Александр Александрович Тамоников

Огненный воздух

© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Мощный самолет, окрашенный в темно-зеленый цвет и с двумя двигателями под крыльями, все набирая скорость, несся по мокрой после ночного дождя взлетной полосе. Сегодня здесь, в Варнемюнде, отрабатывался взлет с ускорителями и полет на дальность с дополнительными баками для горючего. Новый реактивный многоцелевой самолет готовился к серийному производству. Его модификацию самолета-разведчика очень ждали на восточном фронте. Свист реактивных двигателей звучал иначе, чем звук винтовых. Обер-лейтенант Гайер полюбил эту машину за ее мощь, скорость. Несмотря на свою молодость, он был одним из лучших пилотов-испытателей в авиастроительной компании. И вот уже около месяца он испытывает новую машину, вылетая то в одиночку, то вместе с инженером Артуром Штернбергом, который снимал показания с приборов, выведенных с основных узлов на панель перед его креслом, установленным рядом с летчиком.

– Отрыв, – проговорил в микрофон летчик. – Набор высоты. Отключаю ускорители. Высота восемьсот, перехожу в горизонтальный полет по квадрату.

– Норма, – отозвался инженер. – Заканчивай горизонтальный участок, и набираем три тысячи.

Мерно гудели двигатели, ощущался свист воздуха в обтекателях. Инженер что-то записывал в своих формулярах, заполнял какие-то таблицы, посматривая на показания приборов. Сегодня появилась разница в показателях правого и левого двигателей на горизонтальном участке. Но когда самолет потянул вверх, когда пилот начал форсировать обороты, разница исчезала.

Сегодня программа полета была дополнена и проверкой работы новой фотоппаратуры самолета-разведчика. Полет над территорией рейха был закончен, и самолет вошел в воздушное пространство протектората Богемии и Моравии. Программа полета заканчивалась. Иногда приборы показывали не совсем те параметры, которые должны были фиксироваться на данном режиме полета, но с этим можно было разобраться уже на земле.

– Возвращаемся, Юрген, – неожиданно сказал в переговорное устройство инженер.

– Возвращаемся? А как же проверка «потолка»? Топлива еще много в дополнительных баках.

– Проблемы с правым двигателем. Нужно будет подумать на земле в лаборатории.

– Понял, герр инженер, – пожал плечами пилот, не чувствовавший разницы, которую улавливали датчики. – Выполняю.

Не прошло пятнадцати минут, как правый двигатель вдруг стал резко терять обороты, а потом приборы стали показывать повышение температуры. Инженер нервно кусал губы, а когда пилот снова попытался запустить двигатель, он буквально схватил его за руку.

– Нет, Юрген, не делай этого. Он может загореться. Температура критическая. Надо идти на вынужденную, иначе мы потеряем двигатель. Если он сгорит, то причину выхода из строя найти будет сложно.

– Левый! – нервно крикнул пилот.

Сбои начались и в левом двигателе. Самолет стал заметно терять высоту. Гайер начал лихорадочно искать внизу подходящую площадку, хоть чистое поле, чтобы посадить машину в планирующем режиме.

– Сброс! – крикнул ему инженер, и летчик сразу же нажал кнопку сброса топлива из дополнительных топливных баков.

– Высота две тысячи, герр инженер! Я не смогу посадить машину.

– Двигатель?

– Не запускается!

– Еще, Юрген, пробуй еще!

– Не запускается!

– Черт, прыгаем! – закричал инженер и принялся отстегивать привязные ремни.

Берия вошел в кабинет Сталина, как всегда испытывая двоякое чувство. Особенно в те минуты, когда «хозяин» был раздражен. Они были знакомы давно, вместе начинали борьбу с царизмом. И сейчас, в 1944 году, Лаврентий Берия оставался практически единственным из старых соратников Джугашвили, кто мог называть его по его революционной кличке Коба и на «ты». И все же следы прошлых равных отношений оставались сейчас не более чем данью традиции, привычки обоих. Может быть, Сталин позволял это Берии потому, что сам в какой-то мере тосковал о тех годах воодушевленной борьбы, великих свершений. Это потом, когда многие друзья и соратники оказались несогласными с идеями вождя, с его планами, они незаметно отходили в тень, а иногда и исчезали в лагерях. И Берия остался единственным из старых, кто принял все и горячо поддерживал. Не возражал, не критиковал, а реально предлагал продуманные и взвешенные пути решения того или иного вопроса. После начала войны голод на таких соратников был очень силен. Большей частью Сталина стали окружать послушные и практически безынициативные марионетки, боявшиеся его гнева, боящиеся собственных ошибок и сурового наказания. Берия хорошо видел, что Сталин по-прежнему старается окружить себя людьми по принципу прежде всего личной преданности, а уж потом компетентности.

– Ну что, Лаврентий, ты по-прежнему будешь настаивать, что новые немецкие самолеты с реактивными двигателями могут повернуть войну вспять?

– Нет, Коба, войну вспять уже ничем не повернуть! – уверенно сказал Берия, вспоминая, откуда Сталин взял это, ведь он никогда ничего подобного не говорил про поворот войны. – Я верю в наш народ, верю в нашу армию, в наших соколов и наших ученых. Фашизм обречен, он хватается за каждую новую разработку, если она способна дать практический результат в течение нескольких месяцев. Самолеты на реактивной тяге Германия не в состоянии производить в том количестве, которое необходимо, на их взгляд.

– Тогда что же? – желтые тигриные глаза Сталина смотрели выжидающе, скорее даже нетерпеливо.

– Если мы будем располагать информацией о том, как далеко продвинулись немецкие инженеры в этом направлении, то советская научная мысль сможет создать свои двигатели, превосходящие немецкие. Я верю в наших ученых!

– Значит, ты говоришь, что их реактивные самолеты трудно сбивать?

– Особенно новую модификацию самолета-разведчика Арадо Ar 234 «Блитц». Я отправляю группу разведчиков, Коба, которые уже выполняли сложные операции в тылу врага. Но одно дело захватить документы, а другое – целый самолет, который упал в болото. И пока в зоне падения самолета находятся и пилот-испытатель, и авиационный инженер, который был на борту во время этого испытательного полета. Эти люди нам тоже нужны, особенно инженер.

– Восточнее города Прешов, в долине реки Топля, – подходя к карте на стене, проговорил Сталин и ткнул пальцами с зажатой в них папиросой. Курить трубку Сталину запретили врачи еще в прошлом году.

– Да, это произошло там, – согласился Берия и с волнением подумал, что «хозяин» наконец согласился с его доводами и сейчас отдаст кому-то нужный приказ.

– Утром я подписал директиву. – Сталин вернулся к столу и, вытащив из большой красной папки лист бумаги, бросил его на стол перед Берией. – 1-му Украинскому фронту подготовить и провести наступление из района Кросно – Санок в общем направлении на Прешов, выйти на границу Словакии и соединиться со словацкими войсками. 2-му Украинскому фронту нанести удар с юга через Брашов и Сибиу в направлении на Клуж. Вся операция планируется на глубину девяносто – девяносто пять километров и продолжительностью пять суток.

– Мы успеем, Коба!

– Ты должен успеть, Лаврентий, – спокойно ответил Сталин и снова посмотрел Берии в глаза, как будто хотел подчеркнуть, что успеть должны не вы – не разведгруппа и те, кто готовит эту операцию по захвату самолета, а именно он – Лаврентий Берия. – Это наступление планировалось провести позже, но чехословацкое правительство обратилось к нам с просьбой начать раньше и помочь восстанию, помочь словацкой народной армии в освобождении своей страны.

Группа Шелестова ждала наркома в приемной его кабинета с часу ночи, но Берия все не возвращался с ближней дачи Сталина. Не было в приемной и Платова. Группа провела полночи в полном молчании, не зная, о чем думать, о том, какого рода им предстояла операция. Ясно было лишь одно: группу собрали экстренно, и снова придется входить в курс дела на ходу и включаться в операцию практически без подготовки. Наконец в три часа ночи в коридоре послышались негромкие торопливые шаги. Берия вошел в приемную, бросил фуражку на вешалку-стойку в углу и коротко приказал:

– Заходите!

Когда оперативники, повинуясь кивку наркома, уселись возле приставного стола для совещаний, Берия поднял трубку внутреннего телефона и кому-то коротко сказал: «Жду». В кабинете установилась тишина. Берия сидел за своим рабочим столом и перебирал какие-то бумаги у себя на столе. И делал он это, очевидно, без особой надобности. Обстановка была непривычной и напряженной. Оперативники не переглядывались, каждый был погружен в свои думы. Шелестов сидел прямой, сосредоточенный и смотрел в сторону окна. Буторин, сложив в замок пальцы рук на столе, смотрел на свои пальцы, чуть ими шевеля. Коган нахохлился, как черный ворон, и заметно злился. И только Сосновский выглядел равнодушно-ленивым. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его руки безвольно лежали на коленях, а взгляд чуть скользил по настенным светильникам кабинета.

– Разрешите! – В открывшейся двери кабинета возник Платов, и почти все облегченно вздохнули. Оперативникам на миг показалось, что даже Берия вздохнул облегченно.

Платов прошел к столу, занял место рядом с Шелестовым за приставным столом и положил на стол черную папку.

– У меня все готово, Лаврентий Павлович, – повернув голову к Берии, доложил Платов. – Вы уже поставили задачу группе или это сделать мне?

– Твоя гвардия, ты и командуй, – проворчал Берия. – Я свое дело уже сделал.

– Он согласился? – быстро спросил Платов.

Берия только кивнул в ответ и, откинувшись на спинку кресла, стал смотреть на оперативников, видимо, пытаясь уловить все тонкости их настроения, когда они станут получать задание. Платов пружинисто поднялся, подошел к стене, на которой за занавеской находилась карта Восточной Европы. Он взял указку, но карту пока открывать не стал. Сейчас комиссар госбезопасности был похож на школьного учителя. Только его глубоко посаженные глаза совсем провалились и были очерчены черными кругами от хронической усталости и недосыпания.

– Германские ученые с 1939 года пытаются создать авиационные двигатели реактивной тяги, – начал Платов. – Им удалось далеко продвинуться в этом вопросе, но до массового строительства подобного типа самолетов конвейерной сборки им еще далеко. На фронтах уже появляются бомбардировщики, многофункциональные истребители и самолеты-разведчики с реактивными двигателями, но перелома в войне от этого ждать не приходится. И все же беспокоиться нам есть о чем, как и в вопросе создания фашистами оружия массового поражения. Мы должны получить исчерпывающие сведения о техническом продвижении немцев в этом вопросе.

Платов отодвинул занавеску и обвел указкой небольшой участок территории на востоке Словакии.

– Здесь, восточнее города Прешов, в долине реки Топля, во время испытательного полета совершил вынужденную посадку, а точнее, попросту упал в болото немецкий самолет-разведчик Арадо Ar 234 «Блитц». Экипаж в составе пилота и инженера-испытателя остался цел, выбросившись на парашютах. Самолет, по нашим данным, тоже цел, но он основательно завяз в болоте, и вытащить его оттуда не так просто. Немцы попытаются его достать и эвакуировать из прифронтовой зоны. По нашим сведениям, пилот не пострадал, а инженер-испытатель находится в госпитале.

– Наша задача? – спросил Шелестов.

– Разумеется, добраться до самолета, – без тени улыбки ответил Платов, – добыть техническую документацию, имеющуюся на борту или у инженера, ну и пилот с инженером нас тоже интересуют. Но это программа-максимум, так сказать.

– Они стянут туда войска, как только поймут, что советская разведка знает о происшествии и делает попытки захватить данные, – задумчиво проговорил Буторин, по привычке поглаживая свой седой ежик на голове.

– Могут не успеть, – вдруг сказал Берия и обвел пристальным взглядом всех присутствующих. Стекла его очков блеснули как-то особенно недобро. – Я этого не имел права вам говорить, но вы идете на такое дело, что знать должны. Сталин подписал директиву 1-му Украинскому фронту начать досрочно Восточно-Карпатскую операцию в зоне своей ответственности общим направлением на город Прешов. Согласно этому плану, двинутся войска и двух других фронтов.

– Да, спасибо, – кивнул Берии Платов. – Это очень важно вам понимать, товарищи. Ваша задача если не организовать работы по извлечению самолета из болота, то уж как минимум помешать немцам сделать это. А инженера и пилота неплохо было бы выкрасть и доставить к нам. Необходимую помощь вы получите от словацких товарищей. Движение Сопротивления там в самом разгаре. Более того, словацкое профашистское правительство потребовало ввода в протекторат немецких войск. Само же Сопротивление продекларировало намерение создать объединенную Чехословацкую Социалистическую Республику. Поэтому помощь вам там будет.

– Учтите, – снова заговорил Берия, – что район тяжелый. Прорваться через Карпаты, через защищенные перевалы не так просто. Но задача более серьезная в стратегическом плане. Прорваться за Карпаты и создать плацдарм для последующего развития наступления и освобождения братских народов Восточной Европы от нацистского порабощения. Что бы ни случилось, как бы ни повели себя словаки, как бы ни развивалось наше наступление, вы должны помешать эвакуации самолета, вы должны получить технические сведения. Вот ваша задача!

– Немцы держат в секрете падение самолета, – развел руками Платов. – Видимо, они пришлют в протекторат свою команду со своим офицером СД, который и займется охраной и извлечением из болота самолета. А пока…

Летняя ночь опускалась на город. Словацкий Прешов, как и большинство городов Восточной Европы, сдавшейся немецким нацистам практически без сопротивления, остался целым. Они не испытали ужасов войны, оккупации. Здесь не проходили кровопролитные бои. Чехословакия сдалась, подчинилась Берлину, создавшему здесь протекторат Богемии и Моравии. Да, сохранилась видимость самостоятельности, здесь даже не было войск вермахта, а были созданы свои, словацкие силы самообороны протектората, за порядком следила своя, словацкая полиция. Но это была лишь иллюзия мира и покоя. И то, что это была лишь иллюзия, чувствовалось во всем. Частые облавы на улицах посреди белого дня, ночные рейды по окраинным кварталам, когда солдаты врывались в квартиры и дома в поисках партизан и подпольщиков. Частые вооруженные стычки, стрельба, взрывы напоминали, что не все словаки смирились с порабощением. Есть еще в стране патриоты, которые готовы с оружием в руках, ценой своей жизни сбросить это ярмо захватчиков. И самым ужасным для жителей словацких городов было сознавать, что свои же земляки, которых оказалось немало, готовы, как дворовые псы, служить верой и правдой немцам за хорошее питание, за хорошее жалованье, за надежду выжить, подняться над согражданами, втоптать в грязь, убить любого, кто покусится на их раболепское подчинение нацистскому господину.

В Прешове не был установлен комендантский час. Фронт был еще далеко, и то, что Красная Армия наступала и гнала захватчика со своей земли, знали немногие. Нацистская пропаганда работала четко: Советский Союз вот-вот падет под мощными ударами вермахта, скоро немецкие части войдут в Москву, Петербург покорен и вымирает, потому что осмелился оказать сопротивление. И все же чувствовалось напряжение во всем. Совершенные формы улиц, некогда наполненные беззаботными обывателями, смехом и жизнью, сейчас выглядели угрюмыми и мрачными. Над мирным городом незримо тяготела мрачная фигура оккупанта.

