но теперь-то, насколько я понимаю, все должно быть просто? Для них же это совершенный провал, разве нет? Ведь мы же запросто узнаем девушку, когда снова ее увидим, и вот тогда мы их и поймаем. Она, скажем так, не маскировалась. На ней даже косметики никакой не было. Кстати… где там моя пудра? Кёрт, передай, пожалуйста. Ну и видок у меня! В любом случае мы не упустим девушку. Она ведь по-прежнему на борту.

– А так ли это? – спросил Морган. – Хотел бы я знать.

Уоррен, уже собиравшийся отпустить какое-то скоропалительное замечание, поднял на него взгляд и увидел выражение лица приятеля. Он вынул изо рта сигарету, и его глаза подозрительно сощурились.

– Что… что у тебя на уме, генерал?

– Только то, что в одном Пегги права. Если та девушка была сообщницей негодяя, тогда все будет очень просто, слишком просто. С другой стороны, если эта девушка шла сюда, пытаясь предостеречь нас… Я понимаю, что никто ее не знает, но предположим, что именно это она собиралась сделать… В таком случае злоумышленник двинулся за ней и был уверен, что обезопасил себя. Однако потерпел неудачу. И тогда…

Гудящие двигатели, казалось, завибрировали громче, заглушая скрежет древесины, потому что ветер за бортом угомонился, и грохот бездны понемногу стихал; «Королева Виктория» шла почти плавно, словно вымотанная бурей. Все они облегченно выдохнули, впрочем успокоиться до конца это не помогло. Пегги так и подскочила на месте, когда дверь открылась и вошел капитан Вальвик со списком пассажиров в одной руке и с квартой «Старого Роб Роя» – в другой.

– Йа же говорил, что это всего на минуту, – провозгласил он. – Иллюминаторы найти было просто, и номера из коридора посмотреть – тоже. Одна каюта С51, другая С46. Йа подумал… А? – удивился он, всматриваясь в напряженные лица. – Что еще случилось?

– Ничего, – ответил за всех Морган. – По крайней мере, не сейчас. Продолжайте же. Чтобы вы наконец успокоились. Вы ведь так хотели узнать. Выясним сперва, кто занимает эти каюты, а потом продолжим.

Пегги мотнула головой и, не спуская с него глаз, взяла список пассажиров. Она собралась было что-то сказать, но передумала и вместо того развернула список. Только сначала встала и пересела на диван. Слушая болтовню капитана Вальвика, Уоррен помог ему снять с полки дополнительные стаканы и разлить напиток. Все они бросали короткие взгляды на Моргана, который уже задавался вопросом, не слишком ли он сгустил краски. Он раскурил свою трубку в каком-то подозрительном молчании, пока Пегги вела пальцем по списку, а двигатели судна равномерно гудели…

– Ну что там? – спросил Уоррен.

– Подожди минутку, дружище. Не торопи меня… Мм. Гар… Гран… Гульден… Даррел… мм… Джарвис… Джером… Дупер… Исаак… Надеюсь, я его еще не пропустила; Ка… Кедлер… Кеннеди… Ага! – Она выдохнула сигаретный дым и поглядела на них округлившимися глазами. – Как там сказал наш шкипер? С46? Готово! Вот он. «С46, доктор Кайл, Оливер Харрисон». Подумать только! В одной из этих кают едет доктор Кайл…

Уоррен присвистнул.

– Значит, Кайл? Недурно. Ого! Подождите-ка минутку, – сказал дипломат. Он ткнул кулаком в переборку. – Господи! Разве он не один из подозреваемых? Да, теперь припоминаю. Этот негодяй, вероятно, замаскировался под…

Морган с трудом утихомирил его, потому что Уоррен все сильнее и сильнее распалялся, негодуя из-за того, с каким благопристойным видом и как правдоподобно негодяй со свинцовой дубинкой изображает из себя известного доктора с Харли-стрит. Его убежденность основывалась на простом принципе: чем респектабельнее кто-то выглядит, тем скорее окажется подлым убийцей. Он снова принялся ссылаться на избранные сочинения Генри Моргана, где все, кто вершил низменные дела, оказывались (последовательно) адмиралом, цветоводом, обожавшим розы, инвалидом и архидьяконом. И только когда Пегги возразила, что все это исключительно в книжных детективах, Морган поддержал Уоррена.

– Вот тут ты ошибаешься, старушка, – сказал он. – Как раз в реальной жизни эти негодяи и убийцы всегда выступают под видом солидных уважаемых граждан. Просто ты обычно видишь подобного типа сразу с другой стороны – на скамье подсудимых. Ты изначально считаешь его убийцей, а ведь еще недавно он был просто обитателем какой-нибудь Лабурнум-Гроув и ревностным прихожанином местной церкви. Вот перебери в уме имена самых известных преступников столетия и отметь, что почти все они были на хорошем счету у своего викария. Констанция Кент? Доктор Притчард? Кристина Эдмундс? Доктор Лэмсон? Доктор Криппен…

– И почти все они доктора, так ведь? – уточнил Уоррен с видом человека, на которого снизошло жуткое озарение. Похоже, он мрачно задумался о неискоренимой тяге представителей врачебного сословия к истреблению себе подобных. – Видишь, Пегги? Хэнк прав.

– Да что ты уши развесил как остолоп? – возмутился Морган. – Выброси всякую мысль о том, что доктор Кайл и есть злоумышленник, слышишь меня? Он популярнейшая личность… да, и еще хватит носиться с идеей, что кто-то выдает себя за него, тогда как настоящий доктор Кайл мертв. Это, может, и сошло бы за правду в случае с затворником, который не общается с другими людьми, но только не с публичной фигурой вроде знаменитого врача… Продолжай, Пегги. Найди, кто проживает в каюте С51, чтобы мы могли забыть об этом и заняться настоящим делом.

Она наморщила лоб:

– Вот, нашла, и это тоже весьма странно. «С51, Перригор, мистер и миссис Лесли». Ну и ну!

– А что тут такого странного? Кто это такие?

– Помните, я вам рассказывала, что вместе с нами едет один очень-очень высоколобый эстет, который понаписал о дяде Жюле кучу восторженных статей? И еще сказала: надеюсь, что завтрашний спектакль состоится, и не только ради ребятишек, которые хотят увидеть дерущихся кукол.

– А! Так это и есть Перригор?

– Да. Кстати, жуткие эстеты там оба, и он, и его жена. Он сочиняет стихи, знаете, заумные такие, что-то там о душе, павшей в скачке с препятствиями, примерно в таком роде. Еще он, похоже, театральный критик, хотя и в этих сочинениях поди разбери, что он там пишет. Я, во всяком случае, не могу. Однако он утверждает, что единственные достойные драматурги – это французы. По его словам, дядюшка Жюль величайший классический гений со времен Мольера. Да вы, наверное, видели его? Такой высокий, тощий тип с прилизанными светлыми волосами, а его жена еще носит монокль. – Пегги хихикнула. – Они каждое утро делают по прогулочной палубе двести кругов, причем в полном молчании!

– Гм! – вырвалось у Моргана, который вспомнил недавний ужин. – О да. Но я не знал, что ты с ними знакома. Если этот умник понаписал столько о твоем дяде…

– Да нет же, мы незнакомы, – возразила она, широко распахивая глаза. – Они, понимаешь ли, англичане. Они понапишут о тебе сотню томов, разберут в подробностях все твои сильные и слабые стороны, но даже «привет» не скажут, если вы не были должным образом представлены.

Они обменивались репликами, совершенно не обращая внимания на капитана Вальвика, которого все сильнее охватывало волнение, а из-под усов доносилось такое странное фырканье, словно он упорно ломился в запертую дверь.

– Йа разлил виски, – посетовал он. – А содовую вы сами добавляйте. Мы уже решили, что делать? Что вообще мы решили? Рано или поздно нам придется пойти спать.

– Я вам скажу, что мы будем делать, – энергично объявил Уоррен, – и уже сейчас можно набросать план битвы. Завтра утром мы прочешем лайнер в поисках девушки, которая изображала тут обморок. Это наш единственный след, и мы пойдем по нему так, как Уистлер идет по следу изумруда. И это… – Он вдруг резко развернулся. – Давай-ка уточним, Хэнк. Ты просто пытался нас напугать или ты всерьез насчет того предположения?

Очевидно, эта мысль вертелась у него в голове с самого начала, только ему вовсе не хотелось сосредотачиваться на ней. Он стиснул кулаки. Наступила тишина, отчего Пегги отложила в сторонку список пассажиров и тоже подняла голову.

– Какого еще предположения? – спросил капитан Вальвик.

– Странная штука, – произнес Морган. – Похоже, нам вовсе не хочется, чтобы наш веселенький фарс превратился во что-то иное, да? Но как вы думаете, зачем застилать койку свежими простынями и, кажется, даже новым покрывалом?

– Ну ладно, – размеренно проговорил Уоррен. – И зачем же?

– Затем, что крови там могло прибавиться по сравнению с тем, что видели мы. Логично же.

Снова повисла тишина. Морган слышал, как капитан Вальвик с присвистом дышит через нос. Уоррен рывком развернулся, секунду глядел на койку, а затем принялся стаскивать с нее постельные принадлежности.

В каюте слабо скрипнуло…

– Возможно, ты ошибаешься, – приговаривал Уоррен, – и я надеюсь, что ты ошибаешься. Не верю в подобную чепуху. Не хочу верить. Подушка, верхняя простыня, одеяло, нижняя простыня… Все в порядке. Смотри сам. – Он потрясал постельным бельем, странная фигура без пиджака в вихре простыней и с коричневым покрывалом в руках. – Да смотри же, черт тебя побери! Все в порядке. Зачем ты пытался нас напугать? Видишь, простыня на кровати… Минуточку!

– Сними и ее тоже, – велел Морган, – и посмотри на матрас. Я не меньше твоего надеюсь, что ошибся.

Пегги бросила лишь один взгляд и отвернулась, побелев. Морган ощутил, как сжалось горло, когда он подошел ближе к Уоррену и Вальвику. Между простыней и матрасом было аккуратно проложено покрывало, однако пятна все равно уже успели проступить сквозь ткань. Когда они сдернули покрывало, оказалось, что синие и белые полоски матраса почти теряются на фоне расползшегося мокрого пятна.

– Это… – начал Морган и глубоко затянулся трубкой. – Это же…

– О да. Это кровь, – подтвердил капитан Вальвик.

Стало так тихо, что Моргану, несмотря на расстояние, померещились удары судового колокола. Теперь лайнер двигался почти ровно, под звучный пульс где-то в его недрах и слабое звяканье стаканов. И еще Моргану показалось: он видит в тусклом свете над койкой лежащую без сознания девушку, ее бледное лицо с классическими чертами, вот дверь открывается, кто-то входит…

– Но что с ней случилось? Где она теперь? – спросил Уоррен, понижая голос. – Кроме того, – прибавил он упрямо и явно желая поспорить, – кроме того, дубинкой он бы такое сделать не смог.

– Да и зачем ему это делать вообще? – спросила Пегги, стараясь овладеть своим голосом. – Нет, это же абсурд! Не верю! Вы меня просто пугаете! И… и еще, к тому же, откуда он взял чистые простыни? Где девушка и почему… А, да вы действительно пытаетесь меня напугать, так, что ли?

– Спокойно, детка, – произнес Уоррен, беря ее за руку и не сводя при этом глаз с постели. – Я не знаю, зачем он это сделал или чего он пытался добиться, заново застилая кровать. Однако лучше нам положить все это обратно.

Аккуратно пристроив трубку на край монотонно тренькающего умывальника, Морган подавил в себе отвращение и наклонился, рассматривая койку. Пятна до сих пор были сырые, и он изо всех сил старался не коснуться их. В этом странном, кристально ясном, почти провидческом состоянии ума, какое иногда случается под утро, если пил всю ночь, напряжение было настолько велико, что он вообще не удивился, услышав, как что-то брякает между переборкой и матрасом. Он выдернул конец простыни, обмотал им пальцы и пошарил в щели.

– Старушка, ты лучше не смотри, – проговорил он после паузы. – Зрелище может оказаться неприятным.

Заслоняя находку своим телом, чтобы, кроме него и капитана Вальвика, никто ничего не увидел, он вытянул ее, держа простыней, и раскрыл ладонь. Там лежала опасная бритва, простая, старомодная, сложенная бритва, однако ее явно недавно использовали. Бритва была заметно больше стандартного размера и с такой замысловатой и изящной резьбой на ручке, что Морган даже стер кровь, чтобы рассмотреть узор.

Ручка была вроде бы из черного дерева, инкрустированная с одной стороны серебром и белым фарфором. Моргану сначала показалось, что это филигранно оформленная вставка с именем владельца, однако после того, как он стер кровь, проступила мужская фигурка. Она была дюйма три в высоту, а вот под ней находилась крошечная вставка с одним-единственным словом: «Воскресенье».

– Йа знаю, – произнес капитан Вальвик, глядя на вещицу во все глаза. – Это одна из семи, одна из набора на каждый день недели. Йа раньше видел такие. Вот только что это на ней нарисовано, вроде как мужчина?

Тонкая черно-белая фигурка из серебра и фарфора была одета в диковинный полосатый костюм в средневековом стиле, и Моргану на ум невольно пришли смутные ассоциации с гравюрами Доре. Хирург, хирург – нет, цирюльник, вот кто! В кулаке фигурка сжимала лезвие. Однако самым жутким и гротескным в этом изображении была голова, скорее напоминавшая голый череп, с повязкой на глазах, отчего этот цирюльник был…

– Слепой, – произнес Уоррен, глядевший Моргану через плечо. – Убери это отсюда, Хэнк! Убери с глаз долой. Слепая… смерть и цирюльник… последний день недели. Кто-то пользовался бритвой и забыл ее здесь или потерял. Убери. Лучше выпей вот.

Морган рассматривал зловещий, испачканный кровью рисунок. Поглядел на дверь, затем на выкрашенную белой краской переборку за койкой, на перевернутую постель и коричневое покрывало в пятнах. Снова попытался представить себе девушку в желтом платье, лежавшую здесь в тусклом свете лампочки, пока кто-то отворял дверь с другой стороны. Так кто же она, где она теперь, завернутая в ту простыню, которая была постелена здесь раньше? Пять миль до дна океана. Теперь уже никто не отыщет ее тело. Морган развернулся.

– Да, – сказал он, – этой ночью здесь побывал Слепой Цирюльник.

Глава девятая

Утренние сомнения

Когда стрелки дорожных часов в изголовье постели Моргана показали половину девятого, он очнулся от тяжкого сна из-за немузыкального баритона, распевавшего мимо нот. Кто-то исполнял «Жизнь на морских волнах». Именно из-за этого пения, пока Морган силился проснуться, его полудрема напоминала кошмар. Когда он продрал глаза, по коридору за дверью прокатился бодрящий призыв к завтраку, поданный пароходным гудком, и он вспомнил, где находится.

Бодрящим оказалось и утро. Его каюта – на шлюпочной палубе – была залита солнечным светом, и теплый, насыщенный солью бриз играл занавеской на открытом иллюминаторе. Снова вернулся упоительный май, в стекле иллюминатора отражалась сияющая морская гладь, двигатели судна слаженно гудели, толкая его по присмиревшим волнам. Морган сделал глубокий вдох, ощущая могучий душевный подъем и вполне телесное желание яичницы с беконом. Кто-то запустил в него башмаком, и он понял, что Уоррен тоже здесь.

Уоррен сидел на диване напротив, под иллюминатором, и курил сигарету. Он был в светлых фланелевых брюках, в легкомысленном голубом пиджаке, с галстуком в спортивном стиле, и на его лице не осталось ни следа треволнений прошедшей ночи или же душевного упадка. Его волосы, снова причесанные, больше не стояли торчком из-за пластыря. Он сказал:

– Здорóво, генерал, – и приложил руку к голове. – Вставай уже, а? Ты посмотри! Какое потрясающее утро! Сегодня даже наша старая корабельная крыса должна подобреть. И все жертвы морской болезни начинают потихоньку выползать из своих нор, приговаривая, что они накануне просто съели что-то не то. Ха! – Глубоко вдохнув, он выкатил грудь колесом и стукнул в нее кулаком, так и лучась ангельским благодушием. – Одевайся, и пошли завтракать. Сегодня важное утро в жизни сразу нескольких человек, включая капитана Уистлера.

– Верно, – согласился Морган. – Найди пока, чем развлечься, а я умоюсь и оденусь… Подозреваю, по судну уже ходят какие-то слухи о событиях прошлой ночи, как думаешь? Мы здорово пошумели на этой палубе, насколько я помню.

Его приятель ухмыльнулся:

– Так и есть. Не знаю, как это получается, но на всех таких посудинах явно имеется беспроводной телеграф – и новости разносятся, даже если никто ничего не видел. Но пока что я услышал всего две версии. Когда я вышел поутру, то одна престарелая дама из каюты 310 выговаривала своей стюардессе. Она была в бешенстве. По ее словам, под ее иллюминатором всю ночь топтались шестеро пьяных мужчин, которые ужасно спорили из-за какого-то жирафа, и она обязательно пожалуется капитану. Еще я прошел мимо двух священников, совершавших утренний моцион. Один рассказывал другому весьма запутанную историю, я не все разобрал. Но суть сводилась к тому, что на борту имеется особый груз: клетки с опасными дикими зверями, только об этом не распространяются, чтобы не волновать пассажиров. Во время ночного шторма несколько клеток сорвались с креплений, и бенгальский тигр едва не сбежал, однако матрос, по прозвищу Краб, загнал его обратно в клетку. Святой отец уверял, что матрос Краб был вооружен одной только бутылкой из-под виски. Он сказал, этот мореход, должно быть, очень отважный, хоть и ругается совершенно несносно.

– Кончай заливать! – Морган пристально поглядел на друга.

– Да ты что, это чистая правда! – с жаром возразил тот. – Вот сам увидишь. – Его лицо немного затуманилось. – Послушай, Хэнк. А ты не думал… не думал, как быть с другим нашим делом?

– С кинопленкой?

– Ай, да оставь пока пленку! Я доверяю тебе. Мы как-нибудь вернем ее. Нет, я имею в виду… другое дело, ну, ты понял. Меня прямо трясет. Если бы не… не это, а еще… когда я доберусь до этого низкого, паршивого скунса, который…

– Не продолжай, – попросил Морган.

Его стюард постучал в дверь, чтобы, как обычно, сообщить, что ванна готова; Морган накинул халат и вышел в продуваемый бризом коридор. Проходя мимо двери на палубу, он толкнул ее, чуть приоткрыв, и высунул голову, вдыхая полной грудью изумительное утро. На него пахнуло теплом, горизонт купался в ослепительном солнечном свете, который придавал вытянутым одиночным облакам розоватый оттенок. Море, глубокого сине-зеленого цвета, с белоснежными барашками, колыхалось, сияя под солнцем, и воздух подрагивал, словно в нем висело жаркое марево. Он поглядел вверх, на плавно вздымавшийся и опускавшийся нос корабля, на ряды белых кают, на красные зевы пароходных труб и медные обрамления иллюминаторов, горевших под утренним солнцем; он услышал монотонное биение и плеск воды, омывающей нос судна, и понял, что это хорошо. Все хорошо. Он даже на мгновение испытал приступ нежности к капитану Уистлеру, который сейчас, наверное, сидит, приложив к глазу сырой бифштекс, и вздыхает, потому что не может выйти к завтраку. Добрый старый капитан Уистлер. Моргана даже посетила дичайшая идея, что надо прямо сейчас отправиться к капитану и поговорить по-мужски, сказать ему: «Слушайте, капитан, нам очень стыдно, что вчера ночью мы засветили вам в глаз и разбросали по вашей палубе бутылки из-под виски, но мы приносим извинения, давайте забудем все и станем друзьями. Согласны?» Но по более здравом размышлении он решил, что никакой магии всех добрых знамений этого утра не хватит, чтобы вымолить прощение. Между тем он мечтательно вдыхал утренний воздух, радостно думал об Англии и о своей жене Маделен, которая будет встречать его в Саутгемптоне; об отпуске в Париже, который они устроят себе на те деньги, что ему каким-то чудом удалось вытрясти из американских издателей с проницательными глазами; о маленькой белой гостинице рядом с Эколь-Милитер, где в фонтане посреди крошечного садика с гравиевыми дорожками плавают живые угри; и обо всех остальных удовольствиях, не имеющих отношения к нашей хронике.

Однако, принимая ванну и бреясь, он заново начал размышлять о самой неприятной из их проблем. Он до сих пор ощущал жуткое потрясение, которое испытал, обнаружив под матрасом ту инкрустированную бритву и кровь под пальцами, обозначившую путь Слепого Цирюльника. Они просовещались накануне почти до четырех утра, пытаясь определить, что же делать дальше.

Уоррен с Вальвиком, по своему обыкновению, были за открытые действия. Первый считал, что лучше всего заявиться прямо к Уистлеру, вытащить бритву и сказать: «Ну, старый ты такой и разэтакий, если тебе кажется, что я спятил, то как ты объяснишь это?» Морган с Пегги с ними не согласились. Они считали, что тут вопрос психологии и необходимо принимать во внимание настроение капитана. Их шкипер в данный момент пребывает в таком взвинченном состоянии, говорили они, что Уоррен может с равным успехом втолковывать ему, как вернулся к себе в каюту и обнаружил там парочку пасущихся бизонов. Лучше переждать. Утром Уистлер начнет поиски и обнаружит, что одна из пассажирок пропала, вот тогда они смогут прийти к нему и как-то оправдаться. В итоге на этом и порешили.

Опасная бритва была надежно спрятана в багаже Моргана, койка в каюте на палубе С заправлена, чтобы не возбуждать подозрения стюарда. Одеваясь к завтраку, Морган еще раз обсудил план с Уорреном. В данный момент Морган сознательно удерживал себя от размышлений о разных там «как» и «почему», касающихся предполагаемого ночного убийства. Всему свое время. Уже скоро по лайнеру разнесется слух о том, что нашелся изумрудный слон. Затем, когда микроскопическое сознание капитана освободится от этого тяжкого груза, они смогут убедить его, что кому-то перерезали горло. И вот тогда придет время настоящей схватки со Слепым Цирюльником.

– Хотел бы я знать, – произнес Уоррен, когда они спустились в ресторан, – кто, доктор Кайл или чета Перригор, найдет изумрудного слона. Меня по-прежнему терзает подозрение…

– …Насчет представителей медицинской профессии? – завершил Морган. – Глупости! Но мне бы хотелось увидеть, как доктор Кайл лишится своей обычной невозмутимости. Боже! А ты, похоже, прав. Наш лайнер оживает. К обеду список пострадавших от морской болезни сойдет на нет. Смотри, сколько детей. Если старик Жюль Фортинбрас тоже пришел в себя…

Салон-ресторан был полон солнечного света, болтовни и жизнерадостного звона столовых приборов. Стюарды сверкали улыбками, ловко разнося подносы. В этот неприлично ранний для завтрака час, в половине девятого, за столами сидело больше народу, чем было за ужином накануне вечером. Однако за столиком капитана восседала всего одна фигура: доктор Кайл, бодро орудовавший ножом и вилкой. Доктор Кайл был любитель подкрепиться в духе шотландских помещиков сэра Вальтера Скотта. Он мог умять полную тарелку яичницы с такой скоростью, что наверняка вызвал бы завистливое одобрение Никола Джарви или того иностранца, Ательстана.

– Доброе утро! – произнес доктор Кайл с неожиданной приветливостью и, поведя плечом, поднял на них глаза. – Чудесный, чудесный денек! Доброе утро, мистер Уоррен. Доброе утро, мистер Морган. Присаживайтесь.

Приятели переглянулись, с трудом скрывая свои истинные чувства. До сих пор доктор Кайл каждое утро был безукоризненно вежливым, однако совершенно нелюбопытным и неразговорчивым. Он производил впечатление человека, абсолютно самодостаточного. Сухопарый, жилистый тип в черном, с аккуратно причесанными седыми волосами и глубокими складками у рта, он весь отдавался приему пищи, ел так сосредоточенно, словно проводил хирургическую операцию. Сейчас же вид у него был едва ли не вызывающий. Он пришел в ресторан в твидовом костюме с полосатым галстуком и уже почти утратил сходство с Мефистофелем, когда широким жестом пригласил приятелей за стол. Все дело, предположил Морган, в погоде…

– Э… – протянул Уоррен, опустившись на свое место, – доброе утро, сэр. Да, в самом деле утро изумительное! Вы… э… вам хорошо спалось?

– Пер-р-рвоклассно! – закивал доктор. – Хотя, заметьте, – прибавил он, вспоминая свою привычную манеру и осторожно одергивая себя, – не могу сказать, исходя из собственного опыта, что счел бы это слово подходящим, когда р-р-речь идет о классах. Если точнее (исходя из моего детского опыта), следовало бы ответить, что в целом неплохо, делая скидку на сидячий образ жизни на бор-р-рту. Однако можно и так. Стюард, положите мне еще яичницы с беконом.

Между прочим, доктор Кайл впервые в это утро позволил себе раскатистое шотландское «р». Он благожелательно поглядывал на них, пока за стеклами иллюминаторов плясали зеленые искры.

– Я имел в виду, – продолжал Уоррен, глядя на него с интересом, – вы не… все было в порядке, когда вы проснулись?

– Все, – подтвердил доктор Кайл, – было отменно. – Он помолчал, задумчиво сдвинув к переносице брови. – А! Должно быть, вы имеете в виду ночные волнения, да?

– Волнения? – переспросил Морган. – А были какие-то волнения?

Доктор бросил на него проницательный взгляд, причем такой, что Морган встревожился.

– Ясно-ясно. Значит, вы ничего не слышали? Ну-ну, меня-то лично все это не взволновало, мистер Морган, я всего-то и слышал, как какой-то пьяница сыпал пр-р-роклятиями на палубе. Однако сегодня утром я узнал от одной знакомой – за слова которой, как вы понимаете, я не могу поручиться…

– Что же произошло?

– Изнасилование, – кратко ответил доктор и подмигнул в крайне вульгарной манере.

– Изнасилование? – охнул Морган. Некоторые слова обладают таинственной телепатической силой. Несмотря на то что его голос потонул в общем гуле, стоявшем в ресторане, несколько голов повернулись в их сторону. – Изнасилование? Господи! И кого же изнасиловали? Что вообще случилось?

– Не могу знать, – отозвался доктор Кайл, хихикнув. – Однако моя осведомительница явственно слышала, как кричала девушка, на которую напали. Моя знакомая заявляет, что некий подлец для начала принялся рассказывать бедняжке о своих приключениях в Африке, где он охотился на крупную дичь. Так-так, ну а затем он предложил ей изумрудную брошь стоимостью в целое состояние. Но когда его подлый замысел не удался, этот бесчестный негодяй ударил несчастную по голове бутылкой из-под виски…

– Да твою же… черт побери! – выговорил Уоррен, у которого глаза чуть не лезли на лоб. – Вы… вы не слышали, какие-нибудь имена при этом упоминались?

– Моя осведомительница не стала делать из этого тайны, – философским тоном сообщил доктор Кайл. – Она сказала, отъявленный негодяй и соблазнитель либо капитан Уистлер, либо лорд Стертон.

– И эта ваша знакомая уже разнесла историю по всему судну? – уточнил Морган.

– О, если нет, то разнесет, – ответил Кайл так же философски. – Еще как разнесет!

Доктор Кайл продолжал светскую болтовню, пока остальные набросились на завтрак, и Морган задавался вопросом, как эта сплетня видоизменится на борту «Королевы Виктории» к полудню. Очевидно, доктор Кайл никаких изумрудов не находил. Значит, остается только этот мистер Перригор с каменным лицом и его женушка с моноклем. Итак? Рядом с его тарелкой лежала судовая газетенка, он пролистал ее между глотками кофе, и взгляд задержался на статье, или эссе, на последней полосе, он притормозил и начал читать с начала. Статья была озаглавлена «RENAISSANCE DU THEATRE»[11], и под заголовком было написано: «Автор м-р Лесли Перригор, перепечатано с разрешения автора из „Санди таймс“ от 25 октября 1932 года».

Оглушительные звуки небесных арф [так начинался этот образчик велеречивости] подхватили одного пожилого критика, malgré lui[12], раскрутив против часовой стрелки его fauteuil[13], пока тонкие nuance[14]пританцовывали и скользили, заставляя вспомнить игру Сары Бернар. Может, вы скажете: «Неужели старый Перригор этим воскресным днем лишился рассудка?» Но какими еще словами возможно описать представление месье Жюля Фортинбраса, ради которого я отправился в Сохо? Как однажды сказал Бальзак Виктору Гюго: «Je suis étonné, sale chameau, je suis bouleversé»[15]. (Мольер выразил бы это изящнее.) Волнующее представление, если это утешит несчастную британскую публику, но к чему о нем говорить? Ибо подлинное величие и красоту воображаемых образов, переданные в тех завуалированных строках из уст Шарлеманя и Роланда, могу сравнить лишь с непревзойденным внутренним монологом из пятого акта трагедии Корнеля «La Barbe»[16] в исполнении Амуретты Перно, который начинается словами: «Mon âme est un fromage qui souffle dans les forêts mystérieuses de la nuit»[17]. Или мне лучше рассказать об остроумии? Ибо оно соперничает с некоторыми перлами Мольера, например: «Pour moi, j’aime bien les saucissons, parce qu’ils ne parlent pas français»[18].

– Это еще что? – спросил Уоррен, который тоже читал статью, время от времени странно присвистывая, словно душа Амуретты Перно. – Ты видел этот словесный понос на последней полосе? Это и есть наш Перригор?

Морган ответил:

– Боюсь, ты ничего не смыслишь в культуре. Как сказала Химена[19] Тартюфу: «Дичь!» Так вот, тебе пора начинать смыслить в культуре, сынок. Прочти эту статью очень внимательно. Если чего-то в ней не поймешь, спроси меня. Потому что… – Он осекся, однако доктор Кайл уже разделался с последней добавкой яичницы с беконом и с жизнерадостным видом поднимался из-за стола.

Доктор пожелал им хорошего утра и сказал, что почти готов поиграть в теннис на палубе. И в целом вид у него был такой самодовольный, когда он удалялся, что Морган ясно видел, как на лице Уоррена множатся и сгущаются вновь пробудившиеся подозрения.

– Послушай! – прошипел Уоррен, понижая голос и опасно размахивая вилкой. – Он утверждает, что, проснувшись утром, не нашел никакого изумруда…

– Может, забудешь уже о докторе Кайле? – перебил раздраженный Морган. – Все с ним нормально, просто это была не его каюта. Послушай меня…

Но ему в голову внезапно пришла неутешительная мысль. Доктор Кайл изумруда не находил. Очень хорошо. А что, если Перригоры тоже его не находили? Предположение абсурдное, однако оно не отпускало его. Если ни доктор, ни критики не притворяются, то что за ерунда приключилась с изумрудом? Не заметить его они просто не могли, он же своими ушами слышал, как стальная коробка стукнулась об пол. И если все же допустить, что они не притворяются, возможно, Пегги ошиблась насчет каюты. Но в этом он сомневался. На серьезном личике девушки были написаны проницательность и уверенность. Значит, как вариант, за этим фокусом мог стоять Слепой Цирюльник. У них имелись убедительные доказательства, что он крутился где-то рядом, пока на палубе С происходили все дикие ночные события. С тем же успехом он мог проследить за ними. А позже ночью просто-напросто вернулся за изумрудом…

Морган раздраженно сказал себе, что хватит уже строить предположения в духе Уоррена. Уоррен же, воспользовавшись непроницаемым молчанием приятеля, продолжал с жаром доказывать что-то, и чем больше он говорил, тем больше убеждал себя самого, отчего доктор Кайл начал рисоваться ему в самых зловещих оттенках черного. Морган сказал: «Чепуха!» – и еще раз повторил себе, что для подобных сомнений нет почвы. Перригоры нашли изумруд, и все. Однако истинной причиной его злости на себя было то, что он сразу не подумал о такой простой вероятности: Слепой Цирюльник успел вмешаться. И если эти эстеты действительно в конечном счете не нашли изумруда…

– Вот, что необходимо сделать, – произнес он, врываясь в запальчивые рассуждения Уоррена. – Необходимо каким-то образом задать доктору Кайлу несколько вопросов, но тактично… насчет того, чутко ли он спит, запирает ли на ночь дверь на засов…

– Вот теперь ты говоришь что-то осмысленное, – одобрил Уоррен. – Заманить его в ловушку, да? Имей в виду, я не утверждаю, что именно он и есть Цирюльник. Я лишь хочу сказать, что пятьдесят тысяч фунтов в виде изумруда просто так свалились на него, а он считает себя самым большим умником здесь… Разве ты не заметил выражения его лица? Не слышал дурацкую историю об изнасиловании, которую он нам изложил, понимая, как сейчас все запутается, чтобы никто не посмел его обвинить…

– Прочти эту статью, – велел Морган, неумолимо постукивая по газете. – Нам необходимо свести знакомство с Перригорами, даже если это ложный след, и ты должен быть готов интеллигентно рассуждать о nuances. Как у тебя с образованием? Ты ведь на дипломатической или консульской службе, или как она там называется. Разве ты не обязан владеть французским?

Он понадеялся, что подобный выпад переключит внимание Уоррена. Что и случилось. Начинающий дипломат был уязвлен.

– Разумеется, я знаю французский, – ответствовал он с ледяным достоинством. – Послушай. Я выдержал самый суровый экзамен, какой только можно придумать, и я хочу, чтобы ты это знал: да, выдержал; и могу поспорить – ты бы его не сдал. Но это деловой французский. Вот спроси меня что-нибудь из делового французского. Давай, спроси меня, как сказать: «Дорогой сэр. На ваш запрос от 18-го, с переводным векселем, вложенным в отдельный пакет, а также консульским счетом-фактурой на сумму шестнадцать долларов (или фунтов, франков, марок, лир, рублей, крон) и сорок пять центов (или шиллингов, сантимов, пфеннигов)».

– Да что с тобой такое?

– Говорю же тебе, это разные вещи. А другой французский, который я знаю, – какая-то чепуха, оставшаяся в памяти со времен приготовительной школы. Я знаю, как попросить шляпу моего размера, и сумею спросить дорогу, на случай если меня охватит неодолимое желание посетить Ботанический сад. Только у меня ни разу не возникало ни малейшего желания гулять по Ботаническому саду, и, уж поверь мне, если я когда-нибудь окажусь в шляпной лавке в Париже, то уж точно не позволю ни одному лупоглазому лягушатнику всучить мне шляпу, которая съедет мне на уши… Кроме того, поскольку у меня нет доброй сестренки, которая меня поправляла бы, мой разговорный стиль несколько страдает.

– Вот здорово! – произнес Морган, не обращая внимания на его болтовню. – Начало положено. Отличная работа. Она об этом подумала…

По широкой лестнице с полированными перилами в салон-ресторан спускались долговязые и важные мистер и миссис Лесли Перригор, педантично аккуратные и шагающие в ногу. А между ними, в чем-то их убеждая, шла Пегги Гленн.

Пегги едва доставала миссис Перригор до плеча. Очевидно, чтобы придать себе более интеллектуальный вид, она надела свои очки в черепаховой оправе и не пожалела косметики. На ней было платье, напоминавшее Моргану батик. Она с воодушевлением втолковывала что-то миссис Перригор, вооруженной моноклем, которая, похоже, внимала nuances, отвечая едва заметными безмолвными движениями брови и губы. Морган ожидал, что у подножия лестницы Пегги умолкнет и направится к их столику, однако ничего подобного она не сделала. Она подала Моргану какой-то почти неуловимый сигнал, только он не понял, насчет чего. А затем направилась вместе с Перригорами к их столу.

Уоррен изумленно буркнул что-то невнятное, после чего они увидели кое-что еще. По лестнице, на небольшом расстоянии от предыдущей компании, шаркал вниз огромный и добродушный капитан Вальвик, рыжеватые волосы расчесаны на прямой пробор, обветренное лицо сморщено, как будто он старательно прислушивается к чему-то. И он в самом деле прислушивался – к мистеру Чарльзу Вудкоку. Мистер Вудкок, который сам себя величал запросто Клопомором, казался взволнованным. А когда он волновался, то его тощая фигура неизменно начинала подскакивать и подергиваться, в то время как он не сводил взгляда с вашего лица, изливая доверительным негромким голосом стремительный поток слов.

– Что это затеял Вальвик? – спросил Уоррен. – Похоже, все наши сподвижники заняты делом, кроме нас. А ты заметил, что наш скандинав все время старался держаться подальше от Вудкока, поскольку оба они те еще трепачи и могут просто-напросто подавить друг друга, словно встречный лесной пожар? Так вот, обрати внимание, какой он сейчас молчаливый, и объясни мне, что он задумал.

Морган этого не знал и предположил лишь, что мистер Вудкок излагает свою версию ночных событий. Если уж даже столь консервативный пресвитерианец, как доктор Оливер Харрисон Кайл, говорил об изнасиловании, страшно подумать, какой окрас примут события, пропущенные через живое воображение Клопомора. Ресторан стремительно заполнялся людьми, отовсюду неслась радостная болтовня и возгласы выпущенных на волю узников, однако они расслышали радушный голос мистера Вудкока. Он произнес:

– Отлично, старина. Не забудьте рассказать своим приятелям. – И он хлопнул капитана Вальвика по спине, направляясь к своему столу.

Вальвик с озадаченным выражением лица затопал в их сторону. Он радостно пожелал им доброго утра, отодвинул свой стул и произнес одно лишь слово:

– Русалка!

Морган захлопал глазами.

– Не надо, – взмолился он. – Ради всего святого! Хватит уже. Если кто-нибудь расскажет мне, что капитан Уистлер вчера ночью гонялся по палубе С за русалкой, я лишусь остатков ума. Не говорите ничего! Я больше не в силах слушать!

– А? – капитан Вальвик поглядел на него с изумлением. – Что такое? Ничего подобного, хотя у меня в кают-компании служийт вестовой, так вот он видел однажды русалку. Это мистер Вудкок рассказайт о своем изобретении, йа вам потом рассказайт, но мне пришлось долго его слушать, потому что он много знает об этом мошеннике…

Вальвик сел за стол:

– Послушайте! У меня новостей полные трюмы. Йа вам все пересказайт, но сначала самое важное. Капитан Уистлер хочет, чтобы после завтрака мы все пришли к нему в каюту, он – шёрт! – как ему кажется, вычислил преступника.

Глава десятая

Действующие лица

Когда капитан заказал себе овсянку и стюард, обслуживавший их стол, отошел, Уоррен, заметно разволновавшись, отодвинул от себя кофейную чашку:

– Вычислил преступника? У него, случайно, не зародились никакие интересные идеи? На наш счет, я имею в виду.

Вальвик, посмеиваясь, широко развел руками:

– Шёрт, нет! Ничего подобного. Это не про то. Йа точно не знаю, однако он отправил ко мне в каюту Спаркса – передать, чтобы мы все пришли после столовки. Спаркс говорит, капитан получил радиограмму, только он мне не говорийт о чем, пока мы не ходийт к старому крабу.

– Интересно, – протянул Морган.

– И это напомнило мне, и йа спросил Спаркса – это радист, все радисты – Спарксы, если не знаете, – йа спросил: «Спаркс, ты ведь дежурил вчера после обеда?» И он сказал: «Да». И тогда йа спросил: «Спаркс, помнишь, как наш старикан получил то сообщение насчет преступника и разругался с тобой? Были тогда в рубке другие люди?» Он сказал «да», и тогда йа описал ему девушку, которую мы нашли со стукнутой головой прошлой ночью, и йа спросил: «Спаркс, она там была?» (Все Спарксы просто помешаны на дамочках, потому йа знал: он вспомнит, если она там была.) И еще – отправляла ли она какое-нибудь сообщение, ведь тогда он знал бы, как ее зовут, правда?

– Точняк! – выпалил Уоррен. – Шикарно! И кто же она?

– А-а-а, то-то и беда. Он ее помнит, но ничего не знает. Там было несколько человек и еще кузен Спаркса, который едет пассажиром. Она вошла и увидела очередь, он решил, она не захотела ждать, развернулась и ушла, он говорийт, у нее была целая кипа бумаг в руках. Но не важно! Мы узнавайт, кто она, когда находийт пропажу. А вот теперь то, о чем йа хотел вам рассказать…

Принесли овсянку. Капитан Вальвик вылил в нее все сливки из сливочника, сгорбил широкие плечи, расставив локти, словно коршун – крылья, и заговорил, одновременно расправляясь с кашей:

– Так вот, мы с ним разговорились, как понимаете, и йа дал ему глотнуть «Старого Роб Роя», и он сказал: «Шёрт! Вот бы моему кузену Алику пригодился вчера ночью глоточек виски, капитан». Потом он сказал, что его кузен Алик маялся от ужасной зубной боли, судовой доктор дал ему что-то, только оно не помогло. И тогда йа сказал: «Всего-то? – Йа так сказал. – Да пусть тогда приходийт ко мне, потому что йа знаю такое средство, которое его лечийт мигом». Оно состоит из…

– Не хочу вас перебивать, шкипер, – произнес Морган, который уже устал следить за столом Перригоров, дожидаясь от Пегги сигнала, – но вы уверены, что это обязательно…

– Йа уверен, будьте покойны! – ответил капитан и взволнованно фыркнул. – Слушайте. Он говорит: «В таком случае не могли бы вы его навестить, – говорит Спаркс, – он тут рядом, в С47…»

– Минуточку, – перебил Морган, вскинув голову. – С47, значит? И что же?

– И мы идем в С47, которая рядом с трапом, как раз напротив каюты доктора Кайла. А? И его кузен там расхаживает кругами с грелкой, а время от времени подскакивает и бьется головой о переборку, приговаривая: «Шёрт! Чтоб мне сдохнуть!» И мне стало ужасно жаль несчастного парня. И потому йа написал, что взять у доктора, и отправил к нему Спаркса. Через пять минут боль прошла, и несчастный парень не мог поверить, он благодарил меня со слезами на глазах. Да, забыл сказать, он профессиональный боксер, выступает под именем Кошмар Бермондси. Он спросил, чем меня отблагодарить. Йа сказал, ничего не нужно, и сам дал ему выпить «Старого Роб Роя», однако у меня уже была одна мысль.

Капитан постукал мясистым пальцем по столу:

– И вот какая. Йа думал всю ночь, а потом как подскочийт на койке, потому что йа подумал: «Шёрт! Может, доктор и эти другие – честные люди, но вдруг этот негодяй заползайт в каюту, куда мисс Гленн забросила изумруд?»

Морган покивал. А старый шкипер не дурак. Потребовалось время, чтобы колесики у него в голове пришли в движение, однако же он догадался. От высказанной мысли, приведшей в волнение Уоррена, за столом наступила тишина.

– Но вы же не хотите сказать… – Уоррен сглотнул комок в горле, – не имеете в виду…

– О нет! Но йа подумал: спрошу-ка йа лучше Кошмар Бермондси. И йа сказал: «Ты всю ночь не спал из-за своих зубов?» Он сказал: да. Йа сказал: «Ты не слышал на палубе никакого шума и суеты?» Он сказал: «Да, кажется, какая-то женщина крикнула: „Вмажь ему еще!“ – но мне был так плохо, что йа не пошел смотреть, в чем дело; кроме того, – сказал он, – иллюминатор у меня был закрыт, чтоб не застудить зуб совсем, поэтому слышал йа плохо, зато, – сказал он, – это было рядом со мной, а дверь у меня нараспашку». Вечно так с этими англичанами. Они, видишь ли, помешаны на холоде. Йа как-то сидел в каталажке в Бостоне с одним англичашкой, и он все время только и сетовал на тюрьму, потому что там было паровое отопление…

– И что, этот Кошмар Бермондси, – перебил Морган, – не спал всю ночь и видел дверь в каюту Кайла?

– Именно, – подтвердил капитан. – И он клянется, что никто не захаживал туда всю ночь. Потому мне полегчало. – Он с присвистом выдохнул.

Морган, понимая, что Уоррен сейчас объявит это всего лишь еще одним доказательством виновности Кайла, спешно вставил:

– Вы еще до завтрака проделали огромную работу, капитан. Но ведь это не все? Что вы там говорили насчет Вудкока, который что-то знает?