Буторин еще немного постоял, прижимаясь в темной нише спиной к какому-то строению готического стиля. Он уже два часа пробирался по ночным улицам Прешова, прячась при появлении редких прохожих или патрулей в арках домов, под покровом густой листвы. Он двигался с осторожностью, словно тень, сливаясь с темнотой узких улочек. Пасмурное небо изредка пропускало лунный свет, и тогда разведчик подолгу находился в тени какого-нибудь здания в ожидании, когда природа снова опустит на город непроницаемую вуаль ночи. Обходить освещенные участки улиц, свет, падавший из окон квартир, удавалось. Если же такой участок улицы миновать окольными путями не получалось, Буторин выжидал, убеждался, что на улице не было прохожих, пересекал опасное место и снова растворялся в темноте.

Путь к явочной квартире был опасен тем, что был абсолютно незнаком. Изучить очертания улиц по карте – это одно. Пройти по этим улицам, вспоминая карту, сложнее. Для этого нужны особые навыки, нужен опыт, хорошая фотографическая память и умение ориентироваться в сложной ситуации, мгновенно принимать решение. Сейчас Буторин был в этом городе чужаком, но он должен в короткий срок стать своим, слиться с этим городом и его жителями настолько, чтобы перестать выделяться. Война безжалостна, она не прощает ошибок.

Разведчик остановился у перекрестка, где слышались шаги комендантского патруля. Он затаил дыхание, замерев под аркой старого дома. Шаги приближались. Несколько секунд – бесконечных, как вечность, – и патруль прошел мимо, не заметив затихшей тени. В такие минуты, если ты излишне эмоциональный человек, собственное сердцебиение кажется громче, чем чеканный шаг патруля. И чудится, что оно может выдать тебя.

Буторин медленно повернулся вслед уходящему патрулю, прислушиваясь к угасающему эху. Звуки удалялись, отдаваясь все слабее, пока не растворились в шелесте легкого ночного ветерка. Выждав немного, Виктор наконец ослабил руку, чувствуя, что ладонь стала влажной. Он отпустил рукоять пистолета и вытер ладонь. Еще несколько мгновений, чтобы убедиться, что опасность миновала, и он осторожно выглянул из своего укрытия. Огоньки окон слабым светом проблескивали сквозь толщу ночной темноты, придавая городу нечто тревожно-привлекательное.

Буторин выпрямился и быстро пересек улицу, ныряя в очередной переулок. Вот и цель – каменное здание с неприметной дверью. Можно было бы и ошибиться, но несколько характерных примет здания, которые были известны Буторину, позволяли не ошибиться. Выбитый кирпич в нижней части рельефной кладки, ржавый гвоздь от крепления когда-то к стене некой деревянной конструкции. И конечно же, разбитое наискось стекло крайнего левого окна на первом этаже и трещина в стекле была заклеена по всей длине полоской белой бумаги. Это окно и было нужно Буторину. Он постоял около двух минут, чтобы убедиться, что не является объектом чьего-то внимания, что никакой полуночник не сидит у открытого окна, глазея на пасмурное небо или пустую улицу. Город спит. Спит и человек за этим окном, а может, наоборот, ждет, не смыкая глаз. Ведь все контакты происходят ночью, чтобы жильцы не заметили чужаков.

Разведчик чуть потянул за раму окна, и она поддалась; так и должно быть, створка не заперта, чтобы не стучать в стекло и не привлекать внимания. Рука в темноте скользнула по подоконнику, и Буторин трижды стукнул по нему костяшками пальцев. Это был условный стук. Почувствовалось движение, и в темноте квартиры появился неясный силуэт человека.

– Что вам нужно? – спросил мужчина старческим голосом.

– Я почтальон, – ответил Буторин условной фразой. – Вы просили доставить вам телеграмму на дом.

– Я не жду никакой телеграммы, – ответил голос. – Я жду посылку с яблоками.

– Яблоки в этом году не уродились. Вас устроят груши?

– Да, только если они не кислые, – ответил мужчина и раскрыл окно пошире. – Забирайтесь через окно. У меня сегодня у соседей любопытные гости.

Буторин подтянулся на руках и легко взобрался в окно, которое хозяин поспешно закрыл и задернул занавеску. Квартира оказалась большой и хорошо обставленной. Неновая, но добротная мебель, картины на стенах, красивые светильники на стенах. Хозяин зажег свет и с улыбкой разглядывал гостя, наблюдая, как тот осматривается.

– Квартира принадлежала одному коммерсанту, который умер в больнице еще два года назад. Его жена продала квартиру и уехала в Прагу с новым мужем. Ну а мы купили ее в складчину для наших целей. Полиция и власти нас не тревожат, ведь я по документам полковник полиции в отставке. Документы надежные, а одинокий старик никому не интересен.

– М-да, проходят века, – глубокомысленно заметил Буторин, – а женщины не меняются. Только что похоронила мужа и уже улетела в другое гнездышко.

– Женщинам природой предназначено тянуться к сильному плечу, – философски заметил хозяин. – Кто-то должен ее содержать и кормить, защищать. Такова природа. Но что я вас разговорами потчую. Вы ведь устали с дороги. Может быть, хотите есть? А может, вам сливовицы налить?

Буторин посмотрел на хозяина квартиры с удовольствием.

– А вот это не помешало бы, – кивнул он с улыбкой. – А еще умыться бы.

…Утром хозяин ушел, и его не было весь день. Буторин часто подходил к окнам, выглядывая на улицу сквозь тонкую щель между занавесками. Прислушивался к звукам за входной дверью. Дом и улица жили своей жизнью: неторопливой, размеренной, настороженной. Половину ночи хозяин расспрашивал гостя о положении дел на восточном фронте, о том, что вообще творится в мире. Он слушал внимательно и только покачивал головой, видимо, большая часть новостей была для него удивительной.

По-русски Радек Машик, так звали хозяина конспиративной квартиры, говорил хорошо. По национальности он был чехом и несколько лет провел в России в составе чехословацкого корпуса во время бушевавшей там Гражданской войны. И сейчас, состоя в движении Сопротивления, он имел доступ к достоверной информации об истинном положении дел в мире, но истинная картина удивила даже его. Кажется, и в рядах Сопротивления информацию для рядовых членов все же дозируют.

Буторин не находил себе места, хотя понимал, что сейчас самое главное – информация. Без нее начинать что-то делать бессмысленно. Он один сможет гораздо меньше, чем разветвленная сеть коммунистического подполья, имевшая неограниченные контакты с населением, в административных кругах протектората и местных муниципалитетов. И все же ему не сиделось без дела. Группа разделилась, и каждый член группы занялся своей частью операции. Ее успех зависел от каждого. И все же сейчас от Буторина требовалось лишь терпение. Подпольщики принесут ему точную информацию, и потом уже предстоит действовать самому. Нужно найти самолет и оценить обстановку в месте его падения. И все же разведчик не сидел без дела, несмотря на то что был ограничен даже в пространстве.

А вечером Буторин увидел в окно, как к дому, переходя дорогу, двинулся старик Радек. На улице было малолюдно, почти не было машин. Все, кого разведчик видел в окно, были в основном, судя по одежде, рабочими, возвращавшимися домой с производства. Район был не самый престижный, видимо, чисто рабочие кварталы. «Может быть, поэтому по вечерам здесь так тихо, – подумал Буторин. – После тяжелого физического труда людям хочется отдыхать». Радек почему-то остановился на краю тротуара и стал ждать. Не прошло и минуты, как к мужчине подъехала на велосипеде девушка в белых гольфах, полосатой юбке и зеленом берете. Она ловко соскочила с велосипеда, придерживая юбку, и поцеловала Радека в щеку. Вскоре в коридоре послышались шаги, потом в двери повернулся ключ, и в квартиру вошел хозяин с той самой девушкой.

– Здравствуйте, – сказала тихо, но довольно жизнерадостно девушка и протянула Буторину руку. – Меня зовут Ольга, и я очень рада видеть советского человека здесь у нас!

Разведчик укоризненно посмотрел на Радека, но тот с улыбкой махнул рукой.

– Ничего страшного. Это моя племянница Ольга Балажова, а по совместительству и наша связная.

– Рад знакомству, – не выпуская из руки мягкую и нежную девичью ладонь, ответил Буторин. – Откуда вы так хорошо говорите по-русски?

– О, у меня очень много русских друзей. До войны я ездила и провела все лето в вашем «Артеке». Мы там готовили большое театрализованное представление для испанских детей. А потом я еще переписывалась с друзьями из Советского Союза. Я талантливая, – вдруг рассмеялась девушка. – Я знаю и русский, и немецкий, и даже немного испанский. Дядя говорит, что у меня талант к языкам, потому что я общительная свыше всякой меры.

Девушка продолжала болтать, почти не умолкая, но, надо отдать должное, делала это относительно тихо и не создавая в доме суеты. Она поставила на газовую плиту чайник, нарезала хлеба, достала из шкафа банку овощного рагу и немецкую банку консервированных сосисок.

– Ты лучше бы к делу переходила, – строго сказал Радек, но не смог сдержать улыбку. – Человек к нам не харчеваться прибыл, а по делу.

Девушка кивнула, продолжая улыбаться, сунула руку за шкаф и достала оттуда сложенную в несколько раз карту местности, охватывающую и сам Прешов, и все его пригороды. Расстелив карту на большом столе в гостиной, она взяла вязальную спицу и задумчиво почесала ею свой затылок. Получилось это у девушки очень забавно. Совсем как у школьницы, которая увидела, что заданная на дом задачка не такая уж простая. В груди у Буторина пробежала теплая волна. Какие бесстрашные девочки сражаются и на фронтах, и в Сопротивлении во многих странах. А ведь вчерашние школьницы. Им бы косички заплетать да на танцы бегать. Над книжками в библиотеках сидеть. А ведь сидели, и над правильными книжками сидели, раз встали в один строй со взрослыми в этой страшной беспощадной борьбе. И ведь читали девочки и книгу Этель Войнич «Овод», и о Спартаке читали. Читали и восхищались мужеством, бесстрашием и величием духа этих людей, патриотов, борцов. Слезы глотали и читали. И вот когда пришла на ее землю коричневая чума, она, не задумываясь, встала в один ряд со взрослыми, с мужчинами, чтобы доказать, что она тоже готова жертвовать всем и даже своей жизнью ради своего народа.

– Смотрите, Виктор, – Ольга обвела кончиком спицы участок на карте. – Вот здесь, в районе болотистых низин реки Топля, самолет и упал. Многие видели его падение, а мальчишки даже бегали смотреть, да только испугались в болота лезть. Там, говорят, у одного хозяина в деревне корова утонула. Но это точно он, потому что видели, как двое спускались на парашютах. Как вы и сказали.

– А местные власти как себя ведут? Оцепление не поставили в тех местах?

– Вроде бы нет. Вчера еще его не было, хотя поисковые отряды какие-то там лазили, объезжали округу.

– Немцев там не видели?

– Нет, вот кого точно там не было, так это немцев. Их вообще тут давно никто не видел. Только свои, словацкие подразделения самообороны протектората, полиция.

Буторин рассматривал карту. К сожалению, она не была топографической. Просто административная карта с дорогами, населенными пунктами, мостами и другими элементами хозяйства. Хотя, где лес, а где открытое пространство, понять было можно. Хотелось бы понять гораздо больше, ведь ему предстоит пробраться в эти места и самому увидеть самолет, руками пощупать, убедиться, что это именно то, что ищет группа. Немцев нет, но это не значит, что они не появятся. Самолет еще секретный. И надо придумать, как побыстрее попасть туда и не вызвать подозрений ни у кого, особенно у местных жителей и полиции.

– Оля, ты где сейчас служишь? – спросил Буторин, не отрывая глаз от карты.

– Оля, – повторила девушка и тепло улыбнулась. – Меня так никто не звал уже очень давно. Только там, в «Артеке» у вас. Только у вас, у русских, такие теплые производные уменьшительно-ласкательные формы от имен… Я служу в отряде дорожной службы. Ведаю технической документацией. Не инженерной, конечно, а так – накладные, поступления материалов, расход материалов, наряды на работы, сроки. И вся такая вот ерунда.

– А хвост, значит, торчит?

– Торчит, Виктор, только хвост и торчит, поэтому самолет и искали долго. Его только вблизи можно увидеть.

Буторину стоило больших трудов уговорить Ольгу не сопровождать его. Девушку было просто не остановить в ее горячем порыве помочь русскому товарищу. Но разведчик был непреклонен. Ольга уехала и за ночь приготовила Буторину рабочую ношеную спецодежду, крепкие ботинки, черный берет и тачку с небольшим набором дорожных инструментов. Кирка, две лопаты, ведро. В тачку на дно был насыпан песок, под которым укутанный в непромокаемый брезент лежал «шмайсер», офицерский «вальтер» и две ручные гранаты-лимонки.

Это была перестраховка. Буторин не успел толком изучить местность и город, чтобы соваться безоружным в надежде, что сможет уйти от преследования вооруженного патруля проходными подъездами, дворами и темными улицами пригородов. Ситуация в городе, конечно, не такова, чтобы в каждом видеть вражеского разведчика, но ожидать повышенного внимания к месту падения самолета уже стоило. А именно туда Буторин и направлялся сегодня.

До старого полуразрушенного дома на окраине села Вылы он добрался под утро незамеченным. Здесь ему предстояло переодеться, спрятать свою городскую одежду. В образе дорожного рабочего Буторин должен был дойти до нужного места, а там, согласно обстоятельствам, выполнить задачу. Увидеть самолет, убедиться в том, что это нужный группе объект. Ольгу, которая рвалась помогать и всячески участвовать в этой разведывательной прогулке, пришлось просто прогнать. Правда, девушка не обиделась, а отнеслась с пониманием и держала кулачки возле подбородка, пока Буторин строго-настрого ей приказывал даже близко не появляться в той местности. Она только с готовностью кивала и грустно улыбалась, пытаясь заверить Виктора, что будет послушной.

Какая же она девчонка, вздохнул разведчик, выглядывая на улицу. Молодчинка! Такое удобное место заприметила и посоветовала. Здесь и переодеться можно, и переждать, и до дороги добраться, минуя внимание сельчан. А там уже и дела никому нет, откуда тут появился рабочий. Надо ему что-то там ремонтировать, вот он этим и занимается. Спокойно, методично, без лишнего шума. По легенде, «рабочий» был глухонемым.

Буторин уже больше часа шел по дороге. В трех местах он останавливался, вынимая выбитый из дороги большой камень. Он вычищал посадочное место и укладывал камень назад, закрепляя его раствором, который замешивал в старом ведре. Дважды мимо проезжали на телегах местные крестьяне, равнодушно поглядывая на рабочего. По взглядам Буторин понял, что подозрения и интереса он не вызывает. Значит, он выглядит вполне буднично. Потом проехала машина с каким-то начальством, а недавно появились и полицейские.

Мотор мотоцикла стал слышен почти за полкилометра на открытом пространстве, но Буторин решил, что ему надо задержаться и изображать работу, когда мимо будут проезжать полицейские. Так надежнее, чем встреча с рабочим, который катит тачку в неизвестном направлении вдали от окраин города. Работа нашлась тут же, на небольшом мосточке, у которого покосился опорный столб в самом начале перил ограждения. Полиция подъехала, когда Буторин откопал основание столба, закрепил его и теперь засыпал ямку землей и утрамбовывал ее там. Полицейские проехали медленно, разглядывая рабочего, но так и не остановились. Надо было спешить, потому что путь впереди еще длинный и до ночи следовало вернуться назад. Вполне могла поступить новая важная информация и от подпольщиков, и от Шелестова.

До того места, откуда удобнее напрямик пройти по болоту к упавшему самолету, если верить Ольгиным сведениям, было не больше километра. Буторин прикинул свои возможности. Если он и дальше будет двигаться по дороге и имитировать ремонт при приближении кого угодно из словаков, пусть даже и не полицейских, то ему тут ковыряться в дорожном полотне до самой ночи. Появляться здесь завтра в том же виде и с этой дурацкой тачкой опасно. Любой здравомыслящий и облеченный определенными полномочиями человек заинтересуется тем, почему тут околачивается этот тип. Все выяснять нужно сегодня, с первого раза. Тем более что завтра все вокруг этого болота может быть уже оцеплено не только полицией, но и армейскими подразделениями. Возможно, что и не из состава сил самообороны протектората, а немецкими. Платов предупреждал о такой возможности. В Берлине не дураки, там прекрасно понимают, что Красная Армия наступает такими темпами, что в любой момент можно ожидать обрушения фронта, как, например, в Белоруссии или в Румынии.

Присев на ограждение очередного мостика на шоссе, Буторин закурил, прислушиваясь к звукам. Кажется, моторов не слышно, а вот повозку можно вовремя и не услышать. Открытых участков местности вокруг почти нет, издалека машину или повозку не заметишь. Значит, надо прятать тачку с инструментом где-то здесь и уходить вглубь леса и по краю болота выходить к самолету. Все символы, начерченные на его борту, и нумерация в памяти. Главное, убедиться, что это именно тот самолет. Сейчас это самое главное. Убедиться и уйти, доложить, передать информацию.

Старательно растоптав ногой пепел от сигареты и растерев в руке окурок, Буторин поднялся, прислушался в последний раз, а потом, схватив свою тачку за ручки, покатил ее в кустарник. Тачка тяжелая, на траве остается след. К завтрашнему дню он исчезнет, трава распрямится, но засечь его смогут уже сегодня. И Буторин вернулся и как мог расправил травинки на том месте, где катилось колесо тачки. Получилось неидеально, но след, по крайней мере, не бросался в глаза. Пройдя с тачкой еще несколько десятков метров, разведчик стал совершенно не виден со стороны дороги. Пышная крона деревьев, кустарник – все это скрывало человека от посторонних глаз. А потом Буторин увидел небольшую яму, видимо, оставленную несколько лет назад упавшим деревом, когда его корни выворотило весом дерева.

Он закатил в ямку свою тачку и принялся поспешно вооружаться. Все, теперь он уже не на глазах, и теперь оружие лучше иметь при себе. Без документов, толком не зная словацкого языка и изображая глухонемого, он рисковал однозначно попасть в камеру местного отдела полиции. А там уж контрразведка быстро сообразит, кто он и что тут делает. Так что если повезет, то можно будет вернуться за тачкой и продолжить дольше имитировать ремонтные работы. Рассовав пистолет с гранатами и запасными магазинами к автомату по карманам и за пояс, Буторин двинулся к болоту. Влажность чувствовалась во всем. Правда, ее еще не было под ногами, но буйная зеленая растительность говорила сама за себя. Несколько раз Буторину пришлось обходить участки, покрытые водой и болотной растительностью. Но это было еще не болото, а только признаки, что оно совсем рядом.

Конечно, Словакия – это не те места, в которых болота занимают огромные непроходимые участки. Это вам не тайга и не Карелия. Возможно, здесь можно найти такие участки, где провалиться удастся очень глубоко, даже с головой. Но все же здешние болота – это прежде всего просто переувлажненные участки почвы в пойме реки. Весной ее заливают воды разлившейся реки, летом подпитывают грунтовые воды и родники. Буторин чертыхнулся и перепрыгнул большую лужу. По скользкой грязи он проехал ботинком и все же едва не упал в грязь. И тут он услышал голоса. И совсем рядом. И если он слышал этих людей, то и они могли услышать его возглас. Услышали!

Кто-то громко стал звать какого-то Олеся, видимо, решив, что голос Буторина принадлежал его товарищу. Разведчик притих, стоя за деревом и озираясь по сторонам. Кто это, сколько их, в каком направлении двигаются? И тут до Буторина дошло, что он поскользнулся вовремя. Не будь этой заминки, и он через несколько секунд вышел бы к каким-то людям, которые сидели очень тихо. Нет, это не засада. Они просто кого-то ждали. Может быть, того самого Олеся, посланного на разведку, или за водой, или просто проверить путь через болото. А может, посмотреть, можно ли подойти к самому утопленному самолету.

Это были словаки в военной форме – значит, силы самообороны протектората. И раз они здесь, среди этих болот, то ищут они тоже самолет. Скрыться Буторину не удалось, хотя в какой-то момент он уже поверил, что уйдет, медленно пятясь. Так он смог бы обойти эту группу солдат и пройти дальше к тому месту, где мог торчать из воды хвост самолета. Но сделать это ему не удалось. Появившийся сбоку солдат с винтовкой в руках, видимо, и был тем самым Олесем.

Молодой мужчина с рябым после оспы лицом увидел незнакомца и дернул затвор винтовки, громко закричав, подзывая товарищей. Все, теперь уже затаиваться поздно, понял разведчик. Буторин почему-то решил, что там справа, куда он чуть не вышел, солдат мало. Интуиция и отсутствие шума, который производила большая группа людей, подсказали ему это и единственный путь к спасению. Таких групп может быть несколько, но не в одном же месте. Поиски могут идти очень активно, поэтому все, что ты делаешь, должно быть неожиданным для противника, непредсказуемым.

И Буторин, подняв ствол автомата, короткой очередью свалил словака и, не дожидаясь, когда тот упадет на землю, бросился вперед. На небольшой поляне было пятеро словацких солдат, включая и молодого лейтенанта. Группа, судя по расстеленной на траве холстине с продуктами, уселась перекусить. И уж опасения встретить тут врага у них не было. Услышав автоматную очередь, некоторые словаки вскочили, опешивший от неожиданности офицер даже не достал из кобуры пистолет. Положение у разведчика было не самое удачное. Офицер и двое солдат перед ним, причем солдаты успели схватить оружие, справа еще один в расстегнутом мундире и сидя на траве, четвертый разинул рот, держа в руках нож и каравай хлеба.

Самыми опасными были те, кто взял оружие, и Буторин сразу же одной очередью уложил обоих. В тот же момент справа на него бросился солдат. Он бы успел схватить Буторина за руки, отвести оружие, помешать стрелять. И тогда остальные напали бы и обезоружили русского разведчика. Но Буторин был готов к нападению. Он, еще стреляя, уловил боковым зрением метнувшееся в его сторону тело. И стоило только его автомату замолчать, как Буторин резко выбросил правую ногу в сторону, нанося удар боковой стороной стопы в коленную чашечку солдата. Тот вскрикнул и, не добравшись до своего противника всего на один шаг, согнулся, припав на одну ногу. И тут же русский ударил его наотмашь сбоку автоматом по голове и, когда словак упал на колени, выстрелил в него в упор.

Лейтенант наконец сумел вытащить пистолет из кобуры, но автоматная очередь прошила его грудь, а несколько пуль поразили и последнего словака, сидевшего возле импровизированного стола на траве. «Все, шутки кончились, – подумал Буторин, выбрасывая опустошенный автоматный магазин и вставляя полный. На ходу он еще раз оглянулся на результат своей работы. – Точно, это поисковая группа, и таких тут несколько. И они ищут самолет, потому что искать тут на болотах, кроме комаров, некого и нечего. А я уже нашумел. И меня уже услышали другие. Пусть не все насторожились и поняли, что тут могло произойти, но все равно спешить мне надо. Группа примерно обследует квадратный километр. Вряд ли солдат отправили больше. Речная пойма в этом месте не такая уж обширная. Может быть, еще пара групп есть поблизости, но пока оснований для беспокойства нет».

Буторин бежал по краю леса, и под ногами чавкала болотная жижа. Лес был густой, но сюда, ближе к влажной почве речной поймы, деревья становились и реже, и ниже. Местами из воды торчали лишь голые гниющие столбы вместо деревьев. Где-то были еще группы солдат, но здесь звуков голосов не слышно. Буторин торопился обследовать как можно большую территорию. Скоро вечер, скоро найдут убитых им солдат, и тогда начнется паника, и все вокруг будет перекрыто постами и патрулями, поднимут на ноги даже полицию. И тут он увидел то, что никак не вписывалось в общую картину болотистого ландшафта. Темно-зеленое инородное тело выпирало из-за тонких стволиков покореженных осинок. Кучи буро-черной земли комками высились вокруг неопрятно и нелепо. Самолет упал почти отвесно в болото, не проделав большущего коридора в жиденьком лесочке. Он, теряя крылья, сминая носовую часть, вошел глубоко в болотную жижу. И теперь только обломки и обрывки тонкого металла и кучи грязи говорили о том, что здесь произошло.

Он, родимый! Буторин осмотрелся и полез вверх по склону, цепляясь за траву и вылезшие из земли возле осыпей корни берез. Все правильно указала Ольга, молодец девочка! Теперь бы выбраться отсюда, доложить Шелестову и начать думать, что делать дальше. Немцев пока нет, словаки ищут своими силами, и на этом все может закончиться. Или нет? Буторин прижался к земле и замер, как только услышал звук мотора мотоцикла. Кто-то только что завел мотор и теперь чего-то ждал, подгазовывая. Людей не видно и не слышно, но впереди угадывалась проселочная дорога на краю леса.

Переходя торопливым шагом от дерева к дереву, Буторин добрался до края леса и присел на корточки за толстой березой. На траве у самой дороги стояли пять мотоциклов с колясками. На одном сидел солдат, надвинув на глаза большие очки. Рядом стоял офицер, который что-то втолковывал другому солдату. Но из-за треска мотоцикла, кажется, слова командира до солдата доходили слабо. Офицер схватился за голову и, махнув подчиненному рукой, отвел его в сторону к деревьям и стал что-то показывать на карте, извлеченной из полевого планшета. Солдат закивал и стал указывать рукой то в одну, то в другую сторону. Они находились от Буторина всего в пяти шагах, а мотоциклист сидел на своем тарахтящем и дымящем «звере» спиной в эту сторону. Ясно, поисковая группа, и офицер что-то увидел и что-то приказывал своим солдатам, а сам собирался отъехать. К начальству с докладом, что самолет найден? А солдатам он велел перекрыть подходы к болоту и никого не пропускать? Вполне возможно! Но главное сейчас – выбраться отсюда и как можно быстрее.

Нож в армейских ножнах Буторин примотал обычным бинтом к голени правой ноги под штаниной. Осторожно опустив руку, он вытащил нож и медленно выпрямился, прикрываясь стволом дерева. Офицер махнул рукой, и солдат бросился бегом в лес выполнять приказ. И как только Буторин увидел спину офицера, он тут же шагнул из-за дерева навстречу солдату. Перед ним мелькнули испуганные, расширившиеся от страха глаза, а потом он просто зажал врагу рот рукой и дважды ударил снизу вверх ножом под ребра. Солдат захрипел и стал сползать на землю по стволу дерева. Буторин отпустил его, а сам снова бросил взгляд на спину офицера. Не успеть! И стрелять нельзя! Но тут офицер, к счастью, остановился и принялся убирать в планшет сложенную карту. «А карта тоже пригодится, – подумал разведчик. – И треск мотоцикла кстати!» И больше не раздумывая, Буторин бросился вперед. Офицер даже не обернулся, не услышал звука шагов приближающегося человека. Буторин схватил его за горло сгибом локтя и опрокинул на подставленное лезвие ножа. Он не стал ждать, пока его жертва затихнет на траве, с хрипом выплевывая кровь. Разведчик подбежал к мотоциклисту, схватил его за голову, вздернув вверх подбородок, и одним движением перерезал ему горло, тут же отбросив с сиденья тело убитого на землю.

Вскочив на сиденье, Буторин набросил себе на шею ремень автомата, включил скорость и повернул ручку газа. Мотоцикл, выбрасывая из-под заднего колеса ошметки травы и рыхлую после дождя землю, развернулся почти на месте и понесся в сторону шоссе. Один поворот, развилка, еще поворот на грунтовой дороге, и тут впереди показался бронетранспортер. Буторин мгновенно повернул мотоцикл и понесся в сторону от дороги через кустарник к другой дороге, виднеющейся на опушке леса. Крест! Он хорошо видел на лобовой броне фашистский крест. Значит, успел, значит, немцы уже прибыли и скоро район блокируют, потому что самолет так просто не вытащить из болота. Это Буторин хорошо понял. Еще поворот. Стрельбы вслед не было. Или его не заметили, или приняли за своего, за словацкого военного. Теперь бы подальше уехать, спрятать мотоцикл и переодеться. «А ведь мне сегодня повезло, – усмехнулся Буторин, – крепко повезло!»

Глава 2

Открытый офицерский «Мерседес» остановился недалеко от деревьев. Немецкие солдаты бросили сигареты и молча собрались возле бронетранспортера. Молодой обер-лейтенант подбежал к легковому автомобилю и выбросил руку в нацистском приветствии.

– Штандартенфюрер! – поспешно стал докладывать офицер. – Это мотоциклы поисковой группы подразделения местных сил самообороны протектората. Угнан только один мотоцикл. Убит словацкий лейтенант и двое солдат. Остальных членов этой группы я задержал. Они находятся под охраной на опушке.

– Один мотоцикл? – переспросил офицер СД. – Хорошо. Покажите тела убитых. Как они погибли?

– Убиты ножом. Один из солдат был убит на опушке двумя ударами спереди, лейтенант ножом в спину в паре метров от мотоцикла, а водитель, как я полагаю, сидевший в момент нападения в седле мотоцикла, убит там. Ему перерезали горло, как я понимаю, тоже напав сзади.

Штандартенфюрер Арвед Юнге остановился и посмотрел на обер-лейтенанта. Невысокий, с тонкими чертами лица и внимательными глазами, Юнге умел смотреть так, что собеседник невольно начинал чувствовать себя виноватым. Не важно в чем, хоть во всех или только некоторых смертных грехах. Но главное, что в сложившейся ситуации он тоже виноват и это всем вокруг очевидно. Юнге снял фуражку и платком вытер высокий лоб с залысинами.

– Вы тела не трогали? – спросил он.

– Не трогали, штандартенфюрер. К телам подходил я, чтобы убедиться, что все мертвы. И еще подходили словацкий ефрейтор и один из солдат, которые обнаружили трупы. Но они не топтались на этом месте, а с испугу заняли круговую оборону за деревьями.

– Значит, все же натоптали, – кивнул штандартенфюрер и, надев фуражку, двинулся дальше.

Тела, очевидно, переворачивали. Они лежали не в таком положении, в котором их застала смерть. Солдат, прибывших на место происшествия, можно понять, ведь они хотели убедиться, что кто-то еще мог быть живым. Но если представить, как тела лежали изначально, как были нанесены удары, то можно понять, что действовал человек умелый, хорошо подготовленный. И двигался он вот оттуда, из-за крайних деревьев, где убил первого словацкого солдата. Сделал он это очень быстро, так быстро, что офицер, стоявший к нему спиной или двигавшийся к мотоциклу, чтобы уехать, не услышал его или не успел отреагировать, обернуться. Третий солдат, видимо, водитель мотоцикла, сидел за рулем, и мотор был включен. Из-за шума мотора он ничего не услышал, а убийца этим воспользовался. Да, кровь на груди и на коленях говорит о том, что ему перерезали горло как раз, когда он сидел на мотоцикле.