– Ах да! Да-да. Йа почти забыл! – Капитан звучно ударил ложкой. – Только йа не знаю, что из этого следует. Этот Вудкок забавный парень, что верно, то верно. Каждый раз он говорит какими-то намеками, и йа не понимаю, о чем он вообще. Однако он утверждает, что это деловое предложение. Говорит, хочет побеседовать с мистером Уорреном, и он готов предложить сделку, если мистер Уоррен будет говорить по делу. Первое, он знает, что произошло вчера ночью…

– Еще бы он не знал! – угрюмо подтвердил Уоррен. – И какая у него версия?

– Нет-нет, ничего подобного! Это и есть самое смешное. Мне кажется, он знает почти все, как есть, все, кроме девушки.

Уоррен ухватился за край стола:

– Но вы же не хотите сказать, что ему известно о дяде Уорпусе и той кинопленке?

– Ну, кое-что о пленке он знает, точно вам говорю. Он умный парень. Йа не знаю, чего он знает, но он вроде как намекнул, что много всего знает об этом мошеннике. – Вальвик, хмурясь, расправил усы. – Вам бы с ним поговорить. Суть вот какая. Он кое-что изобрел. Это ружье с электрическим фонариком, которое стреляет порошком от насекомых.

– Ружье с электрическим фонариком, которое стреляет порошком от насекомых? – повторил Морган с ошалелым видом. Он отказался от мысли, что это, возможно, какая-то малоизвестная метафора из обихода моряков. – Что за чушь, ружье с электрическим фонариком, которое стреляет порошком от насекомых? Напряжение понемногу сказывается на моих умственных способностях. Говорю вам, я схожу с ума. Шкипер, разве нам мало забот, чтобы вы еще несли какую-то чушь о ружьях с фонариками, которые стреляют порошком от насекомых?

– Никакая это не чушь! – возмутился капитан несколько запальчиво. – Именно так он мне сказал. Йа не знаю, как оно действует, но им можно убивать в темноте комаров. Он говорит, это революция в деле уничтожения насекомых, и он хочет называть его «Русалка». Говорит, еще им можно убивать постельных клопов, тараканов, уховерток, гусениц, красных муравьев, слепней…

– Не сомневаюсь, – прервал Морган, – что эта штука позволит с шестидесяти ярдов разнести таракана. Но вернемся к нашей теме. Имеет это к нам отношение или нет, но сейчас у нас более насущная проблема. Доктор Кайл, шкипер, этим утром не нашел у себя в каюте изумруда. Спасибо вам и Кошмару Бермондси, мы доказали, что Слепой Цирюльник не мог прокрасться туда и унести драгоценность, значит… остаются Перригоры. Они наша последняя надежда. Конечно, его обнаружили Перригоры! Именно поэтому Пегги до сих пор сидит с ними…

Уоррен похлопал его по руке.

– Она как раз сейчас подает нам знаки, – сообщил он, понижая голос. – Только не оборачивайся слишком открыто, однако взгляни. Нет, минутку. Это вовсе не тайный знак. Она хочет, чтобы мы подошли к их столу.

– Так изумруд нашли те, другие люди? – уточнил Вальвик, оборачиваясь через плечо. – Ха! Тогда все в порядке. А йа-то переживал.

– Господи! Как я на это надеюсь! – лихорадочно пробормотал Морган. – Однако Пегги что-то не особенно довольна. Доедайте свой завтрак, шкипер, а потом подходите к нам. Будь наготове, Кёрт. Ты уже дочитал ту статью?

– Разумеется, – резко отозвался Уоррен. Он продолжал говорить уголком рта, пока они шли через танцевальную площадку к другому столу. – И впредь я не позволю острить по поводу моего образования. Я запросто могу пересказать, о чем там говорится. Похоже, дядя Пегги сейчас на вершине. Как классического драматурга, его можно сравнить с восьмицилиндровым авто, не было никого подобного ему со времен Мольера. И если какой-нибудь наглец попытается раскритиковать его бесценные строки, то сможет выдать лишь неизбежное je ne sais quoi[20]. Могу еще предположить, что были привнесены мастерские штрихи реализма в речь, скажем, такого живого, дышащего персонажа, как Рыцарь Роланд, или же коварного Банхамбры, мавританского султана, и этот элемент образной силы…

– Элемент, – произнес громкий, четкий голос мистера Лесли Перригора во плоти, – образной силы. И все на этом.

Морган оглядел его сверху вниз: тот, напряженно выпрямившись, сидел за столом, тыча зубцами вилки в скатерть и про-го-ва-ри-ва-я слова сквозь стиснутые зубы. И не было ничего женоподобного или томного в мистере Лесли Перригоре – как раз эта черта больше всего выводила Моргана из себя в интеллигентской породе. Мистер Перригор выглядел так, словно запросто мог бы отработать судовую вахту или остановить понесшую лошадь. Длинный как жердь, с жиденькими светлыми волосами, крючковатым носом и остекленевшим взглядом, он просто говорил. И смотрел в никуда. Он, казалось, находится где-то далеко. И если бы не трепетание блондинистых усиков, можно было бы поклясться, что это фокус чревовещателя. Впрочем, единожды начав, он не выказывал намерения умолкнуть.

Поток вздора размеренно стекал с губ мистера Перригора краткими каденциями, и Пегги удалось прервать его только тогда, когда Перригору пришлось подкрепить себя глотком воды со льдом. Она произнесла:

– Ой, прошу меня простить! Мне ужасно жаль вас перебивать, но я обязана представить вам двух моих хороших друзей. Мистер Уоррен. Мистер Морган…

– Да-да? – отозвалась загробным голосом миссис Перригор.

– О? – произнес мистер Перригор. Казалось, он был немного раздосадован. Ведь он только что засветил в глаз Шекспиру и растоптал шляпу Бена Джонсона, и Морган почувствовал, как он ощетинился, когда его прервали. – О? Я счастлив, без сомнения. Я тут… э… проходился по некоторым самым элементарным моментам, en passant[21], из лекции, которую меня попросили прочесть сегодня вечером на судовом концерте. – Он чуть растянул губы в улыбке. – Однако… а… боюсь, вам будет скучно. Это всего лишь введение, предисловие к представлению марионеток месье Фортинбраса. Боюсь…

– Ну конечно же им интересно, мистер Перригор! – воскликнула Пегги с воодушевлением. – Кёрт, я только что рассказывала мистеру и миссис Перригор о том случае в Дубьюке, когда у Рыцаря Оливера треснули штаны во время боя с маврами и пришлось опускать занавес, потому что из него высыпались все опилки, а потом зашивать рыцаря, прежде чем дядя смог продолжить представление. Мистер Перригор сказал, это очаровательно, очаровательный штришок. Не так ли, мистер Перригор?

– Совершенно верно, мисс Гленн, – подтвердил оракул благожелательно (по его мнению), однако выглядел при этом так, словно желал остальным провалиться в тартарары, чтобы он мог вернуться к своей литературе. Он выказывал ту разновидность натужной вежливости, которая болезненно воспринимается окружающими, вызывая неловкость. – Совершенно очаровательно. Все эти мелкие штришки. Но я ведь могу наскучить этим джентльменам, которым, вероятно, неинтересно…

– Но подумать только, – продолжала Пегги, обращаясь к Моргану. – Хэнк, ты гадкий, я в конце концов все же тебе проспорила. Придется теперь угощать тебя коктейлями, какой ужасный позор! Вам так не кажется, дорогой мистер Перригор?

Уоррену все это совершенно не понравилось.

– Проспорила? – переспросил он. – Что за спор? Кто и о чем спорил?

Кто-то пнул его по лодыжке.

– Потому что, – продолжала девушка, – мой шотландский берет, который ветер сдул вчера вечером, попал вовсе не в иллюминатор мистера Перригора. Ужасно не повезло, поскольку это означает, что я лишилась берета, но в каюту он не залетал, вот в чем дело. Как раз перед тем, как мистер Перригор начал так прекрасно говорить… – Тут она на мгновение подняла на него полные искреннего благоговения влюбленные глаза и так и не сводила их с физиономии Перригора. Тот кашлянул. Какая-то пьяная ухмылка расползлась по его лицу. Уоррен это заметил. И миссис Перригор тоже. – Как раз перед тем, как мистер Перригор начал так прекрасно говорить, он сообщил мне, что ничего не находил у себя в каюте, поэтому, боюсь, я потеряла свой чудесный беретик навсегда.

– Бэз сомнения, – подтвердила миссис Перригор, с неодобрением рассматривая Пегги в свой монокль. – На палубе было совершэнно темно, не правда ли, до-орогой?

– Совершэнно. По-моему, у мужчин перед нами явное преимущество, не так ли, миссис Перригор? Я хочу сказать, это ведь просто ужасно, но, в конце концов, что тут поделаешь? В смысле, гораздо лучше смириться, чем скандалить или ныть, не так ли?

– Да, дэйствительно! – согласилась миссис Перригор, смягчаясь. – Признаться че-естно, я плохо в этом разбираюсь. Разве только в отдэльных моментах. Однако же… э… моя дорогая, поскольку я почти совершэнно уверена, что слышала по меньшей мере шестерых подогретых алкоголем мужчин, кутивших вовсю, то, сказать по пра-авде, я вовсе не удивилась бы, найдя у нас на полу что-нибудь похуже берэта. Как я тогда же сказала стюарду…

– Стюарду? – с изумлением переспросила Пегги. – Но, миссис Перригор, где же находился ваш супруг?

Супруг миссис Перригор, который к этому моменту, похоже, уже понял, что в ближайшее время щелкать по носу литераторов не удастся, вставил:

– В высшей степени свежо, мисс Гленн. В высшей степени. Ха-ха! Мне нравится откровенность, свобода и бесконечная прямолинейность нашей современной молодежи, которая лишена всех этих допотопных предрассудков, рамок и шор… – (Судя по виду миссис Перригор в этот момент, если бы не все ее допотопные предрассудки, рамки и шоры, она встала бы и огрела его тарелкой с копченым лососем.) – Я… если в двух словах, мне нравится. Главное, не сердить мою жену. Ха-ха!

– О? – изумилась миссис Перригор.

– Ну же, ну, Синтия. Jeunesse, jeunesse[22]. Чуточку восторженного «лови момент», как говорится. Помнишь, что сказал Д. Г. Лоуренс Джеймсу Джойсу. Ха-ха-ха!

– Мой до-орогой Лесли, – холодно произнесла миссис Перригор, – вавилонские оргии и праздники в честь Иштар à la Pierre Louys[23]хо-ороши только в книгах. Но если твоим эстетическим вкусам не противоречат подобные обряды, отпра-авляемые на палубе респектабельного ла-айнера в два часа ночи у тебя под окном, то вынуждена сказать, что я не-е согласна. И я обязана объяснить этой юной леди, что мои взаимоотношения с нашим стюардом… э… исключительно дело-овые…

– Да ну? – удивилась Пегги.

– …И сводятся, – продолжала миссис Перригор, повышая голос, – к вызову по зво-онку, отодвиганию засова на двери и во-опроса (как подтвердит вам мой муж), можно ли каким-то образом прекратить этот шум. И я за-аверяю вас, что я всю ночь глаз не сомкнула.

Мистер Перригор заметил снисходительно, что следует помнить, о чем сказал Д. Г. Лоуренсу Джеймс Джойс. Морган почувствовал: пора бы как-то завершить этот обмен гнусными колкостями, пока дело не дошло до выдирания волос. В любом случае он был ошеломлен. Этот изумруд должен где-то быть. Морган не то чтобы сильно сочувствовал лорду Стертону или капитану Уистлеру, однако же куда деваться от факта, что именно их компания стянула драгоценность стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов, которая затем попала в одну из двух этих кают. Если изумруд каким-то невероятным образом исчез, то плакали денежки Стертона и, вероятно, место Уистлера. Что-то не сходится. Кайл сказал, в его каюте изумруда нет, и у них имеются свидетельские показания, что Цирюльник не мог стащить его оттуда. С другой стороны, Перригоры вообще не спали, слышали драку, наверняка заметили бы, если бы что-то влетело в окно, и уж точно не могли не увидеть изумруд утром. Его недоумение усиливалось, и он отчаянно выискивал новую ниточку…

Потому Морган изобразил самую обворожительную свою улыбку (хотя лично ему казалось, что из-за нее лицо растянулось в отвратительную маску) и принялся осыпать миссис Перригор самыми льстивыми, ласкающими душу сладкими словами. Она, между прочим, была вовсе не дурна собой, и он приступил к своей задаче с удовольствием. Пока Уоррен смотрел на него во все глаза, он всячески высказывал миссис Перригор свое сочувствие и разгневанно извинялся за поведение неведомых разнузданных гуляк, нарушивших ее сон. Он намекнул даже, что, о чем бы там ни болтали между собой два старых похабника, Джеймс Джойс и Д. Г. Лоуренс, наверняка их беседа была самого низкого пошиба.

– …Однако, по правде говоря, миссис Перригор, – заявил Морган, доверительно склоняясь над спинкой ее стула, – я и сам слышал какой-то шум, и, хотя не могу утверждать наверняка, меня ведь там, как вы понимаете, не было…

– О, несомнэнно! – воскликнула миссис Перригор, заметно подобрев и уже не так чопорно предоставляя в его распоряжение свое царственное ухо. – И что же?

– …Все-таки, должен отметить, все это походило не столько, скажем, на дионисийское веселье, сколько на обыкновенную кучу-мала. Или, иными словами, на мордобой, – пояснил Морган, подыскивая mot juste[24]. – В особенности (надеюсь, вы простите меня за такие слова, миссис Перригор) в глазах леди вашего очарования и утонченного вкуса, которая знает все о чувственных излишествах и наверняка легко прощает слабости мужчин и женщин, если только те проявляются хоть сколько-нибудь деликатно. Более того…

– Ну что вы, в самом дэле! – воскликнула миссис Перригор с игриво-лукавым видом. – Бро-осьте, мистер Морган, вы же вряд ли ожидаете, что я соглашусь с этим целиком и полностью? Ах-ха-ха!

– Конечно! Несомненно, миссис Перригор! – влез Уоррен. До него наконец дошло, что Хэнк пытается очаровать старушку, и он попытался храбро прийти на помощь. – Мы все знаем, что вы молодчина. Несомненно. Вспомните, что сказал заезжий коммивояжер фермерской дочке.

– Заткнись, – велел Морган уголком рта. – И разумеется, я допускаю, что вам в голову тоже пришла мысль о драке. Бог мой! Удивительно, как вы не кинулись закрывать дверь на засов, миссис Перригор, на случай если эти пьяные ро… э… на случай если эти кутилы вдруг решат…

– Но я так и сделала! – воскликнула миссис Перригор. – О, дверь была на засо-ове, уверяю вас! С самой первой минуты, когда я услышала женский голос, умолявший кого-то… вре-езать кому-то еще, дверь была на засове. И я всю ночь глаз не сомкнула. Могу с уверенностью сказать вам, что к нам в каюту никто войти не мог.

Что ж, на этом все. Морган оглядел своих товарищей. Пегги была расстроена. Уоррен разозлен и озадачен. Загадка становилась все запутаннее, и теперь, похоже, настал черед мистера Перригора бросать нехорошие взгляды. Морган почувствовал, что им лучше отступить и остудить все головы, прежде чем отправляться к капитану Уистлеру. Он подготовил несколько тактичных слов…

– Но ответьте мне, – произнесла миссис Перригор, явно осененная идеей. – Кто-то говорил… вы тот самый мистер Морган, который пишет детективы?

– А, что… да. Да, это я и есть. Огромное вам спасибо, миссис Перригор, и вам, сэр. Такое удовольствие познакомиться с вами, я лишь надеюсь, нам еще выпадет возможность…

– Обожаю детективы, – призналась миссис Перригор.

Ее супруг застыл неподвижно. Однако на спокойном лице со стеклянным взглядом появилось какое-то странное выражение. Он выглядел так, как мог бы выглядеть рядовой испанский инквизитор, которому в утро auto-da-fé фра Торквемада сказал бы, что намерен отпустить несчастных грешников, ограничившись словесным порицанием.

– Да неужели, моя дорогая? – ледяным тоном спросил Лесли Перригор. – В высшей степени поразительно. Что ж, не будем больше задерживать их, Синтия. Мисс Гленн, надеюсь еще иметь сегодня удовольствие увидеться с вами, а также с вашим блистательным дядюшкой, встречи с которым жду с нетерпением, чтобы обсудить все детали вечернего выступления. A bientôt![25]

– Но мы ведь обязательно увидимся с вами на концерте, – заметила миссис Перригор. По ее лицу блуждала улыбка, которая отчего-то напомнила Моргану о мистере Стэне Лореле[26]. – Мы с Ле-если разговаривали с судовым ка-азначеем, чтобы все организовать. И я так надеюсь увидеть вас, до-орогая мисс Гленн. Была составлена великолепная программа. Мадам Джулия Леда Кампозоцци споет morceaux[27] из самых современных авторов, аккомпанировать будет ее супруг, синьор Бенито Фуриозо Кампозоцци. Э… как мне кажется, – прибавила она, хмурясь, словно это ей не нравилось, – ка-азначей, некий мистер Макгрегор, уговорил доктора Оливера Кайла прочесть избранные стихотворения Роберта Бернса. Все это, разумеется, будет предшествовать представлению месье Фортинбраса. A bientôt.

– Всего хорошего, – произнесла Пегги, поднимаясь из-за стола, – огромное вам спасибо за все. Обязательно загляните ко мне, мистер Перригор, и расскажите еще обо всех этих поразительных вещах… то есть… э… если соберетесь навестить моего дядю…

– Да? – вопросил мистер Перригор. Он вскинул брови в ответ на обеспокоенное выражение ее лица.

– Не сочтите меня дурочкой, но я действительно ужасно хорошо знаю дядю. И пожалуйста, пообещайте мне, если он уже выздоровел… я имею в виду, я знаю, какими ужасными бывают иногда страшно интеллектуальные люди, – на этот раз она действительно была искренна, и даже миссис Перригор удостоила ее взглядом, когда она замялась, – поэтому пообещайте мне, что вы не дадите ему ни капли спиртного. Я понимаю, это звучит глупо, однако он совершенно не умеет пить, и… и вы ни за что не поверите, но у него просто неодолимая слабость к джину. Понимаете, я вынуждена приглядывать за ним, потому что как-то вечером, когда мы давали представление в Филадельфии…

– Я не прикасаюсь к спиртному, мисс Гленн, – быстро и довольно резко прервал Перригор. – «И нужно же людям впускать в себя через рот врага, который крадет у них разум?»[28] – как где-то выразился Т. С. Элиот. Это просто гнусно. И еще я вегетарианец. В моем обществе месье Фортинбрасу ничего не грозит. Хорошего дня.

Три конспиратора, не проронив ни звука, поспешили прочь от стола. Морган, погруженный в собственные недоуменные размышления, ничего не говорил. Пегги выглядела испуганной. Молчание нарушил Уоррен.

– Нет, вы видели? – яростно выпалил он. – Эти два чурбана просто не смогли бы ничего украсть. Прислушайтесь к моим словам, пока еще не поздно. Доктор фальшивый. Говорю же вам! Драгоценность не просто исчезла! Она в каюте…

– Пегги, – сказал Морган, – другого объяснения нет. Должно быть, ты перепутала каюты.

Они подошли к основанию лестницы, и Пегги подождала, пока проходивший мимо стюард удалится.

– Ничего подобного, Хэнк, – ответила она негромко и убежденно. – Я совершенно уверена, что не ошиблась. Утром я еще раз побывала на палубе, нашла то место, на котором стояла вчера ночью…

– И что же?

– Я ничего не перепутала. Это один из двух иллюминаторов, потому что в этом месте их всего два. Это был один из двух, и мне кажется – я сказала, кажется, – это была каюта доктора Кайла.

– Если хотите знать мое мнение, не понимаю, какие еще доказательства вам необходимы, – проворчал Уоррен. – Я сделаю все, что велит наш Мозг, не задавая лишних вопросов, однако у меня имеются свои теории. Скорее. Нам надо пойти наверх и переговорить с капитаном Уистлером.

Голос у них над головой произнес:

– Прошу прощения, мистер Уоррен. Не хочу мешать вашему разговору, однако, если у вас найдется для меня десять минут, думаю, вы не пожалеете о потраченном времени.

Опираясь на позолоченные перила и постукивая по ним пальцем, мистер Чарльз Вудкок рассматривал всю их компанию с большим интересом.

Глава одиннадцатая

Кто видел Слепого Цирюльника

На лице мистера Вудкока читалось такое напряжение и тревожная сосредоточенность, что Моргану снова стало не по себе. Он помнил слова Вальвика о том, что Вудкок намекал на некоторые факты, не вполне ясные, но зловещие, о которых ему якобы известно. Морган всегда несколько тушевался перед энергичными бизнесменами, поскольку не мог соображать так же быстро, как они в своей сфере, и сейчас ему в голову пришло несколько пугающих вариантов развития событий, включая шантаж. Получается, они столкнулись с ситуацией, которая (еще неделю назад) показалась бы Моргану совершенно абсурдной или попросту невозможной, и все же невозможное случилось, и вот теперь они барахтаются в паутине недопонимания и какой-то чепухи.

Вудкок был жилистый, подвижный, с вихрастой головой и худощавым лицом, глаза его светились добродушным весельем, хотя и глядели слишком пристально. От уголков рта к острому подбородку у него уже тянулись морщины, словно оттого, что он слишком много говорит, а говорил он – болтаясь с самого первого дня вояжа по всему лайнеру – торопливо, смачно и жизнерадостно подмигивая. Он как будто сознательно желал создать о себе впечатление живчика, обаятельного лгунишки, добродушного простачка. Сейчас он стоял, опираясь на перила, внимательно поглядывая по сторонам.

– Я уже побеседовал с вашим старым шкипером, – продолжал он торопливо, доверительно понизив голос, – потому что у меня и в мыслях нет соваться туда, где меня, возможно, не захотят видеть. Ладно! – произнес мистер Вудкок, выставив вперед ладонь, словно ожидал услышать возражения. Он всегда делал такой жест, когда произносил: «Ладно!» Таким способом он давал понять, что высказал некое соображение, и с этого места можно продолжать, поскольку пока что всем все ясно. – Ладно! Я отлично понимаю, как подобное случается, потому я хочу говорить как мужчина с мужчиной, честно и откровенно, и заверяю вас, вы никогда и ни на минуту не пожалеете, если согласитесь на мое предложение. Ладно! Мне всего-то и нужно, мистер Уоррен, десять минут вашего драгоценного времени – с глазу на глаз. Всего десять минут. Вы даже можете снять с руки часы и положить на стол, и если я не сумею заинтересовать вас в течение этих десяти минут… – тут он сделал выразительный жест и вскинул брови, – значит больше и не о чем говорить.

– Пожалуйста, пожалуйста, – невнятно пробурчал Уоррен. Его выбил из колеи этот новый поворот, а в голове явно засела мысль, что Вудкок пытается что-то ему продать. – С радостью уделю вам сколько угодно времени. Что ж… давайте выпьем и поговорим. Но только не сейчас. У меня с друзьями назначена важная встреча…

Вудкок придвинулся ближе.

– Совершенно верно, мистер Уоррен. Совершенно верно. Я знаю. С капитаном. Все в порядке, все хорошо, – зашептал он, выставляя вперед ладонь. – Я все понимаю, старина.

Конспираторы переглянулись, а Вудкок по очереди оглядел всех троих.

– Что, – начал Уоррен, – что вы там задумали?

– Десять минут, – повторил его собеседник, – с глазу на глаз?

– Ну, да… хорошо. Только мои друзья пусть тоже присутствуют. Вы же можете говорить при них, правда?

Вудкок, казалось, почуял здесь какое-то надувательство. Его брови взлетели, однако отвечал он по-отечески благодушно, пусть слегка встревоженно и с укоризной:

– Послушайте, друг мой. Вы уверены, что готовы перейти прямо к делу? Вы уверены, что этой юной леди необходимо присутствовать при подобном разговоре?

– Почему же нет? Господи! Да что вы там себе напридумывали?

– Ладно, старина, если вы так хотите! – Он был сама учтивость. – Признаюсь, я бы предпочел разговор с глазу на глаз, но спорить не стану. Может быть, пройдем в почтовый салон, там нам никто не помешает.

По дороге он непрерывно и с воодушевлением болтал на другие темы, от души смеялся, вставляя многочисленные шуточки. В отделанном белыми панелями почтовом салоне не было ни души. Он подвел их к нише под высокими окнами, из которых лился приглушенный черными шторами утренний свет, тишина нарушалась лишь урчанием двигателей. Когда все расселись, он провел рукой по жестким волосам, поерзал, а потом внезапно приступил прямо к делу.

– Итак, я хочу вам помочь, друг мой, – пояснил он все тем же конфиденциальным тоном, – однако, как вы догадываетесь, это сулит взаимную выгоду, вы же догадываетесь? Вы молоды, вы таких вещей еще не понимаете. Однако когда станете старше, когда обзаведетесь женой и детьми, ах! – произнес мистер Вудкок. Он выразительно взмахнул рукой. – Вот тогда вы поймете, что бизнес – это не только хорошее отношение. Ладно! А теперь давайте начистоту: вы влипли в неприятную историю, верно?

– Продолжайте, – коротко предложил Уоррен.

– Что ж, хорошо. Я не знаю, что творилось на борту этого судна вчера ночью, о чем все только и говорят, и даже знать не желаю. Это не мое дело, ясно? Зато я точно знаю, что случилось вчера после обеда. Из вашей каюты была украдена кинопленка, не так ли? Нет-нет, не нужно отвечать – и перебивать тоже.

Я хочу показать вам, – продолжал мистер Вудкок, выдержав паузу и продемонстрировав таким образом свою изумительную артистичность, – я хочу показать вам, – продолжал он довольно жестко, – мой собственный маленький фильм о том, что могло произойти. И я не сказал произошло, вы же понимаете. Вы же не ждете, что я позволю поймать себя на слове, правда? Я говорю – могло бы произойти. Ладно! Вот вам мое небольшое кино. Я спускаюсь по трапу на палубу С, улавливаете? Вчера днем, примерно в половине пятого, я только что побывал наверху, отправлял радиограмму своей фирме, и голова моя свободна от всяческих мыслей. Неожиданно я слышу за спиной какой-то шорох, я миную одно из этих небольших ответвлений коридора и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как оттуда выскакивает какой-то человек, пересекает коридор и скрывается в умывальной комнате. Ладно! И еще я вижу, что у этого типа комок спутанной кинопленки, которую он пытается сунуть под пальто…

Итак! – предостерегающим тоном воскликнул мистер Вудкок. – Не перебивайте! Допустим, я разглядел лицо того типа так хорошо, что обязательно узнаю, если увижу снова, хотя до сего момента никогда его не встречал, просто допустим. Я задаюсь вопросом, что происходит, однако подозреваю, что это не мое дело. Тем не менее вы же понимаете, мне любопытно, и потому я спускаюсь вниз, чтобы посмотреть. Однако все, что я вижу: слегка приоткрытая дверь и пол, по которому разбросаны размотанные кинопленки и коробки от них. Еще я вижу молодого человека – возможно, вас, – который вроде как поднимается с пола, сжимая голову руками.

И я думаю: «Ну и дела, Чарли! Не суй-ка ты сюда свой нос, а не то хлопот не оберешься», верно? Кроме того, молодой человек уже приходит в себя и в моей помощи не нуждается, иначе я задержался бы там. Но в следующий миг меня посещает мысль…

– Вы хотите сказать, – севшим голосом проговорил Уоррен, – вы видели того, кто…

– Ну-ну, не спешите, старина, не торопитесь. Дайте мне сначала показать кино до конца!

Его кино, как они убедились, являло собой некую странную интерлюдию, в которой с мистером Вудкоком разговаривала его память. Он явно запоем читал бульварную прессу и скандальные хроники и попутно пояснил, что еще выписывает журнал «Правдивые рассказы о сексе». Как оказалось, одно из этих изданий недавно опубликовало бодрую заметку по горячим следам, прямо из столицы. В заметке в форме иносказаний и намеков говорилось, что у одной Большой Шишки имеется племянник, который всегда может рассчитывать на работу оператора в Голливуде; более того, предполагалось, что эта самая Большая Шишка, упомянутая выше, будучи в игривом настроении, вела себя несдержанно перед камерой; и раз уж подобное оказалось возможным, кто была та женщина?

– Женщина? – невольно вырвалось у Уоррена. – Женщина? Да не было никакой женщины! И с чего бы дяде…

– Спокойно, – вмешался Морган с бесстрастным лицом. – Мистер Вудкок просто рассуждает.

Вудкок даже не улыбнулся и ничего не возразил. Вероятно, он ожидал чего-то подобного. Он по-прежнему был готов помогать и сопереживать, однако морщинки у рта обозначились четче, а глаза совершенно лишились какого-либо выражения.

– Вероятно, я тогда подумал про себя, – продолжил он, сделав рукой такое движение, словно собирался сунуть палец под жилетку на еврейский манер, и не сводя при этом с Уоррена пронзительного взгляда, – об очень занятной каблограмме, которую, как я слышал, зачитывали в радиорубке. Я, может, и не уловил смысла целиком. Потому что услышал не все, а только что-то о кинопленке и еще о том, что кто-то остался без белья. Ну-ну, старина, не надо так на меня смотреть… я ведь понимаю, как случается подобное. Но я подумал: «Чарли, возможно, ты ошибаешься. Возможно, это заурядное ограбление. И если да, тогда, разумеется, уже вечером поднимется шум, и мистер Уоррен сообщит, что его ограбили». Ладно! Только, – подытожил мистер Вудкок, подавшись вперед и похлопывая Уоррена по колену, – ничего такого не случилось, и мистер Уоррен ни о чем не сообщил.

В наступившей тишине они услышали, как какие-то дети с воплями промчались мимо двери почтового салона. Двигатели судна едва слышно урчали. Уоррен медленно потер рукой лоб.

– Все это уже несколько раз истолковывали самым нелепым образом, – проговорил он звенящим голосом, – но это явный перебор. Женщина!.. Черт с вами, старый вы осел, – прибавил он неожиданно отчетливо. – Разумеется, вы все неправильно поняли, но сейчас не время для дискуссий. Кто был тот человек, который украл пленку? Именно это мы хотим знать. Чего вам нужно? Денег?

Подобная мысль явно не приходила в голову его собеседнику. Он так и подскочил на своем месте у окна.

– Может, я и не такой здоровый парень, как вы, – проговорил он размеренно, – но попробуйте еще раз оскорбить меня, предложив денег, и – видит Бог! – вы об этом пожалеете. За кого вы меня принимаете, за шантажиста? Ну, старина, – его голос переменился, а в глазах загорелся обнадеживающий и утешительный огонек, – ну, бросьте. Я же бизнесмен, и мне выпал такой шанс. В конце концов, я всего лишь стараюсь делать свою работу. Если мне повезет, я смогу рассчитывать на должность помощника вице-президента. И я говорю вам прямо: если бы я решил, что украдено действительно что-то важное, что-то судьбоносное, я не стал бы утаивать от вас сведений ни секунды. Однако мне все представляется следующим образом. Что же произошло? Старика, который должен был дважды подумать, потянуло на клубничку, он подставился из-за женщины, вот и все дела. Ладно! Я ему зла не желаю, я сочувствую и предлагаю свою помощь. Я предлагаю рассказать вам, кто унес пленку, чтобы вы могли ее вернуть… любым способом, какой сочтете приемлемым. Однако, думаю, я заслуживаю в ответ благодарности. И если это несправедливо, то я вообще не знаю, что такое справедливость.

Коммивояжер был совершенно серьезен. Морган изучал его, пытаясь понять и моральные принципы, и характер этого человека. Если отрешиться от всего мрачного и комического, он представлял проблему. Тот факт, что некий высокопоставленный правительственный чиновник скомпрометировал себя из-за женщины, да еще и перед кинокамерой, не казался коммивояжеру ни важным, ни смешным; из всех вероятных вариантов он выбрал самый простой: если какой-то чиновник влип в неприятности, то это должны быть неприятности именно такого рода, и потому можно извлечь пользу для своего бизнеса. Морган поглядел на Уоррена и понял, что его приятель счел все высказанное вполне справедливым.

– Что ж, идет, – произнес Уоррен, угрюмо кивая. – У вас есть полное право выдвигать предложения. Справедливо. Только чем, черт побери, я-то могу вам помочь?

Вудкок набрал в грудь побольше воздуха.

– Я хочу получить рекомендации, с фотографией, – сказал он, – для публикации в газетах и журналах.

– Рекомендации? Да черт побери, я вам дам какие угодно рекомендации, – ответил Уоррен, глядя на него с изумлением. – Только какая от меня польза? Что вы… нет, погодите минутку, будь я проклят! Вы же не имеете в виду рекомендации для вашей клопогонной конторы, а?

– На самом деле, – сказал Вудкок, – мне нужно прорекламировать определенный товар, который моя фирма намерена выпустить в продажу и который изобрел я лично. Заметьте, старина, если бы я не знал наверняка, что это будет нечто выдающееся, я и упоминать бы об этом не стал. И я не прошу вас верить мне на слово. Я хочу продемонстрировать вам, – сообщил мистер Вудкок, внезапно выхватывая из недр пиджака вытянутый сверток, словно анархист, загнавший в угол свою жертву и достающий бомбу. – Я хочу продемонстрировать вам, как это небольшое изобретение проделывает все то, что мы обещаем в рекламе. Да, мне нужны рекомендации, старина… Но только не от вас.

– Кёрт, он имеет в виду… – проговорила Пегги, с ужасом глядя на мистера Вудкока, словно зачарованная, – он хочет сказать…

Вудкок кивнул:

– Вы все верно поняли, леди. Я хочу убедительных рекомендаций от досточтимого Тэддиаса Дж. Уорпуса для противокомариного электрического ружья «Русалка», заряжающегося жидкостью от насекомых «Мухобойка № 2», в которых говорилось бы, что лично он использует это ружье в своем загородном доме в Нью-Джерси и горячо советует его приобретать. Это мой шанс, и я не могу его упустить. Много лет мы пытались добиться отзывов на нашу продукцию от разных высокопоставленных чиновников и светских львиц. И не смогли. И почему – спросите вы. Потому что, говорят они, это ниже их достоинства. Только какая разница? Сигареты, зубная паста, крем для лица, пена для бритья – это они готовы рекламировать сколько угодно, а какая разница – я вас спрашиваю? И я же прошу вас рекламировать не порошок от клопов, а аккуратное, изящное изделие, сплошной блестящий металл и эмаль. Давайте я покажу вам, позвольте, объясню, как оно действует, – оно сочетает в себе все достоинства электрического фонарика, размером вдвое больше обычного и…

Поспешно, словно опасаясь утратить достигнутое преимущество, он принялся снимать бумагу со своего свертка. Морган, глядя на Кёртиса Уоррена, тревожился все сильнее. Это деловое предложение, со всеми признаками нелепого фарса, фарсом вовсе не было. Уоррен казался столь же серьезным, как и этот Клопомор.

– Но, дружище, проявите же благоразумие! – запротестовал он, взмахнув руками. – Если бы что-то другое, зубная паста, сигареты… Это невозможно. Он же выставит себя на посмешище…

– В самом деле? – холодно произнес Вудкок. – Тогда ответьте мне на вопрос. В каком случае он выставит себя на посмешище больше, в каком будет выглядеть полным болваном, с этим небольшим аппаратом в руке или на той кинопленке? Извините меня, старина, но выбор за вами. Я свое предложение высказал. Соглашайтесь или отказывайтесь.

– В ином случае вы не расскажете, кто украл пленку?

– Именно, – подтвердил коммивояжер почти добросердечно. – И вот что я предлагаю, друг мой. Пусть поработают каблограммы: вы напишете ему, что он спасет свою шкуру, если согласится на условия Чарли Вудкока…

– Но он ни за что не согласится!

– Ну, значит, тем хуже для него, не так ли? – простодушно предположил его собеседник. Он скрестил руки на груди. – Что ж, вы отличный малый, вы мне нравитесь. И тут ничего личного. Но я должен позаботиться и о себе… О, и не пытайтесь мухлевать, – предостерег он, когда Уоррен внезапно вскочил с места. – Только попробуйте одурачить меня и оставить без рекомендаций, и история о том, как Т. Дж. Уорпус стал кинозвездой, разлетится по всему миру в ту же минуту. Вы меня поняли? На самом деле, старина, – прибавил Вудкок, стараясь не отступать от своего обходительно-доверительного тона, хотя и начал теперь слегка задыхаться, – если до того, как мы сойдем на берег, я не получу никаких гарантий, что Т. Дж. Уорпус человек достойный, готовый покориться неизбежному, я могу и сболтнуть лишнее, если вдруг переберу в баре.

– Вы этого не сделаете! – воскликнула Пегги.

Повисло долгое молчание. Вудкок отвернулся, глядя мимо штор на морскую гладь и теребя острый подбородок. Затем его рука опустилась, и он развернулся к ним.

– Ладно, – произнес он совершенно иным тоном. – Полагаю, тут вы правы. Нет, скорее всего, не сделаю. – Он с жаром обратился к Уоррену: – Я же не негодяй. Просто вышел из себя на минутку, вот и все. По крайней мере, об этом можете не переживать. Я умею хитростью обходить конкурентов, однако я не какой-то там шантажист. Я сделал вам откровенное предложение, и оно остается в силе. Что касается последнего, приношу свои извинения. Ну так что же?

Уоррен, медленно стукавший по колену кулаком, ничего не ответил. Он поглядел на Пегги. Повернул голову и поглядел на Генри Моргана. Морган произнес:

– Я рад, что вы сказали об этом, мистер Вудкок.

– Сказал о чем? О том, что я не негодяй? Спасибо, – горько отозвался коммивояжер, – хоть и не за что. Я не из этих проходимцев, которые запугивают вас, вынуждая что-то сделать, а потом называют все удачными продажами… Так что же?

– К примеру… – произнес Морган, стараясь придать голосу уверенности. У него родилась идея, и он молился лишь о том, чтобы все не испортить. – К примеру, как бы вам понравилось, если бы вас признали соучастником убийства?

– Ой, да бросьте, – отмахнулся Вудкок. – Я-то все гадал, когда вы начнете блефовать.

И все же на мгновение его бледно-голубые глаза метнулись в сторону. Он вынул платок и принялся утирать лоб таким жестом, словно ему наскучило все это дело, но его костистая рука замерла. Слово «убийство» звучало совсем неуместно в деловом разговоре. По мере того как идея Моргана вызревала – он подумал, что уже через несколько минут, если ему удастся все верно разыграть, они могут услышать имя Слепого Цирюльника, – становилось все труднее не выдавать своего волнения. «Полегче давай. Еще легче…»

– Смотрите. Вам известно имя того человека, который украл кусок кинопленки из каюты Кёрта Уоррена?

– Я могу показать его вам. Вряд ли он сумел каким-то образом покинуть лайнер.

– Вчера ночью он совершил убийство. Он перерезал горло женщине в каюте рядом с каютой Кёрта. Я подумал, стоит вас предостеречь, вот и все. Хотите, покажу вам опасную бритву, которой он убил женщину?

– Да ради бога, – отозвался Вудкок, резко оборачиваясь, – не отказывайте себе в удовольствии!

В белом почтовом салоне с его вереницей похоронного вида стульев и зеркал, обрамленных золочеными листьями, было сумрачно и душно. Чернильницы с перьями на белых столах, покрытых стеклом, слабо позвякивали от плавного движения «Королевы Виктории», и в тишине было слышно, как сонно вздымаются волны. Морган сунул руку в нагрудный карман пиджака и вынул сложенный носовой платок в темных пятнах. Он развернул его под длинным лучом света, проникавшим в щель между шторами, и внутри что-то тускло заблестело.

Снова повисло молчание…

Однако мистера Вудкока оно не смутило. Морган увидел, как тот, хотя и сидел, выпрямив спину, вдруг расслабил руки и на его лице заиграла едва уловимая улыбка. Любопытный факт, достойный философских размышлений, однако предъявление улики, само появление столь красноречивого окровавленного лезвия, как раз и убедило Вудкока, что его мастерски водят за нос.

Он укоризненно покачал головой:

– Хэнк, старина, я как раз сейчас вспомнил. Вы же у нас писатель. Скажем так, отдаю вам должное. На секунду вы сбили меня с толку. – Коммивояжер глядел так, словно действительно получал удовольствие от происходящего. – Отменно. Я оценил вашу попытку. Я бы и сам так сделал. Но уберите это, старина, спрячьте вашу бритву и не валяйте дурака.

– Мы не знаем, кто была эта девушка, – продолжал Морган, в отчаянии сознавая, что партия проиграна, – это правда. Мы как раз шли к капитану, чтобы выяснить это. Доказать будет очень просто…

– Послушайте теперь меня, – прервал Вудкок с видом человека дружелюбного, но уже начавшего терять терпение. – Розыгрыш получился что надо, шутку понял. Остроумно. Но зачем и дальше цепляться за это? Говорю вам, меня на такое не купишь, я стреляный воробей. Так почему бы не поговорить о деле?

– Это правда, мистер Вудкок! – настаивала Пегги, стиснув кулачки. – Неужели вы не понимаете, что правда? Мы прямо говорим, что пока не знаем, кто эта убитая…

– Ну-ну!

– Но мы узнаем. Неужели вы не можете сказать нам? Неужели не можете хотя бы намекнуть?

– Ни за что не догадаетесь, – отозвался Вудкок. Он мечтательно улыбался, глядя в потолок с видом человека, который знает ответ на вопрос викторины и этим доводит до белого каления остальных ее участников. Именно так это и подействовало на его собеседников. Знать, что ответ заперт внутри этого костистого черепа, который они видят перед собой, и понимать, что они его не услышат… – Я скажу вам, – пообещал Клопомор, – в тот самый миг, когда я сам получу утвердительный ответ от Т. Дж. Не раньше.

– Я постараюсь, – начал Уоррен, но коммивояжер тут же указал, что это никакая не гарантия.

– Вы не верите, – угрюмо продолжал гнуть свое Морган, – что человек, укравший пленку, совершил убийство. Что ж, допустим, мы докажем вам это. Нет, погодите минутку! Вы изложили нам свои гипотезы, так хотя бы выскажите свое мнение по поводу моих. Предположим, на борту произошло убийство, и мы можем это доказать, а вы, храня молчание, покрываете убийцу. В таком случае, вы бы сказали нам?

Вудкок пожал плечами, все еще терпеливо улыбаясь:

– Ну что ж, старина! Нет причин, чтобы я стал скрывать это, – в теории. Да, в самом деле. Если произошло убийство, если кого-то убили, тогда другое дело. Я наверняка скажу.

– Обещаете?

– Слово чести. Ну а теперь не могли бы мы вернуться к делу…

– Ладно, – сказал Уоррен, внезапно приняв какое-то решение. Он поднялся. – Сейчас мы идем к капитану. И я заключаю с вами маленькую сделку. Если нам до конца дня удастся убедить вас, что убийство имело место, тогда вы поделитесь с нами своими сведениями. Если мы не сможем, тогда я даю клятву, что так или иначе раздобуду вам рекомендации дядюшки Уорпуса.

Первый раз за все время Вудкок, похоже, был слегка потрясен.

– Я не понимаю, в чем тут подвох, – заметил он осуждающим тоном, – однако уверен, что подвох тут есть; впрочем, я согласен. Вы мне… Хорошо, старина, пожмем друг другу руки. Ладно! А пока что, исключительно в качестве дружеского одолжения, прихватите с собой мою маленькую «Русалку» и проверьте в деле, идет? Там внутри подробная инструкция, хотя, наверное, мне лучше объяснить некоторые самые важные моменты; некоторые особенности, благодаря которым автоматическое электрическое противокомариное ружье «Русалка» скоро будут рекламировать по всему миру. Вот, например, джентльмены! В старомодном, устаревшем водяном ружье от насекомых вам все приходилось делать вручную, вручную сжимать поршень и отпускать его, верно? Именно так. Но теперь у нас есть автоматическая «Русалка». Просто нажмите эту маленькую эмалированную кнопочку, а электричество все сделает за вас. Из сопла вырвется поток жидкого инсектицида, причем вы можете его регулировать, делая сильнее или слабее, а еще с легкостью распылять по сторонам, и все с помощью кнопок. Также обращу ваше внимание, джентльмены, на уникальную особенность – электрический фонарик. Как же нам найти этих назойливых комаров, которые под покровом ночной темноты лишают нас сна и губят наше здоровье? А я покажу вам. Достаточно нажать эту кнопку…

Уоррен принял этого троянского коня, и Морган с Пегги спешно увлекли его прочь, пока он не разъярился и не попытался силой вытрясти из мистера Вудкока все, что тому известно. Вудкок стоял, раскачиваясь на каблуках и натянуто улыбаясь, когда они уходили. Оказавшись в коридоре снаружи, они привалились к стене, пытаясь отдышаться.