– Идите со мной, – позвал Юнге обер-лейтенанта.

Офицеры подошли к старой березе, и штандартенфюрер присел на корточки. Обер-лейтенант, не понимая, что они тут ищут, тоже на всякий случай присел рядом с представителем СД.

– Вы думаете, что он здесь стоял и ждал чего-то?

– Недолго ждал, – кивнул Юнге. – Ему просто повезло. Он пришел на звук мотоциклетного мотора. А тут всего трое. Ему нужен был мотоцикл, он хотел поскорее покинуть этот район, что в конце концов и сделал. Он спешил. Видите, вон там пониже, на склоне, следы? Он поспешно поднимался, чуть ли не на четвереньках.

– Кажется, мы его видели по дороге сюда, – хмуро сказал молодой офицер. – Впереди мелькнул мотоцикл, но я не придал значения, потому что не знал об этом происшествии.

– Сколько прошло времени? – усмехнулся Юнге, поднимаясь и отряхивая ладони.

– Не больше сорока минут. Если сейчас отправить посыльного, то…

– То вы все равно не получите никакого результата, кроме поднятого шума на весь этот район до самого города. Этот человек умен и опытен. Вы найдете мотоцикл на окраине города или не найдете его совсем.

– И никаких примет, – согласился обер-лейтенант. – Я не успел даже понять, во что он одет. Кажется, на голове у него был черный рабочий берет.

– Все правильно, и он был одет как рабочий. Например, дорожный рабочий. Видите вот этот след? Это след добротного подбитого медными гвоздиками рабочего ботинка. А значит, его могли видеть на дороге, возможно, он был там не один. Кто-то мог видеть, мог запомнить внешность, какие-то особенные приметы. Так что не будем суетиться. Спокойно начнем распутывать этот узел.

– Не понимаю вас, штандартенфюрер…

– Это с возрастом пройдет, – усмехнулся Юнге. – Этот человек, тот, кого я жду. Он уже здесь, он видел самолет. И он не уйдет. Или они не уйдут. Потому что они прибыли сюда специально за этим самолетом. Прибыли очень быстро, а значит, почти без подготовки. Зачем искать тех, кто сам придет в мои руки?

Рядиться в немецкую форму Сосновскому не советовал никто. Во-первых, слишком заметно для протектората, где нет немецких частей и подразделений. Представляться словацким офицером было тоже весьма глупо. Для этого нужно хорошо владеть языком, чтобы не вызывать подозрений. Но другого выхода, кроме как представиться немцем, у Сосновского не было. Немец, который прибыл сюда для выполнения задания командования? О прибытии таких эмиссаров всегда предупреждают, их ждут на месте и знают имя, фамилию и звание. А также принадлежность к определенной службе. Более того, рекомендуется таких посланников немецких штабов встречать и окружать заботой в рамках той миссии, с которой человек прибыл. Выдать себя за немецкого представителя можно, но лишь на очень короткий срок, пока кто-то не додумается связаться с Берлином и запросить сведения о прибывшем.

На то, чтобы найти мундир и подходящие документы, у Сосновского ушло всего два дня. С майором Вальдемаром Зигелем он познакомился на улице возле ресторана, где того совершенно случайно окатила из лужи проезжавшая машина. Армейские бриджи и сапоги выглядели ужасно. Не мог немецкий офицер войти в ресторан с такими мокрыми пятнами и грязных сапогах. Сосновскому повезло оказаться рядом в этот неприятный для немца момент, и разведчик сразу понял, что это удача и ее стоит использовать. Тем более что в лице майора было что-то общее с чертами самого Сосновского. Сухощавый, правильные черты, включая форму носа и разрез глаз, светлые волосы. И Сосновский пошел, что называется, ва-банк.

– Господин майор, в этой варварской стране стоит опасаться всего, даже проезжающей машины! – улыбнулся Сосновский.

– Проклятые славяне! – взорвался майор. – Я готов пристрелить этого водителя!

– Вам его теперь не догнать. Но если вы так настроены, я могу навести справки и по номеру машины узнать, в каком ведомстве она числится. Ах, да, – Сосновский развел руками и чуть склонил голову. – Прошу прощения! Как вы правильно заметили, в этой варварской стране можно подпортить не только внешний вид, но и потерять хорошие манеры. Позвольте представиться – Клаус фон Вельц. Представитель 4-го управления МИДа по делам протекторатов. Увы, сейчас меня никто представить вам не сможет, да и идти с вами в приличное место я бы не стал предлагать. Так что я сделал это сам.

– Вы правы, черт меня подери! Майор вермахта Вальдемар Зигель. Вечер пропал. Теперь надо найти машину и вернуться на квартиру, где я остановился, чтобы вычистить мундир и сапоги.

– Предлагаю другое решение, дорогой майор, – улыбнулся Сосновский. – Квартира, которую снимаю я, находится вот в этом доме, всего в двух шагах. Если вы позволите мне проявить чисто немецкое гостеприимство, я готов вам помочь привести себя в порядок. А потом мы с вами непременно как следует выпьем и обратимся к воспоминаниям. Я ведь не всегда служил по хозяйственным вопросам. Проклятое ранение на восточном фронте в прошлом году заставило меня перейти на службу, увы, гражданскую. Увы!

– Вы воевали? Где? – поинтересовался майор.

Чувствовалось, что немецкий офицер говорил с уважением. И не столько из-за того, что перед ним был человек, воевавший наверняка в чине офицера. Ведь приставка «фон» к фамилии означала дворянский род. А значит, этот человек был не меньше, чем старшим офицером на фронте. Ну а прекрасный немецкий язык незнакомца, чистый берлинский акцент не вызывали в том никаких сомнений.

Эту квартиру Сосновский снял у глухой бабки, позарившейся на приличную сумму денег на месяц вперед. Таких денег хозяйка не видела до этого никогда и поэтому никаких условий жильцу не выдвигала. Ну а когда Сосновский сказал, что и убирать, и стирать постельное белье намерен сам, женщина расцвела, как майская роза. В следующий раз она придет за деньгами через месяц, и вряд ли старая женщина сможет описать своего квартиранта. А появляться в этой квартире Сосновский больше не собирался.

Пока они шли с майором к дому, да и в квартире, где Сосновский предложил гостю чистый банный халат, щетку и горячий утюг, разговор шел о многом. По большей части майор рассказывал о том, что после госпиталя он прибыл в этот городок, потому что пытался найти одну женщину-немку, военного медика, которая работала там в госпитале. Она могла оказаться и в этом городе, и в других к востоку и юго-востоку от Праги. Те сведения, что имел о ней майор, были ненадежны и противоречивы. И пока майор чистил свой мундир, выложив на стол содержимое карманов френча, Сосновский успел заглянуть в его документы. Они устраивали его как нельзя лучше. Продержаться с ними пару недель можно было вполне. У майора был отпуск сроком на тридцать дней после излечения в госпитале. А то, что хозяйка или соседи обнаружат в квартире труп, – это не страшно. Этот майор был похож на Сосновского. Хозяйка вполне сослепу может заявить, что этот человек снимал у нее квартиру.

На следующее утро Сосновский с документами майора Вальдемара Зигеля в почищенной и старательно отглаженной форме начал поиск своей невесты Ханны Мельстах, которая была медиком и могла работать в одном из госпиталей. Именно госпитале, ведь Ханна была немкой и не могла работать в словацкой больнице. Только в немецком военном госпитале. А их в этом городке было три. Один в помещении старой клиники на улице Острованы, второй в старом парке на Терьяковце. Был и третий на окраине города, но в нем лечили только солдат. Там не было офицеров, и Сосновский рассудил, что инженера-испытателя авиационного концерна не станут лечить в солдатском госпитале.

Некоторое время Сосновский присматривался к госпиталю на улице Острованы со стороны. Какое здание, как выглядит больничный двор, какие порядки, как принимают раненых, насколько свободно гуляют выздоравливающие и насколько свободно можно войти в здание госпиталя. Охраны он не заметил, хотя несколько немецких солдат в форме все же на территории были. Оружия они не носили и занимались чисто хозяйственными делами. Несколько солдат появлялись в белых халатах поверх формы. Наверное, санитары. А потом Сосновскому бросилось в глаза, что санитарами в госпитале работали не только мужчины, но и женщины. Как правило, это были степенные фрау в возрасте около пятидесяти лет, которые ухаживали за больными старшими офицерами.

Михаил шел неторопливо, рассматривая здание госпиталя. Остановился у ворот, пропуская санитарный автобус, потом не спеша пересек двор. Двое солдат-санитаров вывели раненого с загипсованной ногой и усадили на лавку. Через минуту они, возвращаясь в здание, пройдут мимо Сосновского. Он остановился, достал сигарету и принялся лениво искать по карманам спички. Как и ожидалось, один из солдат остановился, щелкнув каблуками сапог:

– Могу я предложить вам, герр майор, спички?

– Благодарю за любезность, – кивнул Сосновский.

Прикурив, он выпустил струйку дыма вверх и протянул пачку сигарет солдату. После такого дружеского жеста солдат не сможет сразу уйти. Элементарная вежливость требует, чтобы он закурил с майором и постоял с ним поддержать беседу или ответить на вопросы, которые соизволит задать герр майор. Ведь он явно не лежал в этом госпитале. Значит, его что-то привело сюда. На лице солдата была написана готовность оказать новую услугу офицеру.

– Давно ты здесь? – кивнул на здание Сосновский. – Служба не тяготит?

Вопрос прозвучал двояко, и, значит, солдат будет сейчас оправдываться, почему он не на фронте, а околачивается здесь в тылу, таская больничные утки. Разведчик не ошибся. Солдат весь подобрался, явно погрустнел и доверительно заговорил, рассказывая свою историю. Ранен он был в прошлом году на восточном фронте. После тяжелейшей контузии ему противопоказаны любые физические нагрузки. Возвращаться в Германию, где у него никого нет, он не желал. На завод его не возьмут с таким диагнозом, а быть дворником не хотелось. Господин главный врач как-то рассказывал, что после победы всем немцам, кто воевал на восточном фронте, выделят земельные наделы здесь, на востоке. Есть чего ждать, а пока тот же главный врач устроил его в другой госпиталь санитаром. Хоть не демобилизовали из армии, оставили в нестроевых частях.

Сосновский смотрел на собеседника покровительственно, но в душе недоумевал. О каких наделах земли мелет этот человек, когда Советский Союз почти всю территорию страны освободил и гонит вермахт на запад. Наверное, этот солдат получает информацию от врачей, а раненые офицеры не хотят попасть на допрос в гестапо после того, как стали бы рассказывать всю правду о положении на востоке. Эх, ты, землевладелец-латифундист! И солдат, кажется, уловил что-то в отношении к себе этого майора и забеспокоился. Сосновский понял, что немцу хочется побыстрее закончить разговор, отделаться от этого офицера и уйти по своим делам. А может, у него и правда было много дел, которые он обязан сейчас закончить.

«А какого черта я буду беспокоиться за него, – с усмешкой подумал Сосновский. – Я спесивый боевой офицер, я недавно с передовой, и мне «море по колено» и «трава не расти». Как хочу, так и веду себя с людьми. Это вообще протекторат, а не рейх!» И он принялся со скучающим видом, покуривая, расспрашивать о том, какие раненые в последнее время поступают, есть ли летчики, а чтобы солдат не запомнил первые вопросы, он закончил разговор расспросами про молодую женщину-врача Ханну Мельстах. И стал ее описывать так, насколько запомнил ее описание со слов майора Зигеля. Солдат задумался, потом стал пожимать плечами – он явно не знал такой женщины.

«А про летчиков он мне так и не ответил, – отпустив наконец солдата, подумал Сосновский и окинул взглядом здание госпиталя. – Значит, надо войти туда и самому посмотреть. Не станут берлинского инженера класть в общую палату. Скорее всего, в одноместную или двухместную». Никто Сосновского не остановил в дверях. Да и шел он уверенно, хотя и не спешил. Старался показать себя хозяином положения. Он увидел, как сбоку появилась женщина в белом халате, она посмотрела на гостя, но не подошла и не стала задавать вопросов. Сосновский не спеша поднялся на второй этаж по широкой лестнице, решив, что на первом этаже, скорее всего, приемный покой, хозяйственные службы, а палаты для раненых на втором и третьем этажах.

И все же его остановили. Мужчина в пенсне, за которым прятались серьезные глаза, настоятельно потребовал ответа, что здесь делает господин майор. Пришлось снова излагать свою легенду в надежде, что солдат не подвел и в этом госпитале и правда нет никакой Ханны Мельстах. Врач отругал Сосновского за то, что тот ведет себя как контуженый. Достаточно обратиться в комендатуру города, и он получит сведения обо всех немцах, которые находятся временно или постоянно в этом городе. Там же, где господин майор, видимо, и сам вставал на учет, прибыв в Прешов. Продолжать разговор было уже опасно, потому что доктор был прав насчет комендатуры. Но на самом деле соваться туда было опасно. Там, скорее всего, уже знали майора Зигеля. А в любую минуту могут узнать и о том, что майор Зигель убит или пропал. Расшаркиваясь и благодаря за совет, Сосновский поспешил ретироваться. Но просто так уходить он не собирался и, расставшись со строгим доктором, все же подхватил под локоток одну фрау, судя по одежде, санитарку. Осыпав женщину комплиментами, он спросил, в какой палате может лежать немецкий инженер, который недавно пострадал при падении самолета. Сославшись на то, что он приехал из Берлина, как только узнал о несчастье, Сосновский умоляюще смотрел на женщину. Но фрау сделала удивленное лицо, а потом похлопала майора по руке, сказав, что у немцев проявление дружбы и братства в крови и она понимает молодого человека. Но у них в госпитале никакого инженера нет. Только господа офицеры.

Дружба, братство! Сосновский усмехнулся, пряча ненависть за улыбкой сострадания. Что ты, враг, знаешь о братстве, об истинной дружбе, о человеколюбии. Ты, пришедший подло и коварно на нашу землю, убивающий мирных жителей городов и деревень, топчущий плодородные поля, сжигающей сады? И советский народ показал тебе истинное значение этих понятий, сплотившись, встав плечом к плечу с оружием в руках. И не только мужчины, но и женщины, и дети! И гонят тебя, гонят со своей земли, гонят уже по Европе и загонят в конце концов в твое логово, где ты и подохнешь, ненавистный враг. И будут помнить твои потомки о том, что нельзя воевать с русскими!

Сосновский в форме немецкого офицера медленно шагал по коридорам госпиталя. Его строгая фигура, уверенность и холодный блеск в глазах не вызывали подозрений у раненых немецких солдат, офицеров и медицинского персонала. Он шел от палаты к палате, зачастую видел носилки и койки с ранеными, стоявшие прямо в коридорах. Он слышал стоны больных и крики отчаяния. Он проходил мимо молодых солдат с перевязанными конечностями, мрачных офицеров с обезображенными лицами и едва дышащих людей, чья жизнь уходила, словно вода сквозь пальцы.

Он видел медицинских сестер, ухаживающих за ранеными так, как если бы каждый из них был им дорогим человеком. Но великие страдания и злосчастия, переживаемые этими людьми, не вызывали у него даже малой толики сострадания. Под холодной маской немецкого офицера его сердце пылало ненавистью. Он думал о советских воинах, о своих товарищах, страдающих и сражающихся на передовой, о женщинах, детях и стариках, ставших жертвами этого жестокого врага. Воспоминания о сожженных деревнях и разрушенных городах, о мучениях, пронесенных через нашу землю, придавали ему сил для того, чтобы завуалировать, скрывать это кипящее в груди чувство. Каждое его движение, каждый взгляд были тщательно рассчитаны, отработаны годами работы в разведке. Он заставлял себя проявлять показное сострадание, спрашивая у врачей о состоянии пациентов, иногда останавливаясь, чтобы сказать несколько утешительных слов. Его речь была холодной, но в ней звучали ноты милосердия, необходимые для того, чтобы выглядеть для окружающих своим, вызвать доверие к его образу.

Итак, авиационного инженера-испытателя в этом госпитале не было. Это можно было считать установленным. Значит, оставался второй госпиталь для офицеров в парке на Терьяковце. Через час Сосновский был на месте. Он очень торопился, потому что понимал – его внимание, внимание постороннего человека к госпиталям и месту падения самолета многое объяснит немецкой службе безопасности. В СД и гестапо дураков не держат. Там прекрасно понимают, что советская разведка не оставит без внимания этот самолет и приложит все усилия, чтобы получить сведения о новых технологиях во вражеской авиационной промышленности. Советских разведчиков здесь будут ждать, а может быть, уже и ждут. И попасть в руки врага можно легко. Нельзя терять осторожность ни на секунду. Риск велик, но и задача, стоящая перед группой, важна как никогда.

Сосновский остановился на тротуаре, разглядывая здание, прятавшееся в тени старого парка. Видимо, до войны здесь было какое-то административное или учреждение культуры, может быть, даже небольшой театр. Красивый парк сохранил свой стиль и красоту. Ведь боев в городе не было. Вот она, внешняя оболочка видимого благополучия. Просто надо сдаться врагу, и ты уже чувствуешь себя человеком. Видимость свободы, видимость безопасности, видимость государства. И только свастики на стенах. Протекторат был формально автономной территорией, которую немецкое правительство считало частью великогерманского рейха. Автономия могла реализовать свои права только в соответствии с политическими, военными и экономическими потребностями Германии. Автономия осталась лишь на бумаге, Германия ее ограничивала, а в некоторых областях полностью устраняла.

Разведчик повернул голову. А вот это уже плохо, это уже совсем никуда не годится. Вот и первое осложнение в виде военного патруля. Патруль словацкий из состава сил самообороны протектората. Но кто знает, какие у него инструкции. Раболепие по отношению к германскому офицеру может и исчезнуть, если у них есть приказ искать советских разведчиков. Теперь нужно вести себя так, чтобы патруль не заподозрил неладное. Сосновский демонстративно достал сигареты, прикурил и, заложив руки за спину, задрал голову, любуясь роскошными кронами старых каштанов и платанов. Старинный кованый забор создавал впечатление вековой древности парка. Особенно сейчас, при тихой солнечной погоде начала осени.

Патруль приближался. Сосновский спокойно курил. Он же несколько минут назад продемонстрировал, что видел патруль, но ему как немецкому офицеру до этого патруля нет никакого дела. И вот шаги слышны уже совсем рядом. Шаги затихли. То, что патруль остановился рядом, не должно волновать немецкого офицера, это сквозило в позе, в выражении лица Сосновского. Что патруль предпримет? Или просто пройдет мимо? Нет, патруль все же остановился рядом.

– Господин майор любуется нашей природой? – раздался голос, произносивший немецкие слова с чудовищным акцентом.

Сосновский неторопливо повернулся и недоуменно посмотрел на офицера. Солдат, стоящих в паре метров, он даже не удостоил взглядом. «Интересно, хватит у них наглости проверить мои документы или тут что-то другое?» – подумал разведчик. Медленно поднеся руку к лицу, Сосновский двумя пальцами взял сигарету, сделал затяжку и вытащил ее изо рта, с небрежным изяществом выпустив струю дыма. Он посмотрел на лейтенантский погон офицера, потом его взгляд, ставший недоуменным, перешел на лицо.

– Лейтенант? – произнес с холодом одними губами, без всякой посторонней мимики Сосновский.

Офицер мгновенно вытянулся, щелкнул каблуками. Глаза стали напряженно-подобострастными. Он виновато наклонил голову и произнес снова, терзая слух Сосновского чудовищным акцентом.

– Я хотел предложить господину майору помощь, если вы ищете какой-то конкретный адрес и не знакомы с этим городом. Это мой долг офицера и союзника.

«Ах, вот оно что, – с иронией подумал Сосновский. – Союзника! Это ты, дружок, зря затеял. Почувствовал, что жареным запахло, думаешь, если союзник, то немцы тебя с собой заберут, кров дадут и безопасность обеспечат? Жизнь хочешь выторговать у них? Не выйдет! Тебя первым пошлют прикрывать отход частей вермахта, на убой пошлют союзников, чтобы немцы выбрались из горнила войны. Могут еще и артиллерией накрыть район вашей обороны, чтобы с вашей смертью досталось и русским. Ты еще этого не знаешь, лейтенант, а я уже знаю».

– Я соскучился на фронте по хорошей еде и красивой сервировке стола, – медленно произнес Сосновский. Я скоро уезжаю на фронт и хотел бы пообедать в приличном ресторане. Есть такие в этом городе?

И лейтенант с готовностью начал рассказывать, как пройти к ресторану «Карпаты» и какая там замечательная кухня. В конце рассказа он даже набрался смелости и предложил проводить господина майора до ресторана.

– Боже упаси, – поморщился Сосновский и небрежным движением кисти сделал знак, что он отпускает офицера. За ненадобностью.

Пришлось пройти всю улицу до конца, пока из поля зрения не исчез местный патруль. И только тогда Сосновский вошел в парк через одну из многочисленных арок. Он шел по дорожке среди деревьев, которых еще не коснулось дыхание осени.

Небольшой магазинчик в полуподвальном помещении навел Сосновского на хорошую мысль. Он вошел туда, осмотрелся, прикидывая, насколько бедный ассортимент сможет ему помочь в его деле. Из-за прилавка к посетителю вышел немолодой мужчина в фартуке и рубашке с засученными рукавами. Сильные волосатые руки, привычные к грубой тяжелой работе, вызывали доверие к продавцу, а может быть, хозяину магазинчика. Ассортимент скудный, но рядом с госпиталем, может быть, именно такой и нужен. Мужчина о чем-то спросил по-словацки, видимо, пытался выяснить, чего хочет господин офицер. Сосновский смотрел на полки с хлебом, булочками, фруктами, сладостями, сигаретами и местным вином. Были здесь в небольшом количестве и консервы. А под прилавком виднелись мешки и ящики с овощами. Отобрав несколько крупных душистых яблок и груш, Сосновский указал пальцем на пачки дорогих сигарет. Вполне сойдет для гостинца уважаемому человеку в госпиталь, решил он. Главное – внимание!

Прижимая к себе получившийся объемным бумажный кулек, Сосновский смело снова ступил на аллею парка. Вот и вход в госпиталь. Здесь все было несколько иначе, чем в предыдущем госпитале. Приемный покой был где-то с другой стороны здания, туда приходили санитарные машины с ранеными, а здесь, с этого фасада, все было чинно и прилично. И даже раненые, кому разрешалось вставать и гулять, проводили время на других аллеях, но не на этой у главного входа. Исключительно парадная часть парка для репортеров и визитов начальства, решил Сосновский. И поэтому тут было удивительно тихо. Как будто не было войны, как будто вражеский сапог не поверг армию этой страны, не захватил ее, насаждая свое, нацистское, человеконенавистническое. Сосновский замедлил шаг, поддавшись на минуту настроению. Слишком был велик контраст между почти мирным парком в этом городке, который послушно замер под пятой оккупанта, и тем парком, по которому Сосновский шел осенью 41-го года. Того страшного года, когда черные тучи нахлынули и затмили солнце, затопили все светлое и праздничное, что было в душе у каждого советского человека. Единственное, что тогда осталось в душах людей и в тылу, и на фронте – надежда на победу, горячее желание победить. Потому что каждый понимал: победа – это жизнь, поражение – смерть страны, смерть всех советских людей, которые не нужны были германскому нацизму, он хотел уничтожить всех и освободить место для своей нации.

Шелест листьев под ногами был единственным звуком в том осеннем парке 41-го года. Сосновский шел вдоль аллеи, погруженный в свои мысли о войне и мире. Вредная, бессмысленная война, которая унесла сотни тысяч жизней и унесет еще миллионы, разрушит семьи и до основания уничтожит города. Вся страна стонала под ударами врага, но кто-то должен был идти в это адское пекло, чтобы приблизить долгожданную победу. Михаил видел лица людей, с которыми приходилось работать. И не всегда это были лица мужественные, честные, не всегда это были лица людей, готовых отдать последнее и даже свою жизнь ради победы. Были среди этих людей и трусы, и предатели, и лицемеры. Но это не пугало Сосновского, он понимал, что победа будет и она будет именно за другими людьми – освещенными надеждой, жаждой свободы и справедливости. В их взглядах он находил ту энергию, которая поднимала, давала силы действовать, идти вперед, даже когда все казалось безнадежным.

Деревья, сбрасывающие листву, напоминали о быстротечности жизни. Один миг, и ты – этот золотой лист, бессильно падающий на землю. Но, как и в природе, падение – часть цикла. Мы снова поднимемся, будем сильными, и снова принесем свет истины в этот омраченный войной мир. Несмотря на то что зарождение германского нацизма происходило буквально на глазах Сосновского, работавшего перед войной в Германии, его вера в мир была незыблемой. Мир – это не просто отсутствие войны. Мир – это справедливость, доброта, взаимопонимание. Даже находясь в тылу врага, он знал, что борьба не напрасна. Ради мира, ради того, чтобы будущие поколения могли наслаждаться тишиной осеннего парка, а не шорохом снарядов. Ради этого он продолжал свою работу, настраиваясь на каждый новый день, как на бой за светлое, свободное будущее.

Тогда было пасмурно. Тучи сгущались на горизонте, но каждый сильный человек знает, что за ними всегда находится ясное небо. Надежда и вера всегда будут спутниками сильного волевого человека, спутниками, за которых он держится так же крепко, как за жизнь. И казалось, что каждый шаг по этому парку ведет дальше и ближе одновременно: ближе к цели и дальше от хаоса войны. Осенний парк расстилался перед ним поздним вечером мрачным ковром из желтых и красных листьев. Тихий шелест под ногами и холодный ветер, приносящий запах сырой земли, обволакивали душу, напоминая о доме и тех безмятежных вечерах, когда мир был славен и понятен. Здесь же, в тылу врага, каждый шаг был таким, словно делал его на краю пропасти и где каждую минуту его мог настигнуть враг.

Военные годы, работа в группе Шелестова закалили разум, научили быть внимательным и хладнокровным. Но даже здесь, в этом осеннем рае, мысли о войне не отпускали. Тонкая грань между жизнью и смертью, которая ощущается в каждом шорохе, в каждом движении ветра, заставляет задумываться о смысле всего происходящего. Враги вокруг меня – они тоже люди, такие же как и мы, и, может быть, у них тоже есть семьи, которые ждут их возвращения. Эта бесконечная цепь насилия и ненависти, кажется, никогда не оборвется. В голове звучали слова, которые когда-то он вычитал, изучая военную историю. Кажется, кто-то из древних мудро сформулировал: «Если хочешь мира – готовься к войне»[1]. Но неужели это единственный выход? Неужели нельзя найти способ жить в мире, не используя силу? И чем больше Сосновский погружался в эти мысли, тем яснее понимал, что не может быть мира без справедливости. Война выжигает все человеческое, оставляя после себя лишь пустоту и разочарование.

В это суровое время особенно важен внутренний стержень, осознание, ради чего мы сражаемся. Мы не просто защищаем нашу землю, мы защищаем сам огромный идеал мира и свободы, ради которых стоит жить и бороться. Именно поэтому верится, что наши усилия не напрасны, что мир возможен и он обязательно придет. Лишь надо выдержать, пройти через все испытания, не забывая свои корни и идеалы, истинные ценности своего народа.

Не время, совсем не время сейчас думать о таких вещах. Сосновский отогнал воспоминания, внутренне собрался и снова превратился в холодного заносчивого немецкого офицера. Он вошел в прохладный вестибюль госпиталя и почти сразу столкнулся с миловидной грустной женщиной лет сорока в белом халате, которая за столиком у окна перебирала какие-то документы или карточки. В холле никого, а значит, можно попробовать пообщаться с этой медсестрой.

– Добрый день, фрау. – Сосновский улыбнулся обворожительной улыбкой мужчины, который привык добиваться своего. – Вы прекрасно выглядите. И это царство скорби и боли нисколько вас не портит, а даже создает ореол нимфы, вознесшейся над горестной обыденностью!

– О, господин офицер, вы так красиво говорите, – смутилась женщина. – Право, я не достойна таких возвышенных слов. Я просто медицинская сестра и делаю свое скромное и незаметное дело.

– Как вас зовут, милая? – осведомился Сосновский, поедая нежным взглядом женщину.

– Марта, господин офицер.

– Фрау Марта, вы несправедливы к себе! Вы делаете важное дело, очень нужное. Его никто, кроме вас, сделать не сможет с вашей добротой, с вашим состраданием, умением утешить и принять в себя чужую боль. Ведь сколько людей здесь ждут вашего внимания, вашего доброго слова, вашего взгляда. Скажите, в вашем госпитале лежит мой друг, инженер, который попал сюда, выпрыгнув на парашюте из самолета?

– О да, господин майор, герр Штернберг лежит у нас с переломом руки и многочисленными ушибами. Но к нему запрещено пускать посетителей. Таково указание главного врача госпиталя.

– Милейшая Марта, – голос Сосновского стал похож на мурлыкание мартовского кота, – неужели вы не сделаете исключения для лучшего друга господина инженера. Я просто передам ему фрукты, сигареты и привет из дома.

– Как, но ведь господин инженер не курит и не переносит табачного дыма!

– Конечно, мне ли этого не знать! – Сосновский как будто обрадовался тому, что Марта знает о таких мелочах. – Это не для него сигареты, а для других офицеров, что лежат рядом, чтобы согреть их дружеским словом и сигаретой. Это только подарок.

– Господин Штернберг лежит в отдельной палате, господин майор, с ним никого не разрешили селить в одном помещении.

Сосновский приложил палец к губам, призывая медсестру говорить потише. В коридоре появился высокий немец в белом халате. Он шел стремительной походкой. Врач окинул строгим взглядом холл, медсестру и незнакомого офицера рядом с ней.

– В чем дело, фрау Марта? – осведомился врач. – Вы же знаете, что посещение раненых строго запрещено.

– О, герр доктор! – Сосновский вздернул подбородок, боднув головой воздух в лучшем стиле военной элиты Германии. – Вы, безусловно, правы и не вините медсестру. Она пыталась меня удержать и убедить вполне настойчиво. Но здесь лежит мой друг, господин Штернберг, и я принес ему то, что может утешить его в тяжкие минуты. Тут только фрукты!

– И сигареты? – удивился доктор, но Сосновский был уже готов к этому.

– О, мой друг не курит! Это для поддержания хороших отношений с другими ранеными, это подарок для тех, кому мой друг сочтет возможным сделать приятное.

– И все же вам придется обратиться лично к главному врачу для разрешения посещения. Я провожу вас, если вы настаиваете!

– Не беспокойтесь, доктор! Увы, мой долг требует покинуть этот гостеприимный город. Меня ждут машина и фронт. Я солдат, дорогой доктор, и мое место там! Прощайте!