– Вот же мерзавец! – выдохнул Уоррен, потрясая автоматическим электрическим противокомариным ружьем «Русалка». – Гнусный предатель! Он же знает! Он знает, но он не…

– Это он серьезно насчет рекламы? – спросила Пегги, которая так и не разобралась с этой частью. – Нет, вы только представьте себе! Не может же он всерьез желать, чтобы твой дядя появился на фотографии в газете с подписью: «Я без ума от клопомора Вудкока», – а? В смысле, это же кошмар!

– Детка, все именно так. Он серьезно, о, он не менее серьезен, чем бывает дядюшка Уорпус, когда пытается добиться своего на международных переговорах и обеспечить чей-то нейтралитет. Ты не представляешь, – продолжал Уоррен с жаром, – до чего самодовольны современные рекламщики. Они считают, что работают на благо общества. Идемте. Давайте поднимемся уже к старому конокраду. На трезвую голову я не в силах даже помыслить, что сказал бы мне дядя Уорпус, если бы я заставил его рекламировать средства от насекомых. И у меня такое ощущение, что чем скорее мы увидимся с капитаном Уистлером, этой старой селедкой, и выясним все о той девушке, тем скорее мне полегчает. Идемте.

– А вот у меня такое ощущение… – начал Морган и осекся.

Он не стал продолжать. Однако он оказался прав.

Глава двенадцатая

Опрометчивость Кёртиса Уоррена

Когда они постучали в дверь капитана Уистлера, находившуюся сразу за мостиком, им открыл меланхолического вида стюард, который заправлял постель и убирал со стола после завтрака в этой просторной каюте, где стены были отделаны панелями из розового дерева, а иллюминаторы закрыты шторами с весьма неожиданным рисунком.

– Капитана нет, сэр, – сообщил стюард, как-то нехорошо покосившись на Уоррена. – Он ушел к лорду Стертону, сказал, вам придется подождать, с вашего позволения.

Уоррен старался казаться беззаботным, однако его тревога бросалась в глаза.

– А-а, – протянул он. – А! Спасибо, стюард. И как наша старая скумбрия чувствует себя сегодня утром? Он же… э…

– Хо! – многозначительно отозвался стюард и наподдал кулаком подушке, укладывая ее на место.

– Ясно, – подытожил Уоррен. – Ладно, мы… э… присядем пока.

Стюард спустя рукава прибрал каюту, вид которой свидетельствовал о том, что капитан явно собирался в спешке. Наконец стюард удалился, прихватив поднос с посудой. Нехороший взгляд, брошенный через плечо, подтверждал их предположения, что даже красоты природы не улучшили настроение капитана и не вдохновили на исполнение матросских песен на мостике.

– Подозреваю, он все еще зол, – высказал свое мнение Уоррен. – А ведь это такое деликатное дело, Хэнк. Давай теперь говорить будешь ты. Кажется, я не рискну.

– Даже не сомневайся – говорить буду я, – согласился Морган. – И я не поручусь за нашу дальнейшую судьбу, если шкипер войдет сюда и увидит тебя с опасной бритвой в руках. Если он только что отправился к Стертону, вернувшись, он точно будет не в настроении веселиться. И чтобы за весь разговор ты даже не пикнул, ясно? Ни словечка, ни жеста, если только от тебя не потребуется с чем-нибудь согласиться. Я не желаю больше рисковать. Однако же я понятия не имею… – Морган опустился в кожаное кресло, взъерошил волосы и поглядел в иллюминатор на светлое небо. Залитая солнцем каюта, сонно вздымавшаяся на мягко шуршавших волнах, отчего-то не внушала умиротворенности. – Даже не знаю, – продолжил он, – что обо всем этом думать. Пока что оставим в стороне Вудкока и то, что ему известно, к черту его. Куда подевался этот изумруд? Вот в чем вопрос.

– Но, Хэнк, в конце концов, это как раз не наше дело, – заметила Пегги с присущей женщинам практичностью. Она сняла свои очки в черепаховой оправе с довольным видом человека, решившего задачу, и убрала их в сумочку, звонко защелкнув замок. – Лично я не стала бы переживать по этому поводу, дружище. Какая разница?

– Какая разница?!

– Ну да, конечно, я сочувствую лорду Стертону и все такое, но, в конце концов, у него денег куры не клюют, разве не так? И что он в итоге сделал бы с изумрудом, запер его в каком-нибудь гадком старом сейфе, и кому от этого прок? Действительно важный вопрос, где сейчас кинопленка Кёрта. Я знаю, что бы я сделала, будь я мужчиной, – насмешливо заявила она. – Я взяла бы этого паршивца Вудкока и пытала, пока он не расколется. Или заперла бы его где-нибудь, как это сделали с каким-то бароном из «Графа Монте-Кристо», не давала бы ему есть, а потом совала бы ему под самый нос тарелку с супом и зловеще хохотала, пока он сам не стал бы умолять, чтобы я выслушала его. А вы, тоже мне мужчины! Надоели.

Она раздраженно взмахнула рукой.

– Милая барышня, – сказал Морган, – ваша безжалостность столь же возмутительна, как и ваша логика. Несколько раз я наблюдал схожие наклонности у собственной жены. Во-первых, мы никак не можем совать тарелку с супом под нос инсектицидного короля и зловеще хохотать, во-вторых, необходимо принять во внимание еще один момент. Оставим глупости. Суть в том, что это мы умыкнули изумруд старика Стертона и вся ответственность… Что за черт?

Он слегка вздрогнул. Несколько мгновений прислушивался к низкому и размеренному шипению, которое разносилось где-то у него над головой. В его нынешнем состоянии ума оно показалось ему не менее зловещим, чем шипение, которое услышал доктор Ватсон ночью в темной комнате, расследуя дело в «Пестрой ленте». На самом деле это оказалось автоматическое противокомариное ружье «Русалка».

– Кёрт, – окликнула Пегги, с подозрением разворачиваясь к нему, – что ты там еще затеваешь?

– А отличная штуковина! – сообщил Уоррен с некоторым даже восхищением. Глаза у него блестели, он с рассеянным видом наклонился над замысловатой трубкой, сверкавшей металлом и эмалью. То был усовершенствованный цилиндр с резьбой и желобками и со сложной системой черных кнопок. Из его сопла вырывался, как и обещала реклама, сноп брызг, орошая бумаги на столе капитана. Уоррен отодвинул их в сторонку. – Смотрите, все кнопки подписаны. Вот здесь «Спрей»… это то, что сейчас. А тут есть еще «Полсилы» и «Полная мощность»…

Пегги зажала рот рукой, сдерживая хохот. Этот неуместный приступ веселья раздражил Моргана еще сильнее. Помимо всего прочего, заявленный «спрей» оказался жутко вонючим.

– Отключи эту чертову штуковину! – взвыл он, когда тонкий сноп брызг заблестел у них над головами. – Нет, не разворачивай на гардероб, ты, осел! Ну вот, теперь ты окатил парадную форму капитана. Разверни…

– Хорошо, хорошо, – досадливо отозвался Уоррен. – Необязательно брюзжать по этому поводу. Я всего лишь испытывал агрегат… Все, что нужно сделать, видишь, нажать на эту пимпочку и… Да что такое с этой хреновиной? Эй!

Когда он нажал на «пимпочку», спрей, в самом деле, иссяк. Он сменился тем, что хитроумные инженеры, разработавшие устройство, по-видимому, наименовали «Полсилы». Тонкая, зато упругая струйка жидкой отравы дугой вознеслась над плечом Уоррена, когда он попытался заглянуть в сопло ружья и разобраться в путанице кнопок. Преуспел он только в том, чтобы включить фонарик.

– Дай-ка мне эту дрянь, – потребовал Морган. – Я разберусь. Сделай что-нибудь, а? У нас тут уже дождь из отравы, вся каюта пропиталась! Да не разворачивай на себя, ты что, совсем дурак? Поверни… О господи, нет! Только не на постель капитана! Убери это от постели капитана… Нет, не затыкай его подушкой. Только не под матрас, болван! Да ты же…

– Но это все-таки лучше, чем промочить всю каюту, разве нет? – осиплым голосом произнес Уоррен откуда-то из серебрящегося ядовитого облака. – Ладно. Не надо хлопаться в обморок. Я его выключу. Я ему… – Он увернулся от протянутой руки Моргана, злодейски ухмыляясь, и выбежал на середину каюты. – Нет, не трогай. Это я включил эту штуку и, с Божьей помощью, я ее выключу! – Он взмахнул «Русалкой», которая шипела, словно полная сил кобра. – И вот эту дрянь мой дядя должен был расхваливать, а? Это же надувательство! Просто пакость! Я разыщу Вудкока и все ему выскажу! Я перенажимал уже все чертовы кнопки…

– Да хватит уже болтать! – выкрикнул Морган, которого начало заволакивать липким туманом. – Сделай что-нибудь. Стреляй наружу через иллюминатор!

– Я знаю, что делать! – обрадовал Уоррен все с тем же злодейским воодушевлением. – Я понял, как надо. Попробую «Полную мощность». Похоже, это единственный способ опустошить эту пакость. Ага, вот она. Если Вудкок говорил правду…

Вудкок не обманул и мог бы сейчас по праву гордиться ответной реакцией своего детища. Тонкая струйка жидкого инсектицида начала бить из сопла с мощью и яростью брандспойта. И меткостью изобретение мистера Вудкока отличалось отменной. В самом деле, выстрелив на всю длину каюты, жидкость угодила прямо в лицо капитана второго ранга сэра Гектора Уистлера, как только он открыл дверь.

Морган зажмурился. В тот миг, когда наступила оглушительная, жуткая тишина, он не хотел видеть выражение лица капитана. Он скорее попытался бы выдержать взгляд Медузы. Хуже того, он жалел, что не может заставить тело выскочить из каюты и бежать. Однако Морган слышал, как «Русалка» все еще шипит, поливая дверной косяк рядом с головой капитана, и отважился открыть один глаз, чтобы взглянуть, но не на Уистлера, а на Уоррена.

Уоррен обрел голос.

– Я ничего не мог сделать, шкипер! – взвыл он. – Клянусь всеми святыми, я ничего не мог сделать. Я все перепробовал. Я нажал на все кнопки, но оно не останавливается. Смотрите! Видите, я вам покажу! Смотрите…

Раздался резкий щелчок. И струя моментально захлебнулась, опала и вовсе исчезла в сопле «Русалки». Все прекратилось. «Русалка» выглядела такой же безобидной, как и раньше.

Позже Морган пришел к выводу, что их в тот момент спасло только одно. В дверном проеме, над плечом капитана замаячила встревоженная физиономия Вальвика. Из трепещущей груди капитана «Королевы Виктории» успели вырваться лишь несколько сдавленных слов: «Так… это… вы!» – как Вальвик огромной ладонью закрыл ему рот. Зажимая ему рот одной рукой, а другой подтаскивая обезумевшего шкипера за штаны сзади, он спешно затащил его в каюту и пинком захлопнул дверь.

– Быстро! – рявкнул Вальвик. – Необходимо чем-то заткнуть его, пока он не успокоится, или же он вызывайт старшего помощника, и тогда все мы, наверное, отправляйт в карцер. Мне ужасно жаль, краб, но йа просто обязан так делать… – Хмурясь, он бросил на Уоррена взгляд, полный укоризны. – Во что это вы тут играете, а? Сейчас не время для игрушек, точно вам говорю. Йа потратил столько сил, объясняя старому крабу, чем мы заняты, и успокаивая его, и сейчас нет времени играть. Шёрт! Что это за дрянью здесь воняет?

– Это же просто средство от насекомых, шкипер, – не унимался Уоррен. – В конце-то концов, это просто средство от насекомых!

Судорога прошла по плотному туловищу капитана Уистлера, его здоровый глаз выпучился, однако все негодующие вопли тщетно бились о ладонь Вальвика шириной с Гибралтар. И все же даже Вальвику пришлось использовать обе руки, чтобы не дать капитану высказаться.

– Честное слово, краб, это ради твоего же блага! – уговаривал Вальвик, подтаскивая капитана к креслу перед письменным столом и силой усаживая. Ответом ему была последовательность приглушенных звуков, похожих на гудки парового органа, несущиеся из-под земли. – А не то ты делайт что-нибудь, о чем потом пожалейт. Эти джентльмены могут все объяснить, йа знаю! Если ты обещайт ничего не делать, йа тебя отпускайт. Ну, ругаться на чем свет можешь, конечно, если тебе от этого полегчайт, только ничего не делай. Иначе нам придется искать кляп, согласен?.. Йа говорю, это ради твоего блага!.. Итак? Ты же человек слова. Так ты согласен?

Ответом ему были покорное мычанье и кивок умирающего гладиатора. Вальвик отступил на шаг, убрав руку.

Следующие полчаса стали тем событием в жизни Моргана, какое он хотел бы вычеркнуть из памяти. Слово «нервотрепка» тут не подходит, к тому же оно лишено тех nuances, которые, по уверениям мистера Лесли Перригора, составляют основу классической драмы. Немало классического пыла проявлялось в ремарках капитана: он то и дело хватался за горло, устремлял трясущийся указательный палец на Уоррена, словно Макбет, увидевший привидение, и не уставал повторять: «Он сумасшедший, говорю же вам! Он пытался меня отравить! Это маньяк-убийца! Вы что, хотите, чтобы он поубивал моих пассажиров? Почему я не могу посадить его под замок?»

И если в конечном счете победил здравый смысл, то лишь благодаря обстоятельствам, о которых Морган в тот момент не подозревал. Он был вынужден признать, что капитан Уистлер имел веские основания для протестов. Если даже оставить в стороне все вопросы личного свойства (струя «Русалки», словно метровая стрела парня из Локсли[29], угодила прямо в и без того пострадавший левый глаз капитана), хватило бы одного вездесущего средства от насекомых. Каюта провоняла инсектицидом. Амбре призрачными волнами исходило от парадного мундира капитана, сочилось из его постели, пропитывало его простыни, липло к ботинкам, тянулось шлейфом от судового журнала и завитками кружило над письмами. Короче говоря, можно было с уверенностью ставить на то, что даже самый безрассудный таракан не рискнет приблизиться ни к одной вещи капитана на расстояние запаха.

И потому Морган был просто ошеломлен, когда за короткий промежуток времени – полчаса – удалось убедить капитана принять их объяснения. Правда, он швырнул автоматическое электрическое противокомариное ружье «Русалка» на пол посреди каюты и потоптался на нем. Правда, он ни на секунду не отказался от своего убеждения, что Кёртис Уоррен опаснейший психопат, который скоро начнет резать глотки, если его не изолировать. Однако (то ли благодаря льстивым увещеваниям Пегги, то ли по иной причине, о которой скоро станет известно, – решайте сами) капитан согласился дать Уоррену еще один, последний, шанс.

– Единственный шанс, – объявил он, подавшись вперед в своем кресле и хлопнув ладонью по столу, – и на этом все. Еще одно подозрительное движение, не обязательно с его стороны, но и со стороны любого из вас – любого из вас, вы меня поняли? – и он тут же отправится под охраной в карцер. Вот вам мое последнее слово. – Сверкая глазом, капитан откинулся в кресле и отхлебнул целительного виски с содовой, которое ему успели поднести. – Ну а теперь, если не возражаете, перейдем к делу. Прежде всего я должен сообщить следующее. Мистер Морган, я обещал поделиться всеми сведениями, какие получу, потому что вас я, по крайней мере, считаю человеком разумным. Так вот, кое-какие сведения я получил, хотя и признаю, что они сбивают меня с толку. Но прежде чем продолжать, я хочу заметить вот что. Этот юный маньяк и вы трое доставили мне неизмеримо больше хлопот, чем кто-либо еще на борту моего судна. Так бы и поубивал всех четверых! Вы доставили мне куда больше хлопот, чем кто-либо еще, за исключением похитителя изумруда, и вы некоторым образом причастны к этому…

(«Спокойно», – подумал Морган.)

– Однако есть кое-что поважнее. И если захотите, то можете, я сказал можете, немного помочь мне в качестве компенсации… За дверью точно никто не подслушивает?

Он говорил таким мрачным и напряженным заговорщическим тоном, что Вальвик не только высунулся за дверь, но и задраил после все иллюминаторы. Пегги произнесла самым искренним голосом:

– Капитан, вы даже не представляете себе, как мы рады чем-то посодействовать вам. Если мы можем хоть как-то…

Уистлер пока сомневался. Он сделал еще глоток виски.

– Я только что навестил лорда, – продолжил он так, словно подобное признание было ему невыносимо, однако этот Гектор Уистлер был отчаянный капитан. – Он… ха… так и подскочил, потому что изумруд не был застрахован. Ему хватило наглости утверждать, что я напился или проявил халатность, этому…!!!..!!!..!!! – вот что он мне сказал! Он сказал: ничего подобного не стряслось бы, если бы я оставил изумруд у него…

– А вы, кстати, нигде его, случайно, не обнаружили? – уточнил Морган.

– Нет! Я обыскал весь корабль, от носа до кормы, с помощью пятнадцати лучших своих матросов, и я ничего не обнаружил, молодой человек. Ну, а теперь молчите и слушайте. Думаю, лорд не станет предъявлять иск пароходству. Однако предстоит рассмотреть вопрос юридический. И вопрос такой: виновен я или невиновен в халатности? Изумруд формально находился под моей ответственностью, хотя я и не успел запереть его в сейф. Покажите мне того салагу, – окрысился капитан Уистлер, сверкая глазом на всех по очереди, – который рискнет обвинить меня в халатном поведении – небрежности, приведшей к несчастью, – только покажите мне его. Дайте мне лишь взглянуть на его рожу, и он пожалеет о том дне, когда его папаша посватался к его мамаше. Как я могу быть виновен в халатном поведении, когда четверо вооруженных бандитов зашли сзади и огрели меня по голове бутылкой? Разве я виноват? Нет, – ответил сам капитан Уистлер, подтверждая слова жестом, достойным Марка Туллия Цицерона, – нет, не виноват. Так вот. Если кто-нибудь подтвердит перед старым Стертоном, что мне грозила смертельная опасность и не было шанса защититься от нее… Заметьте, я не прошу, чтобы вы уверяли его, будто вы видели нападение. Чтоб мне пойти ко дну, если будет сказано хоть слово лжи! Соврать я и сам могу. Но если вы скажете ему и готовы клятвенно это подтвердить, поскольку видели своими глазами, что я стал жертвой безжалостного нападения… деньги не имеют для него особенного значения, и я уверен, что иск он не предъявит… Как насчет этого? – спросил капитан, внезапно понижая голос и переходя на пугающе нормальный тон.

Раздался хор согласных голосов.

– Так вы готовы это сделать?

– Я готов сделать даже больше, капитан, – с жаром заверил Уоррен. – Я назову вам имя того собачьего сына, у которого сейчас находится изумруд.

– А?

– Да-да. Я вам сдам его со всеми потрохами. Итак, человек, у которого в данную минуту находится изумруд, – объявил Уоррен, наклонившись к капитану и нацелив палец прямо ему в лицо, – не кто иной, как тот негодяй, который выдает себя на этом судне за доктора Оливера Харрисона Кайла.

Душа Моргана, испустив тяжкий вздох, вырвалась из тела и устремилась к иллюминатору на израненных крылах. Он подумал: «Все, крышка. Это конец. Старая макрель сейчас заорет, войдет в раж и вызовет подмогу». Морган ожидал услышать множество оригинальных, изощренных выражений от капитана. Он ожидал, что тот прикажет нести смирительную рубашку. Он ожидал, честно говоря, чего угодно, кроме того, что случилось на самом деле. Потому что Уистлер добрую минуту молча смотрел перед собой, приложив ко лбу носовой платок.

– И вы туда же? – произнес он. – Вы такого же мнения? – его голос внушал страх. – Устами младенца… и психопата. Но подождите. Забыл вам показать. Именно по этой причине я и позвал вас сюда. Я этому не верю. Не могу поверить. Но если даже сумасшедшим понятно, мне придется крепче взяться за штурвал. Кроме того, может, это означает что-то другое. Не верю. Я и сам схожу с ума. Вот! Вот! Прочтите! – Он развернулся к своему столу и стал шарить среди бумаг. – Вот, что я хотел вам показать. Пришло сегодня утром.

Он вытащил радиограмму, испускавшую слабый аромат жидкости от насекомых «Мухобойка № 2», и передал ее Моргану.

Капитану парохода «Королева Виктория», открытое море [говорилось в радиограмме]. По донесению федерального агента 25 марта на окраине Вашингтона обнаружен умирающим неизвестный мужчина. Жертва аварии с сотрясением мозга. Никаких документов, никаких меток на одежде. Срочно доставлен в больницу Милости Божьей в состоянии комы. Две недели до вчерашнего дня находился в бреду. Говорит все еще несвязно, называя себя пассажиром вашего судна. По мнению федерального агента подозреваемый по делу Стелли и Макги. Федеральный агент считает также врач на борту самозванец. Личность известная нельзя допустить ошибки и вызвать скандал большое влияние медиков…

Морган присвистнул. Уоррен издал победный вопль, читая радиограмму из-за его плеча.

– А, так вы дочитали до нужного места? – уточнил капитан Уистлер. – Если это сообщение верно, не знаю, что и думать. Других врачей, кроме доктора Кайла, на борту нет, если не считать судового врача, но он служит у меня уже семь лет.

Ни в коем случае не допустить шумихи. Пока никаких арестов. Отправляю инспектора Патрика, лично знакомого с указанной личностью. Патрик прибудет в Саутгемптон на пароходе «Этруска» за сутки до вас. Окажите необходимое содействие. О результатах сообщите.

Арнольд, комиссар управления полиции Нью-Йорка.

– Ха-ха! – произнес Уоррен. Он выпятил грудь колесом. Взял радиограмму из рук Моргана и помахал ею над головой. – Вот и говорите теперь, что я сумасшедший, капитан! Ну давайте, скажите… если сможете. Боже! Я знал, что я прав. Я же вычислил его…

– Каким образом? – потребовал ответа капитан Уистлер.

Уоррен умолк, широко разинув рот. Все они увидели разверстый капкан, в который он только что благополучно шагнул, радостно вытаращив глаза. Единственное, чего он не мог объяснить, так это именно того, почему виноват доктор Кайл. Морган оцепенел. Он видел, как глаза его товарища стекленеют по мере того, как затягивается молчание…

– Я жду, молодой человек, – резко произнес капитан Уистлер. – Чтоб мне пойти ко дну! Будь я проклят на веки веков, если полиции достанутся все лавры за арест на борту моего судна, чтоб мне пойти ко дну! Когда я сам могу придумать, как заманить его в ловушку… Продолжайте! Рассказывайте! На каком основании вы считаете его виновным?

– Говорю же, я утверждал это с самого начала. Спросите Пегги, Хэнка и капитана, правда ли это! Я говорил, что он выдает себя за доктора Кайла, с того самого момента, как он дал мне по голове в моей собственной каюте…

Он внезапно умолк. Капитан Уистлер, который как раз пытался сделать очередной целебный глоток виски с содовой, чуть не поперхнулся. Он отставил стакан.

– Доктор Кайл ударил вас по голове у вас в каюте? – переспросил он, посматривая на Уоррена с любопытством. – Когда это случилось?

– Точнее, я хочу сказать, я ошибся. То был несчастный случай! Честное слово, капитан. Я упал и ударился головой…

– В таком случае я постараюсь быть беспристрастным, молодой человек. Но миндальничать с вами и дальше не стану. Вы выдвинули обвинение, и, похоже – я сказал похоже, – вы правы. На каком основании вы обвиняете доктора Кайла?

Уоррен взъерошил волосы. Яростно скрипнул зубами.

– Ладно, капитан, – произнес он после паузы. – Я это знал! Он выглядел виноватым. Он… у него был виноватый вид, когда сегодня за завтраком он сидел такой довольный и утверждал, что кого-то изнасиловали ночью, именно поэтому… Вы ведь мне не верите, так? Значит, я вам покажу, докажу, что его необходимо посадить под замок! И я скажу вам, почему сегодня пришел сюда. Накануне ночью на борту произошло убийство, старый вы лосось! Хэнк, – потребовал Уоррен, крутанувшись на каблуках, – дай мне бритву.

Капитан Уистлер действительно подскочил на месте, по меньшей мере дюймов на шесть. Несомненно, одна из причин – необычайная сила его привыкших к качке ног, выбросивших капитана из кресла, словно мощная пружина; однако за этим вполне прозаическим объяснением скрывалось нахлынувшее на него мощнейшее душевное волнение. Но он не забыл, что делать. Когда он еще только приземлялся, его рука метнулась к ящику стола и выхватила автоматический пистолет.

– Ладно, – произнес он. – Ну, берегитесь…

– Капитан, это чистая правда, – воскликнул Морган, перехватывая его руку. – Он не сумасшедший, и он не шутит. Этот человек действительно совершил убийство, я имею в виду самозванца, который находится на борту. Если вы дадите мне всего минуту, я это докажу. Вальвик, помогите. Не позволяйте ему размахивать пистолетом. Усадите обратно в кресло, если придется, сядьте на него, чтобы мы могли втолковать ему правду. К этому времени ваш старпом уже успеет обойти все судно и выяснить, какая из женщин пропала. Эту женщину вчера ночью убили, она теперь уже покоится на дне…

Раздался стук в дверь.

Все окаменели, сами не зная почему, разве что из-за смутного ощущения, что они выставили себя сейчас первостатейными ослами. Наступила тишина, пока Уистлер не отдал команду входить.

– Разрешите доложить, сэр, – начал четким голосом старший помощник. – И… – он кинул на Моргана быстрый взгляд, – и мистеру Моргану, как вы и приказывали. Два человека обошли лайнер полностью. Мы расспросили всех пассажиров до единого, как и членов экипажа. Никого вчера ночью не били по голове.

На виске у Моргана начала пульсировать жилка. Он постарался овладеть своим голосом:

– Все верно, мистер Болдуин. Но мы же ищем не просто человека, которого ударили по голове. Мы ищем женщину, которая была убита и исчезла…

Болдуин напрягся.

– Да, сэр, возможно, вы ищите, – произнес он с сожалением. – Только вы ее не найдете. Я лично проверил всех и каждого на нашем лайнере, и ни одного пропавшего нет.

– Это так, мистер Болдуин? – уточнил Уистлер едва ли не с радостью. – Ну-ну.

Ровно в 11:45 по восточному летнему времени Уоррен под надежной охраной был препровожден в судовой карцер.

Интерлюдия

Замечания доктора Фелла

В просторной, заставленной книгами комнате на Адельфи-Террас, в свете теплого майского солнца по полу тянулись короткие тени, и река за окном искрилась в его лучах. В открытые окна вливался далекий бой часов с башни Вестминстерского дворца, отбивавших двенадцать. В пепельнице скопилась куча сигарных окурков, а Морган заметно осип от своего повествования.

Доктор Фелл сидел, развалившись в кресле, глаза за стеклами пенсне на ленте были полузакрыты, многочисленные подбородки под разбойничьими усами подрагивали от сдерживаемого смеха; затем он перевел взгляд на поток машин на далекой набережной Виктории.

– Полдень, – произнес доктор Фелл. – Давайте-ка прервемся на минутку, и я организую нам ланч. А вам сейчас не повредит хороший глоток холодного пива. – С присвистом дыша, он дернул шнурок колокольчика. – Прежде всего, мальчик мой, позвольте заметить, что я отдал бы год своей уже клонящейся к закату жизни, чтобы отправиться вместе с вами в этот вояж. Хе! Хе-хе-хе! И в данный момент у меня один вопрос. Продолжение будет? Неужели несколько человек способны угодить в еще большее число неприятностей, чем уже угодила ваша блистательная компания?

Морган слабо хмыкнул.

– Сэр, – произнес он со всей серьезностью, – то, что я успел рассказать, – микроскопический атом, невидимая песчинка, микроб, затаившийся в капле воды, по сравнению с бескрайним океаном бед, разразившихся потом. Вы еще ничего не услышали, ничего. Я готов признать, что я не сошел с ума, только не понимаю почему. После кошмарного эпизода с золотыми часами… однако это еще впереди.

Он замялся:

– Послушайте, сэр. Мне известно, что вы большой любитель детективных сюжетов, и раз я пришел просить вашей помощи, то хотел бы сначала изложить все по порядку. Я и сам люблю, когда мои детективы четко выстроены. Если это действительно будет история с убийством, несмотря на всю путаницу и чепуху, я хочу подготовиться, чтобы все это не обрушилось на меня словно гром среди ясного неба. Я желаю увидеть мертвое тело на полу. Когда же в детективе кто-то исчезает, то нет основы, от которой можно оттолкнуться. Вероятно – и чаще всего так и есть, – это подлый прием, чтобы доказать, что убийства не было, или же убили не того человека, или что-нибудь еще, и это только выводит читателя из себя… С точки зрения анализа, как вы понимаете, а не гуманизма. Однако, что касается нашего убийства, если вы сейчас меня спросите, было ли оно на самом деле, вынужден признать, что у меня нет ответа.

Доктор Фелл пробурчал что-то. Он держал в руке карандаш, которым все это время делал какие-то заметки.

– Ну что ж, – произнес он, моргая поверх стекол пенсне, – в таком случае, почему бы не спросить меня?

– А вы… э… считаете…

– Да, убийство было, – отозвался доктор Фелл. Он нахмурился. – Мне неприятно говорить вам об этом. Мне неприятно об этом думать, и я надеюсь, что мог ошибиться. Вы обязательно должны мне рассказать кое-что еще, чтобы разрешить любые сомнения. Но я настаиваю на одном. Не нужно бояться глупостей. Не извиняйтесь за вполне правомерный радостный хохот, когда адмирал поскальзывается на куске мыла и шлепается на собственную треуголку. Не говорите, что это недостойно упоминания, когда дело касается убийства, или что убийца не может смеяться. Ведь стоит вам превратить его в кошмарную восковую фигуру, которая зловеще ухмыляется, глядя на собственные окровавленные руки, и вы ни за что не сможете его понять и, вероятно, никогда не вычислите его. Проклинайте его, если угодно, но только не говорите, что он не человек или что в настоящей жизни никогда не встречается такого откровенного ужаса, как в книжном детективе. Так можно породить лишь бутафорских убийц или бутафорские детективы. И все же…

Он потыкал карандашом в свои заметки:

– …и все же, мальчик мой, это одновременно и логично, и иронично, что в данном конкретном случае мы наблюдаем в некотором роде бутафорского убийцу…

– Бутафорского?

– Я имею в виду, профессионального преступника, мастера имитации, маску. Короче говоря, убийцу, который убивает из практической целесообразности. Разве человек, играющий роль кого-то другого, может быть чем-то, кроме хорошей или плохой копии оригинала? Его личность скрыта от нас, и нам остается лишь судить, насколько хорошо он произносил чужие строки. Гм! Рискну предположить, что здесь требуется более тщательный анализ, ведь маска, без сомнений, чрезвычайно реалистичная. Однако как разглядеть за маской его подлинную личность? Можно с тем же успехом спросить какую-нибудь из марионеток месье Фортинбраса… – Он умолк. Маленькие сонные глазки сузились. – Вы сейчас слегка вздрогнули. Почему?

– Ну… э… – промямлил Морган, – на самом деле, они… э… старого дядюшку Жюля тоже отправили в карцер.

Несколько мгновений доктор Фелл смотрел на него во все глаза, а затем фыркнул так, что из его трубки вырвалось облако искр. Он задумчиво поморгал.

– Дядюшка Жюль в карцере? – повторил он. – Какая неожиданность! За что?

– О, не по обвинению в убийстве, ничего такого. Я вам все расскажу. Разумеется, его сегодня выпустят. Они там…

– Гм. Хм-хм! Позвольте уточнить, правильно ли я понял. Выпустят сегодня? Значит, лайнер еще не причалил?

– Я как раз к этому и подходил, сэр. Не причалил. Слава богу, что вы об этом упомянули, поскольку именно по этой причине я здесь… Вы же знакомы с капитаном Уистлером? А он знает вас?

– Да, имел удовольствие, – ответил доктор Фелл, задумчиво прикрыв один глаз, – встречаться со старой… гм… каракатицей. Хе! Хе-хе-хе! Да, я его знаю. А что?

– Мы должны были причалить этим утром. Однако в последнюю минуту произошла какая-то путаница с нашим доком, или причалом, или как там это называется: «Королева Анна» не освободила для нас место, поэтому мы не смогли причалить, и нас оставили на рейде в гавани, а причалить лайнер сможет не раньше двух часов пополудни…

Доктор Фелл выпрямился в кресле:

– И «Королева Виктория» до сих пор?..

– Да. В свое время вы услышите, каким образом мне удалось убедить капитана Уистлера отпустить меня на берег с лоцманом; пришлось, разумеется, проделать все втайне, иначе остальные страшно рассердились бы. Однако, – он перевел дух, – поскольку Уистлер вас знает, мне удалось ему втолковать, что если я доберусь до вас раньше, чем пассажиры покинут лайнер, то лавры могут достаться ему. Наверное, сэр, вы упрекнете меня в излишней самоуверенности, однако на самом деле я практически пообещал, что вы поднесете ему этого знаменитого жулика на блюдечке, если мне удастся добраться до вас раньше, чем пассажиры сойдут с борта «Королевы Виктории».

Он откинулся в кресле и пожал плечами, но при этом не сводил глаз с доктора Фелла.

– Самоуверенность? Ха! Хе-хе-хе! Чепуха! – благодушно пророкотал доктор. – Для чего еще нужен Гидеон Фелл, спрашиваю я вас, если не для подобных случаев? Кроме того, я задолжал Хэдли, который на прошлой неделе обошел меня в деле о Блюмгартене. Спасибо, мальчик мой, спасибо.

– Вы думаете…

– Ну, только между нами, я склоняюсь к мысли, что мы изловим Слепого Цирюльника. Есть у меня сильное подозрение, – ответил доктор Фелл, хмурясь и шумно выдыхая через нос, – кто такой этот Слепой Цирюльник. Если я ошибусь, то особого вреда не будет, за исключением уязвленного самолюбия… Однако, послушайте, почему возникла такая необходимость? Что с тем инспектором из Нью-Йорка, который должен был прибыть еще утром на «Этруске»?

Морган покачал головой.

– Полагаю, лучше не забегать вперед, – сказал он, – хотя в моей истории уже было столько путаницы, отступлений и головокружительных конфузов, что еще одна относительно малая перестановка не имеет значения. «Этруска» благополучно прибыла по расписанию, однако инспектора Патрика на ней не оказалось. Он вообще не пересекал океан. Причины я не знаю, я решительно ничего не понял, однако, если не предпринять что-нибудь, этот Цирюльник сойдет по трапу свободным человеком через каких-то три часа.

Доктор Фелл снова откинулся на спинку кресла и минуту так и сидел, уставившись пустым невидящим взглядом на заметки на столе.

– А! Хм, да! Передайте мне вон тот справочник с табуретки, пожалуйста. Спасибо… Вы каким поездом приехали утром? В семь пятьдесят три, Ватерлоо? Ага. В таком случае… Хм, да! Вот этот подойдет. Кстати, вы, случайно, не прихватили с собой список пассажиров лайнера?

– Прихватил. Я подумал…

– Дайте мне. – Доктор Фелл быстро пролистал страницы и нашел чью-то фамилию. Затем он принялся очень медленно скользить по строкам, держа палец на номерах кают. Когда он нашел то, что, по-видимому, искал, то сравнил с чем-то еще, но, поскольку все это происходило по другую сторону стола, Морган ничего не увидел. – Сейчас-сейчас, еще минуточку, вы уж простите старого шарлатана. Я собираюсь сделать несколько телефонных звонков. Но даже под пыткой не поделюсь с вами своими соображениями, иначе я лишу себя удовольствия мистифицировать вас. Хе! Нет ничего приятнее мистификации, мальчик мой, если только вы в состоянии это проделать… На самом деле я собираюсь телеграфировать капитану Уистлеру имя убитой женщины, заодно с некоторыми предложениями. Еще неплохая идея позвонить в отделение Скотленд-Ярда на набережной Виктории и высказать ряд других предложений. Выпейте пока пива.

Он проковылял через комнату, опираясь на трость и хихикая в предвкушении. Вернулся он, радостно потирая руки, а впереди него шла женщина с самым огромным, самым богатым подносом с ланчем, какого Моргану уже давно не приходилось видеть.

– Пюре с сосисками, – пояснил доктор Фелл, с удовольствием вдыхая ароматы. – Вот сюда, Вида… Так вот. Вернемся к вашему рассказу. В нем есть несколько моментов, которые мне хотелось бы прояснить, если только вы не против разговаривать за едой. Ваше дело, мальчик мой, – такая коробка с сюрпризами, какой мне еще ни разу не доводилось открывать. Если рассматривать каждое событие отдельно, невозможно определить, что перед тобой, водяной пистолет или заряженный автомат, пока не спустишь курок. В каком-то смысле уникальное дело, потому что некоторые самые важные улики не вполне серьезны…

– Проблема, – произнес Морган.

– Точно. Вы когда-нибудь размышляли, – пророкотал доктор Фелл, заправляя салфетку за воротник и указывая на своего гостя вилкой с явным подозрением, что тот не размышлял никогда, – о старых поговорках? О печальном состоянии дел, из-за которого старые поговорки так популярны, и их с такой легкостью цитируют, хотя эти древние банальности являют собой максимы, в которые в наши дни никто уже не верит? Сколько человек, например, в действительности считают, что «честность – лучшая политика»? В особенности если сами они честны. Сколько человек верят, что «рано в кровать, рано вставать» приносит обещанный результат? Равным образом у нас имеется афоризм, утверждающий, что в шутке содержится доля правды. Однако применение этого принципа на практике могло бы переполошить публику, оно потребовало бы гораздо больше остроумия и интеллекта, чем имеется у большинства, да и общественная жизнь сделалась бы невыносимой, если бы кто-то хоть на миг поверил, что в шутке стоит искать истину, – это было бы даже хуже, чем, например, отобедать с толпой психоаналитиков.

– Как это понимать? – спросил Морган. – Вы же не повесите человека за шутку?

– О, так это и не шутки. Вы ведь не догадываетесь, к чему все идет?

– Нет.

Доктор Фелл наскоро нацарапал какие-то слова на листке бумаги и передал его Моргану.

– Вот, для вашего дальнейшего просвещения, – произнес он, хмурясь. – Я тут набросал восемь подсказок. Восемь предположений, если хотите. Ни одного прямого указания среди них нет, и это означает, что я жду дополнительных сведений из второй части вашего повествования. Я искренне верю, что вы упомянете ту улику, которой мне не хватает, и предчувствие сильно настолько, что я – как и некоторые другие господа – рискну поставить на кон фуражку капитана Уистлера. Итак?

Морган взял листок, на котором значилось:

1. Самовнушение.

2. Благоприятная случайность.

3. Братское доверие.

4. Невидимость.

5. Семь бритв.

6. Семь радиограмм.

7. Устранение.

8. Лапидарный стиль.

– Все это чертовски мало значит для меня, – признался Морган. – Первые два пункта вы вообще можете трактовать как угодно… Погодите! Только не нужно так сопеть, сэр! Я сказал «вы», подразумевая себя. И мне даже думать не хочется, что скрывается за третьим пунктом… Но почему семь бритв? Мы не находили семи бритв.

– Именно, – загромыхал доктор, взмахивая своей вилкой так, словно это как раз все объясняло. – Суть в том, что, вероятно, таких бритв было семь, понимаете ли. В этом смысл.

– Вы хотите сказать, что нам надо было их найти?

– О нет! Цирюльник наверняка избавился от остальных. Все, что от вас требуется, просто помнить, что их было семь. И?

– И потом, – продолжал Морган, – еще этот пункт насчет семи радиограмм… Какие семь радиограмм? Я упоминал всего о двух в своем рассказе.

– А, насчет этого мне стоит объяснить, – согласился доктор Фелл, насаживая на вилку сосиску. – Семь – мистическое число, закругленное, завершенное, наводящее на предположения число в любопытном деле. Я сознательно использовал его вместо слова «несколько», потому что мы допускаем, что их было несколько. Самое интересное, я вовсе не имею в виду те радиограммы, которые вы видели. Этих вы не видели. И это имеет огромное значение, верно?

– Нет же, будь я проклят, если так, – с некоторым раздражением буркнул Морган. – Если мы их не видели…

– В таком случае продолжайте рассказ – предложил доктор, взмахнув ручищей. – Я так и чувствую, что не успеете вы закончить, как я добавлю еще восемь подсказок – всего шестнадцать, – благодаря которым мы раскроем и завершим это дело.

Морган кашлянул, прочищая горло, и приступил.

Часть вторая

Глава тринадцатая

Два мандарина

У не особенно умных летописцев имеется неискоренимая привычка пускаться, вопреки всякой логике, в рассуждения о том, что если бы не произошло такое-то и такое-то незначительное событие, тогда и события позначительнее тоже не случились бы, и так до бесконечности, пока в итоге они не доказывают, что в падении Трои виноват чистильщик башмаков царя Приама. А это откровенная чушь.

Без сомнений, подобный историк сказал бы, что все сложилось бы удачно после того, как Кёртиса Уоррена поместили в обитый войлоком карцер на палубе D, если бы не два крохотных сопутствующих обстоятельства, которые сами по себе были вполне безобидными. В доказательство он отметил бы, что заговорщики – вот бы они удивились! – по меньшей мере один раз в тот день едва не схватили Слепого Цирюльника; и тогда все безобразия на борту «Королевы Виктории» прекратились бы разом. Нынешний летописец в это не верит. Мужчины с неотвратимостью струи жидкой отравы, бьющей из сопла автоматического электрического противокомариного ружья «Русалка», действуют в соответствии со своим характером, и никакое отсутствие гвоздя для подковы им не помеха. Кёртис Уоррен, как можно было заметить, – весьма импульсивный молодой человек, легко поддающийся внушению. Если бы он не угодил в немыслимые неприятности одним способом, то непременно нашелся бы другой, и только бездумный софист сумел бы возложить вину за это на столь прекрасные вещи, как детективный роман и бутылка шотландского виски.

Sic volvere Parcae! [30]Чтобы утешить друга в заточении, которое они не могли с ним разделить, Пегги Гленн вручила ему бутылку виски (большую), а Генри Морган дал один из старых своих детективов.

И таким образом каждый, между прочим, продемонстрировал собственный характер. Если кто-то скажет, что Морган должен был бы сразу все понять, то в самом скором времени сможет убедиться, что голова у писатели и без того распухла от мыслей. Морган неистово сражался с порочной вспыльчивостью парок, и ему было уже не до собственных дурных предчувствий. Кроме того – тут он был согласен с Пегги, – если этот возмутитель спокойствия, Кёртис Уоррен, не лишен возможности учинить очередное безобразие, сидя под замком в обитом войлоком карцере, то где тогда, черт побери, он будет в безопасности?

Ну а теперь оставим философствования и вернемся к насущному.

Последовала почти трогательная сцена прощания, после того как Уоррен был ввергнут в узилище тремя дюжими матросами, двоим из которых сразу после потребовалась немедленная помощь судового врача. Описывать само их передвижение от каюты капитана до палубы D слишком долго, достаточно сказать, что оно напоминало сорвавшееся с крепления «огненное колесо» из рук и ног, которое катилось вниз по трапам, вынуждая бледнеющих пассажиров кидаться врассыпную. Последним усилием Уоррен был заброшен в карцер, и дверь захлопнулась, однако, помятый, но неповерженный, он все равно продолжал трясти решетку и осыпать ругательствами изможденных матросов.

Пегги, заливаясь горючими слезами, отказывалась его покидать. Если ей не позволено остаться с ним, она, из дружеских чувств, попытается пнуть капитана Уистлера в какое-нибудь уязвимое место, чтобы ее заперли тоже. Морган с Вальвиком, из тех же дружеских чувств, утверждали, что если старый ламантин считает Уоррена съехавшим с катушек, то тогда и они ненормальные и настаивают на своем праве оказаться под замком. Однако Уоррен – то ли по причине временного просветления ума, то ли из желания сделать красивый жест – и слушать об этом не стал.

– Действуй дальше, дружище! – произнес он угрюмым и героическим тоном, пожимая Моргану руку через прутья решетки. – Цирюльник до сих пор на свободе, и ты обязан его найти. Кроме того, Пегги собиралась помочь дяде с его марионетками. Действуй, и мы еще прищучим этого Кайла.

То, что Уистлер не согласился посадить их под замок в ответ на их требования, выдвинутые в запальчивости, позже Морган списывал исключительно на желание капитана представить их лорду Стертону в качестве свидетелей вероломного нападения. В тот момент эта мысль не пришла ему в голову, иначе он попытался бы пригрозить Уистлеру отказом; и тогда капитан Уистлер был бы избавлен, как станет понятно позже, от неприятного разговора с желчным пэром. Трое заговорщиков сознавали лишь то, что их сотоварищ заперт в недрах корабля, куда вел темный трап, в конце обитого стальными пластинами коридора, пропахшего машинным маслом и освещенного одинокой электрической лампочкой, которая сотрясалась в ритме работающих двигателей, за дверью со стальной решеткой, словно король Ричард в изгнании. На стуле перед дверью восседал невозмутимый матрос со свистком, читавший выпуск «Голливудских романов», так что шансы бежать из тюрьмы равнялись нулю.

Впрочем, имелось и одно утешение. Язвительно-насмешливый судовой врач – который нисколько не верил в безумие Уоррена, однако, исходя из своего долгого опыта, предпочитал не злить капитана Уистлера еще больше, а дождаться, пока тот успокоится, – не возражал, чтобы маньяка снабдили сигаретами и чтивом. Если он и заметил бутылку виски, которую Пегги просунула через решетку, завернув в журналы, то не подал виду.

Морган преподнес узнику сигареты «Золотая чешуйка» и экземпляр одного из ранних своих детективов под названием «Дело в шляпе, партнер!». Если вы весьма плодовитый сочинитель детективных романов, вам прекрасно известно, что подробности более ранних произведений стираются из вашей памяти еще быстрее, чем из памяти читателя. Морган в общих чертах помнил содержание своей книжки. Это была история о лорде Джеральде Дерревале, известном в клубах Вест-Энда богатом бездельнике, дилетанте и спортсмене; впрочем, в Скотленд-Ярде он проходил под таинственной и жутковатой кличкой Блуждающий Огонек. В качестве благородного грабителя лорд Джеральд не знал себе равных. На фоне его леденящих кровь побегов из-под стражи мистер Гарри Гудини выглядел жалким неумехой, способным выбраться из тюрьмы только по амнистии. И разумеется, на самом деле лорд Джеральд не был злодеем. Он всего-навсего обирал до нитки старых распутников, имевших наглость разбогатеть, и посему образ лорда Джеральда получил высокую оценку у писателей-социалистов, столь популярных в наши дни. Кроме того, все грешки лорда искупала его любовь к прекрасной Сардинии Трелони. А в итоге он вообще заманил в ловушку истинного негодяя, попытавшегося его подставить, и даже помирился с инспектором Дэниелсом, который клялся его посадить и в целом отличался таким слабоумием и так часто оставался с носом, что, даже изо всех сил сочувствуя ему, читатель невольно задавался вопросом, как этот инспектор ухитряется не вылететь с работы.

Все эти подробности Морган успел позабыть, но именно такую бомбу он вручил мистеру Кёртису Уоррену заодно с имперской квартой[31] «Старого Роб Роя». Вероятно, разумнее было бы принести ему расписание движения поездов или сборник проповедей, но что сделано, то сделано, кроме того, философские рассуждения на эту тему уже были. После того как Пегги распрощалась с ним, обливаясь слезами, а Морган с Вальвиком пожали ему руку, все в пасмурном настроении двинулись в сторону каюты капитана.

– А если сказать начистоту, – довольно задумчиво начал Вальвик, пока они пересекали шлюпочную палубу, залитую солнцем, наслаждаться которым Уоррену было запрещено, – вы думаете, мы правы или же это ошибка? Они ведь не шутили, когда говорили с нами. Если они утверждают, что никто не пропал, то йа не понимаю, как кто-то мог пропасть. Может, мы говорим об убийстве, а убийства-то и нет.

– Говорю вам, мы правы! – отрезал Морган. – Мы правы, и это необходимо каким-то образом доказать. Прежде всего, я постараюсь как можно хладнокровнее побеседовать с Уистлером. Я заставлю его отправить на анализ кровь с бритвы и кровь с койки. Такой анализ вполне может сделать судовой врач или, скажем, доктор Кайл…

– Кайл? – изумилась Пегги, впиваясь в него взглядом. – Но ведь доктор Кайл…

– Давайте выбросим, наконец, из головы эту ерунду, – устало произнес Морган. – Давайте поставим в этом вопросе точку. Неужели ты не понимаешь, что этот Кайл – единственный человек на всем судне, который точно не может быть виновен?

– Почему это?

– Да потому, что он единственный человек с алиби, старушка. Послушайте, шкипер. Вы ведь уверены, что ваш приятель, тот, с зубной болью, Кошмар Бермондси, был совершенно честен? Отлично. А что он сказал? Он сказал, что всю ночь глаз не спускал с двери Кайла и слышал стычку на палубе с самого начала… Не перебивай меня, Пегги. Ты же об этом не знала, верно? – Он вкратце передал слова Кошмара Бермондси, а заодно пересказал Вальвику то, что сообщили Перригоры. – Так что же получается? Слепой Цирюльник украл остаток кинопленки и убил девушку, пока на палубе снаружи шла драка. И никто на протяжении всей ночи не входил и не выходил из каюты Кайла. Так как же в таком случае вышел и вошел Кайл? Говорю же, не сходится.

– Да это ты слепой, Хэнк, – насмешливо возразила она. – Ему вообще необязательно было находиться в каюте, понимаешь? Алиби! Вот еще! Какой прок в алиби? Вечно они в итоге оказываются липовыми.

Морган всплеснул руками:

– Ладно. Это решаемый вопрос. Мы начинаем действовать незамедлительно и, с Божьей помощью, докажем свою правоту. Шкипер, вот задание для вас. Спуститесь и разыщите вашего боксера, расспросите его еще раз. Заодно поговорите с его стюардом, задавайте любые вопросы, какие только сочтете нужными…

– Прямо сейчас? – уточнил Вальвик, почесывая затылок.

– Сейчас. Мы докажем это так или иначе. Далее, – обратился он к Пегги, пока шкипер, задумчиво бормоча себе что-то под нос, шаркал прочь. – Я заставлю Уистлера заняться анализом крови. Клянусь, это человеческая кровь; и если так, мы сумеем втолковать ему, что человек не может потерять столько крови, а наутро казаться совершенно здоровым. Ни один человек, старушка! Затем мы сами обойдем весь лайнер, если потребуется. И мы ему докажем.

Он окинул шлюпочную палубу, где было шумно и многолюдно, весьма недобрым взглядом. Триумфальное шествие Уоррена к месту заточения проходило в подпалубных помещениях и окольными путями, однако новость уже разлетелась по кораблю, и в гомоне голосов проскальзывали визгливые нотки. Сонные лентяи в шезлонгах, намеревавшиеся погреться на солнышке, теперь сидели, выпрямив спины; игра в шаффлборд приостановилась, а два теннисиста, гонявшие на палубе мяч, сошлись у сетки, чтобы пошушукаться. Записная корабельная красотка – такая обязательно есть на борту – перестала сиять дежурной улыбкой и застыла, не донеся до рта сигарету; берет у нее съехал на ухо, когда она наклонилась к своим поклонникам, слушая сплетню. Она стояла на высокой платформе рядом со шлюпкой, и ее ярко-зеленый шарф развевался на фоне неба. Высоко над головами, где из трех громадных черных труб тянулись слабые струйки дыма, лайнер внезапно издал сиплое: «Ту-ту!» – словно подавая сигнал тревоги. По воздуху разнеслось приглашение на ланч. Со всех сторон слышался смех. Морган насупился.

Уистлера они застали у себя: он срывал злость на стюарде, наблюдая, как тот наводит порядок.

– Я больше не намерен это обсуждать, – заявил капитан Уистлер. – Возможно, я погорячился. Я и не отрицаю. Однако я действовал в рамках своих полномочий, и пусть этот юный пьяница или сумасшедший посидит под замком, пока я не решу, что готов его выпустить. Мы не станем о нем говорить. Вы только взгляните на мою каюту, только взгляните, а после попытайтесь доказать, что я поступил неправильно. – Он выпятил подбородок, его здоровый глаз на помятом лице сощурился, золотые позументы на рукавах заблестели, когда он уперся кулаками в бедра. Однако в целом в его манере угадывалось что-то странное, примирительное. – Ну же! – внезапно воскликнул он. – Мы здесь одни. Вам нет необходимости выгораживать вашего друга. В чем же суть этого дела?

Они слышали, как дыхание со свистом вырывается из его носа.

– Неужели это означает, – начала ошеломленная Пегги после паузы, – что вы, капитан, на самом деле не считаете Кёрта сумасшедшим? Ах вы, негодяй! После того, как вы приказали своим гнусным приспешникам тащить его волоком, – выдохнула она, – издеваться…

– Я хочу знать правду, мадам. Правду, и только. В моем положении…

– Послушайте, капитан, – произнес Морган после еще одной паузы, во время которой Уистлер стоял, стискивая зубы, – означает ли это, что стряслось что-то еще?

– С чего бы?

– О, я просто спросил… – Он быстрым взглядом окидывал каюту, выискивая подсказки, а затем он увидел. Сбоку от гардероба валялся тюк, весьма похожий на скатанные окровавленные одеяла, завернутые в простыню. – Значит, – продолжал Морган, – вы хотите сказать нам, что стюард нашел кое-что странное в каюте рядом с каютой Кёрта? То есть вошел и увидел на койке белье в пятнах крови? А потом доложил вам? Великолепно. А вот опасная бритва, которой было совершено убийство. – Он вынул бритву из кармана и положил на стол под пристальным взглядом Уистлера. – Вот теперь все в порядке. Вы всего-то навсего обвинили невиновного человека в том, что он лжец и безумец, и посадили его под замок, выставив охрану. Руководство вашего пароходства обрадуется сильнее, только если еще старый Стертон выдвинет против вас обвинение в преступной халатности, стоившей ему пятидесяти тысяч фунтов.

На самом деле Морган (сам того не желая) испытывал сострадание к старой макрели. Некий настойчивый голосок твердил ему, что во всей этой неразберихе виноваты они сами. Его доводили до исступления обстоятельства, как будто ополчившиеся против них, не давая другим поверить в то, что лично он считал чистой правдой.

– Убийство! – капитан едва не подавился этим словом. – Убийство! И у вас хватает наглости стоять здесь и толковать мне об убийстве, когда на всем лайнере не осталось ни одного человека, не прошедшего проверку? Где же жертва?.. И не пытайтесь запугивать меня тем, что подумает мое начальство. Я посадил этого юного психопата под замок за нарушение судовой дисциплины. На этом все. Нарушение судовой дисциплины, и я имею на это право. Мое слово – закон, и любой морской суд…

– С другой стороны, получится отменная история, – заметил его собеседник, – для газетной статьи. «Пылкие оправдания капитана Уистлера: „Подлый негодяй наставил на меня ружье с инсектицидом“». Это тоже приведет в восторг пароходство «Зеленая звезда». Да, еще как! Порадует глаз.

Похоже, подобная перспектива ужаснула капитана.

– Неужели нет в мире справедливости? – внезапно воскликнул он, обводя каюту невидящим взглядом. – На всем белом свете нет ни капли справедливости? Да чем я заслужил все это?

То было всего лишь вступление к поистине сильной, пусть и довольно патетической, речи, бесспорно имевшей под собой все основания. И даже достигшей почти библейского накала. Капитан Уистлер перечислил и сосчитал все свои невзгоды. Иностранцы в масках, заявил он, напали на него со стилетами и бутылками. Незастрахованные драгоценности, принадлежавшие разным там…!!! виконтам, были похищены, а кровожадные воры, сидя за капитанским столом, выдавали себя за докторов с Харли-стрит. Окровавленные одеяла и опасные бритвы таинственным образом появились в каютах, женщины исчезли, но не исчезли; племянники именитых американских чиновников сначала сошли с ума и несли чепуху о медведях и географии, а потом, охваченные амоком, носились с ружьями для тараканов, пытаясь его отравить, а под конец еще и угрожали ему холодным оружием. Воистину, непредвзятый слушатель решил бы, что ситуация на борту «Королевы Виктории» безнадежная. Непредвзятый слушатель понял бы, что лайнер выбрали для своего ежегодного шабаша члены древнего ордена ведьмаков и что ребята, должно быть, перестарались. Капитан Уистлер сказал – все это чересчур. Он сказал, что он человек крепкий, но чтоб его уже скормили акулам.

– Я понимаю, капитан, – смущенно согласился Морган, когда тайфун начал стихать и капитан трясущимися руками налил себе виски. – Верите или нет, но нам от этого так же не по себе, как и вам. Поэтому прежде всего мы должны сделать…

– Ничего тут не поделать, – произнес капитан безнадежно, – разве только напиться.

– …должны объединить усилия и начать уже распутывать этот узел. Что станет залогом наших добрых намерений. Мы с вами пойдем к Стертону и полностью оправдаем вас. Мы скажем, что видели, как вас внезапно сбили с ног, не оставив шанса защититься; насколько вам известно, примерно так все и было…

– Вы пойдете на это? – Капитан изумленно выпрямился на стуле. – Будь я проклят, если попрошу об одолжении, но если вы бы… могли… да я сделаю что угодно. Я даже выпущу этого ненормального из карцера.

Морган задумался.

– На самом деле, – проговорил он с сомнением, – в ближайшие несколько часов лучше бы вам этого не делать.

– Хэнк! – выкрикнула Пегги. Но тут же осеклась.

– Вот именно, ты же сама понимаешь, – кивнул Морган после короткого размышления. – Когда мы думали, что капитан не станет слушать доводов разума, мы были готовы снести стены, чтобы вызволить Кёрта. Но если мы действительно будем действовать заодно… мы будем, капитан?

– Как пить дать.

– В таком случае гораздо лучше оставить Кёрта там, где он в данный момент пребывает. Ему вполне удобно, и мы вздохнем свободнее, пока он там, где точно не сможет ничего натворить. По крайней мере, – с некоторым сомнением поправил себя Морган, – лично я не вижу, каким образом он мог бы что-нибудь натворить. Все дело было ведь в вашем отношении, капитан. Если вы хотите, чтобы мы поговорили со Стертоном, мы готовы.

Со штормовым предупреждением они столкнулись еще у двери огромного, состоящего из нескольких кают люкса пэра на палубе В. Дверь в его гостиную была не заперта, и они просочились в душное помещение с задернутыми шторами на иллюминаторах и беспорядочно расставленной золоченой мебелью, где вокруг шезлонга, на котором Стертон явно еще недавно вел борьбу с морской болезнью, были разбросаны медицинские пузырьки. Неизвестно, был ли он обязан своим выздоровлением хорошей погоде или же потере изумруда, но он точно выздоровел. Из-за двери спальни доносился сухой, торопливый, визгливый голос, чем-то недовольный:

– …и еще запишите радиограмму. Ха. Значит так. «Господам Киквуду, Бейну и Киквуду, адвокатам»… Записали? Черт побери, мисс Келлер, это пишется так, как слышится. К-и-к-в-у-д-у, Киквуду. Ха. «Кингс-Бенч-уок, 31Б». Или там у них 31А? Почему эти чертовы адвокаты не могут прийти к какому-нибудь решению? Почему я должен запоминать их проклятые адреса? Погодите минутку, погодите минутку…

В сумраке распахнулась дверь. Тощая фигура, облаченная в поношенный серый халат, с наброшенным на плечи клетчатым пледом, уставилась на них. Даже в помещении лорд Стертон был в широкополой черной шляпе, и его сероватое лицо под ней выглядело так странно, в окружении дорогих безделушек лорда, заполонивших каюту, что Моргану вспомнилась одна из иллюстраций Артура Рэкхема с колдунами. И еще Моргану захотелось, чтобы открыли иллюминатор.

Фигура хмыкнула: «Ха!» – и зашаркала по комнате. Было очевидно, что перед этим человеком капитан Уистлер робеет в точности так, как Уоррен робел перед самим капитаном Уистлером.

– Так что? – произнес лорд Стертон. – Я жду. Жду. – Сложив вместе тощие пальцы, большой и указательный, он прищелкнул над своими бакенбардами. – Вы отыскали изумруд?

– Если бы вы только проявили терпение, сэр, – отозвался Уистлер, едва не лопаясь от дружелюбия и стараясь придать себе тот лучезарный вид, какой принимал на публике. – Я… х-ха! Конечно же мы его найдем.

– Значит, изумруда вы не нашли. Прекрасно. Почему бы так и не сказать?

– Я просто хотел…

– Вздор, вздор, вздор! Отвечайте мне, да или нет. Если у вас нет изумруда, зачем вы здесь? – Стертон вытянул шею.

– Я насчет того маленького недоразумения, которое мы обсуждали… ха-ха! – ответил Уистлер, широко разводя руками по-отечески доброжелательным жестом. – Вы же помните, я говорил, ваша светлость, я могу привести свидетелей, готовых подтвердить, что я исполнил свой долг. Вы сказали, я ответственен за…

– Так и есть, так и есть. У меня ваша расписка. Вот.

– Крупное пароходство, в котором я имею честь служить одним из старших командиров, всегда старалось избегать неприятностей, ваша светлость, – начал капитан раскатисто. – Однако, не забывая о главных интересах пароходства…

– Тьфу! – резко отозвался лорд, внезапно опускаясь в шезлонг и плотнее закутываясь в свой плед. – Почему вы просто не признаетесь, что у вас на уме? Вы хотите сказать, что попали в переплет и теперь вам надо как-то выкрутиться. А? А?

– Грубо говоря, да, ваша светлость…

Стертон выпростал из-под пледа палец и нацелил на капитана:

– Я дам вам шанс. Не обвиняй бездоказательно. Так учит Библия. Докажите мне, и не будет никакого иска. Давайте.

У Моргана сложилось впечатление, что Стертон упивается своей ролью вершителя судеб по отношению к человеку с высоким положением: где-то под иссохшими ребрами происходящее порождало нездоровую радость. Стертон мог позволить себе потакать своим причудам, пусть за причуды требовалось платить. Морган понял, что, отвечая на вопросы этого старичка с пронзительным взглядом, лгать надо убедительно. Что ж, убедить его необходимо. Моргану показалось, что он даже ощущает азарт, спасая голову Уистлера. Стертон откинулся в шезлонге, набросив плед на голову. На столе рядом с его локтем стояла безделушка, его собственность: голова китайского мандарина, качающаяся на своем основании, с двумя рубинами вместо глаз. Время от времени лорд Стертон протягивал руку и заставлял голову покачиваться.

– Итак? – произнес он резко. – Есть что сказать?

– Некоторое время назад, ваша светлость, вы дали понять – о чем я и сообщил этой леди и этому джентльмену, – что если я смогу предоставить вам доказательства, то, – Уистлер кашлянул, – вы не станете… э…

– Итак? Итак? Где же доказательства? Я ничего не вижу.

– Вот эти свидетели, понимаете…

Морган приготовился, мысленно подобравшись. Но в том не было необходимости.

– А вы кто такой, молодой человек? Племянник моего друга? Вы племянник Уорпуса? А?

– Нет, ваша светлость, – ответил вместо Моргана капитан. – Это мистер Генри Морган, очень известный писатель, который, как я подумал, может считаться надежным свидетелем…

Стертон засмеялся. Слышать его смех было неприятно. Морган бросил короткий взгляд на Пегги, которая явно успела перепугаться. Стертон засмеялся снова:

– Первый раунд проигран. Адвокат из вас никакой. Я желаю свидетеля, которого я знаю. Э… капитан, насколько я помню, вы говорили, что сможете доставить мне этого племянника. Где же он?

Он подался вперед, выпалив последний вопрос с явным нетерпением.

Парки снова принялись за свое. Моргану хотелось и присвистнуть в изумленном восхищении, и выругаться.

– Сегодня утром, – продолжал Стертон, – вы уверяли меня, что сможете его привести. Почему же его здесь нет? Он не придет?

Уистлер рывком выдернул себя из-под его гипнотизирующего взгляда.

– Да-да, конечно, ваша светлость. Я… э… скажем, я уверен, он будет рад прийти.

– Повторяю вам, – прокаркал лорд, ткнув пальцем в голову китайского мандарина, отчего рубины зловеще подмигнули, – поскольку это маленькое судебное дельце может стоить мне пятьдесят тысяч фунтов, я вынужден настаивать на прямом ответе. Не увиливайте. И не мешайте мне развлекаться. Он тот самый свидетель, о котором я просил особо, на самом деле единственный свидетель, о котором я просил. Почему же вы его не привели?

– Это было бы не вполне удобно… – ответил Уистлер, невольно переходя на повышенный тон. Он выкатил здоровый глаз на Моргана, который в ответ смог лишь пожать плечами.

– Ага! – воскликнул Стертон. – Тайные знаки, да? Знаки подаете. В таком случае…

– С вашего позволения, я могу пойти и поискать его, ваша светлость…

– Я желаю покончить с вопросом раз и навсегда, я требую, я настаиваю на ответе! Где он?

Всякая осторожность покинула капитана, погрузившись на «Летучего голландца» и вырвавшись на морской простор.

– Он в карцере, сухопутная вы крыса! – взревел капитан Уистлер, наконец взорвавшись. – В карцере! И сейчас я скажу все, что думаю о вас, вашем паршивом слоне и ваших…

Стертон снова смеялся.

Его голова тряслась под широкополой шляпой, а смех в этом угрюмом, душном помещении, где на столе подмигивали красные рубины, звучал почти нечестиво.

– Ага, – сказал он, – так-то лучше! Вот теперь вы похожи на себя. Я, кстати, уже слышал новость. Он в карцере. Да-да, именно это я и слышал. За что вы его туда?

– Он совершенно безумен, вот за что! Он напал на меня с опасной бритвой. Он пытался меня отравить. Он нес чушь о каких-то медведях. Он…

– В самом деле? – удивился Стертон. – Сумасшедший, значит? Ну-ну. И этого человека, насколько я понимаю, вы хотели позвать в свидетели вашего безукоризненного поведения? Это ваш главный свидетель, который должен был рассказать, как пропал изумруд?.. Капитан Уистлер, вы уверены, что вы сами-то в здравом уме?

Пегги подошла и похлопала капитана по спине, воркуя что-то утешительное. В ней всколыхнулись все женские инстинкты, потому что капитан дошел уже до точки и слезы наворачивались на его честные старые глаза. И снова он лишился дара речи, созерцая недоброе творение Лахесис[32]. Должно быть, подумалось Моргану, капитан начинает в общих чертах понимать, что именно чувствовал Уоррен.

– Так я жду, – намекнул Стертон.

Заскорузлые ребра всколыхнулись в новом приступе веселья. Однако он внимательно наблюдал, как Уистлер раздувается, готовый снова взорваться от негодования, и предвосхитил его, вскинув иссохшую руку:

– Вздор, вздор, вздор! Молчите. Ничего не говорите, капитан. А не то пожалеете. Я сам кое-что скажу. Так будет справедливо. Шутка вышла великолепная, великолепная, великолепная. Я так повеселился, хотя как адвокат вы, капитан… ай-ай-ай! Однако пора уже заканчивать. Я достаточно развлекся… Капитан, никакого иска не будет.

– Не будет?

– Нет. Моя секретарша передала мне, какие слухи ходят по лайнеру. Что племянник моего старинного друга был отправлен в карцер за попытку кого-то убить. И я не удержался, так хотелось немного повеселиться. Так вот! На этом все. Шутки кончились. Я говорю о деле… Никакого иска. Было – и быльем поросло. Не желаю больше ничего слышать об этом.

– Но как же изумруд…

– Ах да. Да-да! Разумеется, камень. Очень странные события происходят на борту вашего лайнера. Но с чего бы мне подавать на вас в суд? Возможно, вор передумал, в нем проснулась совесть. Откуда мне знать? В любом случае…

Он покопался в кармане своего халата.

Снова засмеялся так, что затряслись тощие плечики.

И перед их изумленными взорами возник, медленно покачиваясь и поблескивая на золотой цепочке, изумрудный слон.

Глава четырнадцатая

Такое возможно?

– Не знаю, как это произошло, – продолжал Стертон, – и мне плевать, раз уж я получил вещицу обратно. Я знаю, что вы ее не находили. Ха!.. Изумруд обнаружился прямо посреди этого стола, – он указал пальцем, – с полчаса назад. Никого не видел, никого не слышал. Вот так. Кто-то вошел и оставил его. Заберите свою расписку, капитан. Больше вы моего слона не получите.

И снова он радостно закудахтал, моргая. Расписка выпала из руки и приземлилась у ног Уистлера.

Морган слушал старика вполуха. Он дошел до той стадии, когда из-за избытка сюрпризов уже не мог испытывать изумление. Глядя на голову китайского мандарина, ухмылявшуюся и кивавшую на столе, он слышал, как Уистлер бубнит что-то, а пэр заверяет, что не будет никаких неприятностей, проскрежетав под конец своей тирады:

– …установить, кто его украл? Продолжайте, если угодно. Я вас останавливать не стану. Но я получил вещицу обратно, а больше меня ничего не волнует. Я лично не собираюсь никого преследовать. Ха! К чему утруждаться? Нисколько не удивлюсь, если изумруд украли по ошибке, поэтому его и вернули. Но не важно. Теперь ступайте. Уходите!

Он замахал на них руками, словно банши, и изумруд засверкал, болтаясь на зажатой в пальцах цепочке. Все они выскочили наружу, и дверь за ними захлопнулась. Они постояли в коридоре палубы В, глядя друг на друга.

– Вы совершенно правы, капитан, – согласился Морган, задумчиво выслушав комментарии Уистлера, высказанные вполголоса. – Пожалуй, это еще слабо сказано. Однако вопросы остаются: кто, как и с какой целью?

После того как Уистлер до некоторой степени овладел собой, утирая лицо носовым платком, он слабо заулыбался. У него был вид христианина, только что претерпевавшего муки на арене и внезапно узревшего перед собой не жестокую физиономию Нерона Агенобарба, а радостного святого Петра, дирижирующего небесным духовым оркестром. Капитан расправил плечи. Его лицо едва заметно изменилось. Взяв свою расписку за изумрудного слона, он разодрал ее в мелкие клочки и выбросил. По его помятому лицу с лиловым подбитым глазом расползлась благодушная улыбка.

– Друзья мои, – произнес он, обняв за плечи Пегги и Моргана, – я не знаю, кто вернул этого паршивого слона, и мне плевать. Кто бы это ни был, он оказал такую услугу, какой Гектор Уистлер вовек не забудет. Я могу простить ему что угодно, я могу даже почти простить, – на мгновение его лицо потемнело, но только на мгновение, – это. Да, даже этот нечестный прием, подлый удар, нанесенный исподтишка. Если старому Стертону плевать… Друзья мои, следующая ночь – последняя наша ночь в океане, и накануне будет дан капитанский ужин. Друзья мои, я закачу такой ужин, какой эти синие воды не видели со времени Фрэнсиса Дрейка. Шампанское будет пузыриться на каждом столе, и все дамы придут в вечерних платьях. Кстати, это кое о чем напомнило мне, друзья. Мне кажется, заметьте – кажется, что у меня в рундуке как раз покоится бутылка «Поля Роже» урожая пятнадцатого года. Не откажите в удовольствии прямо сейчас заглянуть к старому морскому волку…

– Но погодите, капитан, – прервал Морган, – мы разрешили едва ли одну десятую наших проблем. Не больше одной десятой. Осталась такая мелочь, как убийство…

– Убийство? – переспросил радостно старый морской волк. – Какое убийство, молодой человек?

Неисповедимы пути психологии.

– Но, капитан Уистлер! – воскликнула Пегги. – Несчастная девушка… в соседней с Кёртом каюте… та жуткая бритва…

– Ах да, моя милая! – согласился капитан со снисходительным благодушием. – Да, конечно. Вы имеете в виду ваш маленький розыгрыш. Разумеется. Да. Ха-ха-ха!

– Но…

– Так вот, моя милая, – продолжал капитан, лучась доброжелательством, – послушайте меня. Ну же! Примите совет от опытного морехода, достаточно старого, чтобы годиться вам в отцы. Мне с самого начала понравилась ваша прямота, мисс Гленн, как у бизань-гика. Да-да, девочка моя, у меня могла бы быть такая дочь, как вы, если бы миссис У. не скончалась двадцать лет тому назад, упокой Господи ее прекрасную душу. Это случилось юго-западнее мыса Хаттерас, насколько я помню… Но не будем сейчас о грустном. Вот что я вам скажу, девочка. По опыту я знаю, что, когда совершается убийство, остается мертвое тело, – сообщил капитан Уистлер с железобетонной логикой. – И если кто-то умер, то уж точно не может дышать свежим воздухом у меня на палубе. Никто не пропал, никто не пожаловался, как это обычно бывает в случае убийства. А значит… ну же: пока кто-нибудь не пожалуется, я свободный человек. Только между нами, вас, часом, никто не разыграл?

– Но вы же обещали, капитан, что вы пойдете нам навстречу и поможете…

– И я сдержу слово, мисс Гленн, – заверил он сердечно, похлопывая ее по плечу. – Вы оба – и старая акулья наживка тоже, если пожелает, – можете пользоваться полной свободой на борту, задавать вопросы кому угодно, ссылаясь на мое разрешение. Если узнаете что-нибудь новенькое – ха-ха-ха! – сообщите мне… Кстати, не хотите, чтобы я выпустил того несчастного из клетки? Нет? Ладно, помните, что я предлагал. Я вам скажу, что я сделаю. Я отправлю ему корзину фруктов с наилучшими пожеланиями, а на ужин – каплуна, приготовленного по особому рецепту. Как вам? Ну а потом, когда послезавтра мы прибудем в Англию, выясним, как попасть на прием к лучшему специалисту по мозгам в Лондоне…

Он умолк.

– Да, это напоминает нам о докторе Кайле, верно? – согласился Морган, ухватившись за подвернувшуюся возможность. – Не сказать, что я верю, будто он и есть Слепой Цирюльник, однако тут приходит на ум радиограмма от комиссара полиции, и остается еще факт – не важно, верите вы в это или нет, – что на борту находится опасный преступник.

– Гм! – вырвалось у Уистлера. – Гм! Вероятно. В любом случае мне приказано ничего не предпринимать, не так ли; вдруг все же произошла ошибка, а? И чем больше я размышляю на эту тему – чтоб мне пойти ко дну! – выпалил он, вдохновляясь, – тем больше уверен, что ошибка действительно произошла. Почему? Я вам объясню. Потому что опасные преступники не крадут драгоценность стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов, чтобы затем ее вернуть, разве нет? Чтоб мне пойти ко дну! Знаете, если бы Стертон не заверил меня, что изумруд вернулся, пока юный Уоррен сидел в карцере… что ж, я бы решил, что это очередная его безумная выходка. Но я понимаю, что это не мог быть юный Уоррен…

– Слава богу, – отозвался Морган.

– Как бы то ни было, – продолжал Уистлер, снова возвращаясь к своей дружелюбной манере, – мне кажется, все уже закончилось. Я уверен, что это ошибка и никакого злоумышленника на борту нет. Впрочем… гм… это было бы очко в пользу пароходства «Зеленая звезда», если бы мне выпала честь схватить известного преступника раньше, чем прибудет нью-йоркский сыщик. Я подумаю. Ну что ж, вы в самом деле не желаете по бокалу «Поля Роже», а? Ладно, тогда хорошего дня, хорошего дня, хорошего дня!

Он радостно отдал честь и ушел раньше, чем ошеломленные заговорщики сумели его остановить. На ходу он поводил плечами, сунув большие пальцы в карманы брюк и сипловато мурлыча себе под нос что-то о том, как «янки Болл за рабами плавал, дуй, дуй, сдуй его прочь!»[33]. При этом он так и лучился улыбкой.

Когда он ушел, Пегги безнадежно обернулась.

– Хэнк, – сказала она, – дело плохо. Мы не можем бороться с Провидением. Давай сдадимся. Давай пойдем в бар и как следует надеремся.

Морган отозвался угрюмо:

– Мы этого не сделаем. В смысле, не сдадимся. А вот пара глоточков в баре, возможно, подкрепит нас, прежде чем мы начнем прочесывать эту посудину от носа до кормы… Между прочим, почему вокруг так тихо? – Он поглядел по сторонам. – А, понял, все отправились обедать! А мы обед пропустили, и я даже не услышал сигнала. Но не важно, мы сможем перехватить в баре бутерброд. Идем. Надо найти всему этому объяснение. Возвращение изумруда ставит все с ног на голову! Как думаешь, как такое могло произойти?

– Да пропади он пропадом, этот изумруд! – фыркнула она с досадой. – Кому вообще есть дело до этого замшелого камня? Мы должны понять, что случилось с девушкой. Но, честно говоря, Хэнк, я начинаю склоняться к мысли, что мы все же ошиблись. Гм! Могу поспорить, она девушка сомнительного поведения…

– Она же звала Кёрта по имени, – напомнил ей товарищ. Он твердо вознамерился любыми средствами сохранить своего последнего союзника. – Она хотела ему что-то сообщить, неужели ты не понимаешь? Так что, если хочешь ему помочь, эта девушка должна стать твоей главной заботой. Вероятно, дело касается кинопленки, не забывай, девочка моя! Кроме того, неужели ты не помнишь еще кое-что? Кёрт пообещал тому парню, Вудкоку, – он дал ему слово – еще сегодня доказать, что на борту произошло убийство, иначе придется старому Уорпусу рекламировать порошок от насекомых.

Пегги хлопнула себя рукой по лбу:

– Точно, я совсем забыла об этом ужасном типе! Ой, Хэнк, это же кошмар! А как подумаю о моем бедном Кёрте, как он там чахнет за решеткой, сидит такой одинокий, уронив голову на руки… – Ее душили рыдания, на глазах выступили слезы. – О, какой ужас, ужас, ужас!

– Ох ты господи! Ну не плачь! – Морган в отчаянии всплеснул руками. Он огляделся по сторонам, убеждаясь, что никого поблизости нет. – Послушай. Я не знал, что ты все это так воспринимаешь. Слушай меня! Хватит рыдать, ясно? Все в порядке. Ты же слышала, что сказал капитан. Мы прямо сейчас спустимся туда и вызволим его…

– Но я н-не хочу в-выпускать его оттуда! – жалобно всхлипывая, выговорила она из-под платка, которым утирала уголки глаз. Грудь ее неровно вздымалась. – Он т-только с-снова тут же н-натворит что-нибудь еще и оп-пять окажется под замком. Но б-боже, я как только подумаю, как он т-там страдает, такой несчастный… ч-чахнет в… в… в грязном трюме! – И тут Пегги разрыдалась по-настоящему.

В подобные моменты, дорогой читатель, и проходят проверку мужские души, когда слезы льются рекой по какой-то непостижимой причине, ускользающей от вашего понимания, а вам только и остается поглаживать ее по плечу, отчаянно гадая, что же не так. Морган попытался увещевать Пегги – ошибка. Он подчеркнул, что Уоррена заточили все же не в Бастилию на вечные времена, прибавив, что этому маньяку в камере вполне уютно, к тому же на ужин ему обещан каплун, приготовленный по особому рецепту. Она не понимала, как только Моргану пришло в голову, что несчастный мальчик сможет там есть. И сказала, что он жестокий, черствый гад, если вообще способен подумать такое, а затем разрыдалась еще пуще. После столь сокрушительной отповеди, единственное, что оставалось Моргану, – как можно быстрее тащить ее в бар и отпаивать чем покрепче.

И не успели они войти в бар, как ее слезы высохли, потому что обнаружилась новая причина для тревог.

Расположенный на корме, на палубе В, бар (оригинально именовавшийся курительной) представлял собой просторный зал, отделанный дубовыми панелями, который смахивал на собор, только пропитанный табачным дымом и алкогольными испарениями. Здесь в уютных нишах стояли столы и глубокие кожаные кресла, а с расписанного пасторальными сценами потолка свисали плоские электрические вентиляторы. За исключением одного-единственного посетителя, стоявшего у барной стойки спиной к ним, в зале не было ни души. Солнечный свет лился потоком в разноцветные витражные окна, мягко растекаясь по полу, и соборную тишину нарушало только мирное поскрипывание деревянных панелей да сонное бормотанье кильватерной струи.

Пегги увидела этого одинокого посетителя и окаменела. После чего начала подкрадываться к нему. Посетитель был невысокий, плотно сбитый мужчина с венчиком черных волос вокруг лысины и с руками и плечами тяжелоатлета. Он как раз подносил к губам свой стакан, когда его остановила как будто некая телепатическая сила. Однако не успел он обернуться, как Пегги набросилась на него.

– Ах! – театрально воскликнула она. Она выдержала паузу. Затем отступила на шаг, словно не веря собственным глазам. – Tiens, mon oncle! Qu’est-ce que je vois? Ah, mon Dieu, qu’est-ce que je vois, alors?[34]

Она скрестила руки на груди.

Здоровяк виновато вздрогнул. Развернулся на месте и поглядел на нее поверх очков. У него было красноватое лицо, крупный рот и невероятных размеров, подернутые сединой усы, подкрученные на концах. Морган отметил, что стоило Пегги перейти на галльское наречие, как и жесты сделались соответствующими. Она превратилась в водоворот стрекочущих слогов. Она с жаром размахивала руками прямо перед носом у своего собеседника.

– Eh, bien, eh bien! Encore tu bois! Toujours tu bois! Ah, zut, alors! – резко продолжала она. – Tu m’a donné votre parole d’honneur, comme un soldat de la France! Et qu’est-ce que je trouve? Un soldat de la France, hein! Non! – Она грозно нависала над ним. – Je te vois en buvant le GIN![35]

Это, несомненно, был дядя Жюль, ускользнувший из каюты с похвальной целью пропустить наскоро рюмашку, пока не застукала племянница. Судорога исказила его лицо. Вздернув могучие плечи, он развел руками, словно невыразимо страдая.

– Mais, chérie! – протестующе взвыл он, словно туманная сирена. – Mais, ché-é-riii-e! C’est un très, très, très petit verre, tu sais! Regards-toi, cherié! Regards! C’est une pauvre, misérable boule, tu sais. Je suis enrhumé, chérie, – он гулко закашлялся, прижимая руку к груди, – et ce soir…[36]

– Tu parles! Toi, – провозгласила она, нацелив на него палец и размеренно выговаривая, – toi, je t’appelle dégoutant![37]

Похоже, эти слова сразили дядюшку Жюля, который снова впал в мрачное состояние духа. Ему представили Моргана, и он поплелся за ними к столу, когда Морган заказал два двойных виски и молоко с содовой. Тщетно взывал к ним дядя Жюль. Он пожаловался, что никогда в жизни так ужасно не простужался, он чудовищно кашлял в подтверждение своих слов, сказав, что, если не предпринять что-то, к пяти вечера он, вероятно, вовсе лишится голоса. Пегги предсказуемо возражала. Она также привела несколько примеров из длинного списка прежних прегрешений дядюшки Жюля, включая и тот раз в Буффало, когда его привезли обратно в отель на угольной тачке.

Впрочем, он несколько воспрянул духом, описывая приготовления к вечернему представлению. Приготовления прошли, сказал он, по высшему разряду. Ему предоставили три ручные тележки, чтобы перевезти пятьдесят восемь марионеток (они путешествовали в отдельной каюте, смежной с его, хотя у них, вот счастливцы, нет морской болезни), а заодно и всю многочисленную машинерию его театра в зал, где готовилось выступление. Три костюма, один, в котором он читает пролог, и еще два, для французского воина и для мавра, отправили утюжить; для музыкального сопровождения будут фортепьяно и скрипка, они разместятся за сценой, потому что под представление отдан настоящий концертный зал. Зал великолепный, расположен на палубе В, но там имеется задняя лестница, соединяющая его с гримеркой на палубе С. Что напомнило ему: пока они с помощником Абдулом осматривали гримерку, им повстречались месье и мадам Перригор.

– Муж и жена, – с воодушевлением продолжал дядюшка Жюль, – совершенно очаровательные, в высшей степени интеллигентные, и их каюта как раз расположена рядом. Послушай, моя дорогая! Это именно месье Перригор написал обо мне все эти восхитительные статьи, которых я не понимаю. Тысяча чертей, но я просто очарован! Да, да, моя дорогая. Мы уже обсудили между собой порядок номеров. Просто прекрасно! А еще мы встретили доктора Кайла, шотландского врача, он прочтет стихи. Отлично! Все готово. Нашими воинами будут два университетских профессора, которые тоже едут этим рейсом, а месье Фуриозо Кампозоцци, фортепьяно, и месье Иван Сливович, скрипка, согласились сопровождать выступление камерной музыкой, понятия не имею, что это такое. Но представь только, моя дорогая, какое торжество интеллекта! А я, я буду на высоте. Я…

– Дорогой дядя, – сказала Пегги, сделав глоток неразбавленного виски, чтобы успокоиться, и тяжко вздохнув, – мне необходимо поговорить с этим месье. Возвращайся к себе в каюту и отдохни. Но услышь меня! Я тебе говорю! Никакой выпивки. Ни глотка! Это понятно?

Месье Фортинбрас заверил, что старый французский солдат скорее перережет себе горло, чем нарушит обещание. Он героическим усилием допил молоко с содовой и заковылял прочь из бара.

– Слушай, Хэнк, – сказала Пегги, переходя с языка Расина на английский. Она в волнении обернулась. – При виде старика я снова вспомнила о деле. Мне необходимо проследить, чтобы он не напился до начала представления, однако это натолкнуло меня на мысль… Тебе же предстоит опросить всех на борту, посмотреть каждому в лицо…

– Ни одного не пропущу, – мрачно заверил Морган, – за исключением тех, кого мы лично знаем. Я хочу взять с собой список пассажиров, еще попрошу у капитана список членов команды и проверю каждого, пусть это займет полдня. Ведь куда проще было скрыть чье-то отсутствие, когда обход совершал старпом. «Ах, что вы, она вовсе не ранена… прощу прощения, ее сейчас нет; ах, она в постели; могу дать вам честное слово…» Пегги, та девушка не испарилась бесследно. Она где-то на борту. Она реально существующий человек! К черту все, мы ее увидим! Ее необходимо найти.

– Точно. И вот тебе предлог.

– Предлог?

– Ну конечно, у тебя должен быть предлог, глупый. Ты же не можешь носиться по лайнеру и орать: «Кого убили?» – сея панику, правда? Только представь себе, что скажет тогда капитан Уистлер. Ты должен сделать все, не вызывая подозрений. И у меня есть отличная идея. – Она просияла и подмигнула, радостно поводя плечами. – Возьми с собой свою прекрасную, дорогую подругу миссис Перригор…

Морган уставился на нее. Он начал было что-то говорить, но сдержался и заказал прежде еще два виски.

– …просто – как горох шелушить. Ты ищешь желающих выступить на судовом концерте. А она ответственная за организацию. Значит, ты сможешь, не вызывая ни малейших подозрений, требовать личного разговора с каждым.

Морган взвесил ее слова. Затем сказал:

– Честно говоря, после вчерашнего вечера я понял, что стоит трижды подумать, прежде чем принимать твои предложения. И в нынешнем я вижу несколько слабых мест. Все сравнительно просто, если мне будут попадаться сплошь застенчивые фиалки, избегающие появляться на публике. А вдруг они захотят выступать? Лично я не стал бы возражать против какой-нибудь доморощенной певицы или парочки швейцарских йодлеров, но мне кажется, это плохо сочетается с камерной музыкой. Кроме того, каким образом убедить миссис Перригор составить мне компанию, это первое, да еще и втиснуть всех желающих в программу – второе?

Пегги предложила простой способ, изложив его еще более простым языком, на что Морган довольно строго ответил, что он человек женатый.