Козырнув, Сосновский повернулся и уверенным шагом двинулся к выходу, напряженно ожидая, окликнут его или нет. И насколько настойчиво его могут попросить задержаться. Но сейчас лучше уходить, потому что он и так уже основательно «засветился». Не стоит еще и «светить» документы майора Зигеля, которые так удачно ему попали в руки. На сегодня он узнал достаточно, а сейчас лучше уйти и подумать, что делать дальше и как добыть дополнительные сведения. Главное сделано, он узнал, что инженер Штернберг находится в этом госпитале. Следующий этап операции – похищение инженера и переправка его за линию фронта. У двери Сосновский успел бросить назад беглый взгляд и заметил, как доктор прижал к себе фрау Марту и его ладонь легла на ее округлую попочку.

«Поверил в мою «легенду»? – Сосновский в этом сомневался, быстро спускаясь по лестнице во двор и направляясь к воротам парка. – Стоит мне повторить визит и попробовать встретиться с инженером? По этой легенде не стоит. Но мне нужно увидеть его палату, узнать, куда выходят окна и какие еще помещения находятся рядом. Придется планировать похищение».

На лавке парка сидела девушка, которая держала в руках большое зеркальце и рассматривала в нем свои брови. И когда Сосновский поравнялся с ней, девушка выронила зеркальце, испуганно всплеснув руками. Разведчик тут же пришел на помощь, поднял зеркальце, но успел направить его так, чтобы увидеть окна госпиталя за своей спиной. Так и есть. Он не ошибся. Тот самый доктор стоял у окна и наблюдал за майором, который только что пытался пройти в палату к инженеру Штернбергу.

– Прошу вас, фройляйн. – Сосновский подал зеркальце его владелице, вскинул пальцы к фуражке и поспешил дальше к выходу.

«Значит, новый визит отпадает, – подумал он. – По крайней мере, в этом образе. Надо и теперь думать. Хм, Марта… А ведь это местная шлюшка. Скорее даже женщина, которая пытается как-то устроиться в этой жизни с помощью мужчин, не отказывая им. Знакомая психология. А сколько советских женщин растит сейчас детей без мужей, погибших на фронтах. А зачастую и не только своих. А сколько их работает на фабриках и заводах, стоит у станков сутками, помогая фронту? Не видели вы настоящего горя, не знаете, что такое настоящая беда, фрау Марта! Вы одна из тех, кто рукоплескал Гитлеру, кто восхищался факельными шествиями нарождающегося фашизма, кострам из сжигаемых книг мировой литературы. И про концлагеря вы не знаете, фрау Марта? А про Ленинград вы слышали?» Сосновского передернуло от брезгливой ненависти, но он был разведчиком, и эта работа требовала от него использования всех доступных средств и способов достижения цели.

Вечером, переодевшись в гражданский костюм, Сосновский занял позицию, с которой ему были видны два входа в парк. Марта появилась в половине девятого, когда разведчик уже отчаялся дождаться ее. Строгое платье, аккуратные ботиночки на ногах, берет, сумочка в руках. Марта подняла руку, чтобы поправить волосы. Изящные перчатки из черной кружевной сеточки мелькнули перед ее лицом. «А это хорошо, что она одна, – подумал Сосновский, отрываясь от угла дома. – Еще лучше будет, если она сейчас не пойдет к кому-то на свидание. Многие мужики сейчас падки на женское тело. Тем более такое доступное». Сосновский шел за женщиной минут пятнадцать, убедившись, что она никуда не спешит и ее никто не ждет. И тогда он перешел на другую сторону улицы, обогнал ее и на перекрестке возник перед удивленной фрау Мартой.

– Добрый вечер, – улыбнулся Михаил. – Мне почему-то показалось, что этот прекрасный теплый вечер преподнесет мне приятный сюрприз, и вот мне встретились вы!

– О, господин майор! – смутилась женщина. – Это так неожиданно! Я думала, что вы убыли на фронт, но вижу вас здесь.

– Мне приказано задержаться здесь по служебным делам, обворожительная фрау Марта! – уверенно проговорил Сосновский. – И потом поступит другой приказ. Возможно, я должен буду вернуться в Берлин.

– Я рада за вас, господин майор. – Женщина внимательно посмотрела в глаза собеседнику. – Видимо, ваша жена будет несказанно рада вашему возвращению.

– Увы, милая Марта, – Сосновский развел руками, – мой дом пуст и холоден. В нем нет женщины. Но не будем сейчас о грустном! Я встретил вас и хочу отблагодарить судьбу и вас лично за это счастье. Не согласитесь ли вы поужинать со мной? Я приглашаю вас в ресторан.

Сосновский не ошибся в своих расчетах. Взгляд женщины потеплел. И когда он галантно подставил ей свой локоть, Марта взяла его под руку, чуть сжав руку пальчиками. Он почувствовал этот намек через ткань пиджака. А потом был роскошный вечер, прекрасный ужин и хорошее вино. Марта смотрела во все глаза на красавца с таким восхитительным берлинским акцентом. Неженатого, которому она так симпатична. И этот человек так интересно рассказывал о Берлине, о своем коттедже в Бабельсберге. А как билось ее сердечко, когда майор в порыве симпатии клал свою сильную мужскую ладонь на ее руку, чуть сжимая женские пальчики. А потом прозвучала та самая фраза, за которую женщина отдала бы многое.

– Скажите, фрау Марта, – проникновенно глядя в глаза женщине, вдруг спросил Сосновский. – А если бы я позвал вас… вы бы поехали со мной? В Берлин?

Вечер заканчивался. Сосновский вышел вместе с Мартой на улицу под осенние звезды, которые были видны на небе из-за слабой освещенности города. Женщина смущенно опустила глаза, пауза явно затянулась. Сосновский полез в карман за сигаретами, но потом сунул их обратно и, протянув руку, слегка провел пальцами по щеке женщины.

– Вы позволите вас проводить, фрау Марта?

– Буду польщена, господин майор, – тихо ответила женщина.

– Называйте меня просто Вальдемар, – предложил Сосновский.

Он взял Марту под руку, и они пошли по улице. Редкие прохожие, освещенные окна. Изредка проезжали автомашины. Ничто не мешало молчать вместе. Молчать многозначительно. Сосновский прекрасно понимал, о чем думает его спутница. Он приложил к этому немало усилий. Разведчику нужно было, чтобы эта женщина добровольно передавала ему нужную информацию, стала своим человеком в госпитале. Он затевал опасную игру, ведь очевидным было уже то, что раненого инженера отгораживают от посетителей, от посторонних. Наверняка его охраняют и надолго он в этом госпитале не задержится. И было совершенно очевидным, что советских разведчиков здесь уже ждут. И сегодняшний визит неизвестного человека в военной форме и с погонами майора вермахта не ускользнет от внимания гестапо или СД, в зависимости от того, кто будет заниматься этим делом. И значит, вычислить контакты разведчика в госпитале смогут быстро. И тогда его возьмут! Значит, надо сделать так, чтобы о нем не знали, чтобы о нем не рассказали. А промолчать может только влюбленная женщина. Даже больше того, женщина, которая рассчитывает изменить свою жизнь, обезопасить свое будущее с мужчиной, в которого она верит, с которым она хочет связать свою нестабильную и беспутную жизнь. Пока она будет молчать, но недолго. И надо многое успеть сделать, пока Марта не начала давать показания против него.

Они остановились у неприметного дома, и тут женщина испуганно вздрогнула, когда под лестницей вдруг зашевелилась кошка. Шепнув Марте, чтобы она ничего не боялась, Сосновский снова взял ее под руку и повел вверх по лестнице. Женщина остановилась возле двери на втором этаже и долго не могла попасть ключом в дверной замок. Сосновский взял из ее рук ключи и открыл дверь. Было все понятно, не требовалось никаких вопросов и объяснений. Они вошли в квартиру.

Марта протянула руку к выключателю на стене, но Сосновский поймал ее за руку и прижал женщину к стене, он начал целовать ее лицо, шею, держа за руки. А Марта и не сопротивлялась, она возбужденно дышала, чуть откинув голову назад, подставляя свою шею под горячие властные мужские поцелуи. Сосновский отпустил ее руки, Марта почувствовала, как его пальцы сжали ее талию, потом рука поднялась выше и легла на грудь. Сосновский накрыл ее губы своими губами и стал целовать Марту долгим жадным поцелуем, сжимая ее грудь, поглаживая ее. Женщина чувствовала, как сильное мужское тело прижимается к ее покладистому телу, как руки мужчины уже скользят по ее бедрам, задирают подол платья, ласкают ее бедра. Она тихо застонала, когда пальцы Сосновского коснулись ее кожи между чулками и трусиками. Он резко прижал ее к себе, и Марта почувствовала его возбуждение.

Михаил подхватил женщину на руки и понес в комнату, где, по его предположению, должна была располагаться спальня. Он поставил женщину на ноги у самой кровати и стал в темноте торопливо стягивать с нее через голову платье. Она стояла, послушная, трепетная, немного испуганная, в одном белье. И он повалил ее на кровать и стал снова жадно целовать, лаская ее грудь, бедра, животик, он шептал ей ласковые слова, восхищался ее телом и продолжал раздевать. Марту трясло от возбуждения, она уже стонала в голос от его ласк и поцелуев. И когда Сосновский навалился на нее всем телом, женщина послушно раздвинула ножки, пропуская его к самому сокровенному…

Глава 3

– Как выглядел этот офицер, доктор Келлер? – Юнге сидел в кабинете главного врача, который решил использовать для допросов персонала. Он, сцепив в замок пальцы, смотрел на худощавого высокого врача. – Прошу вас подробнее.

– Как обыкновенный офицер, штандартенфюрер, – немного нервно пожал плечами врач. – Высокий, светловолосый… кажется. Тонкие черты лица. Погоны майора вермахта.

– Вы уверены, что он светловолосый?

– Так точно, хотя… он не снимал фуражки.

– Так что же он говорил, хотел проникнуть в госпиталь? С какой целью? Он называл фамилию инженера Штернберга?

– Да… то есть нет, штандартенфюрер. Точнее, я не помню, кто ее назвал первым. Но этот майор назвался другом инженера и принес для него пакет фруктов и сигареты. Точнее, не для него. Я хотел сказать, что фрукты для господина Штернберга, а сигареты для других пациентов, потому что господин инженер не курит.

– У этого майора были и другие знакомые, находящиеся на излечении в вашем госпитале? – удивился Юнге.

Доктор достал из кармана носовой платок и принялся нервно вытирать лоб и шею. Он путался, поправлялся, уточнял, а потом возражал сам себе. Он никак не мог вспомнить, что говорил ему тот самый майор и что он сам ему отвечал. Было непонятно, знал ли майор Штернберга или нет. Сам инженер, как понял доктор, не ждал никакого гостя и не знал, кем мог быть этот майор.

– Так значит, майор вошел в госпиталь, нашел вас и попросил разрешения пройти к Штернбергу в палату? – попытался подвести итог беседы Юнге.

– Нет, штандартенфюрер, я увидел этого майора, когда он был уже в холле и разговаривал с медсестрой фрау Мартой.

Марта вошла в кабинет вся собранная, как будто закостеневшая. Сейчас по этой женщине нельзя было сказать, насколько она эмоциональная, чувствительная. И хотя все рекомендовали ее как чуткого и отзывчивого человека, сейчас она была немногословна. Она ничего не понимала, зная лишь одно, что почему-то кто-то хочет оговорить ее возлюбленного Вальдемара, оклеветать его за порыв души и проявление армейской дружбы. А ведь он не сделал ничего плохого, а лишь принес пакет с фруктами и сигаретами в госпиталь. И он такой… такой! Она просто не могла его предать, ведь Марта знала, что такое СД и гестапо. Она боялась этих организаций и хотела защитить своего Вальдемара, на которого возлагала такие надежды.

– Он просто вошел и сразу обратился ко мне, – рассказывала Марта, – потому что в холле никого больше не было. Я сказала господину майору, что нужно разрешение главного врача для передачи раненым продуктов и посещение их. Потом подошел доктор Келлер, и он разговаривал с господином майором. Потом господин майор ушел, а доктор Келлер разрешил передать продукты младшему медицинскому персоналу.

– И все? – вскинул брови Юнге.

– И все. Господин майор ушел, а я занялась своими служебными обязанностями.

– Этот майор расспрашивал вас о персонале госпиталя, он искал некую Ханну Мельстах?

Когда Марта вышла из кабинета, Юнге некоторое время сидел молча, все так же сцепив пальцы перед собой в замок. Доктор Келлер смотрел на него, не решаясь задать вопрос или попросить разрешения уйти. Он не понимал, почему представитель СД так расспрашивает их об этом майоре. Но все разрешилось дальше, когда Юнге поднял глаза на доктора и заговорил:

– Вы узнаете этого майора, если увидите его еще раз?

– Думаю, что узнаю, штандартенфюрер. Но я все же хотел бы узнать, а что совершил этот майор, почему вы так расспрашиваете нас о нем?

– Потому что этот майор расспрашивает о человеке, о котором расспрашивать нельзя, о человеке, который имеет информацию о секретном самолете, который на днях упал неподалеку. Потому что на днях пропал без вести, просто исчез в городе некий майор Вальдемар Зигель, потому что я жду появления в этом городе советских разведчиков, которые захотят добраться до самолета, до авиационного инженера Штернберга. И, судя по всему, этот разведчик появлялся у вас, герр доктор. Поэтому я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой – никому ни слова о цели моего визита к вам. Следует старательно фиксировать и сразу сообщать о подобных появлениях неизвестных. Ни слова этой вашей Марте о том, что я вам сообщил. Никакой утечки информации, господин доктор. Вам ясно?

Вокзал, утопающий в тени старинных дубов, казался серым и безликим на фоне осеннего неба, осветленного тусклыми лучами заходящего солнца. Платформы, вымощенные тротуарной плиткой, были переполнены обеспокоенными людьми. Фронт был близок, советские войска наступали, и что ждало эту страну в ближайшем будущем, было никому не известно. В ближней арке вокзала старый часовщик склонился над своим верстаком, копаясь в тонких механизмах карманных и наручных часов. Чистильщик обуви рассеянно смотрел по сторонам в надежде, что кто-то подойдет к нему и удастся немного подзаработать. Но все торопились по своим делам, проходя мимо в пыльной обуви, не обращая на нее никакого внимания.

Здание вокзала с развевающимся на ветру флагом Третьего рейха, выглядело как мрачный часовой, стерегущий неведомое. Железные ворота скрипели, пропуская пассажиров, как паломников, в неведомое будущее. Казалось, само время застыло в ожидании неизбежного. На пустыре за железнодорожными путями играли дети, иногда бросая взгляды на платформу, как на неизведанный мир, в который им некогда предстоит отправиться. Вдали еще не слышен стук колес, но над лесом уже появились клубы дыма, возвещавшие о том, что поезд вот-вот появится. И вот он, словно мираж, выходит из клубов дыма, и гудок паровоза, возвещает о прибытии.

Между пассажирами на платформе прокатился шепот. Постепенно состав вырисовывался все четче. Военный патруль продолжал с энтузиазмом проверять проездные документы, демонстрируя холод и отчужденность.