– Ну ладно, – с жаром сказала Пегги, – в таком случае все еще проще, раз уж ты такой зануда и моралист. Тогда так. Ты говоришь миссис Перригор, что тебе нужен материал для литературных персонажей и тебе хотелось бы понаблюдать реакцию самых разных типажей. На предложение выставить себя на всеобщее обозрение на сцене… Нечего так на меня смотреть, я не имею в виду ничего дурного! Она это проглотит. Ты всего-то предложишь ей понаблюдать, как люди реагируют на некое безумное предложение, о котором никто из них не задумывался раньше, – все высоколобые интеллектуалы считают: это так утонченно. Потом ты можешь как-нибудь польстить ей, поглядеть на нее влюбленными глазами. А что до желающих выступать, тьфу на них! Ты сумеешь отказать всем, прослушав отрывок и заявив, что это не подходит…

– Женщина, – провозгласил Морган, переведя дух, – от твоих выражений мне делается дурно. Я не собираюсь смотреть влюбленными глазами ни на миссис Перригор, ни на кого-либо еще. Кроме того, остается вопрос прослушиваний. Если ты думаешь, я намерен сидеть и смотреть, как какой-нибудь фокусник-самоучка разбивает яйца в мою шляпу, и слушать, как визгливое сопрано исполняет «Розарий», ты чокнутая. Очень тебя прошу, хватит нести вздор. С меня на сегодня уже достаточно.

– А ты можешь предложить план лучше?

– Признаю, это справедливый вопрос, но…

– Что ж, хорошо, – сказала Пегги, раскрасневшаяся от радости победы и двух порций виски. Она закурила сигарету. – Я бы сама отправилась с таким предложением к мистеру Перригору, только мне надо помочь дяде. Я ведь еще и «звуки за сценой»: кони, рог Роланда и все такое, и я должна заранее подготовиться. Я постараюсь управиться как можно быстрее, потому что мы обязаны найти кинопленку. Вот чего я искренне не понимаю, почему наш преступник вернул изумруд и до сих пор не вернул пленку, ну, то есть он вряд ли принес пленку обратно в каюту Кёрта, правда? Как думаешь, может, нам проверить?

Морган раздраженно отмахнулся:

– Неужели ты не понимаешь, что это сделал не Цирюльник? На первый взгляд кажется, что может быть только одно объяснение. Когда мы выбросили коробку, она угодила либо в каюту Кайла, либо к Перригорам. Очевидный ответ: кто-то из них обнаружил коробку у себя в каюте, захотел оставить себе, затем испугался скандала и тайком вернул вещицу Стертону. Да к черту такое объяснение! Я не могу в это поверить! Неужели это похоже на Кайла? Ничего подобного. Опять-таки: если Кайл преступник, выдающий себя за другого человека, то можно с уверенностью утверждать, что такой хладнокровный негодяй, как Слепой Цирюльник, не стал бы возвращать драгоценность, о чем и сказал Уистлер. Кайла надо вычеркнуть – либо потому, что он преступник, либо потому, что нет. Если он действительно гениальный врач, он не сделал бы одного, а если он в действительности гениальный мошенник, он не пошел бы на другое… И что же нам остается?

– Так ты думаешь, – потребовала ответа Пегги, – что это гадкая миссис Перригор…

– Нет, не думаю. И не наш друг Лесли тоже. Я в состоянии представить себе, как Лесли с невыносимо самодовольным видом передает изумруд Стертону, витиевато рассуждая при этом о безвкусных блестящих безделушках, однако… Ага! Вот новость! Входит наш скандинав.

Он умолк и жестом позвал капитана Вальвика, который только что вразвалочку вошел в бар. Капитан тяжело отдувался, его обветренное лицо раскраснелось сильнее обычного, а когда он подошел ближе, от него, словно от ходячей винокурни, пахнуло мощным ароматом «Старого Роб Роя».

– Йа говорил со Спарксом и этим Кошмаром Бермондси, – сообщил он очевидное и засопел, усаживаясь. – И йа раздобыл доказательства. Доктор Кайл не наш негодяй.

– Вы уверены?

– Да. Кошмар Бермондси хочет клясться. Он хочет клясться, что доктор Кайл вошел в каюту вчера в половину десятого вечера и не выходил до сигнала к завтраку сегодня утром. Он знает, потому что слышал, что доктор Кайл врач, и он даже думал постучать к нему и попросить вылечить его зуб. Он этого не сделал, поскольку слышал, что Кайл важный доктор с той самой улицы, ну, вы знаете, и он испугался.

Повисла тишина.

– Хэнк, – смущенно произнесла Пегги, – я все больше думаю о той радиограмме из Нью-Йорка, в которой они так уверенно заявляли… тебе не кажется, что сюда закралась какая-то ужасная ошибка? И что же может быть правдой? Каждый раз, когда нам кажется, что мы что-то узнали, выясняется – это очередной путь в никуда. Мне уже страшно. Я ничему не верю. Что нам делать теперь?

– Идемте, шкипер, – позвал Морган. – Нам надо разыскать миссис Перригор.

Глава пятнадцатая

Как миссис Перригор заказала шампанское, а изумруд появился снова

Ясный вечер в золотистых тонах растекался над «Королевой Викторией», которая под шелковистый шелест волн, разбивавшихся о нос, размеренно двигалась к темнеющему горизонту, наливавшемуся пурпуром. Небо было такое прозрачное, что можно было даже наблюдать, как тонет алый край солнца в конце ослепительной дорожки и как переливаются облака и вода, словно краски на вазе, а когда солнце село, на его месте осталась сияющая воронка облаков. Пока менялось освещение, прозвучал приглушенный гудок, приглашавший переодеваться к ужину. И «Королева Виктория», впервые за все время вдохновленная упоительным ароматом в воздухе, очнулась.

Рано или поздно это случается в каждом вояже. Все еще бледноватые пассажиры поднимаются со своих шезлонгов и глядят друг на друга. Они встревоженно улыбаются, жалея, что до сих пор не успели ни с кем познакомиться. Вкрадчивые звуки оркестра начинают проникать в сознание: путешественники видят, как надвигается на них громада Европы, как фонари уже подмигивают им сквозь деревья парижских бульваров. Внезапно радостная дрожь пронизывает все палубы, словно только что на сцену вышел знаменитый актер. А потом народ начинает парами и тройками дрейфовать в сторону бара.

В тот вечер жизнь начала бить ключом, не успело еще стемнеть. Бойкая красотка с глазами мангусты, ехавшая в Париж за разводом, отыскала в багаже самое броское свое платье; то же самое сделала скромная учительница средней школы, намеревавшаяся посетить Озерный край. Начали завязываться любовные интриги; уже шли две или три партии в бридж; забытое пианино, спрятанное за ширмой рядом с баром, выкатили на свет божий. В ресторане стоял гул голосов. До сих пор скромные, дамы являлись в нежданном блеске драгоценностей, оптимисты вовсю заказывали вино, а оркестр первый раз за все время играл с вдохновением. Когда Генри Морган – усталый, недовольный, неспособный даже переодеться к ужину – вошел с двумя своими компаньонами в салон, он понял, что на степенной «Королеве Виктории» начинается грандиозная вечеринка.

В голове у Моргана царил настоящий ералаш. После четырех часов изнурительных расспросов он почти поверил, что девушки с греческим профилем никогда не существовало в действительности. На борту ее нет и (насколько ему удалось установить) никогда не было. Дело приобретало все более жуткий оттенок.

Никто не знал эту девушку, никто не помнил, что когда-либо видел ее, – от отчаяния Морган довольно скоро позабыл, что ищет музыкальные таланты. На самом деле для некоторых и без того раздраженных людей этот предлог оказывался последней каплей. Так, лорд Стертон, английский полковник из индийских колоний и его жена, еще не вполне оправившаяся от mal-de-mer[38], участница организации «Дочери американской революции» из Бостона и еще несколько подобных личностей выставили его за дверь раньше, чем он успел договорить заготовленную фразу. Даже капитан Вальвик, которому все было как с гуся вода, возмутился таким приемом.

С другой стороны, миссис Перригор оказалась бесценным союзником. Хотя она наверняка понимала, что их обход имеет какую-то иную цель, чем заявил Морган, она оставалась невозмутимой, предупредительной и даже выказывала воодушевление. Она взяла на себя обязанность обрывать ненужные разговоры: покладистый писатель восхищался таким умением, но повторить не мог. Когда какая-то гордая мамаша пустилась в долгие рассуждения о том, как ее дочь Фрэнсис, девяти лет от роду, научилась играть на скрипке «Колокольчики Санты» всего за шесть уроков, а профессор Е. Л. Кропоткин с полной уверенностью предсказал ей концертное будущее, миссис Перригор применила свой трюк, произнеся: «В самом дэле, нам не стоит и дальше тратить ваше драгоценное время» – тем громким и леденящим кровь голосом, от которого даже самые разговорчивые моментально лишались дара речи. Однако и восхитительный талант миссис Перригор не мог утешить Моргана в эти долгие, жаркие, наполненные болтовней и голодные часы, за которые у него развилось отвращение ко всему роду человеческому.

Миссис Перригор воспринимала происходящее легко. Она сказала, ее это забавляет, и довольно долго изливала свои мысли по этому поводу, жеманно взяв Моргана под руку. Более того, она была совершенно очарована капитаном Вальвиком, таким, как она по секрету призналась Моргану громким театральным шепотом, свежим и неиспорченным, – шкипер подобные эпитеты, похоже, смутно ассоциировал с рыбой, и они здорово его озадачили. Еще их озадачило странное поведение Уоррена, когда они перед ужином заглянули к нему в обитый войлоком карцер.

Уже стемнело, однако он не включал света в своей камере. Он лежал, вытянувшись на койке во весь рост, отвернувшись лицом к стене, как будто спал. Под рукой у него была закрытая книга, заложенная в одном месте пальцем. Дышал он глубоко и размеренно.

– Эй! – позвал Морган, свистнув через прутья решетки. – Кёрт! Проснись! Послушай…

Уоррен не шевельнулся. Его друга кольнуло нехорошее подозрение, ему показалось, он разглядел бутылку виски, но, похоже, из нее отпили всего ничего – Уоррен не мог быть пьян. Миссис Перригор пробормотала:

– Бе-едный мальчик!

А дежурный матрос у двери, почтительно поднявшийся с места, доложил, что джентльмен «вот так пролежавши весь день, как будто уставши».

– Не нравится мне это, – заявил Вальвик, покачивая головой. – Эй, на палубе! – проревел он и заколотил по решетке. – Мистер Уоррен!

Тело слегка шевельнулось. Уоррен настороженно поднял голову в полумраке, на его лице читалось какое-то бесовское выражение. Приложив палец к губам, он прошипел: «Тсс!» – после чего неистово замахал на них, чтобы уходили, и мгновенно снова превратился в сомнамбулу.

Они ушли. В чем бы ни был смысл этого эпизода, он стерся из сознания Моргана, вытесненный перспективой ужина и выпивки. Ароматы сверкающего ресторана успокоили его расходившиеся нервы, он снова глубоко вдохнул. Однако за капитанским столом никого не оказалось, даже доктора Кайла. Посреди заполненного народом шумного зала эти стулья оставались пустыми, предвещая что-то недоброе. Морган пристально смотрел на них.

– …теперь вы должны, – втолковывала ему что-то миссис Перригор, – вы в самом дэле должны ужинать сегодня за на-ашим столом. Что бы ни тревожило вас, мистер Морган, я вынуждена настоять, чтобы вы забы-ыли об этом. Идемте! – Ее улыбка сделалась загадочной, когда она повлекла своих несколько ошеломленных гостей через зал. – Лесли этим вечером не с нами. Он будет ужинать молоком с галетами и готовиться к своему выступлэнию. – Она теснее прильнула к Моргану. – Мой муж, видите ли, придерживается довольно необычных принципов, мистер Морган. Но я, с друго-ой стороны…

Она снова улыбнулась. Вот тут ей и пришла мысль заказать шампанское.

После супа Морган ощутил, как по телу разливается тепло. После рыбы его непроницаемое молчание начало истончаться, а дух зашевелился где-то в недрах организма. На середине нежнейшего бифштекса с кровью и хрустящими корочками, оставленными грилем, переложенного ломтиками картофеля с мягкими краями, которые так хорошо проскальзывают в рот, он неожиданно ощутил приятную расслабленность. Музыка звучала где-то рядом, и ему даже начали нравиться лица вокруг. Жизнь больше не походила на груду немытой посуды, а теплый свет ламп умиротворял. Шампанское пузырилось в горле, согревая и утешая. Капитан Вальвик довольно протянул: «А-а-ах!» Когда с бифштексом было покончено, его сменили какое-то удивительное разноцветное мороженое и ароматный черный кофе, и дух Моргана начал воспарять. Он был признателен за гул людских голосов. Шампанское, угнездившись в его внутренностях, заставляло лучезарно улыбаться миссис Перригор и капитану Вальвику; он поймал себя на том, что отбивает ногой ритм, когда бесшабашный оркестр замахнулся на Гилберта и Салливана.

– «Та-ти-та-та-та, ти-та-та-та-ти. Ах, ива, плакучая ива», – запел себе под нос Генри Морган, с чувством покачивая в такт головой. Он улыбнулся, и миссис Перригор в ответ просияла.

– «Может, птищка, сошла ты немного с ума», – подтянул капитан Вальвик и запрокинул голову в задумчивости.

– «Червячком подавилась сего-одня с утра», – осторожно предположила миссис Перригор, начиная уже хихикать, а потом все трое, подхваченные волной веселья, выдали хором:

– «Но, качнув головой, спела птичка в ответ: „Ах, ива, плакучая ива“». Ура!

– Ну знаете, – запротестовала миссис Перригор, чье лицо совсем раскраснелось, а голос звучал все громче, – на са-амом дэле мы вообще не должны были этого позволять, ве-ерно? Но во-от что я вам скажу. Ах-ха-ха! Не заказа-ать ли нам еще буты-ылочку? – радостно спросила она.

– И еще как заказать! – пророкотал капитан Вальвик. – И за эту заплатийт йа. Стюард! – Пробка хлопнула, потянулся бледный дымок, и они подняли бокалы. – Йа говорийт тост…

– Ну знаете, я должна сказать, мне на са-амом дэле нельзя! – выдохнула миссис Перригор, прижимая руку к груди. – Только предста-авьте себе! Что бы сказал дражайший Ле-если? Но если вы двое, такие безобразники, так настаиваете, знаете… Ах-ха-ха! Как же здорово!

– Вот что я хочу сказать, – с напором начал Морган. – Если и стоит провозгласить тост, то прежде всего это будет тост за здоровье миссис Перригор. Шкипер! Сегодня днем миссис Перригор поддержала нас, как никто в мире. Шкипер, хотел бы я посмотреть на того, кто посмел бы это отрицать. Она отправилась с нами выполнять глупейшее задание и не задала ни единого вопроса. И потому я предлагаю…

Он говорил довольно громко, но его все равно никто не услышал бы. Все в салоне-ресторане заговорили примерно в такой же манере, за исключением, может быть, пары замшелых мизантропов, поглядывавших по сторонам с нарастающим изумлением. Они не могли понять – и сойдут в могилу, так и не поняв, – того таинственного духа, который сходит внезапно и оживляет океанские лайнеры без видимых глазу причин. Взрывы смеха разной высоты ракетами пронизывали общий гомон: фырканье, хихиканье, хохот, взволнованные смешки множились и увлекали за собой. Пробки хлопали, стюарды сбивались с ног. Курение было запрещено в салоне-ресторане, и первый раз за весь вояж его начало затягивать дымом. Оркестр грянул разухабистую мелодию из «Принца Пльзеньского», а затем взмокший дирижер подошел к перилам галереи и поклонился под гром аплодисментов, метнулся обратно и замахал палочкой, переходя к следующему номеру. Драгоценные украшения подмигивали, когда совершенно незнакомые друг другу люди фланировали от стола к столу, назначали встречи, жестикулировали, спорили, остаться ли здесь или лучше подняться в бар, и Генри Морган заказал третью бутылку шампанского.

– О нет, в са-амом дэле! – воскликнула миссис Перригор, откинувшись на спинку стула в притворном испуге и говоря еще громче: – Нельзя же та-ак! Вы, двое безобразников, по-настоящему безобразничаете! Просто ужас, как вы пользуетесь сла-абостью бэдной женщины, которая… – (бульк-бульк-бульк), – в самом дэле, изумительное шампанское, правда?.. которая не в силах защитить себя, между про-очим. Только представьте себе, нехорошие вы люди, я ведь по-настоящему надерусь, между про-очим. И это будет ужа-асно, да? – Она легкомысленно рассмеялась. – Просто вопиюще, восхитительно ужасно, если я надерусь, а уж когда я надерусь, то…

– Вот, что йа сказайт, – объявил капитан Вальвик, стукнув по столу и переходя на доверительный тон. – Шампанское хорошо. Йа ничего не против шампанского. Только это не мужской напиток. Он не бодрит. Нам бы лучше «Старого Роб Роя». Вот что йа вам говорийт. Когда мы допивайт эту бутылку, мы поднимайт в бар, заказывайт «Старый Роб Рой» и играйт в покер…

– …говорю же, оставьте этот ужа-асный формальный тон, – с упреком произнесла миссис Перригор. – Генри. Во-от. Я так и сказала, да? О боже! И вот теперь вы решите, что я по-настоящему… – (бульк-бульк-бульк), – по-настоящему ужасная, правда? Но я ведь столько всего хочу вам сказать, понимаете…

В их беседу встрял новый голос:

– Привет!

Морган с виноватым видом подскочил, завидев, как Пегги, в слегка помятом вечернем платье зеленого цвета, сходит с последней ступеньки лестницы и разворачивается в их сторону. Она сияла ангельской улыбкой, но, когда она двинулась сквозь завесу табачного дыма, что-то в ее походке резануло Моргану глаз, несмотря на выпитое шампанское. Миссис Перригор обернулась.

– О дорогая! – воскликнула она с неожиданным и громогласным восторгом. – О, как по-настоящему чудесно! О, идите, идите же к нам! Просто чудесно, и вы выглядите так сног – ик! – сшибательно, так шик-арно после всего у-ужаса, случившегося с вами вчера вечером! И…

– Дорогая! – восторженно закричала Пегги.

– Пегги, – позвал Морган, не сводя с нее строгого взгляда, – Пегги, ты на-пи-лась.

– О-го-го! – отозвалась Пегги, торжествующе вскинув руку в подтверждение. Глаза ее ярко блестели от удовольствия.

– А почему ты напилась?

– Почему бы нет? – ответила Пегги вопросом на вопрос с видом человека, сказавшего удачный каламбур.

– Ну, в таком случае, – произнес Морган великодушно, – выпей еще. Налейте ей шипучки, шкипер. Просто я думал, после всех этих рыданий и воплей сегодня днем…

– Кто это рыдал и вопил сегодня днем?

– Так ты же. Сегодня днем ты рыдала и вопила, оплакивая Кёрта, запертого в вонючем трюме с крысами и…

– Ненавижу его! – с жаром перебила Пегги. Она напряглась и разозлилась, и глаза ее подозрительно увлажнились. – Ненавижу и презираю его, терпеть его не могу, вот! Не желаю даже впредь слышать его имя, никогда, никогда, никогда! Дайте мне выпить.

– Боже мой! – изумился Морган, вскакивая с места. – Что на сей раз случилось?

– У-у, как я его ненавижу! Пусть даже не пытается говорить со мной, этот г-грязный н-негодяй. – Губы у нее дрожали. – И не вспоминай о нем, Хэнк. Я напьюсь в стельку, до бесчувствия – вот что я сделаю, чтоб он увидел, и, я надеюсь, крысы сгложут его там. Я принесла ему огромную корзину с фруктами, а он, он лежал там и прикидывался спящим, вот что! И я сказала: «Ладно!» – и пошла наверх и встретила Лесли – мистера Перригора, – и он сказал, не хочу ли я послушать его речь? И я сказала: да, если его не смущает, что я буду пить; он сказал: он не прикасается к алкоголю, но не возражает, чтобы пили другие, поэтому мы вроде как пошли к нему…

– ВЫПЕЙТЕ ЕЩЕ БОКАЛЬЧИК, МИССИС ПЕРРИГОР… СИНТИЯ! – взревел Морган, заглушая дальнейшие излияния. – Давайте все выпьем. Ха-ха!

– Но, Генри! – возликовала миссис Перригор, широко распахнув глаза. – Мне все это кажется про-осто чудесным, в са-амом дэле, это так невыносимо смешно! Потому что дражайший Лесли вечно только и делает, что говорит, понимаете, и бе-едная девочка, должно быть, ужа-асно разочарована. Ура! – (Бульк-бульк-бульк.)

– Йа так рад видеть, как молодые люди веселятся, – заметил благодушно капитан Вальвик.

– …потому что Кёрт выкинул такое, когда едва только все уладилось, когда все готово для вечернего представления, когда мне наконец удалось сделать так, чтобы дядя Жюль остался трезвым! А это, между прочим, было ужасно трудно, – пояснила Пегги, скривив лицо, чтобы сдержать слезы, – потому что я четыре раза ловила его, когда он пытался улизнуть за своим мерзким ДЖИНОМ! – Мысль об этом мерзком джине едва не заставила ее разрыдаться, однако же она решительно развернула к ним непреклонное, хотя и сморщившееся личико. – Но наконец мне удалось его убедить, и все стало хорошо, и он пошел вниз, в ресторан, в отличной форме, чтобы поужинать, и все так удачно…

– Твой дядя Жюль, – протянул Морган задумчиво в наступившем странном молчании, – пошел куда, чтобы поужинать?

– Как куда, сюда же! И…

– Не приходил он сюда, – сказал Морган.

Пегги развернулась кругом. Медленно, старательно, хотя взгляд ее туманился, а рот приоткрылся от напряжения, она дюйм за дюймом изучала ресторан. Гомон и вопли колыхались под потолком в клубах табачного дыма, но дядюшки Жюля нигде не было. Пегги смутилась. А потом она села за стол и разрыдалась.

– Ну же! – выпалил Морган, вскакивая на ноги. – Помогите, шкипер! Еще есть шанс спасти корабль от крушения, если действовать быстро. Раз он ушел, значит сидит в баре… Сколько он времени без присмотра, Пегги?

– Т-три ч-четверти-и-и-и! – заливалась Пегги, колотя себя ладонями по лбу. – И всего час до этого и-и-и… И зачем т-только изобрели это ужа-а-а-асное пойло, и почему эти гнусные мужчины пьют…

– Много он может выпить за три четверти часа?

– Г-галлоны, – сказала Пегги. – И-и-и…

– Дорога-ая моя-а, – прокричала миссис Перригор, и у нее на глазах тоже выступили слезы, – неужели вы это серьезно, что cher ме – ик! – сье Фортинбрас в са-амом дэле, по-настоящему – ик! – мог надраться? О дорогая, ужасно, кошма-арно напиться…

– Дамы, дамы, – загромыхал капитан Вальвик, стуча по столу, – йа вам говорийт, сейчас не пора рыдать! Давайте-ка, мистер Морган, вы забирайт одну, а йа – другую. Хватит, прекратите, обе! А теперь идем…

Морган рывком крепко подхватил миссис Перригор под руку, пока капитан поддерживал Пегги, и они заскользили через беззаботную дружелюбную толпу, которая теперь стремительно перетекала наверх, в бар, поскольку до начала концерта оставался еще час. Бар, уже многолюдный и шумно бурлящий, показался Моргану еще более многолюдным и бурлящим, чем на самом деле. До появления Пегги они втроем прикончили ровно три бутылки шампанского, и, хотя он с презрением отверг бы любое предположение, что его слегка развезло от кварты шипучки, он все же не мог, положа руку на сердце, отрицать очевидные коварные проявления. Например, ему казалось, что у него совершенно нет ног, а его туловище, должно быть, движется по воздуху каким-то поразительным образом, словно привидение; и чем больше обе дамы сокрушались по поводу напившегося дядюшки Жюля, тем явственнее все это представлялось ему уморительной шуткой. С другой стороны, разум его был яснее обычного; картины, звуки, краски, голоса обрели алмазную остроту и четкость. Он всеми порами ощущал тепло, табачный дым и алкогольные испарения в воздухе бара. Он видел, как краснолицая толпа топчется вокруг кожаных кресел под вертящимися вентиляторами и пасторальными сценами на потолке. Он видел, как янтарные отсветы ламп играют на витражных стеклах, и слышал, как кто-то бренчит на фортепьяно. Добрый старый бар! Великолепный бар!

– Давайте! – сказал капитан Вальвик. – Сажайт дам в кресла у стола, а мы погуляйт вокруг. Шёрт! Йа и сам хочу увидеть это представление с марионетками. Идемте. Мы начинайт от стены и дальше по кругу. Видите его где-нибудь? Йа не знаю его в лицо.

Морган его не видел. Он видел, как снуют через толпу со своими подносами стюарды в белых кителях; и все в толпе, похоже, сговорились путаться у них под ногами. Они дважды обошли бар по кругу и не обнаружили дядюшку Жюля.

– Ничего страшного, как мне кажется, – сказал Морган, утирая лоб носовым платком, когда они вернулись к двери, ведущей на палубу В. – Наверное, он пошел вниз еще раз взглянуть на своих кукол. Все в порядке. В конце концов, ему ничего не угрожает…

– «Когда на город ляжет тень, – заговорил у них за спиной загробный голос, – и кончится базарный день, и продавцы бегут, задвинув засовом двери магазинов, и нас кивком сосед зовет…»[39]Недурно, недурно. – Голос оборвал сам себя. – Добр-р-рого вечер-р-рка, мистер Мор-р-рган!

Морган развернулся. В алькове, в углу, обставленном кожаной мебелью, чья-то рука замахала, приветствуя его. Доктор Оливер Харрисон Кайл в одиночестве сидел, выпрямившись в кожаном кресле. На морщинистом лице доктора отражалось довольство Юпитера: он, правда, казался слегка заторможенным, но при этом витал где-то в облаках и настроен был весьма благожелательно. Он так и сидел, вскинув руку, глаза у него были полузакрыты, пока он читал стихи. Но теперь он гостеприимно манил их к себе.

У доктора Кайла «над кружками клубилась пена и слышался хрустальный звон». Доктор Кайл на самом деле набрался.

– «Старинный Эйр ему казался, – объявил доктор Кайл, жестом давая понять, что он сам оттуда родом и гордится этим, – гораздо выше всех столиц по красоте своих девиц»! Ага! И это утвер-р-рждение, мистер Мор-р-рган, можно почерпнуть из строк великого шотландского поэта Р-р-робби Бер-р-рнса. Присаживайтесь, мистер Мор-р-рган. Может, глоточек виски, а? «Но был он, к счастью, погружен в рассказ, который начал Джон»…

– Прошу меня извинить, сэр, – сказал Морган. – Боюсь, нам сейчас нельзя задерживаться, но, возможно, вы подскажете нам. Мы ищем француза по фамилии Фортинбрас, такой невысокий, крепкий… вы не видели его?

– А-а, – в задумчивости протянул доктор. Он покачал головой. – Добр-р-рая лошадка, мистер Мор-р-рган, добрая лошадка, только нетерпеливая. Так-так! Я мог бы ему сказать, судя по той скорости, с какой он преодолел первые шесть барьеров, всего забега ему не выиграть. Вы его найдете там, – указал доктор Кайл.

Они выудили дядюшку Жюля из-под кожаного дивана, на его красной физиономии играла приятная рассеянная улыбка, а сам он явно пребывал в полусне. Пегги с миссис Перригор подоспели как раз в тот момент, когда они пытались оживить дядюшку.

– Быстрее! – выпалила Пегги. – Я так и знала! Встаньте вокруг, вот так, чтобы никто не увидел. Дверь прямо у вас за спиной… Тащите его в коридор и вниз по лестнице.

– Есть надежда привести его в чувство? – спросил Морган с некоторым сомнением. – У него такой вид…

– Давайте! Не время спорить! Вы же никому не расскажете об этом, доктор Кайл? – спросила она. – Он будет в полном порядке, когда откроется занавес. Прошу вас, не говорите об этом. Никто ничего не узнает…

Доктор галантно заверил ее, что тайна с ним и умрет. Он заклеймил позором пристрастия пьяниц и предложил помочь им волочить дядюшку Жюля, однако Вальвик с Морганом справились сами. Им удалось выкатиться на палубу и спуститься по трапу под нелюбопытными взглядами одних лишь стюардов. Пегги перестала плакать и превратилась в настоящий вихрь.

– Нет, не в его каюту, в гримерку, к задней двери концертного зала! Ну, осторожнее! Осторожнее! Куда же запропастился Абдул? Почему Абдул за ним не приглядел? Абдул будет в ярости, у него взрывной темперамент… О, если мы не приведем его в чувство, то некому будет читать пролог, и Абдулу придется взять на себя все роли, что уж точно никуда не годится… Тихо! Слышите, зал уже начинает заполняться…

Они вышли в коридор кормовой части палубы С, по правому борту, и Пегги повела их по темному боковому ответвлению коридора. В конце оказалась дверь с крутой лестницей, а рядом еще одна дверь, ведущая в просторную каюту, где горел свет. С верхней площадки лестницы до них доносился слабый гул, эхо голосов, вроде бы в основном детских. Морган, тяжело дыша, помог Вальвику сгрузить на кушетку кукольника, превратившегося в тяжелое бревно, как и любая из его марионеток. Голова дядюшки Жюля перекатилась, изо рта вырвался слабый свист. Он пробормотал: «Magnifique!»[40] – и захрапел, печально улыбаясь.

Пегги, всхлипывая и ругаясь одновременно, кинулась к открытому сундуку в углу каюты. Эта каюта идеально подходила под гримерку, отметил про себя Морган. В гардеробе висели три великолепных костюма, заодно с островерхими шлемами, широкими мечами, восточными саблями, кольчугой и плащами, отделанными разноцветными стекляшками. В воздухе витал запах пудры, на залитом светом туалетном столике были разложены фальшивые бакенбарды разных оттенков, кудрявые парики, кремы для лица, краски, театральный клей, коробочки с гримом и черные карандаши. Морган глубоко вдохнул запахи театра, и ему понравилось. Пегги вынула из сундука большую пачку пищевой соды.

– Вы этого не делайте никогда, – сказал капитан Вальвик, хмуро глядя на дядюшку Жюля. – Йа много видел пьяниц в жизни, и йа вам говорийт…

– Я это сделаю! – выкрикнула Пегги. – Миссис Перригор, пожалуйста, прошу вас, хватит плакать, налейте воды в стакан. Воды, дайте кто-нибудь! Один раз я уже вытрезвляла его в Нэшвилле, когда он был так же плох, как сейчас. Ну же! Если никто мне…

– О, бе-едненький! – воскликнула миссис Перригор, подходя, чтобы погладить кукольника по голове.

И в тот же миг дядюшка Жюль, храп которого нарастал крещендо и завершился оглушительным свистом, свалился с кушетки на другую сторону.

– Встань! – взвыла Пегги. – Усадите его, держите так, капитан! Придержите ему голову. Вот так. А теперь пощекочите его. Да, пощекочите, ну, вы же сумеете. – Она бросила в стакан с водой комок соды и устало двинулась вперед, прорываясь сквозь ароматы джина, перебивавшие даже запах грима. – Придержите его теперь. О, где же Абдул? Абдул знает, что делать. Да, так и держите его и щекочите…

– Гла-гу! – вырвалось у дядюшки Жюля, который дернулся, словно пойманный дельфин. На его лице отразилось легкое раздражение.

– Viens, mon oncle! – успокаивающе зашептала Пегги. Ноги плохо ее слушались, глаза ярко блестели, однако она была настроена решительно. – Ah, mon pauvre enfant! Mon pauvre petit gosse! Viens, alors…[41]

Ее pauvre enfant, кажется, смутно догадался, куда дует ветер. Он внезапно сел прямо, глаза у него были закрыты, зато кулак попал точно в цель, прямо в стакан, который с грохотом разбился о противоположную переборку. После чего дядюшка Жюль соскользнул вниз и безмятежно захрапел дальше.

– Хр-р-вии, – выводил дядюшка Жюль.

Раздался стук в дверь.

Пегги едва не вскрикнула, отшатнувшись.

– Только не мистер Перригор! – почти взмолилась она. – Только не он! Нам конец, если он это увидит. Он ненавидит пьянство, а он как раз собирается снова писать о дяде статью. Абдул! Может, это Абдул. Тогда он сейчас все исправит. Придется ему…

– Заметьте, – неожиданно произнес капитан Вальвик, – очень странный стук. Слушайте!

Они застыли с широко раскрытыми глазами, и Моргану стало жутко. Стук был замысловатый, легкий и дробный – какой-то условный сигнал. Вальвик сдвинулся с места, чтобы открыть, когда дверь начала открываться сама весьма своеобразным и загадочным способом, короткими рывками…

– Пс-с-ст! – предостерегающе прошипел кто-то.

И в каюту, настороженно оглядевшись по сторонам, протиснулся не кто иной, как мистер Кёртис Уоррен. Одежда на нем была изрядно помята, включая разорванный пиджак и живописно заляпанные жирными пятнами белые спортивные брюки; волосы стояли дыбом, на лице виднелись ссадины. Зато сам он так и лучился дьявольским торжеством. Он осторожно прикрыл за собой дверь и обвел всех горделивым взглядом.

Не успели они оправиться от потрясения, вызванного этим ужасным явлением, как он зашелся низким, довольным и торжествующим смехом.

Сунув руку в карман, он выдернул ее и вскинул в воздух: на золотой цепочке, покачиваясь и поблескивая, висел изумрудный слон.

– Я его вернул! – торжественно объявил Уоррен.

Глава шестнадцатая

Опасность в каюте С46

Морган ничего не сказал. Как и капитан Уистлер в нескольких небезызвестных случаях, он лишился дара речи. Его первый пронзительный страх – а именно: глаза подводят его и все это – гротескная фантазия, вызванная шампанским и усталостью, – рассеялся под натиском суровой реальности. Уоррен был здесь. Он здесь, и у него в руке изумрудный слон. Что он мог натворить – эту картину Морган в данный момент не хотел себе даже представлять. Все, что у него осталось в памяти, – это сиплый голос Вальвика:

– Запираем дверь!

– Что касается тебя… – продолжал Уоррен, с негодованием махнув в сторону Пегги. – Что до тебя, вот так, значит, ты в меня веришь? Вот так-то ты помогла мне, детка! Ха! Я разработал такой подробный план, но разве ты подыграла мне, когда я притворялся спящим? Нет! Ты выбежала в гневе…

– Дорогой! – воскликнула Пегги и, заливаясь слезами, кинулась в его объятия.

– Так вот… – продолжал Уоррен, несколько смягчившись. – Давайте выпьем! – прибавил он с вдохновенным видом и вытащил из кармана бутылку «Старого Роб Роя», содержимое которой уменьшилось ровно на одну пинту.

Морган прижал к пульсирующим вискам кулаки. Сглотнул комок в горле. Пытаясь взять себя в руки, он подошел к Уоррену так опасливо, как мог бы подойти к пойманному орангутангу, и попытался заговорить рассудительным тоном.

– Для начала, – произнес он, – нет смысла тратить время на тщетные взаимные упреки. Разве только отметить, что ты совершено пьян да еще и спятил. Я ничего не стану говорить. Но мне хотелось бы, чтобы ты попытался, насколько это возможно, собраться с мыслями и связно рассказать о своих похождениях. – Его кольнуло ужасное подозрение. – Ты ведь больше не вламывался в каюту капитана и не бил его, правда? – спросил он. – О боже! Ты ведь не напал на капитана в третий раз? Нет? Ну, это уже кое-что. В таком случае чем ты занимался?

– Это ты меня спрашиваешь? – с изумлением осведомился Уоррен. Он потрепал Пегги по плечу одной рукой, протягивая другой бутылку Моргану. Морган тут же сделал из нее целебный глоток. – Ты спрашиваешь меня? А что сделал лорд Джеральд в девятой главе? Это же была твоя идея. Что сделал лорд Джеральд в девятой главе?

Для его друга, у которого и без того мозги съехали набекрень, это было равносильно вопросу по манифесту У. Ю. Гладстона, так прогремевшему в 1886 году.

– Нет, погоди, – успокаивающим тоном проговорил Морган. – Давай все по порядку. Первое, где ты снова взял этот изумруд?

– У Кайла, этого подлого негодяя. Я забрал это из его каюты всего пять минут назад. Да, изумруд был у него! Теперь мы его прищучили, и если капитан Уистлер не выдаст мне медаль…

– У Кайла? Хватит нести чушь, мой дорогой Кёрт, – скомандовал Морган, снова прижимая руки к вискам. – Я больше не в силах выносить чепуху. Ты не мог взять это в каюте Кайла. Изумруд ведь вернули лорду…

– Послушай, Хэнк, старина, – перебил Уоррен дружелюбно рассудительным тоном. – Я-то ведь должен знать, где я побывал, правда? Хотя бы это ты в силах допустить? Так вот, слон оказался в каюте Кайла. Я прокрался туда, чтобы раздобыть улики против этого негодяя, в точности как сделал лорд Джеральд, когда члены банды сэра Джеффри думали, что они заточили его в том доме на Вересковом болоте. И я раздобыл против него улики… А кстати… – Уоррен вспомнил что-то и с восторгом перебил сам себя. Он сунул руку в нагрудный карман пиджака и вытащил толстый сверток. – Я еще прихватил его личные бумаги.

– Что ты сделал?

– Ну, я вроде как пооткрывал все его сумки, сундук и чемоданы…

– Но скажите же, ка-ак все же милый ма-альчик выбрался из тюрьмы? – поинтересовалась миссис Перригор. Она уже утерла слезы, поправила свой монокль и наблюдала за происходящим, едва дыша и прижимая руки к груди. – Мне кажется, это та-ак поразительно, восхитительно, изумительно остроумно…

Раздался торопливый стук в дверь.

– Это за ним! – выдохнула Пегги, разворачиваясь и глядя на всех округлившимися глазами. – Ой, они пришли за б-бедным м-милым… п-посадить его обратно в ту ужасную камеру. Нет, не пускайте их…

– Тсс! – прошипел Вальвик, широко взмахнув рукой. Он поморгал, оглядывая всех по очереди. – Йа не знаю, что он натворил, но пусть спрячется.

Стук повторился.

– Здесь нет шкафа, здесь нет… Шёрт! Йа понял! Пусть он надевайт эти фальшивые волосы. Давайте. Давайте же, говорю вам, а не то йа сам! Вы есть псих! И не спорьте со мной, – загромыхал он, увлекая лопочущего что-то Уоррена вглубь каюты. – Вот вам рыжие бакенбарды, тут проволока, чтобы цеплять за уши. Вот парик. Мистер Морган, достаньте из рундука какой-нибудь костюм…

– Но зачем, я не понимаю, – отбивался Уоррен. Он говорил, стараясь сохранять достоинство под рыжими завитыми бакенбардами и черным париком с длинными локонами, который Вальвик нахлобучил ему на один глаз. Когда Уоррен принялся с пафосом провозглашать что-то, потрясая кулаком, Морган обернул его алым халатом в фальшивых драгоценностях. – У меня имеется доказательство! Я смогу доказать, что Кайл – мошенник. Мне только и нужно пойти к Уистлеру и сказать: «Вот, смотрите сюда, старый вы дельфин…»

– Заткнитесь! – прошипел Вальвик, зажимая ему рот в бакенбардах. – Вот. Теперь мы готовы. Открывайте дверь…

Все напряженно застыли, однако зрелище, когда Морган открыл дверь, оказалось не таким уж страшным. В обычных обстоятельствах они бы заметили, что их визитер перепуган гораздо сильнее, чем они сами. Могучий матрос в комбинезоне и полосатой тельняшке дергал себя за чуб, переступал с ноги на ногу и сверкал белками глаз. Никто не успел ничего спросить, как матрос быстро заговорил заговорщическим сиплым голосом:

– Мисс! Мы чего тут хотели разъяснить, мы с товарищами, это они меня к вам отправили сказать, что мы с товарищами вообще не при чем. Мисс! Чтоб у меня глаза лопнули, мисс, если мы виноваты! Во как. Хоть нам кажется, что мы тоже виноваты, но чего он нам приказывает, когда он просто глупый турок, вы ж поймите… только этот Абдул, мисс…

– Абдул? – воскликнула Пегги. – Абдул! Где он?

– Так прямо тут, мисс, смотрите сами. Я его снаружи оставил, мисс. Прямо в тачке, мисс.

– В тачке?

– Именно, мисс. Так что помогите мне кто-нибудь! Цельный день мы с товарищами возили его глупых марионеток, мисс, уработались в хлам, так что помогите мне. А Билл Поттл, товарищ мой, говорит: «Бог ты мой, Том, знаешь, кто у нас едет на этой посудине? – так он говорит. – Это же Кошмар Бермондси, Том, тот парень, который в прошлом году послал в нокаут Техасского Вилли». И тут все мы подумали, надо ж пойти и поглядеть хоть одним глазком, и он и впрямь оказался первосортный парень, мисс, сказал, что пил со шведом, а потом сказал: «Заходите, все заходите!» И вот он начал рассказывать нам, как за восемнадцать секунд побил Дублинского Крушителя. Слушаем, значит, мы интересный рассказ, мисс, входит этот Абдул, мисс, и, видите ли, начинает скандалить. И кто-то говорит: «Иди ты отсюда, тупой лягушатник, – так он сказал, – возвращайся к своему тупому гарему», – сказал он. И тогда Абдул разозлился и говорит: «Ну ладно, лучше уж быть лягушатником, чем… ходячим британским бифштексом» – так он сказал. И тогда Кошмар Бермондси вскочил и говорит: «Ах, так?» – и Абдул отвечает: «Вот так». И тогда Бермондси вытянул руку и дал ему раза, мисс…

– Но он в порядке, правда? – воскликнула Пегги.

– Конечно в полном, мисс! – поспешил заверить матрос, сердечно разводя руками. – Только разговаривать не может, понимаете. Бермондси разок вдарил ему по шее, мисс…

У Пегги глаза едва не полезли на лоб, когда она свирепо уставилась на матроса.

– Ах вы гнусные… вам бы только кулаками махать… Не может говорить? Везите его обратно, слышите? Делайте что угодно, слышите? Если он через полчаса не придет в себя, я отправлюсь прямо к капитану и скажу ему, я ему…

Она и сама была не в силах говорить. Она кинулась к двери, и здорово напуганный матрос выскочил наружу под напором ее гнева. Он бубнил что-то невнятное, но возмутительное о том, как Абдул сам расквакался и нарвался, а Кошмар Бермондси сказал, что ему плевать, и если кто-нибудь попробует с ним шутки шутить… На этих словах Пегги захлопнула дверь.

– Шёрт! – произнес капитан Вальвик, утирая лоб. Он безнадежно помотал головой. – Йа говорю вам, мне довелось повидать нехорошие корабли, но этот, под командой старого краба, хуже нет. Это же кошмар. Один раз у меня на старой «Бетси Йи» был кок, который спятил и носился от носа до кормы с ножом для мяса; вот йа теперь думаю – на этом лайнере он был бы как дома. Шёрт! Что же дальше?

Они все развернулись на негромкое довольное бульканье у них за спиной. Над всклокоченными рыжими бакенбардами взметнулась бутылка. Опустилась. Кёртис Уоррен, замаскированный рыжими бакенбардами и черным париком, благодушно глазел на них.

– Ай да молодец этот Кошмар Бермондси! – сообщил он. – Хочу познакомиться с этим парнем. Он отлично впишется в нашу компанию. Это мне напомнило, как я примерно час назад оприходовал старину Чарли Вудкока… А сколько весит Абдул, Пегги? Вудкок явно в легком весе.

Холодное отчаяние охватило Моргана, и теперь он был спокоен и сосредоточен. А он-то уверовал, что больше ничего не может случиться. Им остается лишь склониться перед парками и насладиться работой этих неугомонных сестричек.

– Ха-ха-ха! – выпалил он. – И что же ты, дружище, сделал с Вудкоком? Как во всем этом замешан Вудкок?