Посадка в поезд завершена. Сигнальный колокол возвестил о скорой отправке, в толпе зашевелились, замерли, словно перед прыжком в омут. Последовали прощания, грустные улыбки, сдержанные жесты, объятия. Пассажирский поезд наконец тронулся с места, повинуясь командам бездушных стрелок и машиниста. Вдали вагоны, окутанные густым дымом, потянулись за горизонт, унося с собой осенний день и неизвестную, но неотвратимую судьбу пока еще мирного города. Спокойствие стало иллюзией, а тревога – неизменной спутницей всех, кто оставался на перроне, глядя вслед уходящему составу.

Шелестов вышел на перрон вокзала, когда поезд еще только начинал трогаться. Огромные клубы перегретого пара растеклись из-под колес, пышным ковром окутали край платформы, и стальные колеса провернулись, а потом медленно покатились по рельсам, все больше набирая ход. Пассажирский состав пополз вдоль вокзала к выходной стрелке. Исчез патруль, полицейский, топтавшийся до этого возле вагонов, теперь занялся какой-то пожилой женщиной, объясняя ей что-то и указывая рукой в сторону города. Потом он помог ей донести до крайней лавки чемодан и ушел внутрь.

Когана Шелестов увидел почти сразу, но не стал подходить, решив осмотреться вокруг. Опасности не ощущалось. Да и Коган не стал бы торчать здесь, уловив лишь намек на опасность. Чутье у Бориса на этот счет было просто феноменальным. Сейчас он сидел на лавке у стены вокзала, держа газету, закинув ногу на ногу. Шляпа сдвинута на затылок, во рту потухшая трубка. Видно, что человек что-то увлеченно ищет в газете. Наверное, объявления о сдаче жилья или о работе. Хотя по внешнему виду Когана можно подумать скорее, что он ищет съемные квартиры, а не работу. Он сам кому хочешь может предложить работу. Коммерсант средней руки – добротный, хоть и не новый костюм, начищенные ботинки, чистая рубашка и идеально завязанный галстук.

– Как дела, Борис? – Шелестов уселся рядом с Коганом и стал смотреть по сторонам.

– Кажется, все спокойно, – почти не шевеля губами, ответил Коган и перевернул страницу газеты. – Карла я видел. Он выходил из мастерской, выплеснул воду из ведра и оставил ведро у входа.

– Значит, опасности нет, – кивнул Шелестов и посмотрел на часы. – У нас еще час до конца его рабочего дня. Действуем, как условились.

Коган сменил позицию. Теперь он сидел в зале ожидания, откуда через большое окно до самого пола была видна мастерская. Несколько человек в спецовках вышли и разошлись в разные стороны, держа в руках кто саквояжи, кто деревянные чемоданчики. В таких рабочие берут из дома обед на работу. Шелестов снова посмотрел на часы. Рабочий день закончился пять минут назад. Судя по всему, в мастерской остался только Карл – старый слесарь, подпольщик. Время! Максим неторопливо двинулся к мастерской и, проходя мимо ворот, бросил в ведро большую железную гайку. Это был сигнал. Спустя минуту Карл вышел, посмотрел в ведро и принялся запирать ворота на большой навесной замок.

Они шли за ним, держа дистанцию. Шелестов на расстоянии метров двадцати за Карлом, Коган, отстав еще метров на пятьдесят, шел, помахивая свернутой газетой и рассеянно посматривая по сторонам. Постепенно на город наползали сумерки, одевая дома и улицы в серый блеклый цвет. Карл остановился в арке двухэтажного дома и стал ждать. Шелестов, бросив осторожный взгляд по сторонам, вошел туда же и протянул старику ладонь, на которой лежала точно такая же гайка, которую он недавно бросил в ведро. Карл взял гайку, улыбнулся в темноте одними губами и спросил по-немецки:

– Сегодня утром молоко не привозили?

– Привозили только хлеб, – ответил Шелестов, – но на всех не хватило.

– Хорошо, – кивнул Карл. – Теперь запоминайте: улица Краковична, дом два. Зеленая дверь во дворе рядом с каштаном. Стучать в окно слева от двери – три раза по два удара. Пароль тот же.

– Я запомнил. – Шелестов протянул руку. – Спасибо, Карл! От всех людей, которые ненавидят фашизм, спасибо!

– Вы, главное, на фронте победите их, а мы поможем, чем сможем, здесь.

Шелестов выглянул из арки на улицу. Когана видно не было. Но так они и договаривались – по возможности не идти вместе. Теперь Шелестов пойдет по адресу, а Коган будет следить за ним, а заодно обращать внимание, не появится ли другой «хвост» местной контрразведки или гестапо. Дальше улица была освещена лучше, да и свет был во многих окнах домов. Работали магазины, проезжали машины, но, на что обратил внимание Шелестов, в городе нигде не было слышно музыки. Мирный город, но не было в нем радости и спокойствия.

На перекрестке Шелестов снова «проверился». Нет, тот мужчина в синем плаще ушел на соседнюю улицу. Значит, не слежка. Хотя если наблюдение ведется сразу несколькими людьми, то схемы порой бывают настолько хитрые, что заметить слежку довольно трудно. Но Шелестов все эти схемы знал хорошо, он и сам неоднократно при выполнении задания группой организовывал такого рода наблюдение за нужным человеком. И все же сейчас слежки не было. Это успокаивало и давало надежду, что все будет хорошо. Задание и без того было очень сложным, а если с самого начала ты угодишь под наблюдение врага, то выполнить его будет уже практически нереально. Шутка ли достать из болота самолет, выкрасть пилота и инженера-испытателя из рук врага, когда тебя там совершенно точно ждут и готовы к твоим действиям. И все же приказ есть приказ, и его надо выполнять.

Шелестов зашел в магазин, купил пачку сигарет. Выйдя на улицу, он неспешно закурил, бросив спичку в урну. Это был знак Когану, что они у цели и теперь можно сходиться. Шелестов дошел до угла, свернул и увидел подходящую нишу у стены, которая была не освещена светом уличного фонаря из-за роскошной кроны каштана, стал ждать. Коган появился через минуту, поискав взглядом напарника, и, подойдя, встал рядом.

– Здесь?

– Да, здесь, – подтвердил Шелестов. – Вот в этом доме. Вход со двора, стучим в окно. Неплохо бы проверить, есть ли другой путь для отхода, кроме того, что имеется.

– Надо обойти дом с двух сторон, – предложил Коган. – Ты справа, а я слева. Сойдемся у перекрестка. Я думаю, что двор все же проходной.

– Согласен. По крайней мере, будем знать, куда выведет наш второй путь в случае бегства. Правда, если там засада, то этот путь знают и те, кто нас ждет. Есть у меня сомнения, Боря. Не знаю почему, ты даже не спрашивай.

– Интуиция есть соединение опыта и здравого рассудка, – пожал Коган плечами. – Есть выход. Я сейчас угоню машину.

– Тихо, Боря, тихо! – Шелестов насторожился. – Нам еще не хватало шума из-за угнанной машины.

– Если нарвемся на засаду, то шума будет еще больше, – вновь пожал плечами Коган. – Давай другой вариант! Я стучу в окно, а ты меня прикрываешь со стороны арки. Там темно и…

– Нет, – Шелестов поморщился, как от зубной боли, и отрицательно покачал головой. – Ладно, ты прав, Боря, вариант с машиной лучше. Тем более что мы ее оставим, если все пройдет нормально. Что ты там присмотрел?

– В квартале отсюда стоит «Шкода», – оживился Коган. – Машина небольшая, но, судя по капоту, не малолитражка. Относительно новая и не запылилась, пока стояла. Значит, исправная, ездит. И место там темное, никто и не заметит, что я забрался в нее и «химичу» там с проводами. Пустяковое дело.

– Хорошо. Теперь смотри на конфигурацию двора и пространства между этими двумя домами. Отходить в случае опасности можно по трем направлениям: к арке и на улицу, вдоль соседнего дома и на соседнюю улицу, и третий вариант – преодолеть забор.

– Забор? – Коган с сомнением посмотрел на аккуратно покрашенные доски забора, которые отделяли двор от небольшого парка с прудом. – Хочешь, чтобы мы сиганули через забор и убегали через парк? Два с половиной метра, не меньше. Нас пристрелят, пока мы будем на нем висеть.

– Ты не понял, Боря, – усмехнулся Шелестов. – Забор – это лишь видимость ограждения. Ты посмотри, он собран из тонких реек…

– Ах, вон ты о чем, – тихо рассмеялся Коган. – Я понял. Договариваемся так: сигнал опасности – твой выстрел. Просто выстрел, и я влетаю во двор. Ты прыгаешь на пассажирское сиденье и вперед! Но хотелось бы, чтобы обошлось без эксцессов.

– Нам много чего хотелось бы, – вздохнул Шелестов. – Например, чтобы война закончилась, чтобы наши войска были в Берлине, а Гитлер и его шайка были арестованы и сидели за решеткой, ожидая справедливого суда всех народов Европы. Ладно, иди. Жду звука автомобильного мотора и тогда иду на конспиративную квартиру.

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать Шелестов услышал ворчание автомобильного мотора на улице. Скрипнули тормоза, значит, Борис остановился. Шелестов взвел курок одного пистолета, затем второго. Один он держал в правой руке, второй сунул спереди под пиджак за ремень брюк так, чтобы в любой момент можно было выхватить оружие. Странное чувство беспокойства не покидало. Если бы следили за Карлом, то их бы с Коганом или одного Шелестова давно бы уже взяли. А если не взяли, то это может означать либо то, что гестапо или местной контрразведке нужно узнать, куда будет водить «гостей» связник Карл, либо то, что цепочка находится «под колпаком» и теперь только ждут «гостей». И возьмут их на проваленной конспиративной квартире.

Должен быть знак, напомнил себе Шелестов. Так не бывает, чтобы, кроме пароля, не было еще какого-то секретного знака, говорившего о том, что явка провалена или она надежна. Часто этим знаком служит цветок в горшке на подоконнике или отодвинутая штора, какая-то детская игрушка. Шелестов остановился у окна. Ничего на подоконнике внутри видно не было. Он был пуст. Шторы плотно задернуты. Правда, узкая щель все же есть и через нее удобно наблюдать за тем, что происходит за окном. Но все же ничего тревожного…

Тихий хруст под ногой заставил разведчика замереть. Рука плотнее сжала рукоять пистолета. Шелестов опустил глаза и увидел, что под ноги ему попался осколок цветочного горшка. Рядом было немного рыхлой черной земли, которая тоже наводила на мысль о цветочном горшке. И снова внутри всколыхнулись подозрения. Шелестов сделал шаг назад, его рука с зажатым в ней пистолетом была прижата к груди, глаза метались по двору, пытаясь зацепиться за что-то подозрительное, за место, где могла быть устроена засада, кроме самой квартиры. И тут же спиной он почувствовал, как что-то твердое уперлось в спину между лопатками. Тихий голос по-немецки приказал поднять руки.

Реакция у Шелестова была мгновенной. Он даже не успел подумать о том, что человек за спиной не станет сразу стрелять. Его задача взять неизвестного живьем. По крайней мере, заминка у него на принятие решения будет в пару секунд. И Максим использовал эти две секунды, мгновенно просунув ствол своего пистолета под мышку, и, не целясь, выстрелил назад в незнакомца. Он тут же бросился в сторону к левой стене здания, где было еще темнее. В человека за спиной он попал, в этом Шелестов был уверен, но справа метнулась еще одна тень. Не наперерез, а чуть в сторону, опасаясь получить пулю в упор. Но пулю он получил. Шелестов вскинул руку и, продолжая двигаться вдоль стены, выстрелил дважды в этого человека, и тот рухнул на камни двора.

И только теперь разведчик услышал, как нарастает звук автомобильного мотора. Ослепительный свет фар ворвался в слабоосвещенный двор двух домов, и сразу у забора метнулась фигура человека со «шмайсером» в руках. Шелестов выстрелил в него дважды, отметив, как враг споткнулся и упал на одно колено, выронив автомат. Прыгнув на переднее сиденье, Максим даже не успел захлопнуть дверь машины, как она сорвалась с места и понеслась прямо на забор. Сзади прошелестела автоматная очередь, со звоном разлетелось заднее стекло в кабине, еще одна фигура в плаще метнулась в сторону в свете фар, а потом с треском разлетелся перед капотом дощатый забор.

Шелестов успел выставить руки и принять удар ладонями о приборную доску, щепки полетели на лобовое стекло, но толстый металл капота «Шкоды» выдержал удар, и машина вылетела в парк под густые кроны деревьев и сразу полетела вниз по склону. Коган удержал машину от заноса, вывернул руль, и они понеслись вниз к кромке воды старого пруда. Сзади не стреляли. Но еще несколько секунд и пули могут настичь машину. Первые фонари на дорожке пруда были уже близко, и Коган выключил фары, чтобы машину возможные стрелки сверху потеряли из поля зрения. Несколько прохожих шарахнулись в разные стороны, когда, сбивая урны и лавки, из темноты вырвалась машина.

Коган прибавил газ и, объезжая пруд, выехал на шоссе, ведущее через лес к северной части города. Шелестов лихорадочно стал вспоминать карту города. Преследовать их «Шкоду» могут только со стороны парка и пруда. В объезд далеко. Там могут только предпринять попытки перекрыть улицы в ожидании советских разведчиков. Не факт, что успеют, но могут попытаться. Значит, не стоит соваться в город на машине, да еще с ободранным помятым капотом и одной разбитой фарой. Приметная машина!

– Останови за поворотом! – указал Шелестов вперед на дорогу. – Надо спрятать машину и вернуться в город пешком. Надо, чтобы ее если и нашли, то не раньше утра.

До квартиры, которую пару дней назад они сняли в городе, разведчики добрались лишь под утро, когда начало светать. Тихо открыв дверь, они вошли через черный ход и, не зажигая света, упали на кровати. Нужно было раздеться, умыться и чего-нибудь поесть, но сил после ночного приключения почти не осталось ни у кого. Шелестов с Коганом отмахали едва ли не пятнадцать километров сначала по лесу, потом по пригородам, прячась в ночи.

– Пожрать бы, – первым подал голос Коган. – Где-то у нас там был хлеб, тушенка и огурец.

– Надо подполье предупредить, что явка провалена и связной Карл под наблюдением, – помолчав, сказал Шелестов. – Придется рискнуть и пойти на нарушение инструкций. Другой связи с подпольем у нас нет.

– Зато Буторин обрадуется, – усмехнулся Коган. – Судя по знакам, которые он оставляет на «почтовом ящике», у него все в порядке. Нам бы за собой не привести к нему контрразведку.

– Ты думаешь, что действует местная контрразведка? – задумчиво спросил Шелестов. – Это формальная структура. У нее силы самообороны, и то не больше семи тысяч человек. Скорее всего, это гестапо или СД. Тем более что последний рейхспротектор Вильгельм Фрик выходец из СС и один из руководителей НСДАП. Но выхода у нас с тобой и в самом деле нет. Правда, риск попасться втроем вместе с Виктором Буториным увеличивается.

Из собранного на скорую руку за последние два дня незамысловатого гардероба выбрали одежду, которая не бросалась бы в глаза в любом районе города. Коган надел рабочие крепкие ботинки и поверх рубашки чистую рабочую куртку. Серую опрятную кепку он чуть надвинул на глаза и стал похож на рабочего-турка, которых было немало на строительстве в этой части страны. Шелестов натянул на ноги разношенные, но все еще крепкие сапоги, заправил в них брюки. Потом надел короткую кожаную куртку и берет. Мужчин в таком наряде в этом районе города тоже можно было встретить на каждом шагу, берет также являлся широко распространенным головным убором.