– А как, по-твоему, я выбрался из темницы, а? – ответил вопросом Уоррен. – Это же была военная хитрость. И я бы сказал, чертовски удачная военная хитрость, если хотите знать мое мнение. Я ведь уже спрашивал тебя, что сделал лорд Джеральд в девятой главе? И я сам отвечу. Фокус был вот в чем. Пока его противники были уверены, что он благополучно сидит под замком, он мог перемещаться куда угодно, собирая доказательства против истинного виновника. В точности мой случай… Поэтому мне требовался тот, кто займет мое место, чтобы ни у кого не возникло подозрений. И пусть нехорошо хвалить себя, я разыграл все как по нотам, хотя тут, конечно, придется отдать должное тебе, Хэнк. – Он сдвинул в сторону свои бакенбарды, чтобы говорить разборчивее. – Вудкок был единственным, кого я мог позвать, и он пришел бы в любое назначенное мною время, так ведь? Именно. Я тщательно подготовил почву, весь день притворяясь спящим, чтобы все к этому привыкли, отказался от обеда и все прочее. Затем я отправил Вудкоку записку. Я сообщил, что у меня есть новости от дяди Уорпуса, и попросил его прийти ко мне в карцер ровно в семь. А перед тем, попросил я его в записке, пусть пришлет дежурному матросу сообщение якобы от капитана – имя матроса я узнал, – чтобы тот отошел минут на десять и никто не подслушал бы, когда мы станем обсуждать дела. Я спросил матроса, можно ли мне отправить записку, и он ответил, что это не возбраняется, только ему нельзя отлучаться, чтобы доставить ее, поэтому послали какого-то мальчишку. Единственное, я боялся, что ее прочтет кто-нибудь посторонний, поэтому… – Уоррен оглядел всех с торжествующим видом, потирая руки.

– Виртуозно сработано, – отозвался Морган глухо.

– Так что же я сделал? Я разорвал книгу. В том месте, где обложка крепится к листам, всегда остается большая капля клея, я снял ее и запечатал записку. И все получилось! Славный старина Чарли пришел. Матрос не хотел уходить, когда получил фальшивое сообщение, но он же видел, что снаружи на двери засовы, которые мне никак не сдвинуть, да и вообще я спал. – Уоррен выразительно взмахнул рукой. – И вот Вудкок спускается и спрашивает: «У вас получилось, да?» А я говорю: «Ага, только отодвиньте засовы и откройте на минутку дверь, выходить я не буду, но хочу передать вам кое-что». В общем, он открыл дверь. И я сказал: «Слушайте, старина, мне чертовски жаль, но вы же понимаете, всякое бывает», – и я двинул его в челюсть…

– Дорогой! – сказала Пегги. – О, какой же ты несчастный идиот! Ну почему ты не заставил его говорить, прежде чем ударил? Да будь все проклято, если бы ты только сделал так, как я предлагала, если бы ты выудил из него информацию, прежде чем оглушить! О дорогой… А теперь посмотри, что получилось после всех этих ужасных драк и мучений! – Она заламывала руки. – Абдул и дядя Жюль, взгляни на них! И если мы не поставим их на ноги, никакого представления не будет. Послушайте! Наверху уже собирается толпа…

Она выхватила из руки Уоррена бутылку и подкрепилась глоточком. У нее в голове словно закрутилось колесо.

– М-мерзкие, п-противные пьяницы! – сказала Пегги. – Вы…

– Дорогая! – воскликнула миссис Перригор. – Видите ли, я не знаю, что именно произошло, но, считаю, было ужа-асно умно со стороны мистера Джойса пытать всех тех людей и добиться цели, честное слово, в особенности если это идея Генри, и мне кажется, мы в са-амом дэле должны предложить мистеру Лоуренсу бокальчик шампанского…

– ТИХО! – проорал Морган. – Послушай, Пегги, представление теперь уже не имеет значения, неужели до тебя еще не дошло? Разве ты не понимаешь, что на нас снова висит этот чертов изумруд… который Кёрт приволок, как он клятвенно заверяет, из каюты Кайла? Кёрт, приди уже в чувство. Ты не мог забрать его из каюты Кайла, говорю же тебе! Лорд Стертон…

Уоррен снисходительно покачал головой, отчего буйные кудри черного парика, заправленные за ухо, растрепались.

– Нет же, дружище, – произнес он. – Ты не понимаешь. Не лорд Стертон, а лорд Дерревал. Лорд Джеральд Дерревал. Если не веришь мне, сходи в каюту Кайла – это здесь недалеко – и загляни за дорожный сундук прямо под иллюминатором. Стальная коробка лежит там, я оставил коробку на месте, чтобы негодяй думал, что изумруд все еще у него…

Вальвик развернулся к Моргану.

– Может быть, – произнес он, – может, он все время там и был? Шёрт! Думаете, есть два изумруда, один фальшивый, и кто-то просто подсунул его этому английскому герцогу?

– Невозможно, шкипер, – ответил Морган, голова у которого сделалась какой-то странно пустой. – Вам не кажется, что Стертон отличил бы настоящий изумруд от фальшивого? Если только ему не вернули каким-то образом настоящий изумруд… не знаю! Это дело доводит меня до безумия. Продолжай, Кёрт. Продолжай с того места, когда тебе удалось воплотить свой хитроумный план и заманить Вудкока в карцер. Что потом?

– Ну, у меня получился отличный апперкот, как ты понимаешь…

– Да-да, это мы поняли. Но что дальше?

– Я разорвал простыню, надежно связал коммивояжера, заткнул ему рот, привязал к койке, чтобы он не мог двигаться, потом накрыл одеялом, поэтому, когда матрос вернулся и заглянул в камеру, он подумал, что я на месте… Чисто сработано, а?

– Несомненно, – согласился Морган, – и в данный момент мистер Вудкок весьма высокого мнения о твоих способностях. Если до сих пор ему не приходила в голову мысль как-нибудь насолить твоему дядюшке Уорпусу, то теперь она превратится в навязчивую идею. Ты просто чудо в перьях. Продолжай.

– И вот я выбрался наружу и отправился прямо в каюту Кайла собирать на него компромат. Наткнуться на Кайла я не боялся, потому что увидел в иллюминатор, как он сидит в баре; кроме того, я знал, что он участвует в концерте. И готово. Улики найдены! А еще я прихватил его документы. Единственное, чего я боялся, не приказал ли уже капитан Уистлер схватить Кайла, однако все сложилось отлично. Теперь нам остается лишь изучить его документы, и мы получим доказательства, что он и есть тот мошенник, который выдает себя за доктора Кайла…

– Ага, еще и бумаги, – пророкотал капитан Вальвик. – Это ужасное оскорбление, йа вам говорю. Хуже нет, чем красть в открытом море документы. Что будем делать теперь?

Морган прошелся по каюте, колотя себя ладонью по затылку:

– Остается только одно. Нам надо вернуть Кёрта обратно в карцер раньше, чем капитан узнает, что он на свободе. Не вижу, как это возможно сделать без… Миссис Перригор, – спросил он, разворачиваясь, – чем это вы занимаетесь?

– Но, дорогой Генри… – Миссис Перригор невольно вздрогнула. Ее лицо исказилось от душевного волнения. – О, я так надеюсь, что не оскорбила вас! На са-амом дэле я всего лишь звонила в колокольчик, чтобы вызвать стюарда. Пьер Луис хочет бутылку шампанского, и, между прочим, будет ужасно грубо отказать… Только я в са-амом дэле не знаю, где тут колокольчик, поэтому мне приходится нажимать все кнопки подряд, видите ли…

Морган крутанулся на месте. Он кинулся вперед и перехватил ее руку как раз в тот момент, когда она собиралась нажать последнюю кнопку, до сих пор ею не замеченную, над которой значилось: «Пожарная тревога».

– Пегги, – сказал он, – сейчас самое время проявить здравый смысл и проворство. Если на эти звонки сюда не прибежит целая толпа, то уж рой интеллектуалов точно скоро слетится узнать, все ли готово для представления. В данный момент это самое безопасное место для Кёрта на всем лайнере, если ты сделаешь то, что я скажу. Вычерни ему лицо, подбери ему парик и бакенбарды…

– Слушаюсь, капитан! – угрюмо отозвалась Пегги. – Мой бедный, мой дорогой не вернется в жуткий старый карцер, если я смогу этому помешать. Но что…

Морган взял ее руки в свои и пристально посмотрел прямо в глаза:

– Могу я положиться на вас с Кёртом хотя бы на пять минут? Я прошу всего пять минут, за которые вы не влипнете в новые неприятности. Сможете вы ни во что не влезать следующие пять минут, а?

– Клянусь, Хэнк! Но что ты собираешься делать?

– Мы со шкипером вернем документы обратно в каюту, пока никто их не хватился. Нас не застукают – все неприятности и опасности в данный момент здесь. Отдай мне изумруд, Кёрт. Я не понимаю, что случилось и в чем суть, но мы отнесем его обратно и снимем с себя ответственность. Давай его сюда!

– Ты что, совсем уже свихнулся? – заорал Уоррен. – Я рискую жизнью, здоровьем и своим положением в дипломатическом корпусе, чтобы добыть улики против этого убийцы, а теперь ты требуешь, чтобы я вернул…

Морган понизил голос, уверенный, что только так он сможет уладить этот вопрос, и уставился на него гипнотическим взором:

– Тут тонкое дело, Кёрт. Тонкий, сложный план, понимаешь? Мы всего лишь притворимся, что возвращаем слона. Однако бабочка уже у нас в сачке. Булавка, коробка, карточка с подписью, и мы присовокупим злодея к нашей коллекции с Бейкер-стрит! Понимаешь? Ты ведь в трудный момент доверился разуму и способностям лорда Джеральда, поверь еще раз… Так что же? А, хорошо. Хорошо, старик. Все документы здесь? Прекрасно! И еще… э… не налегай на виски или на то, что от него осталось, пока мы не вернемся, ладно? Славный малый… Так, Пегги, не забывай: ты обещала, что не будет новых проблем. Я на тебя полагаюсь. Идемте, шкипер…

Он осторожно попятился к двери – так укротитель львов выходит из клетки. Миссис Перригор сказала, что хочет пойти с Генри. Она настаивала на том, чтобы пойти с Генри. Морган так и не узнал, как именно ее удалось отговорить от этого намерения, поскольку они с Вальвиком моментально выскочили наружу и тут же захлопнули за собой дверь.

Трап был свободен, хотя со стороны лестницы, ведущей на сцену, доносились невнятный гул голосов и смех, смешанный с шумом отодвигаемых стульев.

– Н-да, – задумчиво протянул Вальвик, – мы остались тут всего двое с головой на плечах, и йа не слишком высокого мнения об этом лорде Джеральде, кто он там такой. Шёрт! Йа не верю, что правительство Соединенных Штатов должно так уж переживать из-за этой кинопленки. Йа не знаю, известно ли им, но у них имеются заботы посерьезнее. Им всего-то и нужно зачислить молодого Уоррена в дипломатический корпус, и у них будет новая война каждую неделю. Все зависит теперь от нас. Мы должны спасти положение.

– И мы его спасем, шкипер! Только полегче! Черт побери! Не обязательно красться, словно мы мошенники. Мы просто вышли размять ноги. Возьмите у меня бумаги. Вот здесь поворот. Слава богу, по крайней мере, сами мы до сих пор ни в чем не замешаны. Если бы кто-нибудь увидел, как Кёрт крадется в сторону каюты Кайла, его схватили бы моментально. Ни малейшего шанса, что мы сумеем положить документы на то место, где они лежали, – Кайл точно поймет, что кто-то к нему вломился, – но хотя бы у него ничего не пропадет. И при дальнейших поисках этот изумруд… Слушайте, как вы думаете, кто-то умыкнул его у Стертона?

– Йа не удивлен. Йа уже ничему не удивляйт. А теперь: тсс! Нам пора поворачивать. Слушайте!

Они остановились на выходе из тускло освещенного бокового прохода в главный коридор и осторожно заглянули за угол. Все звуки океанского лайнера были теперь далеко от них, в полумраке, где шумела, стягиваясь по палубе В к концертному залу, большая толпа. А здесь стояла такая тишина, что снова можно было различить шипение и бормотание волн за бортом и негромкий скрип переборок. Однако откуда-то доносились голоса. Заговорщики минуту прислушивались, прежде чем определили, что голоса звучат из-за закрытой двери каюты С47.

– Все в порядке, – прошептал капитан, кивая. – Это просто Спаркс со своим кузеном, Кошмаром Бермондси. Йа дал Кошмару Бермондси «Старого Роб Роя», и йа готов спорить – он не хочет останавливаться теперь. Но не нужно их беспокоить, а не то нам придется все объяснять. Идем тихо…

Дверь С46, каюты Кайла, была закрыта. Они на цыпочках подошли, и Морган ощутил, как сердце колотится где-то в горле все громче и громче, пока он мягко поворачивал ручку. Он толкнул дверь…

В каюте никого.

Одну опасность миновали. Если бы вдруг здесь кто-нибудь находился…

Морган снова ощутил горячую волну страха, когда щелкнул выключателем, но в помещении никого не оказалось. В просторной каюте с ванной комнатой все было перевернуто вверх дном. Даже частный детектив не назвал бы методы Уоррена хоть сколько-нибудь утонченными.

Под иллюминатором стоял высокий дорожный сундук, створки разомкнуты, и с верхней перекладины водопадом свисали галстуки. Морган указал пальцем:

– Посмотрите, шкипер. Если накануне ночью стальная коробка влетела в этот иллюминатор, она могла приземлиться позади сундука, и никто ее не заметил бы, если только не передвинуть сундук…

Вальвик мягко прикрыл дверь каюты. Он внимательно осматривал два открытых чемодана на полу и незапертый портфель, развалившийся поперек койки.

– Давайте, – сказал он, – нам надо действовать быстро. Возьмите часть бумаг и суньте куда-нибудь. Шёрт! Йа себя ощущаю мошенником! Мне это не нравится. Что вы делаете?

Морган шарил позади дорожного сундука. Его пальцы коснулись металла, и он выудил круглую коробку с крышкой на петлях. Морган несколько секунд рассматривал ее, а потом передал Вальвику:

– Вот она, шкипер. А вот слон. – он поглядел на трофей Уоррена, зажатый в руке, и содрогнулся. – Давайте положим его обратно. Чем меньше нам придется сделать…

– Слышите? – спросил Вальвик, наклонив голову.

Ничего. Иллюминатор был открыт, занавеска трепетала на ветру, шуршали бесчисленные морские волны. И вновь до них донесся слабый гул голосов с противоположного конца коридора, где сидели Спаркс с Кошмаром Бермондси. И больше ничего.

– Скорее, – зашептал Морган. – Вы просто перенервничали, шкипер. Суньте это куда-нибудь, и давайте выбираться отсюда. Проделаем все без сучка без задоринки, и нас никогда не заподозрят…

Чей-то голос спросил:

– Вы так считаете?

Морган почувствовал, как по коже побежали мурашки, он ударился головой о сундук, стоя на коленях. Голос был негромкий, однако из-за него вселенная замерла, словно сломанные часы. И когда он умолк, тишина опустилась такая тяжелая, что не стало слышно ни шороха волн, ни трепета занавески.

Морган поднял голову.

Дверь в ванную, до сих пор закрытая, распахнулась. В дверном проеме стоял капитан Уистлер, держа одну руку на ручке двери, а другую – на спусковом крючке пистолета. Он был в парадном мундире, золотой позумент вился по темно-синему фону, и легкий ветерок (это Морган отметил даже в такой безнадежный момент, когда кровь стыла в жилах) доносил аромат жидкости от насекомых «Мухобойка № 2». Здоровый глаз капитана Уистлера злобно сверкал, словно капитан только что осознал некий очевидный факт, до сих пор ускользавший от него… Позади стоял старший помощник Болдуин, заглядывая капитану через плечо…

Его взгляд перешел на изумруд в руке Моргана.

– Так это вы двое, – произнес капитан Уистлер, – все-таки оказались настоящими ворами. Я мог бы и догадаться. Какой я был дурак, что не понял этого еще вчера ночью… Ни с места! Прекрасно, мистер Болдуин. Подойдите и проверьте, не вооружены ли они. Не двигаться…

Глава семнадцатая

Бермондси идет вразнос

До Моргана и Вальвика уже потом, задним числом, дошло, что у них оставалось несколько выходов, которыми могли бы воспользоваться разумные люди. Однако даже разумные люди были бы вынуждены признать, что эти двое конспираторов попали как кур во щи. Если прежде капитану Уистлеру еще можно было что-нибудь объяснить, то на этот раз, как сознавали и Морган, и Вальвик, парки настолько перепутали все нити на свете, что дело представлялось совершенно безнадежным. Морган лично сомневался, что даже после получаса напряженных размышлений он сумел бы объяснить ситуацию хотя бы самому себе. И еще оставались кое-какие выходы, которые люди разумные не одобрили бы, – выходы элементарные, рефлекторные, когда мышцы сжимаются от импульса более древнего, чем рассудок. Например, капитан Вальвик мог бы отдать стальную коробку капитану Уистлеру. Он мог бы швырнуть коробку на пол к ногам Уистлера и пуститься в объяснения.

Капитан Вальвик не сделал ничего подобного.

Нет, на самом деле стальную коробку он швырнул, но только в потолок каюты С46, отчего лампа разлетелась брызгами стекла и в тот же миг потухла, звучно взорвавшись. А затем он едва не вырвал Моргану руку из сустава, когда вытолкнул его в коридор перед собой и захлопнул дверь каюты.

До Моргана донесся приглушенный кровожадный вопль Уистлера. Врезавшись в противоположную стену коридора, Морган отскочил назад как раз вовремя, чтобы услышать, как два тела ударили в дверь изнутри.

– Ах ты ж, старый краб! – проревел Вальвик, крепко вцепившись в дверную ручку могучими руками. – Этот…!!!..!!! Вот йа ему показайт! Мы воры, значит, каково? Клянусь, йа ему показайт. Никто еще не смел называть меня так – НИКТО! Йа ему показайт! Быстрее, мальчик, веревку! Надо достать веревку и привязать ручку…

– Чёчилось? – поинтересовался кто-то за спиной Моргана.

Охриплому голосу пришлось перекрикивать безумный грохот из-за двери, смешанный с негодующим мычанием капитана «Королевы Виктории». Морган развернулся и увидел, что дверь каюты С47 открыта. В дверном проеме, заполняя его полностью своими плечами и даже выходя немного за рамки, стоял молодой человек такого высокого роста, что ему пришлось пригнуть голову, выглядывая в коридор. На его лице не отражалось никаких эмоций, и он задумчиво пожевывал челюстью, словно философствующая корова.

– Шёрт! – выкрикнул Вальвик со взрывом облегчения. Он уже тяжело дышал. – Бермондси! Это ты?

– Ого! – воскликнул Кошмар Бермондси, и его лицо засияло. – Сэр!

– Бермондси, быстрее, нет времени объяснять. Йа ведь помог тебе с зубами, верно?

– Ого! – признал Кошмар Бермондси.

– И ты говорил, хочешь мне отплатить? Отлично! Тогда сделай кое-что. Держи эту дверь, пока мы бегайт за помощью и доставайт чер… доставайт веревку, чтобы их связать. Давай держи…

Продолжая односложно восклицать, молодой человек выскочил из дверного проема, стукнувшись головой о притолоку и, похоже, совершенно этого не заметив, и навалился всем своим весом на дверь.

– А чё творится? – поинтересовался он.

– Там грабители, – пояснил капитан Вальвик.

– Ого?

– Они украли мою жемчужную булавку для воротника, – проворчал капитан Вальвик, стремительно разыгрывая пантомиму, – и платиновые запонки, которые подарила мне матушка. А у этого джентльмена они украли часы и бумажник со всеми деньгами…

– Ограбили вас?

– Да-с. Йа всего лишь хочу, чтобы ты подержал дверь, пока…

– Ого! – воскликнул Кошмар Бермондси, выпуская дверь, чтобы подтянуть брюки. – Пустите меня к ним!

– Нет! – взревел Вальвик, которого осенило, что он натворил своими поэтическими фантазиями. – Нет! Не то! Просто держи дверь! Йа тебе сказайт, это капи…

Но недалекий ум Кошмара Бермондси уже сосредоточился на предстоящем деле. Он навалился всеми своими пятнадцатью стоунами[42] на дверь, не замешкавшись, чтобы выслушать объяснения или возражения. Послышался удар и треск, затем звук, заставлявший предположить, что два довольно тяжелых тела швырнули через всю каюту, словно кегли. После чего Бермондси нырнул в темноту.

– Нам необходимо его остановить! – выдохнул Морган, пытаясь добраться до двери. Его удержала рука Вальвика. – Послушайте! Он ведь…

– Йа думаю, нам остается только бежать, – произнес Вальвик. – Нет! Не суйтесь туда. Мне очень жаль старого краба, только…

Из каюты вырывались жуткие приглушенные звуки, вопли, заставлявшие вспомнить Кинг-Конга, и бодрое шмяканье кулаков по костям и плоти. Из темноты, словно на спиритическом сеансе, вылетел большой чемодан, ударился о противоположную переборку и явил миру белье, носки, рубашки и бумаги. Коридор начал заполняться пожитками доктора Кайла. Морган, вырвавшись, попытался снова ринуться за дверь. Попытка была бравая и даже могла бы увенчаться успехом, если бы в тот момент кто-то не швырнул в коридор стул.

После этого у Моргана осталось смутное ощущение, что его тащат прочь. Он откуда-то издалека слышал, как сиплый голос Кошмара Бермондси между звуками ударов сообщает, что покажет, как красть жемчужные булавки и золотые часы, подаренные мамочками. Когда секунду спустя в голове у Моргана прояснилось, он находился уже на некотором расстоянии от места побоища. До него донесся новый звук: все усиливающийся гул голосов и смех. Они находились в том коридоре, который вел к задней лестнице концертного зала.

– Вы не ранены! – втолковывал Вальвик ему на ухо. – Стул только ударил вас. Соберитесь! Быстрее! Погоня сейчас начинайт, нам нужно место, чтобы спрятаться, если не хотим оказаться в кандалах… Тсс! Идем как гуляем! Там кто-то есть…

Морган распрямился, чувствуя, как сходятся к носу глаза и гудит в голове, когда кто-то завернул за угол, направляясь в их сторону. Это оказался стюард с большим подносом, на котором ехали шесть бутылок с обернутыми золотой фольгой горлышками. Не обратив никакого внимания на пассажиров, стюард протиснулся мимо и постучал в дверь гримерки. В ответ на его стук из-за двери высунулась настолько жуткая голова, что Морган недоверчиво захлопал глазами. Над коричневым лицом торчали спутанные черные волосы, сверкали кровожадные раскосые глаза, топорщились бакенбарды.

– Шампанское, сэр, – произнес стюард натянуто, – для мистера Д. Г. Лоуренса. Всего шесть с половиной фунтов, сэр.

Головорез бросил на него плотоядный взгляд. Залихватски нахлобучил на голову островерхий шлем медного цвета, украшенный изумрудами и рубинами, освобождая руку, чтобы было удобнее сунуть ее под замысловатый зеленый наряд, откуда он, покопавшись несколько секунд, достал две американские двадцатидолларовые купюры. Бутылки мистическим образом исчезли с подноса, вроде бы утащенные женскими руками, которые возникли из-за спины воина. Затем, когда стюард заспешил прочь, воин выдернул из ножен широкую кривую саблю и злобно зыркнул по сторонам, оглядывая коридор. Заметив Вальвика с Морганом, он замахал.

– Ну как? – спросил он голосом Кёрта Уоррена, когда оба конспиратора ввалились в гримерку и Вальвик запер дверь. – Все нормально, вернули? А вы… – Воин вытаращил глаза. Задумчиво сдвинул шлем на лоб и почесал свой парик. – Что за дела, Хэнк? Изумруд все еще у тебя! Слушай…

Морган устало кивнул. Огляделся по сторонам. Дядюшка Жюль снова лежал на кушетке, широко раскинув руки и ноги, Пегги пыталась приподнять ему голову и сунуть вторую порцию соды под его дергающийся нос. Раздался резкий хлопок, когда миссис Перригор ловким движением открыла бутылку шампанского.

– Расскажите вы, шкипер, – попросил Морган, печально покачивая изумруд в руке. – Но достаточно сказать, что все пропало. Про-па-ло. Давайте, капитан.

Вальвик в общих чертах поведал о том, что произошло.

– То есть, – свирепые усы Уоррена затряслись и задергались, – то есть Кошмар Бермондси сейчас бьет смертным боем старую сардину за то, что он стырил часы Хэнка? Почему, ну почему меня там не было? Вот бы я посмотрел! Отдал бы что угодно, лишь бы увидеть такое! Вот же не повезло, как же я мог пропустить подобное зрелище…

На глаза Пегги снова навернулись слезы.

– Но, – запротестовала она, – почему, скажите, почему вы не можете оставить в покое бедного старого капитана? Что вы вообще против него имеете? Почему стоит вам скрыться с моих глаз, как вы тут же набрасываетесь на несчастного морского волка? Это же несправедливо. Совершенно неправильно, и это после того, как он сказал, что у него на мысе Хаттерас могла бы быть такая дочь, как я. Это же…

– Ужа-асно! – протянула миссис Перригор, укоризненно цокая языком. – Вы ужа-асные хулиганы, мальчики. Выпейте шампанского.

– Но почему он вообще там оказался? – запальчиво воскликнул Вальвик. – Йа вам говорю, старый краб обозвал меня вором, и йа теперь не в себе. Йа находийт, кто стоит за всем этим делом, даже если придется для этого лезть на мачту. И йа это серьезно.

– Он же просто исполнял свой долг, шкипер, – возразил Морган. – И мы должны были внять его словам. Вы же слышали, что он говорил днем: он хочет поймать Кайла собственноручно. Они со старпомом, вероятно, обыскивали каюту, когда услышали, как мы идем. Они спрятались в ванной, а когда открыли дверь и увидели нас, то подумали… ну а что бы подумали вы? Шкипер, это безнадежно. Минут через пять они отправят за нами поисковый отряд. Единственное, что остается, – отправиться к Уистлеру, попытаться все объяснить и получить по заслугам. Одному Богу ведомо, что они с нами сделают, – наверное, мало не покажется. Однако… деваться некуда.

Вальвик с силой махнул рукой:

– Йа не ходийт! Йа сейчас вне себя, и йа не ходийт! Краб не посадийт меня под замок, словно пьяного матроса, на радость этому жулику. Нам придется спрятаться где-нибудь, вот и все, он нас не поймайт, а потом…

– А толку-то? – недоумевал Морган. – Успокойтесь, шкипер. Даже если мы сумеем спрятаться, в чем я лично сомневаюсь, какой в том прок? Послезавтра мы прибываем, и тут-то нас и схватят. Мы же не сможем остаться на борту…

– Разве вы забыли, что этот нью-йоркский детектив входийт на борт в Саутгемптоне, чтобы опознавать этого жулика?

– Да, но…

– И мы должны снять с себя обвинение в краже изумруда…

– Заодно со всеми остальными, включая побег Кёрта из тюрьмы и его нападение на Вудкока с нанесением телесных повреждений, не говоря уже о…

– Вот еще! Кто есть Вудкок? Ему всего-то и нужно пообещать рекламу его клопомора, и он утешайся. Что до остальных, кто они? Когда этот детектив указайт на нужного человека, как думаете, куда ходийт Уистлер со своими обвинениями в краже? Могу поспорить, что далеко. А то все решайт, он с приветом, и мы еще угрожайт ему рассказать всем газетам о комарином ружье, и тогда плакала его голова, если только он посмеет раскрыть рот насчет всего остального! Шёрт! Так просто. Йа в эту тюрягу не ходийт! Это мое крайнее слово. «За Господа нашего! За идеалы! За Церковь! За закон!» Свобода навеки, ура! Вы со мной, мистер Уоррен?

– Приятель, да вы никогда не говорили лучше! – одобрил мавританский воин, пожимая Вальвику руку. – Мы им покажем еще! Пусть только попробуют снова упрятать меня в карцер!

Он взмахнул саблей. Пегги кинулась ему в объятия, улыбаясь сквозь слезы. А он разразился песней.

– «Союз армии и флота нерушимый, прославляет свои он цвета!» – с энтузиазмом голосил мавританский воин, и Вальвик подхватил:

– «Вовек наши силы не разлучат, красному, белому и синему – ура!»

– Тсс! – прошипел Морган, когда эти трое сцепили руки в театральном жесте. – Хорошо! Будь по-вашему. Если вам так надо, наверное, я могу быть сумасшедшим не хуже остальных. Ведите меня, я за вами… Вопрос в том, где вы собрались прятаться?.. Да, спасибо, миссис Перригор, я действительно выпью шампанского.

Пегги захлопала в ладоши:

– Я знаю! Знаю! Я знаю, где вы спрячетесь, чтобы вас не уволокли в этот мерзкий карцер. Вы спрячетесь в каюте с марионетками.

– С марионетками?

– Ну да, глупый! Слушайте все! Марионетки едут в собственной каюте, так же? Смежной с каютой дяди Жюля, так? И все стюарды боятся туда заходить, ясно? У вас есть три костюма, таких же, как у марионеток, да еще и фальшивые бакенбарды. А еду можно будет проносить к вам через каюту дяди Жюля. И если кто-нибудь заглянет туда, то увидит только марионетки, которые лежат на койках. Дорогой, это же чудесно, и все получится…

– Рад это слышать, – сказал Морган. – Не хочу показаться занудой, однако меня сильно расстроило бы, если бы пришлось весь день провисеть на крючке, а затем обнаружить, что это было напрасно. Кроме того, мне кажется, разум капитана Уистлера и без того уже порядочно перегрелся, не хватало еще, чтобы марионетка чихнула ему в лицо, когда он заглянет в каюту. Да ты рехнулась, Пегги! К тому же – как мы отсюда выберемся? Мы даром теряем время. Высоколобые любители искусств, вероятно, уже через минуту начнут ломиться сюда, желая узнать, готов ли дядюшка Жюль к представлению, и нас тут же обнаружат. Возможно, каюта уже осаждена ими, и мы даже не сможем добраться до укрытия. И еще вероятнее, что поисковый отряд капитана весьма заинтересуется тремя маврами в полном доспехе, которые разгуливают по палубе С.

Пегги нацелила на него палец:

– Нет, никто нас не поймает! Потому что вы трое прямо сейчас переоденетесь в костюмы и мы сами проведем все представление. В гриме вас не узнают, а потом вы поможете перевозить марионеток обратно в каюту и останетесь там.

Повисла тишина. Затем Морган поднялся, сжимая голову руками, и беспомощно затанцевал на месте.

– Детка, идея сногсшибательная! – возопил Уоррен. – Только как мы ее воплотим? Нет, постоять перед сценой с мечом я в состоянии, но как насчет всего остального? Я даже не умею управлять этими марионетками, не говоря уже о том, чтобы произносить…

– Послушайте меня. Быстрее, дайте кто-нибудь шампанского! – Она выхватила бутылку у сиявшей улыбкой миссис Перригор и спустя миг, лучась вдохновением, продолжила: – Заодно мы спасем шкуру дяди Жюля. Начнем с того, что на борту нет ни одного настоящего француза, за исключением самого дяди Жюля и Абдула. В зале будут в основном дети или же люди с зачатками французского, которые пришли посмотреть на сражение…

– А как же Перригор? – спросил Уоррен.

– Я помню о нем, дорогой. Вот тут нам потребуется Хэнк. Хэнк будет Императором Шарлеманем, а еще хитроумным Банхамброй, султаном мавров…

– Молодец, старина! – зааплодировал Уоррен, благодушно улыбаясь и хлопая Императора Шарлеманя по спине.

– …потому что я слышала его выговор, и он достаточно хорош, чтобы обмануть Перригора. Народ решит, это сам дядя Жюль, потому что мы обложим Хэнка подушками и загримируем, а пролог он произносит из-за освещенного экрана в глубине сцены, и там невозможно понять, кто это. Да, все складывается просто чудесно! Все остальное время он скрыт за сценой. У меня есть напечатанный на машинке текст, который всего-навсего нужно прочитать… Что касается управления марионетками, этому можно научиться за десять минут, пока мадам Кампозоцци поет, Кайл читает стихи, а Перригор болтает. От вас требуется только сила рук, вот тут Кёрту и шкиперу нет равных, и вы же сумеете заставить кукол драться, правда? Так вот…

– Да, только какая мне роль? – спросил Вальвик. – Йа не знаю французский, всего одно-два слова. Йа умею жонглировать тарелками, месить тесто, – предложил он с надеждой, – и еще играть на фортепьяно…

– Вы играете на фортепьяно? В таком случае, – взволнованно заявила Пегги, – мы в полном порядке. Потому что все остальные роли со словами совсем маленькие: Рыцарь Роланд, Рыцарь Оливер и Епископ Тюрпен. Их возьмет на себя Кёрт. Я буду громко ему подсказывать, там всего несколько слов, но даже не важно, что он скажет, потому что шкипер будет играть на фортепьяно, громко и мощно, какую-нибудь подходящую музыку…

Морган взревел от хохота. Не смог удержаться. Шампанское, вскипавшее в нем все сильнее, заставило его прокричать: «Ура!» – и усталость покинула его. Он поглядел на сиявшую улыбкой миссис Перригор, которая уселась на живот распростертого на кушетке дядюшки Жюля и лукаво поглядывала на него. И снова у Хэнка в голове начали роиться и выстраиваться планы.

– Вы правы! – признал он, хлопнув в ладоши. – Бог мой! Мы погибнем в блеске славы, если больше ничего не остается! Это безумие, это чудовищный риск, но мы это сделаем. Вперед и вверх! Идемте, шкипер, надо переодеться, нельзя терять время даром…

И они не стали его терять. Сверху теперь начали доноситься новые звуки: мерные, неспешные хлопки, – а гул и жужжание голосов усилились так, что заморгала лампочка над туалетным столиком. Замешкавшись только для того, чтобы обменяться с Уорреном короткими радостными взглядами, Пегги кинулась раскладывать грим.

– И вот тут, – продолжал Морган, в волнении сдирая с себя пиджак, – вот тут-то появляется миссис Перригор. Ребята, молитесь, что благословенные звезды ниспослали нам ее сегодня вечером…

– О-о-о! – возликовала миссис Перригор. – Да вы точно ужа-асный человэк, нельзя говорить так! Какой восторг!

– …потому что, – сказал он, ткнув Уоррена в грудь, – она сумеет избавиться от всех тех, кто будет лишним на нашем сегодняшнем представлении. Не понимаете? Мы же не можем пустить за сцену посторонних, когда там будем мы. Разве на фортепьяно должна была играть не мадам Кампозоцци, и еще какой-то русский – на скрипке? А парочка профессоров собиралась изображать воинов перед сценой…

– Господи! Я же об этом забыла! – холодея, воскликнула Пегги. – Ой, Хэнк, как же мы…

– Легко! Миссис Перригор просто окатит их своим ледяным взглядом, когда они спустятся сюда, и объявит, что их места заняты. Вместо нас будет говорить организатор концерта, и им придется повиноваться; если бы это сделали мы сами, поднялся бы скандал и ничего бы у нас не вышло… Послушайте! – Он закружился вокруг нее. – Ведь все будет в порядке? Миссис Перригор, Синтия! Вы же сделаете это ради меня?

В его голосе звучали все мольбы мира. Организатор концерта не стала окатывать его ледяным взглядом. Она сказала:

– О, вы ужа-асный человэк! – а потом поднялась с места и обняла его за шею.

– Нет, послушайте! Погодите минутку… послушайте, Синтия! – в отчаянии выкрикивал Морган. – Выслушайте, что я скажу. Ладно, к черту! Нам же нельзя терять время даром! Позвольте мне снять жилетку…

– Мне кажется, ты не особенно внятно выразил свою мысль, – критически заметил Уоррен. – А представь, если бы тебя сейчас увидела твоя жена, ты, старый распутник! Отпусти несчастную женщину.

– Ты должен привести ее в форму, чтобы она смогла прогнать их, Хэнк! – воскликнула Пегги, проносясь через каюту. – Просто к-кошмарно, что нас п-повсюду п-преследуют и м-мучат эти г-гнусные пьяницы…

– Это кто тут гнусные пьяницы, хотела бы я знать? – взвилась миссис Перригор, внезапно оторвав пылающее лицо от плеча Моргана.

– Дорогая, я просто сказала…

От дробного стука в дверь все заговорщики так и замерли на месте.

– Синьор Фортинбрас! – воскликнул чей-то голос с раскатистым акцентом.

Дробный стук удвоился.

– Синьор Фортинбрас! Это есть моя, синьор Бенито… Фуриозо… Кампозоцци! Синьор Перригор хочет узнавать, все ли у вас хорьошо. Он…

Пегги прокричала срывающимся голоском:

– У него все прекрасно, синьор Кампозоцци. Он просто… в смысле, он сейчас переодевается. Прошу вас, придите минут через пять. С вами хочет поговорить миссис Перригор.

– А! Отлично! Дьесять минут, и мы начинать. Отлично! Отлично! Я есть радый слышать. Синьор Иван Сливович мне сказать, – заблажил синьор Кампозоцци с доводящей до исступления романской многословностью, – что он подумать, вы, наверное, слишком мучо выпивать джин…

– Джин! – внезапно отозвался эхом задумчивый, потусторонний голос за спиной у Моргана. Он как будто доносился из недр земли. – Джин?

Дядюшка Жюль вдруг принял сидячее положение. И сполз с кушетки. С полузакрытыми глазами и сосредоточенным лицом, словно его только что озарила идея, он двинулся прямиком к двери.

– Je vais chercher le gin[43], – торопливо пояснил он.

Вальвик настиг его одним прыжком, однако, поскольку рука дядюшки уже лежала на ручке двери, спасти их от разоблачения могло одно только полномасштабное чудо, но как раз в этот миг внимание синьора Кампозоцци кое-что отвлекло.

– И-и-и! – завизжал синьор Кампозоцци по неизвестной им причине. – Sangue della madonne[44], вы есть кто такой? Убирайтесь! Прекратите толькаться, что за негодяй…

– Не, ну что ты, шеф, – запротестовал сиплый голос, – куда побежал, а? Сюда! Вернись! Я вот принес, – продолжал Кошмар Бермондси, – золотые часы, две штуки, жемчужные булавки, две, два бумажника, вот только запонки одни. Мне нужен парень по имени кэп Вальвик, часть добра его, и я хочу ему отдать. Эй! Вернись! Я же только хотел спросить, где его найти…

И две пары ног бешено застучали, удаляясь от двери, когда Кошмар Бермондси кинулся в погоню.

Глава восемнадцатая

Золотые часы и исчезновение дядюшки Жюля

– Еще один случай присвоения чужого имущества, – заметил Морган, – добавленный к списку других преступлений, погоды уже не сделает. И все-таки, шкипер, вам бы лучше остановить Кошмар Бермондси и заранее придумать оправдания. Также было бы недурно вернуть капитану Уистлеру его лучшие запонки и булавку.

Вальвик одной рукой придержал и привалил к стенке дядюшку Жюля, который улыбался куда-то в пустоту, а другой рукой отпирал дверь. Он крикнул:

– Бермондси!

Одна пара ног замерла. Затем Вальвик усадил дядюшку Жюля на кушетку рядом с дверью.

– Он приходит в себя, – сообщил Уоррен, всмотревшись в красную физиономию кукольника. – Послушай, детка, а что будет с нашим новым планом, если старый чудак очухается? Тогда, возможно, окажется, что он достаточно трезв, чтобы играть самому. Лучше налить ему еще.

– А вот этого мы делать не станем! – отрезала Пегги. – Нам не придется отказываться от плана. Если он действительно придет в себя, мы все равно сможем спрятаться за сценой. Сними шлем, Кёрт, и набери в него воды. Мы его окатим, а потом, возможно…

Она умолкла, когда Кошмар Бермондси, нагруженный награбленным добром, просунул голову в дверь. Если не считать разорванного шейного платка и царапины на щеке, Кошмар нисколько не пострадал. Сонная улыбка растянула его губы.

– Ого! – сказал Кошмар. – Вот все вещи, сэр. Вы и тот, другой джентльмен просто выбирайте, что ваше.

Вальвик торопливо выглянул в коридор и втащил его в каюту, забрал трофеи из его рук и разложил по порядку на кушетке.

– Слушай, Бермондси, – ворчливо начал он, утирая лоб, – йа боюсь, тут случилась ошибка. Йа подумал, ты отлупил не того человека. Йа…

– Ого? – удивился Кошмар. Его улыбка сделалась шире. Он кивнул и многозначительно закрыл один глаз. – Я примерно так и подумал, когда увидел, кто они. – Сотрясаясь от лошадиного смеха, он снова подмигнул. – Но вы не волнуйтесь, шеф. Мне разминка только на пользу. Но в чем дело? Я так понял, что-то затевается, когда еще в первый раз увидел, как кто-то входит в каюту мозгоправа и выходит оттуда с зеленой безделушкой, – сейчас она у этого джентльмена, – он кивнул на Моргана, которому удалось выпутаться из объятий миссис Перригор, – а потом я увидел, как вы двое несете ее обратно. Конечно, не мое собачье дело, но вы просили помочь.

Он снова заржал как конь. Морган, у которого забрезжила надежда, что удастся спастись от безумного плана Пегги, подхватил:

– Послушайте, Бермондси. Насчет тех двух грабителей, сильно вы их обоих отделали?

Кошмар самодовольно улыбнулся. Закатив глаза, он сосчитал несколько воображаемых звездочек и фыркнул.

– Порядочно, – понял Морган.

– Вусмерть, – сказал Кошмар.

– Они вас видели? В смысле, они вас узнают, если увидят?

– Ого! – сказал Кошмар. – Только не они! Там же темно было. Мне даже пришлось чиркнуть спичкой, чтобы снять с них часы. Хо-хо-хо!

– Бермондси, – с воодушевлением произнес Уоррен, пока их новый знакомый тупо таращился на его костюм, – я хочу пожать вам руку. И еще я хочу предложить вам шампанского… О чем задумался, Хэнк?

Морган принялся в волнении топтаться на месте. Он взял часы, чтобы рассмотреть их. Затем положил обратно на кушетку вместе с изумрудным слоном.

– Если моя идея сработает, – произнес он, расхаживая по каюте, – тогда не придется лежать под кучей марионеток и двое суток прикидываться ветошью. И отправляться в карцер никому не придется, кроме разве что Кёрта…

– Вот здорово! – сказал Уоррен. – Просто великолепно! Знаете, что я вам скажу, я даже поклянусь: я не вернусь в этот проклятый трюм, что бы ни случилось! Ясно вам? Более того…

– Помолчи, ладно? И послушай! Тебе нужно будет туда вернуться не дольше чем на час. Главное, капитан Уистлер не подозревает, что ты удрал из карцера, так ведь? Именно. А теперь не перебивай. Значит, что мы имеем? В лице Бермондси мы имеем свидетеля, который сможет убедительно показать, что мы не крали из каюты Кайла этот изумруд, наоборот, возвращали его, заодно с документами Кайла. Нашему свидетелю нет необходимости упоминать о Кёрте, который вынес все это оттуда. И тогда…

– Эй, на палубе! – возмущенно прервал Вальвик. – Шёрт! Вы же не собираетесь прямо сейчас идти к крабу, а?

– Да дослушайте же! Вот каким образом следует поступить. Пегги возьмет бумажники, часы и все остальное, включая этот изумруд. Она отправится к Уистлеру и скажет: «Капитан, знаете, что сделали те двое, кого вы считаете ворами? Они спасли вашу шкуру и спасли изумруд, когда его едва не украли во второй раз». Затем она расскажет историю, как, проходя мимо, мы со шкипером увидели таинственного незнакомца в маске…

– Бред сивой кобылы! – решительно вмешался Уоррен. – Да ты пьян.

Морган поумерил пыл:

– Ладно, в таком случае обойдемся без маски. Мы увидели, как этот чужак выбирается из каюты Кайла, нагруженный бумагами Кайла и изумрудом. Мы набросились на него, и, хотя он сбежал, не дав нам возможности установить его личность, мы вернули все украденное… – Раздались протестующие возгласы, и Морган окинул всех насмешливым взглядом. – На самом деле вы возражаете только потому, что вам очень хочется прятаться среди марионеток и участвовать в этом проклятом представлении, угадал? Разве не так?

– Да, йа понимаю, – упрямо не желал сдаваться Вальвик, – но как же эти двое побитых?

– Так это же входит в план. Ведь даже старый Уистлер не поверит, что это мы украли у него часы и запонки. Очень хорошо. Мы признаем, что оказались в затруднительном положении и действовали поспешно, когда столкнулись с ним. Однако наш таинственный негодяй, который вечно наготове, наблюдал за каютой и, решив, что Уистлер забрал у нас изумруд, напал на него. Вооруженный бутылкой – это версия самого Уистлера, не забывайте, и он вынужден придерживаться ее, не важно, верит он сам в это или нет, – негодяй уложил капитана и старпома да еще и ограбил их…

Морган умолк, признавая, что даже ему версия кажется неубедительной; но все равно их план был еще хуже. Выбор из двух зол вполне в духе Мефистофеля, однако план Моргана хотя бы как-то мог обуздать невообразимый гнев капитана Уистлера. Уоррен хмыкнул.

– А потом вы с Вальвиком снова, как я понимаю, напали на негодяя? – уточнил он. – Хэнк, это же чепуха. Ты меня удивляешь.

– Нет! Ты не понимаешь. Негодяй, едва стоявший на ногах после могучих ударов капитана Уистлера, кое-как выбрался из каюты. Мы же, привлеченные шумом, вернулись. И вот тут обнаружили все награбленное. Сначала мы не осмелились вернуть все Уистлеру, понимая, что` он о нас подумает. Однако Пегги, уверенная, что нам нечего бояться после нашего благородного поступка, нас убедила…

Он увидел, что Вальвик колеблется и почесывает подбородок, и предложил в отчаянии:

– Давайте проголосуем. Мы сделаем это, а Кёрт тем временем вернется в карцер и успокоит Вудкока, твердо пообещав ему рекламу. Слушайте! – Его посетило вдохновение. – Вы вообще сознаете, что вся власть капитана Уистлера ограничивается открытым морем, а Вудкок, как частное лицо, вполне может подать иск в гражданский суд на суше? У него все шансы получить тысячу фунтов компенсации, и уж он точно не страдает от избытка щепетильности. Хочешь сесть в тюрьму, Кёрт? Так вот, если Вудкок у тебя еще немного полежит связанным – а ведь его могут и до завтрашнего дня не обнаружить, – он так озвереет, что его не утихомирит даже реклама от самого президента. Ради бога, вытряхни уже брызги шампанского из мозгов хотя бы на три секунды и подумай! Тебе не придется сидеть в карцере дольше необходимого, Кёрт. Уистлер обещал нам тебя выпустить.

– Я все равно голосую против, – сказал Уоррен.

Поднялся общий шум, когда все сошлись в центре каюты, крича и размахивая руками. Миссис Перригор сказала, что все это ужасно умно и она голосует так, как Генри.

– Эй! Тихо! – выкрикнула Пегги, зажимая уши руками. – Слушайте. Дайте мне сказать. Признаю, мне кажется, было бы весело отправиться к капитану и строить ему глазки… в каком-то смысле. Стойте! Однако все упирается в дядю Жюля… Мне плевать, что вы скажете, он все равно мой дядя, и я не желаю, чтобы над ним н-насмехались за то, что он оказался н-настолько п-пьян, что не смог…

– Успокойся! – сказал Уоррен, когда она в отчаянии потрясла кулаками.

– …играть. И хватит уже об этом. Если он вдруг протрезвеет достаточно, чтобы продержаться на сцене, скажем, минут через пятнадцать или полчаса, то можно задержать начало. Тогда мы попытаемся воплотить идею Хэнка. Если нет, тогда действуем так, как было решено раньше… Что это за звуки?

Она внезапно умолкла. Ее полные слез глаза устремились куда-то за плечо Моргана и широко распахнулись. А затем она закричала.

– Где, – спрашивала Пегги, – дядя Жюль?

Приоткрытая дверь каюты легонько покачивалась в такт мягкому движению судна.

Дядюшка Жюль исчез. Вместе с ним исчезли часы, запонки, бумажники, жемчужные булавки и изумрудный слон.

Глава девятнадцатая

Опрометчивость дядюшки Жюля

Мавританский воин сдернул с головы свой островерхий шлем и швырнул его об пол.

– Готово дело! – произнес он в бешенстве. – Готово! Облапошили! Давайте будем голосовать, если желаете, только теперь мы не сможем сделать ни одно ни другое. Мне это начинает надоедать. Что такое с этим старым забулдыгой? Он еще и клептоман?

– Не трогай его! – выкрикнула Пегги. – Он ничего не может с этим поделать. Он напился, бедняжка. Ну как же я об этом не подумала? Он проделывал подобное раньше. Но в основном с автомобильными ключами, и никто особенно не пострадал, что бы там ни говорили злые языки…

– Какие такие автомобильные ключи?

Она сощурилась, и вокруг глаз разбежались морщинки.

– Ну что тут непонятного? Ключи от машин, те, которыми включают зажигание. Он ждет, пока кто-нибудь уйдет, оставив ключ в замке, а потом осторожно подкрадывается и выдергивает ключ. Затем идет дальше, пока не найдет забор, тогда он забрасывает за него ключ. И отправляется искать следующую машину с оставленным ключом. В Сент-Луисе разразился чудовищный скандал, потому что дядя разошелся вовсю на площадке, где оставляют машины, и надергал за один раз тридцать восемь ключей… Но что же вы ничего не делаете? Бегите за ним! Верните, пока его не увидели…

– АГА! – выкрикнул чей-то взбешенный голос.

Дверь с треском распахнулась. В дверном проеме стоял пузатый маленький человечек со свирепыми бровями и пышными усами, щеки на его жирном лице тряслись от негодования.

– Так-так! Значит, вы пытаться меня обмануть, а? Вы пытаться обмануть самого синьора Бенито Фуриозо Кампозоцци, а? Sangua della madonne, я вам показать! Так вы мне рассказывать, что он есть в порядке, а? Х-ха! Что такое, по-вашему, «в порядке», а? Я вам скажу, синьорина, прямо в лицо: он ПЬЯН! – Синьор Кампозоцци едва не задыхался.

Пегги спешно кинулась к нему:

– Вы его видели? Прошу вас, скажите! Где он?

Синьор Кампозоцци воздел руку к небесам, хлопнул себя по лбу и жутко закатил глаза, демонстрируя белки.

– Что-о-о? Вы спрашивать меня, видел ли я его? Х-ха! Я вам говорить! Никогда еще меня так не оскорбляли! Я до него доберусь. Я говорить: «Синьор Фортинбрас!» Он говорить: «Тсс!» А у него в руках четырнадцать золотых часов и бумажники. Он открывать один бумажник и давать мне – мне, – он давать мне один фунт. Он говорить: «Тсс! Ты купи мне одну бутылку джина, а? Тсс!» А потом опять говорить: «Тсс!» – и совать под каждую дверь по одному фунту. Я говорить…

– Плакали денежки старой акулы, – заметил Уоррен, глядя из-под своих злодейских бровей. – Послушайте, мистер Зоцци, слушайте меня. Вы не видели… в смысле, не было у него при себе украшения? Такой зеленой штуковины на золотой цепочке?

– Х-ха! Не видеть ли я? – вопросил синьор Кампозоцци, кривовато ухмыляясь. – Да он надеть это себе на шею.

Морган развернулся к Вальвику.

– Шкипер, масла в огонь все равно уже плеснули, – сказал он. – Что бы мы ни делали, марионетками мы быть не можем. Однако, если дядюшке Жюлю придет в голову подарить кому-нибудь изумруд… в общем, хуже, чем есть, уже не будет. Лучше нам пойти за ним. Нет, Кёрт! Ты остаешься, слышишь меня?

– Разумеется, я иду, – возмутился Уоррен, снова взмахивая своей кривой саблей и заталкивая в карман костюма бутылку шампанского. – Думаешь, я захочу пропустить такое? Это совершенно безопасно. Меня в этом прикиде родная мать не узнает. Если мы натолкнемся на старую треску или кого-то еще, я просто встану в позу и скажу: «Моя не говорить английский». Видишь?

И он первым вышел за дверь. Никто не возражал. Масло, подлитое в огонь, все равно пылало вовсю, и Морган подумал, что втроем хватать благородного дядюшку Жюля сподручнее, чем вдвоем, – конечно, если они его найдут, – пока он не подарил кому-нибудь часы капитана Уистлера и не усыпал всю палубу С деньгами капитана Уистлера. К тому же к ним присоединился и Кошмар Бермондси.

– Курс на бар! – провозгласил Морган, когда они втроем вывалились вслед за Уорреном в коридор. – Ноги сами понесут его туда. Нет, не этим путем. Давайте вокруг и вдоль левого борта, а то наткнемся на Уистлера и его подручных…

Они затормозили. Со стороны каюты С46 доносился какой-то подозрительный шум: топот убегающих ног, возмущенные голоса и громогласные призывы к оружию. Четверо компаньонов мгновенно поменяли курс и двинулись в носовую часть судна – какое счастье, что они буквально за секунды вычислили путь дядюшки Жюля. И в самом деле, никто, кроме разве что господ Лестрейда, Грегсона и Этелни Джонса[45], не смог бы его упустить. Две или три двери были открыты, из них выглядывали возмущенные пассажиры в рубашках и брюках от вечерних костюмов; топчась на пороге босыми ногами, они дружно орали на ошарашенного стюарда.

– Я ничего не мог поделать! – защищался стюард. – Говорю же вам, сэр…

– Вы! – Уоррен приставил острие сабли к груди стюарда, и тот при виде подобного персонажа едва не завопил. – Вы! – повторил Уоррен, когда стюард намылился бежать. – Вы его видели? Лысый, пьяный человек с плечами, как у борца, в руках полным-полно разных мелких вещей?

– Да! Д-да, сэр! Уберите эту штуковину. Он только что убежал. Он и ваши стащил?

– Мои что?

– Туфли же! – воскликнул стюард.

– Я найду управу на это пароходство! – взвизгнул один из обезумевших пассажиров, вцепляясь стюарду в воротник. – Я их привлеку и потребую такую компенсацию, какой еще не видывали в суде. Я подам жалобу капитану. Я поставил туфли за дверь, чтобы их почистили, а когда вышел за ними, что я увидел, кроме…

– Он украл из-под дверей все проклятые башмаки, все до единого! – засопел другой пострадавший, который метался в поисках обуви по всему коридору, вынюхивая след, словно терьер. – Где капитан? Кто это был? Кто…

– Идем, – велел капитан Вальвик. – Прочь с палубы и в обход.

Они нашли впереди дверь и выбрались на палубу С, ту же самую палубу и с того же борта, где ночью раньше их застиг шторм. Как и прежде, освещение здесь было тусклое, зато на этот раз море было спокойно. Они остановились и огляделись, вдыхая прохладный воздух после духоты внутри лайнера. И Морган, поглядев вниз, на трап, ведущий на палубу D, уперся взглядом прямо в лицо мистера Чарльза Вудкока.

Кто-то ругнулся, после чего наступила тишина.

Мистер Вудкок медленно и с болезненным усилием поднимался по ступенькам. Если не считать помятой одежды, он почти не пострадал, только движениям мешали обрывки простыни, свисавшие с рук и ног. Копна волос развевалась на морском ветру. Он сгорбил плечи, хрустнув костяшками пальцев, и на его худом лице, когда он поднял голову и увидел, кто стоит наверху, появилось выражение…

Морган пришел в замешательство, заметив это выражение. Он ожидал от невезучего распространителя тараканьей отравы какой угодно реакции: торжества, угрозы, оскорбленного достоинства, требующие отмщения, злорадства, и при любом раскладе – враждебности. Однако выражение лица Вудкока озадачило его. Вудкок оцепенел. Ветер подхватил его галстук и бросил в лицо, хлопнув по носу, отчего Клопомор испугался так, словно летучая мышь коснулась его крылом в темноте. Его костистая рука дернулась. Стояла тишина, если не считать шума волн…

– Значит, снова вы, – протянул Уоррен, стукнув себя саблей по ноге.

Вудкок узнал голос. Он перевел взгляд с Уоррена на Моргана.

– Послушайте! – произнес он, кашлянув. – Выслушайте меня! Только не кипятитесь. Я хочу, чтобы вы кое-что п-поняли…

Непостижимо, но он, похоже, сдавался. Потрясенный встречей с Вудкоком не меньше, чем Вудкок – встречей с ними, Морган все же успел вмешаться раньше, чем Уоррен снова раскрыл рот.

– Так что же? – требовательно спросил он, интуитивно добавив в голос угрожающие нотки. – Итак?

Тень улыбки затрепетала на губах Вудкока.

– Я в-вот что хочу п-прояснить, старина, – начал он, снова сгорбив плечи и торопливо выговаривая слова, – я не виноват в том, что вы угодили в карцер, даже если вы в этом уверены; говорю как на духу, это не я. Послушайте, я на вас не злюсь, хотя вы ударили меня так, что, наверное, придется обратиться к врачу. Да-да, именно, но вы же видите, что я не держу на вас зла, старина? Наверное, с вашей точки зрения, было справедливо мне врезать – в том смысле, что вы же подумали обо мне нехорошо. Я знаю, как это бывает, когда выходишь из себя. Человек не в силах сдержаться. Но когда я вам говорил – вы же помните, о чем я вам говорил, – это было точно из лучших побуждений…

Выглядел он до крайности подозрительно, словно в чем-то провинился, и даже Кошмар Бермондси, который точно понятия не имел, что тут происходит, выдвинулся на шаг вперед.

– Эгей! – сказал он. – Чё за тип?

– Поднимайтесь сюда, мистер Вудкок, – негромко позвал Морган. Он ткнул Уоррена локтем под ребра, чтобы тот молчал. – Вы хотите сказать, что на самом деле все-таки не видели, как из каюты Кёрта Моргана украли кинопленку?

– Я видел! Клянусь, видел, старина!

– Попытка шантажа, так? – уточнил мавританский воин, вытаращив глаза и поигрывая саблей.

– Нет! Нет! Говорю вам, это была ошибка, и я могу это доказать. Я имею в виду, может показаться, что человека, которого я видел, вовсе нет на борту, однако же он есть! Должен быть. Скорее всего, он каким-то образом загримировался или что-то в этом роде…

Смутное подозрение, что паркам наконец наскучило путать пряжу для их компании и они переключились на кого-то другого, охватило Моргана, вселяя надежду.

– Давайте выслушаем вашу часть истории, – предложил он, пользуясь моментом. – А потом уже решим. Что вы хотите сказать по этому поводу?

Вудкок поднялся на палубу. Могучий Вальвик и еще более могучий Бермондси, и без того стоявшие с мрачными лицами, отчего-то набычились сильнее. Вудкок это заметил и уклонился от них, сделав поворот фордевинд, словно сторожевой корабль.

Кашлянув, чтобы прочистить горло, он заговорил дружелюбно:

– Значит, слушайте, старина. Я действительно видел того человека, слово чести. Но, поговорив с вами сегодня днем, я сказал себе: «Чарли, этот молодой Уоррен человек порядочный, и он пообещал тебе рекламную кампанию. И ты человек слова, Чарли», – так я сказал. – Он понизил голос. – А значит, надо узнать имя этого человека, чтобы сообщить…

– Вы хотите сказать, что не знаете, кто это был?

– А разве я говорил, что знаю его имя? – с горячностью воскликнул Вудкок. – Вспомните, как я сказал! Подумайте! Я же сказал, что узнаю его, если увижу еще раз. Да какого черта! Он же должен быть на борту, так? Я и решил, пройдусь по лайнеру и выясню, кто это такой. Так вот, сегодня за ужином были все до единого, и я смотрел внимательно, только его там не оказалось! И я подумал: «Что за чертовщина?» Я испугался, – он с трудом сглотнул комок в горле, – поэтому пошел к старшему стюарду и описал ему этого человека, с которым якобы хочу встретиться. Я не мог его упустить, я запомнил все детали, в том числе и странной формы ухо, и розовое родимое пятно на щеке. Но старший стюард сказал: «Чарли, – так сказал он, – на борту нет никого похожего». И тогда меня осенило: грим! Но этого типа точно не было среди тех, кого я уже успел увидеть, потому что я узнал бы его, в гриме или без него, – форма лица, никаких бакенбард и другие особенности. – Речь Вудкока становилась все более сбивчивой, однако он продолжал: – А потом до меня дошли слухи, что вас посадили под замок, потому что капитан обвинил вас вроде бы в клевете. И я подумал: «Боже, Чарли, это же ты виноват, он не поверит, что ты действительно все видел». Когда я получил вашу записку с просьбой прийти вниз, я решил, что вы все же не станете меня винить, однако после того удара… Слушайте, я все объясню. Я не жулик, клянусь…

Старые добрые парки! Моргана захлестнула волна признательности за то, что с них снята хотя бы такая мелочь, как обвинение в нападении и причинении телесных повреждений, или что там еще могло бы прийти в голову мистеру Вудкоку, рассуждай он более хладнокровно.

– Кёрт, ты слышал, что сказал мистер Вудкок? – спросил Морган.

– Слышал, – ответил Уоррен каким-то странным тоном. Он пригладил свои бакенбарды и задумчиво окинул взглядом саблю.

– И ты готов признать свою ошибку, – гнул свое Морган, – и не ворошить прошлое, если на это согласится мистер Вудкок? Отлично! Разумеется, мистер Вудкок, как человек деловой, понимает, что больше не вправе рассчитывать на какую-либо рекламную кампанию…

– Хэнк, старина, – заговорил мистер Вудкок с величайшей искренностью, – вот, что я скажу: к черту эту рекламу! И весь этот бизнес с паразитами. Не мое это дело, и я могу откровенно это признать. Я умею продавать – ни на одном европейском маршруте не найдете трепача лучше меня, пусть я сам это говорю, – но что до крупного бизнеса, то тут глухо. Пусто. Мимо. Однако я очень хочу помочь всем, чем смогу, дружище. Знаете, я долго бился о переборку всем телом, лежа там в карцере, пока матрос не заметил, и в конце концов мне удалось вытолкнуть кляп изо рта. Так вот, он меня выпустил, а сам отправился искать капитана. И я должен предупредить, что…

Где-то на другой стороне палубы послышался крик. Дверь выдохнула и захлопнулась, совсем близко застучали дробные шаги.

– Вот он! – воскликнул чей-то голос, и его тут же перекрыло оглушительное улюлюканье капитана Уистлера.

– Не бежать! – прохрипел Вальвик. – Не бежать, йа сказал, а то натыкайт на него. Вниз по трапу, вот сюда! Все. Внимание! Может, они не замечайт…

Пока далекий шум погони приближался, Вальвик успел спихнуть вниз по ступенькам мавританского воина, а следом за ним и Кошмара Бермондси. Клопомор, преисполненный новыми страхами, скатился вниз первым. Скорчившись на железной лесенке позади Вальвика, Морган вскинул голову, чтобы взглянуть на палубу С. И ему открылось весьма впечатляющее зрелище. Он увидел дядюшку Жюля.

Далеко впереди, слабо различимый, но прекрасно узнаваемый даже в тусклом свете, дядюшка Жюль показался из-за угла и величественно двинулся в их сторону. Морской ветер раздувал его волосы, создавая из них подобие нимба. Шагал он решительно, целеустремленно и даже как будто горделиво, однако была в его движениях некоторая настороженность человека, подозревающего, что его преследуют. Его внимание привлек освещенный иллюминатор. Он двинулся к нему, и его раскрасневшееся пьяное лицо, растянутое в ухмылке, оказалось в пятне света. Он сунул голову в каюту.

– Тсс! – прошипел дядюшка Жюль, прижимая палец к губам.

– А-а-а! – заголосила женщина внутри. – А-А-А!

На лице дядюшки Жюля отразилось легкое раздражение.

– Тсс! – шикнул он. Настороженно оглядевшись по сторонам, он пошарил в узле с вещами, который тащил с собой, выбрал, судя по виду, золотые часы и осторожно забросил их в приоткрытый иллюминатор. – Onze![46] – прошептал он.

Они услышали, как часы стукнулись о пол каюты. Дядюшка Жюль с непроницаемым лицом двинулся к леерному ограждению. Старательно выбрал в своем узле пару бальных туфель из лакированной кожи и вышвырнул их за борт.

– Douze! – сосчитал дядюшка Жюль. – Treize, quatorze…[47]

– А-а-а! – продолжал вопить в каюте женский голос, пока за борт улетали все новые предметы. Похоже, дядюшку Жюля раздражало, что его отвлекают. Впрочем, он был готов проявить снисхождение к причудам слабого пола.

– Vous n’aimez-pas cette montre, hein? – поинтересовался он учтиво. – Est-ce-que vous aimez l’argent?[48]

Погоня с грохотом и треском вывернула из-за угла, возглавляемая капитаном Уистлером и старшим помощником Болдуином. Они замерли, пораженные. Появились они как раз вовремя, чтобы увидеть, как дядюшка Жюль опустошает бумажник капитана Уистлера, вытряхивая его содержимое в иллюминатор. Затем, мгновенно сделав непроницаемое лицо, он кинулся к лееру. За борт отправились прекрасно различимые в лунном свете часы капитана Уистлера, запонки капитана Уистлера, булавка капитана Уистлера – и изумрудный слон.

– Dix-sept, dix-huit, dix-neuf, VINGT![49]– торжествующим шепотом провозгласил дядюшка Жюль. Затем он развернулся, увидел преследователей и зашипел: – Тсс!

Бывают моменты, когда действовать бессмысленно. Морган уперся подбородком в холодную железную перекладину, обмякнув всем телом, и простонал так громко, что в обычных обстоятельствах его обязательно услышали бы подручные капитана.

Но они его не услышали. И у них были все причины не выполнить просьбу дядюшки Жюля. Шум, который поднялся, когда участники погони взяли дядюшку Жюля в кольцо, разбудил чаек, разразившихся криками и закруживших над водой. Шумели они чудовищно. Однако, когда Морган с Уорреном уже хотели подняться обратно на палубу, смысл одного замечания заставил их замереть.

– Так, значит, – ужасающе проревел капитан Уистлер, которого душила ярость, – так, значит, это и есть тот, кто ворвался… и совершил вероломное нападение на нас…

– Наверняка, сэр, – отозвался примерно таким же тоном старший помощник Болдуин. – Посмотрите на него! Посмотрите на эти ручищи, на эти плечи! Кому еще хватило бы силы так бить, если не человеку, который привык изо дня в день ворочать своих марионеток. На борту нет никого, кто смог бы сделать такое…

– Ого? – удивился Кошмар Бермондси, нервно дернувшись.

– Тсс! – прошипел капитан Вальвик.

– …Нет, сэр, – продолжал Болдуин, – он не известный жулик. Однако он известный пьяница. Я все о нем знаю. Пьяница, и то, что он делает…

– Pardonnez-moi, messieurs, – пророкотал вежливый, пусть и придушенный голос из-под, как казалось издалека, кучи тел. – Est-ce-que vous pouvez me donner du gin?[50]

– Он… он выбросил этот… этот изу… – Уистлер сглотнул комок в горле, давясь словами. – Ну а как же… эти… молодой Морган… акулья наживка… эти…

Кто-то щелкнул каблуками. Новый голос произнес:

– Разрешите мне высказать предположение, сэр? Я Спаркс, сэр. Я кое-что видел из каюты моего кузена. Если позволите сказать, сэр, тот молодой человек со шведом не пытались украсть… понимаете. Они пытались вернуть вещи. Я их видел. Они близкие друзья мисс Гленн, племянницы этого человека, и, я так понял, они старались замять скандал, когда старый пьянчуга украл…

– Из каюты доктора Кайла? Да о чем вы, черт побери, толкуете? Они же…

– Сэр, выслушайте меня! – проорал Болдуин. – Спаркс прав. Неужели вы не видите, что происходит? Этот пьянчуга с замашками клептомана и есть тот, кто украл изумруд накануне ночью! Кто еще смог бы ударить вас с такой силой? И разве он действовал прошлой ночью не так же, как действовал сейчас, сэр? Послушайте меня: вы стояли примерно на этом же месте. И что он сделал? Он сделал точно то, что мы наблюдали минуту назад: он забросил украденный изумруд в ближайший иллюминатор, за которым оказалась каюта доктора Кайла, и тот упал за сундук… Он пьян, сэр, и потому не отдает себя отчета, но все было именно так…

Повисло благоговейное молчание.

– Боже мой! – проговорил капитан Уистлер. – Бог мой!.. Но подождите! Изумруд же вернули лорду Стертону…

– Сэр, – устало сказал Болдуин, – неужели вы не понимаете, что племянница этого пьянчуги и вся их компания пыталась покрывать его с самого начала? Кто-то из них вернул изумруд, вот и все, и я даже в некотором роде восхищаюсь тем, кто это сделал. Старый клептоман украл его снова, и потому они решили, что вернут его в каюту доктора, раз уж у него навязчивая идея, что камень должен быть там, а после намекнут кому-нибудь, где его искать. Только мы не дали им возможности объясниться, сэр. Мы… э… мы обязаны извиниться перед ними.

– Пусть кто-нибудь, – проговорил капитан резко, – отправится к лорду Стертону; передайте ему мои наилучшие пожелания и скажите, что я сейчас приду. Дайте мне веревки, свяжите этого салагу. Вы! – продолжал капитан Уистлер, очевидно обращаясь к дядюшке Жюлю. – Все это правда?

Морган отважился выглянуть. Капитан Уистлер стоял к нему спиной в окружении помощников, поэтому Морган не смог оценить, насколько пострадало его лицо в последний раз. Но он увидел, как дядюшка Жюль барахтается, силясь сесть среди хватающих его рук. На его лице читалась крайняя сосредоточенность, когда он повел широкими плечами и сбросил с себя руки. Кукловод прижимал к груди одинокую пару обуви. Совершив последний рывок, он отправил туфли за борт, а затем глубоко вздохнул, улыбнулся, мягко повалился на палубу и засопел.

– Хрр-ви-и! – выводил дядюшка Жюль, довольно выдыхая.

– Тащите его отсюда, – приказал Уистлер, – и посадите под замок.

Послышался топот ног. Морган уже хотел вмешаться, но его удержал Вальвик.

– Все в порядке! – сообщил он театральным шепотом. – Йа знаю, как заведено у мореходов. Они могут бушевать сколько угодно, но не наказайт человека, зная, что он был пьян. Кодекс гласит: на все, что ты натворил пьяным, джентльмен закрывает глаза. Тсс! Йа знаю. Слушайте…

Они старательно прислушивались, пока капитан Уистлер несколько минут изливал душу. Затем он перешел на трагический тон, оплакивая свои часы и ценности, и постепенно распалялся все сильнее, пока не дошел до последних событий.

– Так, значит, это и есть тот вор, который, как предполагалось, едет на моем судне, а? – желал он знать. – Обычный пьяница, который вышвырнул за борт изумруд ценой в пятьдесят тысяч долларов, который… который…

Болдуин вставил угрюмо:

– Теперь понимаете, почему молодой Уоррен прикидывался сумасшедшим, сэр? Он вроде как помолвлен с девушкой, так мне сказали. Что ж, они немало потрудились, покрывая его. Однако я вынужден признать, что мы были несколько грубы с…

– Сэр, – раздался новый голос. – Лорд Стертон передает привет, сэр, и…

– Продолжайте, – фыркнул капитан, доходя до крайней степени отчаяния. – Не тяните. Говорите же! Давайте послушаем.

– Так вот, сэр… он… он… говорит, чтоб вас черти взяли, сэр…

– Что?

– Он говорит – я только повторяю его слова, – говорит, вы напились, сэр. Говорит, никто не крал его изумруд, и он вынул его и продемонстрировал мне, чтобы доказать. Он немного разозлился, сэр. Говорит, если услышит еще хоть слово об этом чертовом изумруде – если кто-нибудь хотя бы упомянет при нем чертов изумруд, – он подаст иск на пароходную компанию на сто тысяч фунтов. И это факт.

– Спасибо, Митчелл! – отрезал Болдуин. – Не стойте тут как истукан! Подойдите и помогите мне с капитаном… Принесите немного бренди или чего там еще, Гарри, да, черт побери, поторопитесь!

Послышался топот бегущих ног. А затем из-за спины Моргана, с мечтательно-торжественным выражением на лице, поднялся Кёртис Уоррен, облаченный в мавританский доспех. Он протолкнулся мимо всех остальных и поднялся по трапу. Перебросив через плечо край украшенного «драгоценностями» плаща, сдвинув к локтям рукава кольчуги, он залихватским жестом поправил остроконечный шлем, высившийся над кудрявым париком. Затем он надменно выпрямился. Под затуманенным взглядом капитана «Королевы Виктории», который бездумно топтался рядом с леерным ограждением и едва не переваливался за борт, Уоррен важно выдвинулся вперед, звеня при каждом шаге.

Он остановился перед Уистлером. Воздев свою саблю, словно обвиняющий перст, он нацелил ее на капитана.

– Капитан Уистлер, – произнес он полным укоризны голосом, – после того как вы столько времени подозревали невинных людей… капитан Уистлер, вам не стыдно?

Глава двадцатая

Разоблачение

В просторной комнате на Адельфи-Террас тени начали вытягиваться в свете подернутого дымкой солнца. Его лучи заблистали на багровеющих башнях на западе, высящихся в излучине реки, и на одной из них Биг-Бен только что закончил отбивать четыре часа. Совсем осипший рассказчик слушал, как затухают звучные удары. Затем откинулся на спинку кресла.

Доктор Фелл снял свое пенсне. Огромным красным платком он утер выступившие от смеха слезы и произнес: «Уф!» – с присвистом вдохнул, хмыкнул и пророкотал:

– Нет, ни за что не прощу себе, что меня там не было. Мальчик мой, это же эпопея. О Бахус, что бы я отдал, лишь бы увидеть дядюшку Жюля в его последний moment suprême![51] Да и старого моллюска, капитана Уистлера, тоже. Но это наверняка еще не все?

– Это все, – устало отозвался Морган, – на что мне хватило голоса. И еще, как мне кажется, это все, что непосредственно относится к делу. Если вы думаете, что на этом заканчиваются фейерверки, то, разумеется, вы по-прежнему недооцениваете поразительные возможности нашей компании. Я мог бы заполнить немало страниц, живописуя пиротехнические эффекты, имевшие место с четверти десятого позавчерашнего вечера, когда дядюшка Жюль вышвырнул за борт последний лакированный башмак, до семи утра сего дня, когда я удрал с этого корабля проклятых. Но я изложу это вам лишь в общих чертах… Кроме того, сомневаюсь, стоит ли включать в рассказ все, что случилось. Время от времени волосы дыбом вставали, если угодно, однако, мне кажется, это не имеет отношения к животрепещущим вопросам…

Доктор Фелл промокнул глаза и наконец отсмеялся. Поморгал, глядя через стол.

– Весьма любопытны именно те моменты, где вы ошиблись, – произнес он. – Теперь я с уверенностью могу сказать, что для меня настоящее удовольствие расследовать дело, в котором все самые важные улики – шутки. Если бы вы опустили какой-то из пунктов, я лишился бы ценнейших доказательств. Львиный рык слышится в куковании кукушки, чертик из табакерки, ко всеобщему изумлению, оборачивается вором. Однако улики теперь налицо, вы дали мне возможность составить второй список из восьми подсказок. Гм! Четыре часа. Слишком поздно, чтобы предпринять что-нибудь еще или выслушивать дополнительные доказательства. Если я прав, скоро я и так все узнаю. Если нет, Слепой Цирюльник, считай, ускользнул. И все же…

Внизу зазвонил колокольчик.

Секунду доктор Фелл сидел неподвижно, лишь вздымался его громадный живот, и сам он как будто раскраснелся от волнения.

– Если я ошибаюсь… – произнес он. Затем с усилием поднялся с места. – Я сам открою дверь. А вы пока взгляните на мои заметки, хорошо? Это список из восьми дополнительных подсказок. Посмотрите, не натолкнут ли они вас на какую-нибудь идею?

Пока он ходил, Морган выудил непочатую бутылку пива из армии ее павших соратниц на столе. Он усмехнулся. Как бы то ни было, а эту фразу вполне можно записать в блокнот.

– …? – вырвалось у него, когда он читал то, что было набросано на листке.

9. Не те комнаты.

10. Освещение.

11. Личные вкусы.

12. Уклонение от объяснений.

13. Прямая подсказка.

14. Очевидные двойники.

15. Недопонимание.

16. Решающая улика.

Он все еще морщил лоб над списком, когда доктор Фелл приковылял обратно, опираясь на обе свои трости. Локтем одной руки доктор Фелл прижимал к себе сверток в оберточной бумаге, а другой – распечатанный конверт. Он многое умел скрывать: выводы и стратегии, порожденные его живым, блистательным, по-детски непосредственным умом, – их он утаивал из желания ошеломить в итоге, потому и окутывал все туманом гениальной болтовни. Однако свое облегчение он скрыть не мог. Морган увидел это и даже привстал с кресла.

– Вздор, вздор! – загромыхал доктор, жизнерадостно кивая. – Садитесь, садитесь! Хе! Как я и собирался сказать…

– Неужели?..

– Сейчас-сейчас! Позвольте мне устроиться поудоб… Ага! Итак, мальчик мой, что сделано, то сделано. Либо Слепой Цирюльник ускользнул, либо нет. Если он удрал, думаю, весьма вероятно, мы рано или поздно схватим его. Сомневаюсь, что он собирается сохранять свой нынешний облик после того, как высадится либо во Франции, либо в Англии; значит, чтобы благополучно улизнуть, он сможет в очередной раз стремительно изменить внешность и исчезнуть. Он некоторым образом гений. Интересно, кто он на самом деле?

– Но вы же сказали…

– О, я знаю, под каким именем он выступает в данный момент. Но я давно уже предупредил вас, что его внешность – маска и обманка, а мне бы хотелось увидеть, как под поддельной личиной работает его разум… В любом случае лайнер причалил. Вы, кажется, говорили, что этот молодой Уоррен придет ко мне? Как вы с ним договорились?

– Я дал ему ваш адрес и велел найти телефонный номер в справочнике, чтобы он мог заранее позвонить. Они с Пегги и стариком должны приехать в Лондон первым же поездом. Но послушайте! Кто же преступник? Неужели он в конце концов улизнет? И скажите, ради бога, какое объяснение кроется за всем этим?

– Хе! – хмыкнул доктор Фелл. – Хе-хе! Вы прочли последние восемь моих подсказок, и вы до сих пор не знаете? У вас перед носом была улика в виде той стальной коробки, а вы все равно не заставили себя подумать? Хотя я вас не виню. Вы слишком активно действовали, чтобы думать. Если человеку приходится ежесекундно оборачиваться и подхватывать очередную жертву, кем-то сбитую с ног, у него не остается времени на спокойные размышления… Видите этот сверток? – Он положил его на стол. – Нет, пока что не смотрите. У нас еще есть немного времени до последнего совещания, и осталось несколько моментов, на которые мне необходимо пролить свет… Что случилось после того, как дядюшку Жюля утащили в каталажку? Уистлер по-прежнему уверен, что вором был дядюшка Жюль? А что с кукольным представлением? Дело кажется мне каким-то незавершенным. По правде сказать, с самого начала меня не покидало предчувствие, что ваша компания каким-то образом поучаствует в представлении марионеток и парки вынудят вас выйти на сцену…

Морган поскреб ухо.

– На самом деле, – признался он, – мы поучаствовали. Это Пегги виновата, она требовала, чтобы мы спасли шкуру дяди Жюля. Она сказала: если мы откажемся, она пойдет прямо к капитану и расскажет ему все. Мы втолковывали ей, что слова тут уже не помогут, потому что дядя Жюль оставил за собой великолепный след из ботинок; и капитан Уистлер не в настроении снисходительно улыбаться, когда его часы за пятьдесят гиней отправились за борт; и после всего этого дядюшке Жюлю лучше посидеть в карцере. Еще мы указали на то, что перед своим пленением он промаршировал через бар, где вручал каждому встречному по ботинку. Следовательно, подчеркнули мы, всем пассажирам наверняка ясно, что этим вечером он не в состоянии давать представление.

– И что же?

Морган невесело покачал головой:

– Она не стала слушать. Она сказала, мы сами виноваты, что он все это натворил. Она заметила, что большинство пассажиров в это время были уже в концертном зале, сейчас они аплодируют, требуя продолжения концерта, и по-настоящему она боится только Перригора. Тот подготовил блистательную речь с кучей подробностей, прославлявшую гений дядюшки Жюля, и он как раз вышел на сцену в тот момент, когда дядюшка Жюль отправлял за борт ботинки. Пегги сказала: если после речи не последует достойного представления, Перригор будет выставлен полным ослом и впредь не допустит, чтобы имя дядюшки Жюля упоминалось в газетах, а от этого зависит успех. Она была не в себе и не внимала доводам разума. Наконец мы пообещали ей представление, если она согласится оставить дядюшку Жюля в карцере. Это был наилучший выход для всех, потому что ему простят пьяные выходки, когда суд разберется, что произошла ошибка. Кёрт настоял, что компенсирует ущерб, общая сумма которого равнялась примерно двум сотням фунтов. И мы понимали, что пора уже вернуть «Королеве Виктории» мир и покой…

– И что же?

– Не вышло, – угрюмо признал Морган. – Я уговаривал и умолял Пегги. Я предупреждал, что непременно случится что-то ужасное, если мы попытаемся дать представление своими силами, и Перригор рассвирепеет даже больше, чем мог бы, если бы представление не состоялось. Она этого не понимала. Она не поняла даже после коротенькой репетиции первой картины. Мое воплощение Шарлеманя, пусть я и льщу себе, было вполне убедительным и царственным, а вот Кёрт в роли Роланда уже на репетиции вошел в раж и настаивал на том, чтобы зачитать длинный консульский отчет на французском языке, с фактами и цифрами, касающимися экспорта сардин из Лисабона. Капитан Вальвик за фортепьяно также был ошибкой. И не только потому, что он собирался приветствовать появление армии франков мелодией «Ла Маделон»[52]: когда кто-то объяснил ему в общих чертах, что мавры «такие черные парни», он решил, что могучий мавританский султан будет выходить под «Отца вод»[53]. Затем…

– Подождите! – воскликнул доктор Фелл, глаза которого снова заблестели из-за выступивших от смеха слез, и он зажал рукой рот, сотрясаясь всем телом. – Я не вполне понял. Это ведь должен быть один из самых ярких моментов. Почему же вы так не хотите рассказывать о нем? Ну-ка выкладывайте! Представление состоялось или нет?

– Ну… да – и в то же время нет, – ответил Морган, неловко поерзав. – Во всяком случае, оно началось. О, я признаю, что в некотором смысле оно спасло нам жизнь, потому что старые парки, вечно сующие нос не в свое дело, были наконец за нас, однако я бы предпочел, чтобы они спасли нас каким-нибудь иным способом… Вы ведь отметили, что я сегодня не особенно жизнерадостно выгляжу. Наверное, вы также обратили внимание, что я пришел без жены? Она должна была встретить меня в Саутгемптоне, но в последний момент я отправил ей радиограмму с просьбой не приезжать, потому что я испугался, вдруг кто-нибудь из пассажиров…

Доктор Фелл сел прямо.

– Если уж я начал об этом рассказывать, – произнес Морган с усмешкой, – то, наверное, придется договорить. К счастью, мы не продвинулись дальше первой картины, в которой Шарлемань читает пролог. Роль Шарлеманя исполнял я. У Шарлеманя были длинные белые бакенбарды; его достопочтенную голову украшала золотая корона, усыпанная бриллиантами и рубинами; могучие плечи окутывала багровая мантия, отделанная горностаем; широкий меч в драгоценных ножнах висел на поясе, а живот под кольчугой был сделан из четырех диванных подушек, дабы придать ему embonpoint[54]. О, я был Шарлемань!

Шарлемань читал пролог, стоя за подсвеченным полупрозрачным экраном в глубине сцены, словно в высокой раме картины. Н-да. Как бы не так! Мистер Лесли Перригор только что завершил свою страстную речь, длившуюся ровно пятьдесят пять минут. Мистер Перригор сказал: это представление – именно то, что нужно. Он выразил надежду, что зрителей, разум которых сделался вялым из-за тлетворных миазмов Голливуда, взбодрит освежающая волна, пока они будут смотреть эту волнующую драму, где в каждом жесте отображено движение человеческой души. Он велел смотреть внимательно, даже если они не смогут в полной мере оценить все нюансы этой драмы, утонченные слияния и ошеломительные обертоны сюжетной линии, дерзновенные гармонии метафизических исканий человека, какие только и найдешь в наши дни на самых сильных страницах Ибсена. Еще он высказал множество комплиментов доблести Шарлеманя. О, я был Шарлемань!

Когда наконец у Перригора закончилось дыхание, он умолк. Раздались три гулких удара. Капитан Вальвик, несмотря на все усилия его остановить, заиграл в качестве увертюры «Марсельезу». Боюсь, занавес поднялся чуточку рано. И вместе с восемью десятками других зрителей мистер Перригор увидел, как полупрозрачный экран ярко засиял в темноте, переливаясь богатыми красками. Он увидел достопочтенного Шарлеманя. И еще он увидел свою жену. Налицо было… э… утонченное слияние и ошеломительные обертона сюжетной линии. Да. И это был тот самый миг, когда кольчуга не выдержала, и диванные подушки вылетели из-под нее, словно ими выстрелили из ружья. О, я был Шарлемань! Наверное, теперь вы понимаете, отчего я не потрудился вставить это в основной рассказ. У меня нет никаких сомнений, что публику взбодрила освежающая волна, пока они смотрели эту волнующую драму, где в каждом жесте отображено движение человеческой души.

Морган сделал хороший глоток пива.

Доктор Фелл отвернулся к окну. Морган видел, что его плечи дрожат, словно от потрясения и негодования.

– В любом случае это нас спасло и раз и навсегда спасло дядюшку Жюля. Раздавшийся гром аплодисментов порадовал всех, кроме, вероятно, мистера Перригора. Такого мгновенного успеха не знал еще ни один театр, представление в котором длилось ровно столько, чтобы успели опустить занавес. Театр марионеток в Сохо будет ломиться от публики до конца дней дядюшки Жюля, будь он пьяный или трезвый. И остальные торжественно заверили нас, что мистер Лесли Перригор, какие бы чувства ни испытывал по этому поводу, никогда не напишет в газетах ни одного порочащего его слова.

Клонящееся к закату солнце распласталось по ковру, осветив сверток в коричневой бумаге, лежавший посреди стола. Прошло немного времени, и доктор Фелл отвернулся от окна.

– Значит, – заметил он, пока его лицо приобретало естественный оттенок и сам он понемногу успокаивался, – значит, все завершилось благополучно? Только, наверное, не для мистера Перригора и не для Слепого Цирюльника.

Доктор Фелл разложил перочинный ножик и взвесил его на руке.

– Да, – подтвердил Морган. – Да, за исключением одного. В конце концов – какую бы игру ни вели вы лично, – мы до сих пор не знаем того, что чертовски важно. Мы не знаем, что случилось на борту лайнера, хотя и понимаем, несмотря на все эти дурачества, что произошло убийство. А в убийстве нет ничего веселого. И Кёрт так и не вернул свою кинопленку, а для него и некоторых других, несмотря на всю нелепость, это невероятно серьезно.

– Правда? – пробурчал доктор Фелл. – Ну-ну! – произнес он, словно извиняясь, и подмигнул. – Если это все, чего вы желаете…

Он вдруг протянул руку через стол и перерезал перочинным ножиком веревки на свертке.

– Я подумал, – прибавил он, лучезарно улыбаясь, когда его рука нырнула в слои обертки и показалась вновь, обмотанная кинопленкой, словно новый Лаокоон, – я подумал, пусть лучше ее пришлют сюда до того, как полиция переворошит все пожитки Слепого Цирюльника и спровоцирует скандал, обнаружив это. Я передам пленку молодому Уоррену, когда он придет, чтобы он смог тут же ее уничтожить; впрочем, в качестве благодарности за услугу, как вы считаете, не согласится он устроить один-единственный закрытый просмотр для моего удовольствия? Хе-хе-хе! Черт подери, мне кажется, я имею право настаивать на подобной награде, а? Конечно, эта пленка в некотором роде улика. Но их и без того будет достаточно, чтобы отправить Слепого Цирюльника на виселицу. Такова моя цена за то, что я указал на преступника капитану Уистлеру, чтобы все лавры за поимку опасного злоумышленника достались ему. Мне кажется, старый морской конек будет доволен…

Бросив шуршащий комок пленки Моргану, доктор Фелл сел на место и часто заморгал. Морган же, вскочивший на ноги, смотрел на него во все глаза:

– Вы хотите сказать, что этот человек уже арестован?

– Ну да. Без шума и пыли схвачен блистательным капитаном Уистлером – он получит за это медаль ко всеобщему удовольствию – за час до прибытия лайнера в док. Инспектор Дженнингс, по моему предложению, отправился туда на самом быстром автомобиле и будет готов взять Цирюльника под стражу, как только тот сойдет на берег…

– Взять под стражу кого? – спросил Морган.

– Ну как же, мошенника, который называет себя лордом Стертоном, разумеется! – отвечал доктор Фелл.

Глава двадцать первая

Убийца

– Я вижу по вашему лицу, – благодушно продолжал доктор, раскурив свою трубку, – что вы ошеломлены. Гм! – (Пых, пых.) – Ха! Никаких причин для этого нет. На основе предоставленных сведений я составил список из моих шестнадцати подсказок, и получилось, что только один человек виновен наверняка. Если я вдруг ошибся с первыми восемью подсказками – которые, как я признался, являлись чистой воды предположениями, – было бы не лишне проверить мою теорию. Вторые восемь подсказок все подтвердили, потому я уже не опасался за результат. Однако, чтобы не скакать от предположения к предположению, словно блоха, я сделал следующее. Вот копия телеграммы, отправленной мною капитану Уистлеру.

Он вынул из кармана исписанный конверт, на котором Морган прочел:

Человек, называющий себя виконтом Стертоном, мошенник. Задержите его с помощью портовых властей и потребуйте разговора с Хильдой Келлер, его секретаршей, которая путешествует вместе с ним. Вы ее не увидите – она мертва. Тщательно обыщите каюту подозреваемого, проведите личный досмотр. Вы найдете необходимые доказательства. В его багаже вы, вероятно, обнаружите кинопленку…

(Здесь следовало описание.)

Если вы пришлете мне пленку специальным почтовым поездом, прибывающим в Ватерлоо в три пятнадцать, можете сказать, что поимка преступника – полностью ваша идея. Освободите Фортинбраса из-под стражи. С наилучшими пожеланиями,

Гидеон Фелл

– Какой смысл в особых полномочиях, – заметил доктор Фелл, – если не пользоваться ими. Кроме того, если бы я ошибся и девушка на самом деле никуда не пропала, до большого скандала бы не дошло. Однако же девушка пропала. Видите ли, этот фальшивый Стертон мог с легкостью скрывать ее присутствие или отсутствие сколь угодно долго, ведь его-то вы не заподозрили. Мальчик мой, несколько раз ему пришлось чертовски трудно, однако само его положение и тот факт, что он, как казалось, больше всех пострадал от вора, делали его совершенно свободным от всяких подозрений… Не задохнитесь, выпейте еще пива. Мне нужно вам объяснить?

– Всенепременно, – с чувством отозвался Морган.

– В таком случае дайте мне список с подсказками. Гм, посмотрим, смогу ли я убедительно доказать вам – при условии, что все сообщенные вами сведения верные и полные, – что лорд Стертон был единственным человеком на борту «Королевы Виктории», полностью отвечавшим образу Слепого Цирюльника.

Итак, мы начнем с одного предположения, одного предположения, на котором может основываться все дело: на борту имеется некий мошенник, выдающий себя за кого-то другого. Накрепко запомните это, прежде чем мы начнем и дойдем даже до того, что поверим в радиограмму от полицейского комиссара, и вы хотя бы поймете, в каком направлении следует двигаться.

– Погодите минутку! – запротестовал Морган. – Разумеется, теперь мы знаем, но, поскольку вы оказались единственным, кто разгадал личность преступника, вы должны проявить снисхождение. Ведь в радиограмме обвиняли доктора Кайла, и, следовательно…

– Нет, ничего подобного, – мягко возразил доктор Фелл. – Это именно тот момент, с которого вся картина у вас погрузилась в туман. Вы пошли по неверному пути из-за такой незначительной, пусть и вполне очевидной, мелочи, что люди не тратят деньги на лишние знаки препинания в радиограммах, и вы двинулись не туда из-за отсутствия пары запятых. С этой ошибкой я разберусь в свое время, когда доберемся до пункта «Лапидарный стиль»… На данный момент мы всего лишь понимаем, что на борту находится мошенник. И с этим связан еще один пункт, о котором вам сообщили настолько честно и открыто, что я даже не удосужился внести его в список подсказок. Я, кажется, припоминаю, что и в других делах встречалось нечто столь же значительное, о чем никто не задумывался. И это мгновенно сузило список подозреваемых на роль Слепого Цирюльника с сотни пассажиров лайнера до совсем небольшой горстки людей. Комиссар полиции Нью-Йорка – а там обычно не боятся и не стесняются проводить аресты, даже если потом аресты оказываются ошибочными, – телеграфировал следующее: «Личность известная, нельзя допустить ошибки и вызвать скандал» – и прибавил: «Ни в коем случае не допустить шумихи». И вот теперь предположение. И даже пугающее. Иными словами, этот человек настолько важный, что комиссару кажется неразумным упоминать его имя, даже в конфиденциальном сообщении для капитана судна. И это не просто исключает из числа подозреваемых Джона Смита, Джеймса Джонса или Чарли Вудкока, но и указывает нам на персон настолько богатых или влиятельных, что публике (предположительно) интересно смотреть на их фотографии в газетах, даже если они на этих фотографиях играют в гольф. Подобная застенчивая сдержанность со стороны нью-йоркской полиции, вероятно, вызвана еще и тем, что наша важная персона – англичанин и в случае ошибки могут последовать серьезные осложнения. Впрочем, я не настаиваю на этом пункте, поскольку не хочу ставить телегу впереди лошади.

Последние мгновения доктор Фелл рассеянно прислушивался к дверному звонку, и теперь, когда звонок повторился, он кивнул, вскинул голову и взревел:

– Впустите их, Вида!

Вверх по лестнице затопали шаги. Дверь кабинета открылась, и вошли двое крупных мужчин, между которыми шагал арестованный. Морган услышал слова доктора Фелла:

– А, добрый день, Дженнингс, здравствуйте, Хампер. Инспектор Дженнингс, это мистер Морган, один из наших свидетелей. Мистер Морган, сержант Хампер. Ну а арестованного, я полагаю, вы знаете…

Морган не сводил глаз с последнего, который произнес почти дружелюбно:

– Как поживаете, доктор? Я… э… я вижу, вы всматриваетесь в мое лицо. Нет, сейчас все без обмана и без осточертевшего грима. Слишком опасно и сложно… Добрый день, мистер Морган. Вижу, вы удивлены тому, как изменился мой голос. Какое облегчение избавиться от этой трескучей манеры, впрочем, я так привык к ней, что она сделалась почти естественной. Вздор, вздор, вздор! – проскрежетал фальшивый лорд Стертон, внезапно заговорив как прежде и весело хмыкая.

Морган вздрогнул, услышав этот отголосок его прежних речей. Фальшивый лорд Стертон сейчас находился в залитой солнцем комнате, тогда как Морган помнил его исключительно в полумраке затененной каюты, словно какого-нибудь книжного мага, с головой закутанного в плед, с тенью от широкополой шляпы на лице. Теперь же перед ним предстал бледный мужчина с вытянутым лицом, острыми чертами и довольно неприятной ухмылкой. Клетчатый плед был обмотан вокруг его цыплячьей шеи, одет он был по-прежнему весьма странно. Зато на нем был обычный котелок, сдвинутый на затылок, и он курил сигару. И несмотря на то, что ничего гротескного не осталось, Моргану он понравился еще меньше, чем прежде. У него буквально были глаза гремучей змеи. Он смерил взглядом доктора Фелла, оглядел всю комнату по кругу, до окна, что-то прикинул в уме и снова принял дружелюбный вид.

– Проходите! – предложил доктор Фелл. – Присаживайтесь. Устраивайтесь поудобнее. Я очень хотел познакомиться с вами, и если готовы поговорить…

– Арестованный весьма словоохотлив, сэр, – вставил инспектор Дженнингс, медленно растянув рот в усмешке. – В поезде он развлекал нас с сержантом Хампером всю дорогу. У меня записная книжка полна его признаний…

– Почему бы нет? – произнес их пленник, левой рукой вынимая сигару изо рта. – Вздор, вздор, вздор! Ха-ха!

– …но все равно, сэр, – продолжал Дженнингс, – мне кажется, не стоит снимать с него наручники. Он утверждает, что его зовут Немо. Присаживайтесь, Немо, если доктор предлагает. Я сяду рядом с вами.

Доктор Фелл дошаркал до буфета и налил Немо бренди. Немо уселся.

– Суть в чем… – пояснил Немо своим естественным голосом, который не был у него таким пронзительным и неровным, как в роли лорда Стертона, но все равно у Моргана он вызывал воспоминания о сцене, разыгравшейся в затемненной и душной каюте. – Суть в чем. Вы считаете, что повесите меня? Ничего подобного. Вздор! – Его змеиная шея повернулась, смеющиеся глаза уставились на Моргана. – Ха-ха, нет и нет! Для начала меня придется экстрадировать. Меня ждут в Штатах. А за это время… Я выпутывался и не из таких переделок.

Доктор Фелл поставил стакан рядом с собой, уселся напротив и погрузился в размышления. Мистер Немо между тем крутил головой и морщился:

– Почему я признаюсь во всем? Потому что я фаталист. Фаталист! А вы бы на моем месте не были? Лучший мой план – конфетка, а не план, и так просто; ха, а насколько просто? На самом деле не нужно даже быть мастером маскировки. Я же сказал, никакого обмана. Я настоящий двойник лорда Стертона. Я настолько на него похож, что мог бы встать перед ним, и он побрил бы меня, уверенный, что видит свое отражение. Шутка. Но я теряюсь, когда против меня играют краплеными картами. Затруднение? Да ни разу в жизни у меня еще не было таких провалов, когда эта проклятая молодежь… – Немо снова огляделся по сторонам и посмотрел на Моргана, который был весьма рад, что в данный момент у того нет бритвы, – когда эта проклятая молодежь спутала все планы…

– Я как раз собирался объяснить моему молодому другу, – произнес доктор Фелл, – по его просьбе, какие именно моменты указали мне на вас, мистер Немо…

Доктор, несмотря на свой сонный вид, получал огромное удовольствие, изучая этого типа в свете, падавшем из окна. Почти лишенные век глаза мистера Немо пристально глядели на него в ответ.

– Мне и самому было бы интересно послушать, – произнес он. – Что угодно, лишь бы… отсрочить события. Хорошая сигара, хорошее бренди. Слушайте, приятель, – сказал он, осклабившись в сторону Дженнингса, – дам вам несколько наводок. Если вы чего-то не поймете, что ж, когда он договорит, я вам объясню. Но не раньше.

Дженнингс сделал знак сержанту Хамперу, который вынул записную книжку.

Доктор Фелл устроился поудобнее и с удовольствием приступил:

– Итак, шестнадцать подсказок. Пробежав взглядом представленный список – Хампер, вам не нужно переписывать это, потому что вы все равно не поймете, – я пришел к выводу, основываясь на очевидных указаниях, что мошенник должен быть важной персоной…

Мистер Немо торжественно кивнул, и доктор подмигнул ему:

– …и эту подсказку я назвал самовнушением. Она доносила идею. Она открывала дверцу тому, что поначалу показалось безумным предположением. Во время жаркого спора между вами, Морган, и вашим другом Уорреном, пока Уоррен с энтузиазмом обвинял доктора Кайла на основании книжных детективов, вы сами сказали: «Выброси всякую мысль о том, что доктор Кайл и есть злоумышленник… Это, может, и сошло бы за правду в случае с затворником, который не общается с другими людьми, но только не с публичной фигурой вроде знаменитого врача». (См. с. 81.)

Это еще не было доказательством. Я всего лишь обратил внимание на любопытное совпадение: на борту действительно имеется человек, редко общающийся с другими, которого прозвали Отшельник с Джермин-стрит, так вы, кажется, сказали. «Он никого не принимает, – заметили вы, – у него нет друзей, и занимается он исключительно тем, что коллекционирует редкие драгоценности». (См. с. 13–14.) Это были всего лишь факты, говорившие в пользу моей подсказки с самовнушением, однако же лорд Стертон, бесспорно, полностью соответствовал описанию из радиограммы. Простое совпадение…

И тогда я вспомнил еще об одном совпадении: лорд Стертон побывал в Вашингтоне. Некий Стертон, настоящий или фальшивый, заходил к дядюшке Уорпусу и рассказывал ему о покупке изумрудного слона, что и есть благоприятная случайность. (См. с. 14.) Побывал ли он в доме дядюшки Уорпуса в тот вечер, когда дядюшка Уорпус позволил себе неосторожные речи, знал ли об этом любительском фильме…

– Побывал и знал, – подтвердил мистер Немо, неожиданно разразившись сдавленным смехом.

– …это было мне неизвестно. Зато мы знаем наверняка, что несчастье со Стелли произошло в Вашингтоне, как и подтвердил Уоррен. Эту ссылку на дело Стелли я и назвал подсказкой братского доверия. (См. с. 44.) Связанное с британским посольством преступление описывали как совершенно загадочное. Стелли был многоопытный, аккуратный и хорошо известный коллекционер драгоценностей, который не пренебрегал никакими мерами предосторожности против воров, обычных или необычных, как он сам считал. Как-то вечером он вышел из посольства, и его удивительно ловко ограбили. Самой большой загадкой казалось то, что его заманил в ловушку и ограбил обычный преступник, но начнем с того, откуда преступнику стало известно об ожерелье… С другой стороны, нет ничего загадочного в том, что два хорошо известных коллекционера хвастают друг перед другом своими сокровищами и обсуждают тонкости своего увлечения. Как и нет ничего загадочного в том, что именитого пэра, даже если он затворник, которого никто не знает в лицо, тепло принимают в посольстве за границей, конечно, если у него имеются документы, подтверждающие личность. Все эти совпадения, как видите, множатся.

Однако же этот пэр не путешествует в полном одиночестве. Известно, что его сопровождает секретарша. Первый раз мы встречаем его в этом повествовании, когда он забирается по сходням на борт (подтверждая свою баснословную эксцентричность тем, что он закутан в пледы, скрывающие его целиком) в сопровождении секретарши. (См. с. 14.) В списке пассажиров я обнаруживаю мисс Хильду Келлер, которая занимает тот же люкс, что и лорд Стертон, как позже, насколько я понимаю, обнаружили и вы. (См. с. 77.) Однако пока что оставим это в стороне…

Послышалось влажное бульканье, когда доктор Фелл хмыкнул в свою трубку.

– Определенно, события начали развиваться спустя несколько дней (и все это время лорд Стертон не покидал своей каюты, как и его секретарша). Была украдена часть кинопленки. Появилась таинственная девушка, явно старавшаяся предупредить о чем-то молодого Уоррена. Случилось подлое нападение на капитана Уистлера – нападавшие пробыли на палубе примерно полчаса – и последовавшее затем исчезновение девушки. Вы поверили (как и я), что ее убили и сбросили за борт. Однако, оставив в стороне вопрос о том, кто эта девушка и почему ее убили, мы имеем на удивление тщательно перестеленную койку в каюте, где даже испорченное полотенце заменили на чистое. Именно это я назвал, основываясь на дедуктивных построениях, какие продемонстрирую через минуту, невидимостью… (См. с. 68.)

Мистер Немо заерзал в своем кресле. Он снял очки, лицо у него побледнело еще сильнее, рот подергивался, однако вовсе не от страха. Он ничего не отрицал. Он был бледен, ему сделалось дурно от переживаний, от каких именно – Морган не мог понять. Вокруг него сгустилась некая атмосфера, которую можно было ощутить так же явственно, как и запах лекарств.

– Я был без ума от этой потаскушки, – произнес он внезапно. Голос и выражение его лица изменились настолько, что все невольно вздрогнули. – Надеюсь, она горит в аду.

– Достаточно, – произнес размеренно доктор Фелл. Он продолжил: – Если кто-то хотел (по любым причинам) ее убить, то почему же он просто не убил ее, оставив тело на месте? И сразу же напрашивается вывод, что девушка была бы гораздо опаснее для убийцы, если бы ее тело обнаружили, чем если бы оно было выброшено за борт. Но почему? Исчезновение или же простое убийство – все равно неизбежно расследование… Однако заметьте! Что делает убийца? Он старательно приводит в порядок койку и уносит полотенце. Это сделано не для того, чтобы убедить вас, будто бы оглушенная девушка пришла в себя и отправилась в свою каюту. Это наталкивает на совершенно противоположные выводы. Значит, убийца старался сделать так, чтобы власти – в смысле, капитан Уистлер – решили, что эта девушка – мистическое наваждение, ложь, выдуманная вами с какой-то неведомой целью.

За очевидным безумием подобного поведения, поскольку девушку видели четыре человека, просматриваются причины, которые, должно быть, двигали убийцей. Начать с того, что он знал о случившемся на палубе С; он надеялся, что Уистлер опознает в молодом Уоррене и во всех остальных грабителей, укравших у него изумруд; он предполагал, что Уистлер едва ли поверит любой истории, рассказанной вами, и пропустит мимо ушей все ваши объяснения. Однако же, выбрать столь опасную линию поведения, притворяясь, будто девушка – миф, означало: а) что в случае обнаружения ее мертвого тела следы неизбежно привели бы к нему, и он не вышел бы сухим из воды в случае любого полицейского расследования. А еще это означало: б) куда безопаснее скрыть ее исчезновение, и у него были все причины считать, что он сумеет это сделать.

А вот это, джентльмены, уже весьма примечательный выбор, когда вы стараетесь скрыть чье-то отсутствие от всего-навсего сотни пассажиров. Почему же он не мог допустить никакого расследования? Как он надеялся убедить следователей, что никто не исчезал?

Прежде всего задайте себе вопрос: кем была эта девушка? Она не могла путешествовать одна – одинокие пассажиры недостаточно тесно связаны с кем бы то ни было, чтобы след среди сотни пассажиров привел бы прямо к убийце, из-за чего ему и пришлось обставить все так, будто девушки никогда не существовало; кроме того, исчезновение одинокой пассажирки заметили бы в первую очередь. Она не могла и путешествовать с родными, ведь, как проницательно указал капитан Уистлер, о ее исчезновении сразу бы кто-нибудь заявил. Следовательно, она ехала с одним-единственным спутником – с убийцей. В качестве жены, компаньонки, да кого угодно. Убийца надеялся скрыть ее исчезновение, во-первых, потому, что она наверняка ни с кем не познакомилась на борту и все время проводила только в его обществе. Это означает, что убийца редко выходил из каюты, если выходил вообще. Он надеялся скрыть ее исчезновение, во-вторых, потому, что его положение делало его недосягаемым для любых подозрений – не иначе, – и потому, что он сам был жертвой вора, что отвлекало от него внимание. Однако, если все это верно, почему же он не мог допустить расследования? И тут ответ напрашивается сам собой: он мошенник, который и без того тратил много сил, выдавая себя за другого. Если вы дадите себе труд поразмыслить, какой пассажир путешествовал с единственной компаньонкой, какой пассажир все это время не покидал своей каюты, какой пассажир, занимая высокое положение, был вне подозрений, какой пассажир стал жертвой вора и, наконец, какого пассажира у нас есть причины подозревать в мошенничестве, то весьма примечательно, что это снова приводит нас к лорду Стертону. Все это выстроено на улике в виде чистого полотенца, на невидимости девушки. Впрочем, это снова совпадение, ничем не подкрепленное, хотя мы мгновенно находим кое-что еще.

Я имею в виду опасную бритву, опрометчиво оставленную под матрасом…

Мистер Немо, который все это время мусолил свою сигару, развернулся и по очереди оглядел всех. На его бледном лице до сих пор читалась рассеянность, но сейчас по нему расплылась такая обворожительная и любезная улыбка, что Морган содрогнулся.

– Я перерезал горло этой сучке, – признал Немо, чиркнув по воздуху своей сигарой. – Так ей гораздо лучше. И куда удобнее мне. Да-да, приятель, – продолжал он, обращаясь к уставившемуся на него Хамперу, – так и запишите. Хотя лучше, конечно, бить по голове. Один хирург как-то объяснил, куда целить. Если натренироваться, будешь попадать в нужное место. Однако с ней этот номер не прошел. Пришлось взять одну бритву Стертона из набора, а остальные выбросить. Было жалко. Такой набор опасных бритв, должно быть, стоит больше сотни фунтов.

Он затрясся от смеха, приподнял над головой котелок, словно выказывая свое почтение, заухмылялся, затопал ногами и потребовал себе еще выпивки.

– Да, – произнес доктор Фелл, с интересом рассматривая его, – именно это я и подразумевал. Я говорил моему молодому другу, что следует иметь в виду не одну бритву, а семь, набор. Я предложил ему поразмыслить о наборе опасных бритв, невероятно дорогих, с резьбой, с серебряной инкрустацией, с ручками из черного дерева, явно сделанных на заказ. (См. с. 84.) Они не могли принадлежать обычному человеку. Их владельцем, как утверждает моя подсказка о семи бритвах, должен быть любитель дорогих безделушек, купивший изумрудного слона, «потому что это любопытный раритет, баснословно дорогой»… (См. с. 14.) И эти бритвы возвращают нас снова к вопросу о том, кто такая эта девушка.

Один-единственный раз она появилась на публике в радиорубке, и радист сказал, что у нее была «целая кипа бумаг в руках», именно это в списке подсказок я и назвал символически семью радиограммами. (См. с. 96.) И о чем говорит нам это ее появление? Что она точно не веселая туристка, прибежавшая отправить родным кучу ненужных сообщений. Нет, тут все выглядит серьезно. Много бумаг – деловой вид, – и вот мы начинаем представлять себе секретаря. Наше здание растет. Не только Слепой Цирюльник превращается в загримированного жулика, в высокородного затворника, который безвылазно сидит у себя в каюте в компании одной только женщины, но и девушка становится секретарем, затворницей, состоящей при баснословно богатом человеке, который питает слабость к несуразным безделушкам…

Внезапно доктор Фелл поднял свою трость и ткнул в сторону арестованного.

– Зачем вы ее убили? – потребовал он ответа. – Она что, ваша сообщница?

– Это же вы рассказчик, – пожал плечами Немо. – А пока что мне скучно, ужасно скучно, потому что как раз в данный момент мне самому хочется поговорить; впрочем, бренди совсем не дурное. Ха-ха-ха! Надо же отвечать на гостеприимство. Продолжайте. Сейчас ваша очередь. Потом скажу я и сумею вас удивить. Впрочем, можно намекнуть. Да. Рисковая охота за деньгами, в духе старика Стертона… Ну и задал я жару старому Уистлеру! Хо-хо! Н-да… Намек следующий: она была, можно сказать, добродетельна – в том смысле, что честна. Она отказалась участвовать в моей схеме, когда узнала, кто я. И тогда она попыталась предостеречь этого парнишку – еще чего! Несчастная дура! Ха-ха! Каково? – спросил Немо, снова сунув сигару в рот и гадко подмигнув.

– Вам известно, – спросил доктор Фелл, – что человек по фамилии Вудкок видел вас, когда вы украли первую часть кинопленки?

– Правда? – удивился Немо, дернув плечом. – Да мне-то какая разница? Убрать бакенбарды – они съемные, – комок воска изо рта, розовую отметину со щеки; да кто меня после опознает, а?

Доктор Фелл медленно провел линию на листе бумаги:

– И вот тут мы подходим к первой прямой улике: устранение. (См. с. 110.) Вудкок сказал вполне определенно, что прежде он не видел на борту лайнера этого человека, то есть вас. Начнем с того, что от морской болезни Вудкок не страдал. Он постоянно бывал в ресторане, и после того, как остальные пассажиры выздоровели и начали покидать свои берлоги, он заметил бы вора – если только вор не входил в весьма незначительное число тех, кто по-прежнему сидел в своей каюте. Гм! Ха! Мне было интересно, не зародилось ли у кого-нибудь фантастическое подозрение насчет, ну, скажем, Перригора. Однако сюда не подходил ни Перригор, ни Кайл, да почти никто. Дело-то довольно ясное, но все дружно сбились со следа после радиограммы из Нью-Йорка.

Доктор Фелл быстро набросал на листе бумаги несколько слов и пододвинул его к Моргану.

По мнению федерального агента подозреваемый по делу Стелли и Макги. Федеральный агент считает также врач на борту вашего судна самозванец…

– И что? – не понял Морган.

Доктор сделал несколько исправлений и снова протянул ему листок.

– Лапидарный стиль, – пояснил доктор Фелл, – означает, что слово «также» здесь излишне, оно не к месту, оно только делает дороже и без того дорогую радиограмму, если смысл: «Еще федеральный считает, что врач…» Однако прочите это. (См. с. 127–128.)

Федеральный агент считает – так же как и врач, – что на борту вашего судна самозванец…

– Смысл, – продолжал доктор Фелл, смяв бумагу, – совершенно меняется. Ну а «большое влияние медиков» попросту означает, что лечащий врач недоволен; хотя его пациент, утверждающий, будто он и есть Стертон, явно не в себе, сам доктор верит ему, и они вынуждены считаться с его мнением. Но боже правый! Неужели вы всерьез решили, что, окажись доктор Кайл убийцей, на его защиту встанут все медики? Даже любопытно, стал бы кто-нибудь рассматривать столь абсурдную идею. Это же относится к Стертону! Пора уже покончить с этой легкой неразберихой. Давайте выстраивать доказательства по порядку, пока вы не поймете, что это не мог быть кто-то другой; пора уже наконец перейти к чертовски убедительному доказательству.

Он сердито швырнул бумагу на стол:

– Вот вы приходите к Стертону, чтобы успокоить его после потери изумруда. Видите вы его секретаршу? Нет! Вы слышите, как он вроде бы разговаривает с кем-то за закрытой дверью спальни. (См. с. 146.) И хотя вы не производите никакого шума и не переговариваетесь, он выскакивает вам навстречу и закрывает за собой дверь. Он поджидал вас, чтобы разыграть представление. Ошибка – не те комнаты – вот в чем: почему он работает в спальне? Не в гостиной, где он очевидно лежал в окружении своих аптечных пузырьков, где устроил себе логово. Просто ему необходимо скрыться от вас…

Морган услышал резкий смех мистера Немо и ровное шуршание ручки по бумаге, однако доктор Фелл невозмутимо продолжал:

– Следующий момент – освещение: занавески вечно задернуты, на плечах плед, на голове шляпа, постоянно спиной к свету. (См. с. 147.) Затем прямое указание на личные вкусы: драгоценная игрушка с глазами из настоящих рубинов, которая подмигивает и улыбается вам, когда он намеренно постукивает по ней, дурача вас; и все равно вы не замечаете связи между кивающей головой мандарина и безобразно дорогими опасными бритвами. (См. с. 147–148.) И что же происходит, – произнес доктор Фелл, резко стукнув своей тростью по столу, – когда вы с капитаном Вальвиком и миссис Перригор отправляетесь с невеселой миссией искать пропавшую девушку? Вы прочесали весь лайнер, однако по простоте душевной не потребовали личной встречи с секретаршей Стертона; вы пришли туда, задали вопрос и позволили ему выставить вас из каюты без всяких дальнейших объяснений! (См. с. 151.) – После паузы доктор Фелл развернулся и поглядел на инспектора Дженнингса. – Я закругляюсь, Дженнингс. Подозреваю, вы вообще ничего не понимаете?

Инспектор невесело улыбнулся:

– Понимаю все, до последнего слова, сэр. Именно поэтому я вас и не прерываю. Этот Немо потчевал нас своей историей всю дорогу. Все сходится. Верно, Немо?

– Вздор, вздор, вздор! – проскрежетал Немо, гнусно радуясь своей столь точной имитации. – Чокнутый капитан Уистлер. Подать в суд на пароходство! И все-таки мне интересно… Да, инспектор?

Инспектор, прикованный к арестованному наручниками, как-то странно всматривался в него. Казалось, ему хочется отодвинуться подальше от Немо.

– Что ж, отличная вышла шутка, – произнес он холодно. – Но тебя за это вздернут, грязная ты скотина. Продолжайте, доктор Фелл.

Немо выпрямился в кресле.

– Я убью вас за это в один прекрасный день, – отозвался он так же холодно. – Может быть, завтра; может быть, через день; может быть, через год. – Его взгляд блуждал по комнате, лицо сделалось еще бледнее, и он тяжело дышал. Морган чувствовал, что своей отчаянной веселостью он пытается подбодрить себя. – Хотите, теперь я скажу? – спросил он внезапно.

Глава двадцать вторая

Исход Немо

В комнате сгущались сумерки. Немо снял свою шляпу и утер ею лоб. Затем взмахнул рукой.

– Я вам объясню, – начал он, – почему нельзя переломить то, что написано тебе на роду. Я заполню пробелы в вашей истории. Я покажу, как обман, которому никто не смог бы противиться, выманил меня из уютнейшего места на земле. А эта молодежь… они решили, что это весело…

Я не стану открывать вам, кто я, – заявил он, оглядев всех с таким странным выражением лица, что Моргану вспомнилось, как Вудкок щурился на потолок в почтовом салоне. – Я могу быть кем угодно. И вы никогда не узнаете. Я мог бы назваться Гарри Джонсом из Сербитона, или Биллом Смитом из Йонкерса, или же кем-то, кто не сильно отличается от человека, которого я изображаю. Впрочем, я расскажу вам о своей сущности: я призрак. Понимайте как хотите, я объяснять не стану. У меня никогда уже не будет шанса объяснить.

Он усмехнулся. Никто не издал ни звука. Желтый свет за окном окрасил его лицо в странный оттенок, пока он внимательно всматривался в доктор Фелла, Дженнингса и Моргана.

– Или, может, я всего лишь Чокнутый Томми из… Да кто сумеет определить? Однако я скажу вам, что проделал этот фокус безупречно. Я подменил собой Стертона так, что никто ничего не заподозрил, только я не буду вдаваться в подробности, как именно, потому что тогда могут быть неприятности у других. Я обманул даже его секретаршу. Да, признаю, она на тот момент проработала у него всего месяц или два, но все равно я ее обманул. Я был эксцентричным старикашкой, который не помнит о своих делах, и она все улаживала. Она была мила. – Он погладил воздух и сдавленно фыркнул. – Я проделал все так ловко, и мне пришла мысль: «Немо, ты собирался изображать лорда Стертона, чтобы раздобыть изумруд, но почему бы тебе не продолжить?»

Я оставил секретаршу при себе. Не следовало мне убивать в Нью-Йорке Макги, однако он занимался алмазами, а перед алмазами я не в силах устоять. Когда я поднимался на борт этого лайнера, у меня была куча наличности Стертона – никогда не видели, как я подделываю подписи? – и почти пятьсот тысяч фунтов в драгоценных камнях. Остальные знали только о том, что у меня имеется изумрудный слон. И что же я намеревался сделать? Заплатить за него пошлину, как полагается честному человеку, без дураков. Для всех остальных я ведь был знаменитый Стертон, не стану же я провозить контрабанду, – в общем, мой багаж проверяли весьма поверхностно. Я понимал, что, оказавшись так близко ко мне на борту, Хильда – мисс Келлер, моя Хильда – может догадаться, кто я такой. Но я и сам этого хотел. Я собирался сказать ей: «Ты глубоко увязла, слишком глубоко, и я единственный, кого тебе стоит держаться, поэтому… – Он взмахнул рукой и договорил густым, наводящим жуть голосом: – Поэтому перевози-ка ко мне свои пожитки, Хильда», – так бы я ей сказал. Ха!

– Если уж вам досталось столько денег, – резко произнес доктор Фелл, – зачем же вы украли кинопленку?

– Неприятности, – произнес Немо, постукивая себя по носу свободной рукой. – Доставить неприятности… да кому угодно, кому получится, неужели вы не понимаете? Нет, не понимаете. Я собирался отдать пленку даром, бесплатно – тому, кто с ее помощью сумеет причинить как можно больше вреда. Все еще непонятно? Зато понятно мне. Я как Стертон. Я мог бы быть призраком Стертона: я – ненавижу – людей. – Он захохотал и потер голову. – Об этой киноленте я узнал в Вашингтоне. Хильда, еще не понимая, кто я такой, вернулась днем из радиорубки. Она рассказала мне о весьма, весьма курьезной радиограмме, которую случайно услышала. И тут моя соображалка заработала. И я решил: «Вот мой шанс деликатно все ей объяснить». Я заполучу кинопленку, покажу ей, и мы подумаем – вместе, – сколько бед она сможет принести.

Я так и сделал, – произнес Немо неожиданно громким и сиплым голосом, похожим на карканье. – Только она не поняла. Именно поэтому я ее и убил.

Но что же произошло непосредственно перед этим? А? А? На меня вновь снизошло вдохновение, я догадался, как заставить ее меня полюбить. Когда я только собирался ограбить старого Стертона, я и не думал занимать его место, даже в голову не приходило – я гонялся за слоном, и у меня была почти безукоризненная копия, чтобы подсунуть ему. Именно так я собирался действовать…

Но я подумал, почему бы не совершить полную замену? Зачем вообще платить пошлину за настоящий изумруд? И все должно было получиться легко. Я держал бы при себе подделку, спрятав подальше настоящий изумруд, подделку я бы предъявил на таможне. Они бы сказали: «Да это не настоящий камень», когда я уже собрался бы заплатить чудовищных размеров пошлину. Я бы воскликнул: «Как?» – Тут мистер Немо восторженно захихикал. Однако в его глазах отразилось какое-то странное недоумение. – Они сказали бы: «Ваша светлость, вас облапошили. Камень ненастоящий». И тогда, опасаясь сделаться предметом безобразных насмешек, я сыпал бы проклятиями, и метался, и раздавал бы таможенникам огромные чаевые, чтобы купить их молчание. А потом вышел бы со всем своим багажом… И для того чтобы все это выглядело еще убедительнее, я позволил капитану спрятать фальшивый камень в своем сейфе…

Но получилось не так. ВСЕ ПОШЛО НАПЕРЕКОСЯК. Черт побери весь этот мир! ВСЕ ПОШЛО НАПЕРЕКОСЯК! Эта молодежь…

Доктор Фелл прервал его.

– Да, – произнес он негромко, – и именно здесь вы допустили ошибку, и это я называю прямой подсказкой. Меньше всего вам было нужно, чтобы изумруд украли, в особенности фальшивый, поскольку это означало бы, что начнется расследование, сначала силами команды, затем полиции, а уж на это вы пойти не могли. Единственный способ предотвратить расследование – предъявить настоящий изумруд, заявив, будто кто-то вернул его вам. Расследование вы предотвратили. Прямая подсказка, и ваша ошибка, в том, что вы впервые действовали не в характере вашего персонажа, вы сделали то, чего никогда не сделал бы лорд Стертон; вы сказали: «Не знаю, как это произошло, и мне плевать, раз уж я получил вещицу обратно». (См. с. 150.) Все слова до единого звучат фальшиво, друг Немо. Меня немного озадачило, хотя теперь я догадался, почему вы оставили фальшивый камень в стальной коробке за сундуком в чужой каюте, рискуя тем, что его обнаружат. Вы должны были знать, где он находится, если вы наблюдали за происходившим на палубе ночью. Любому стало бы ясно, что это ваших рук дело, начиная с того момента, когда молодой Уоррен нашел фальшивый изумруд в…

– Подождите! – запротестовал Морган. – Этого я не понимаю. Как же так?

– Но ведь очевидно, что было два изумруда. Если один все это время лежал в коробке за сундуком Кайла, значит он никак не мог быть тем, который Стертон держал в руках. Заметьте, эту коробку с изумрудом капитан Уистлер получил прямо из рук Стертона! Ее дал ему Стертон; предположительно, внутри находился настоящий изумруд, и вот Стертон потрясает другим слоном, уверяя, что он настоящий! Подсказка, касающаяся очевидных двойников, звучит в вашем собственном утверждении: если существует два изумрудных слона, Стертон-то уж точно отличит настоящего от фальшивого… (См. с. 180.) И он действительно отличал; следовательно, если он отдал Уистлеру коробку с настоящим изумрудом, тогда вернувшийся к нему никак не мог быть настоящим, однако же он заявил, что это подлинный изумруд. Кажется, не слишком сложное умозаключение? И оно прямо указывает на нашего хитроумного самозванца. – Доктор Фелл сверлил его взглядом. – Однако я никак не могу понять, друг Немо, почему вы пошли на риск, оставив фальшивый изумруд лежать в каюте Кайла, где его могли найти.

Немо настолько ощутимо разволновался, что даже опрокинул и разбил свой бокал. Волнение уже какое-то время нарастало в нем, словно он ожидал чего-то, а оно все никак не начиналось.

– Я думал, коробка упала за борт! – прорычал он. – Я знал, что она упала за борт! Я же слышал, эта скотина… – он ткнул пальцем в сторону Моргана, – он отчетливо произнес – да, на палубе было шумно из-за волн, однако я расслышал, как он сказал: «…Улетела за борт». (См. с. 234.)

– Боюсь, вы услышали только часть предложения, – сдержанно пояснил доктор Фелл и вычеркнул карандашом подсказку «Недопонимание». – И последнее, решающее доказательство – должно быть, оно потрясет вас – появилось, когда вернулся второй изумруд. Вплоть до последнего момента вы уверяли, что никакого ограбления не было, и дошли даже до того, что самым нелепым образом запретили кому-либо упоминать о нем. (См. с. 209.) В общем, ваша песенка была спета, и даже занавес опустился, а ваша сущность с воплями рвалась наружу, хотя кое-кто до сих пор ничего не замечал. Единственное, что вам оставалось, – попытаться убедить всех, будто вас ограбили снова. И все же (склонитесь, друг Немо, падите ниц перед парками) вы были спасены во второй раз добрым дядюшкой Жюлем, швырнувшим подделку за борт.

Мистер Немо выпрямился. Он покрутил головой.

– Может, я и призрак, – произнес он, сверкая остекленевшими глазами с невероятной серьезностью, от которой делалось не по себе, – и все же, друг мой, я не всеведущий. Ха-ха! Однако уже скоро им стану, и вот тогда я вернусь с опасной бритвой однажды ночью, когда вы не будете меня ждать.

Он внезапно развеселился.

– Да что за дьявол его терзает? – удивился доктор Фелл, медленно поднимаясь с места.

– Один маленький пузырек, – сообщил Немо. – Я выпил его час назад, как раз когда мы сходили с поезда. Я опасался, что он не подействует, я опасался, и потому мне пришлось говорить. Я же предупреждал, что я призрак. Последний час вместе с вами сидит призрак, надеюсь, вы вспомните об этом и задумаетесь, ложась спать.

В таинственном желтом свете на фоне окна вырисовывался громадный черный силуэт доктора Фелла, а арестованный заходился от веселья, хрустя всеми суставами, отчего Морган похолодел… А затем в наступившей тишине с места медленно поднялся инспектор Дженнингс. Лицо его было бесстрастно. Все услышали скрежет и звяканье наручников.

– Да, Немо, – с удовольствием проговорил инспектор, – я так и подумал, что вы попытаетесь это сделать. Именно поэтому заменил содержимое пузырька. Многие до вас пробовали провернуть подобный фокус. Он стар как мир. Вы не умрете от яда…

Веселье оборвалось, захлебнувшись, и арестованный потряс руками в наручниках…

– Вы не умрете от яда, Немо, – подытожил инспектор Дженнингс, медленно направляясь к двери. – Вас повесят… Доброй ночи, господа, и большое спасибо.

Примечания

1

Гвоздь программы (фр.).

2

Примерно по 50 кг.

3

Карл Великий (742/747 или 748–814) – король франков и лангобардов, император Запада, основатель империи Каролингов, «Отец Европы»; помимо прочего, долгие годы воевал с маврами мусульманской Испании.

4

Я умираю! Ах боже мой, я умираю! О! Абдул, я тебя умоляю… (фр.)

5

Что и требовалось доказать.

6

На первый взгляд (лат.) – доказательство, кажущееся достоверным.

7

Примерно 82,5 кг.

8

На самом деле в ходе этого боя (14 сентября 1923 года) именно Фирпо вышвырнул Демпси за канаты прямо на репортеров, что не помешало Демпси победить.

9

Следовательно (лат.).

10

Стихотворение Эпеса Сарджента, написанное в 1838 году, было положено на музыку Генри Расселом. Получившаяся песня стала полковым маршем Королевской морской пехоты Британии.

11

«Возрождение театра» (фр.).

12

Вопреки его воле (фр.).

13

Кресло (фр.).

14

Нюансы, оттенки (фр.).

15

«Я изумлен, грязный верблюд, я потрясен» (фр.).

16

«Борода» (фр.).

17

«Моя душа – сыр, что тяжко дышит в таинственных лесах ночи» (фр.).

18

«Лично я больше люблю колбаски, потому что они не говорят по-французски» (фр.).

19

Химена – героиня трагедии П. Корнеля «Сид».

20

Нечто неопределенное (фр.).

21

Мимоходом (фр.).

22

Молодость, молодость (фр.).

23

В духе Пьера Луиса (фр.). Пьер Луис (1870–1925) – французский поэт и писатель-модернист, сочинявший в том числе эротические стихи и прозу, а также античные стилизации.

24

Точное слово (фр.).

25

До скорого свидания! (фр.)

26

Стэн Лорел (1890–1965) – комедийный актер, сценарист и режиссер.

27

Зд.: отрывки (фр.).

28

Мистер Перригор все перепутал. Это цитата из Шекспира, «Отелло, венецианский мавр», перевод Б. Н. Лейтина.

29

Локсли – селение, откуда родом Робин Гуд.

30

Так напряли парки! (лат.)

31

Имперская кварта виноделов Британии составляет 1,136 литра.

32

Лахесис – средняя из сестер-мойр (парок – в римской мифологии), олицетворявшая случайности судьбы.

33

Строки из американской песни «Тело Джона Брауна» неизвестного автора времен Гражданской войны (1861–1865).

34

Ну, дядя! Что это я вижу? О боже мой, да что же это я вижу? (фр.)

35

Ну-ну! Снова ты пьешь! Вечно ты пьешь! Вот же черт! Ты мне давал честное слово, как французский солдат! И что же я обнаруживаю? Французский солдат, как же! Нет! Я вижу, как ты пьешь ДЖИН! (фр.)

36

Но, дорогая! Но, до-ро-га-а-ая! Это же очень, очень, очень маленький стаканчик, ты же понимаешь! Посмотри сама, дорогая! Ничтожный, жалкий стаканчик, ты же видишь. Я ведь простужен, дорогая, а сегодня вечером… (фр.)

37

Да неужели! Ты, ты мне отвратителен! (фр.)

38

Морская болезнь (фр.).

39

Здесь и ниже доктор Кайл цитирует повесть в стихах Роберта Бернса «Тэм О’Шентер». Перевод С. Я. Маршака.

40

«Великолепно!» (фр.)

41

Давай, дядя! Ах, мой бедный ребенок! Мой бедный мальчик! Ну же, давай… (фр.)

42

Чуть больше 95 кг.

43

Пойду за джином (фр.).

44

Кровь Мадонны (ит.).

45

Лестрейд, Грегсон, Этелни Джонс – полицейские инспекторы из произведений о Шерлоке Холмсе, не отличавшиеся проницательностью.

46

Одиннадцать! (фр.)

47

Двенадцать! Тринадцать, четырнадцать… (фр.)

48

Так вам не нравятся эти часы? А деньги вы любите? (фр.)

49

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, ДВАДЦАТЬ! (фр.)

50

Прошу прощения, господа. Вы не могли бы дать мне джину? (фр.)

51

Момент торжества (фр.).

52

«Ла Маделон» – популярная французская песня времен Первой мировой войны.

53

«Ol’ Man River» – песня Дж. Керна и О. Хаммерстайна, стилизованная под спиричуэл, о реке Миссисипи.

54

Дородность (фр.).

Content

Джон Диксон Карр
Слепой цирюльник

Часть первая

Глава первая Странный груз

Глава вторая Опрометчивость дядюшки Уорпуса

Глава третья Ловушка для вора

Глава четвертая В засаде

Глава пятая Явление изумрудного слона

Глава шестая Пропавшее тело

Глава седьмая В какой каюте?

Глава восьмая Кровь под покрывалом

Глава девятая Утренние сомнения

Глава десятая Действующие лица

Глава одиннадцатая Кто видел Слепого Цирюльника

Глава двенадцатая Опрометчивость Кёртиса Уоррена

Интерлюдия Замечания доктора Фелла

Часть вторая

Глава тринадцатая Два мандарина

Глава четырнадцатая Такое возможно?

Глава пятнадцатая Как миссис Перригор заказала шампанское, а изумруд появился снова

Глава шестнадцатая Опасность в каюте С46

Глава семнадцатая Бермондси идет вразнос

Глава восемнадцатая Золотые часы и исчезновение дядюшки Жюля

Глава девятнадцатая Опрометчивость дядюшки Жюля

Глава двадцатая Разоблачение

Глава двадцать первая Убийца

Глава двадцать вторая Исход Немо

Примечания