До дома, в котором располагалась конспиративная квартира подпольщиков, оставалось идти меньше квартала, когда из-за угла вылетел черный немецкий «Хорьх». И тут же из арки ближайшего дома выбежала девушка с растрепанными волосами. Было видно, что бежала она из последних сил, одно ее колено было окровавлено. Увидев машину, девушка потеряла равновесие и упала прямо на краю тротуара. Прохожие тут же бросились в разные стороны, стараясь побыстрее убраться с улицы, где проводится облава или арест кого-то. Сомнений в том, кто эти двое на машине, бросившиеся к девушке, и кто она такая, не было. За два дома от явочной квартиры; девушка, бежавшая как раз со стороны того дома, к которому сейчас шли разведчики…

– Давай, – сразу же принял решение Шелестов.

Коган пригнулся и метнулся на другую сторону проезжей части, а Шелестов, стараясь не выглядеть агрессивно, не спеша побежал в сторону мужчин, пытавшихся поднять девушку. Один из незнакомцев продолжал держать морщившуюся от боли девушку за руку, второй, увидев Шелестова, тут же поднялся и вытянул руку ладонью вперед.

– Стойте, не приближаться! – крикнул он по-немецки. – Здесь проводится операция!

– Что с ней? – тоже по-немецки спросил Шелестов, делая вид, что не понимает происходящего. – Ей плохо? Я врач и могу помочь!

Он выиграл нужное количество времени, пока немец пытался остановить незнакомца, заявлявшего, что он врач, пока немец понял, что человек не останавливается, вопреки его приказам, выхватывать из-под пиджака пистолет было уже поздно. Коган, перепрыгивая через капот машины, оказался за спиной немцев. Один все же выхватил пистолет, но разведчик был быстрее. Коган ударом ноги выбил оружие из руки немца и с разворота вогнал нож ему между ребер. Пока немец падал на землю, второй, державший девушку за руки, попытался вскочить на ноги, но девушка не дала ему это сделать, обхватив руками поперек туловища. Видимо, она поняла, что это друзья, или просто у нее не было иного выхода. Хуже, чем попасть в руки гестапо, нет ничего. Коган сильным ударом кулака оглушил немца, и когда тот, едва вырвавшись из рук ослабевшей девушки, все же попытался встать, нож вошел ему в горло чуть выше воротника его рубашки. Захлебываясь кровью, немец повалился на тротуар.

– Товарищи… – прошептала девушка и, не в силах встать, протянула незнакомцам руки.

То, что она сказала это по-русски, пусть и со словацким акцентом, то, что она стала помогать незнакомцам, убивавшим немцев, говорило само за себя. Она знала, что должны прийти русские, и ждала их. Значит, она имела отношение к той конспиративной квартире, в которую они шли. И туда совсем недавно нагрянули фашисты. Шелестов присел на корточки перед девушкой и, пока Коган стаскивал трупы в ближайший подъезд, чтобы на них не сразу натолкнулись немцы, стал расспрашивать подпольщицу.

– Ты понимаешь по-русски, ты ждала русских, ты из подполья, девочка?

– Вы русские, – заулыбалась девушка и стала вставать, опираясь на руки Шелестова. – Какое счастье, что вы успели. Вы друзья Виктора! Такого, с седыми волосами. Он жил у нас. Там немцы схватили моего дядю, Радека Машика. Помогите!

– Ничего себе совпадение, – проворчал Коган, стирая кровь с пальцев носовым платком. – А могли и не успеть! Ну-ка, быстро! Сколько их там? Они в доме у вас или увозят твоего дядю Радека?

– Трое и одна машина! – торопливо стала отвечать девушка, умоляюще глядя на русских. – Такая же вот машина и трое немцев. Они уже сажали его в машину, когда я сбежала. Они поехали по соседней улице к западной окраине. Там у них подвал…

– Быстро на заднее сиденье! – приказал Шелестов и махнул рукой Когану. – Боря, за руль!

Коган развернул машину и, придерживая руль одной рукой, вытащил из внутреннего кармана пистолет, не глядя, протянул девушке, сидящей на заднем сиденье. Та схватила оружие, бросив: «Спасибо!»

– Это тебе для самозащиты, – прокомментировал Шелестов, строго посмотрев на Ольгу. – На крайний случай, и не вздумай палить направо и налево без разрешения.

– Вон они! – воскликнула девушка, вцепившись одной рукой в плечо Когана и тыча пистолетом вперед. – Видите черную машину? Это она, там мой дядя! Быстрее!

– Быстрота, деточка, – язвительно заметил Коган, вдавливая педаль газа в пол, – нужна исключительно при ловле блох. А в нашем деле все должно быть вовремя и в нужном месте. Сейчас я обгоню их и встану впереди. А ты постарайся быть артистичной. Выпади из машины и делай вид, что пытаешься сбежать; не очень быстро, иначе они тебя просто застрелят. Поняла?

– Останавливайте, – со странной интонацией сказала девушка, пряча кисть с зажатым в ней пистолетом под кофту.

Коган обошел слева машину и, обогнав ее метров на двадцать, стал резко тормозить. Второй «Хорьх» тоже затормозил. Разведчики повернули головы, глядя на немцев. И тут задняя дверь открылась, и Ольга очень натурально вывалилась из машины прямо на асфальт. Она пыталась встать, падала и снова пыталась встать, используя колени и только левую руку, продолжая прятать под кофтой правую с пистолетом. Во второй машине открылась водительская дверь, и один мужчина в костюме высунулся, поставив одну ногу на асфальт. Пассажирская дверь тоже открылась, и оттуда вышел второй немец и тоже в гражданской одежде. «Третий на заднем сиденье вместе с подпольщиком, – подумал Шелестов. – Если мы сейчас нападем, он может его застрелить. Наверняка решит, что наша цель – освобождение своего товарища».

– Боря, задний ход и на таран! – крикнул Шелестов, открывая дверь и выпрыгивая из машины на проезжую часть.

Максиму все же удалось не попасть под удар открытой дверью, когда «Хорьх» рванул с места назад. Прокатившись по асфальту, разведчик, лежа на животе и держа пистолет двумя руками, выстрелил в водителя, а потом во второго немца. Он не успел понять, попал ли в первый раз, как задняя часть машины врезалась в капот «Хорьха». Немец отлетел в сторону и остался лежать на асфальте. Шелестов вскочил и бросился к поврежденной машине, ожидая каждую секунду выстрела. Но выстрела не было. За спиной раздался крик Когана:

– Максим, осторожнее!

Но то, что увидел Шелестов, повергло его в приятное удивление, если не шок. Задняя дверь машины была открыта, и возле нее стояли пожилой мужчина и девушка. Ольга прижалась к мужчине, и он обнимал ее, поглаживая по волосам. Полная идиллия, если не замечать пистолета в руке у девушки. Шелестов подошел к машине и открыл заднюю дверь, продолжая целиться из пистолета. На заднем сиденье он увидел мертвого немца, склонившего голову на грудь. Из его виска стекала струйка крови.

– Ай да девчонка! – раздался рядом голос Когана. – Оторва, честное слово! Давай сматываться, Максим, мы нашумели здесь так, что можно ждать патрулей или даже немцев каждую секунду.

Старый Радек Машик посоветовал не трогать больше немецкие машины, которые очень скоро станут искать. Кроме того, по пути к лагерю подпольщиков в поселке вдали от города бросать машину опасно. Немцы могут понять, в каком направлении искать подпольщиков. Из города они выехали ночью на старенькой «Татре» с расшатанным кузовом и высокими бортами, где Радек с Ольгой и устроились на соломе. Машина скрипела и покачивалась на ухабах грунтовой дороги, а то и вообще ехала вне дороги. Водитель хорошо знал эти места и мог проехать не только ночью, но и, как он уверял, с закрытыми глазами.

Радек и Ольга сидели вместе, погруженные в свои мысли, каждая секунда приближала их к безопасному месту. Но каждый ощущал, что это безопасность временная, и каждый выбрал путь борьбы с нацистами добровольно и по велению сердца. Ольга сильнее закуталась в старый плащ, пытаясь укрыться от холодного ночного ветра. Ее мысли возвращались вновь и вновь к моменту их спасения. Звук выстрелов, крики товарищей, гнев в глазах гестаповцев – все это продолжало мелькать перед глазами, не давая ей покоя. Как же легко можно было потерять всё за считаные минуты. Но благодаря смелости и решимости советских братьев по оружию у них появился шанс вырваться. Эти двое, которые появились так неожиданно. И тот, первый мужчина, который пришел на конспиративную квартиру к дяде Радеку. Ольга вспоминала их лица и никак не могла понять – в этих советских людях удивительно сочеталось, существовало одновременно такое, чему вместе существовать, казалось бы, и нельзя. Доброта, братская теплота, забота. А как они слушают музыку, как отзываются о живописи, как смотрят на солнце, просто радуясь хорошей погоде. И в то же время это сильные, смелые и беспощадные бойцы. В один миг каждый из них готов броситься на помощь и погибнуть, но спасти товарища, спасти кого-то из словацких патриотов, кого они до этого не знали, даже не видели ни разу в глаза. Удивительные люди! И теперь понятно, как советские люди сумели сломать хребет фашизму, как они побеждают на фронте и гонят немцев, гонят со своей земли и даже пришли к другим порабощенным народам, чтобы помочь. И они не боятся смерти, у них в сердцах, в душах есть что-то большее, более великое, чем просто страх смерти.

– Что будет дальше, дядя? – спросила девушка. И голос был тихим, как и тиха была та ночь, что окутала все вокруг.

Машик вздохнул. Ольга посмотрела на лицо мужчины, но не увидела на нем усталости, отчаяния, следов пережитого страха. Наверное, все страхи остались позади, ведь каждый не раз рисковал жизнью, был близок к гибели, но это никого не остановило в их общей борьбе.

– Мы будем бороться, моя девочка. Мы должны, пока у нас есть такие люди, как наши спасители. Каждый из нас – это маленький огонек, и даже если мы сейчас скрываемся в тени, день придет, когда мы можем стать светом для всех остальных.

Сердце девушки забилось сильнее от этих мыслей, казалось, что дядя может слышать его стук в спокойствии ночи.

– Они такие храбрые, – прошептала она, сжимая в руке пистолет, который ей в машине передал Коган.

– Да, – ответил Радек, и в его глазах засветилась добрая улыбка, – но храбрость – это не только умение идти на смерть. Это и умение, способность продолжить жить ради того, чтобы был смысл в наших жертвах. Поэтому мы должны идти по своему пути освобождения страны от захватчиков. Несмотря ни на что.

Ольга кивнула. Она знала все это, это были и ее мысли, ее ощущения, ее убеждения. Она готова была бороться столько, сколько нужно, и даже умереть. И ей легче было думать об этом, когда она вспоминала своих далеких друзей из детского лагеря «Артек», о прекрасной стране, где живут ее друзья. Да, враг напал на них, но они сражаются и гонят его. И освободят другие народы. От таких мыслей было тепло на душе и не страшно выполнять задания подполья. Глаза сами закрылись. Ольга почувствовала, как сильные руки дяди Радека обняли ее.

Проснулась Ольга от того, что почувствовала, что машина стоит, мотор не работает, а рядом раздаются голоса. Дяди рядом не было. Девушка вскочила, торопливо выбирая из волос солому и отряхивая плащ. Она подошла к краю борта и увидела словаков и тех самых русских, которые вчера спасли их с дядей от гестаповцев. Дядя Радек подвел словаков к русским, и высокий молодой протянул руку гостям.

– Меня зовут Лео Страка. Я старший боевой группы подполья в этом районе. А это мой заместитель Оскар Бицек. Моя правая рука. И левая тоже.

Словаки рассмеялись, пожимая руки русским. Бицек был полной противоположностью своему высокому, стройному и красивому командиру. Сам он был коренастым мужчиной лет пятидесяти. Густые брови нависали над глазами, создавая впечатление, что этот человек угрюмый и постоянно чем-то недоволен. Но стоило Бицеку улыбнуться, и вся иллюзия рассыпалась, как карточный домик. Ольга знала обоих словаков и даже была немного влюблена в Лео Страку. Как, впрочем, и многие девчонки.

Когда Юнге приехал на место событий, полиция уже оцепила почти половину квартала. Проворчав про неуместный спектакль, о котором через час будет знать и все подполье, и советская разведка, и его начальство в Берлине, штандартенфюрер выбрался из машины и посмотрел на камни тротуара. Конечно, иного и не стоило ожидать – все было затоптано добросовестными служаками из местной полиции. Какой-то худощавый мужчина в очках, поднятых на лоб, старательно фотографировал пятна крови на асфальте, нещадно попирая ногами пистолетные гильзы.

– Густав! – Юнге подозвал представителя полиции, и когда тот подошел, немец с сарказмом поинтересовался: – У вас есть люди, которые хотя бы отдаленно представляли себе работу криминальной полиции? Может, детективные повести в детстве читали?

– У нас просто бедствие с квалифицированными кадрами, штандартенфюрер, – угрюмо пояснил словак и, наклонившись, подобрал несколько гильз. – Патрон 9х19 мм. Стандарт. Стрелять могли и из «вальтера», и из «парабеллума», и из «люгера».

– И это все, Густав? – Юнге заложил руки за спину и прошелся по проезжей части. – А вам ничего не говорит тот факт, что кровь вы нашли лишь в одном месте, там, где стояла машина? Троих опытных сотрудников перестреляли как мальчишек. Кто это был? Это очень опытные люди. Они сделали так, что мои люди вышли из машины, и тут же застрелили их. И третьего, видимо, застрелили прямо в машине.

– Окружили и расстреляли, так, что ваши люди не успели оказать сопротивления, – понимающе ответил словак, но потом задумался и добавил: – Хотя, судя по положению тел, стреляли в них с одной стороны. Со стороны машины, которая врезалась в капот их машины.

– Все правильно. – Пальцы штандартенфюрера то сплетались за спиной, то расплетались. – Те, кто в них стрелял, умеют делать это очень быстро и очень точно. А еще у нас есть два трупа в двух кварталах отсюда. Густав, это очень умелые и опытные люди. И мне нужны их приметы! Перетрясите жителей всей улицы, все квартиры и магазины, чьи окна выходят сюда. Опросите всех с пристрастием. Мне нужны приметы, описание этих людей!

Оставив полицию заниматься своими делами, Юнге перешел на другую сторону улицы и остановился, глядя на место, где произошла бойня. Да, он ждал этих людей из советской разведки, и они появились в городе. Появились неожиданно и стали действовать непредсказуемо. И они связаны со словацким подпольем. Иначе им бы не пришло в голову спасать арестованных подпольщиков. Подполье им помогает, но как они оказались здесь, как они узнали об аресте? Значит, русские пользовались этой конспиративной квартирой. Ах, черт, как жаль, что информация об этом адресе так запоздала. Ведь близок был успех. Ну не удалось взять русских на одной квартире, так удалось бы на другой. Но они почувствовали засаду и вырвались на машине через парк. И здесь появились почти в момент ареста.

«Зачем им подполье? Непонятно, – мрачно размышлял Юнге. – Такая секретная операция – и информация разошлась по подполью. А там неизбежна утечка, там есть мои агенты, и этого русские не могли не понимать. А раз понимают и все же воспользовались помощью подполья, тогда что это означает? То, что группа советской разведки брошена на эту операцию без подготовки, вслепую. У них другого выхода не было. А значит, я могу их переиграть, значит, я могу предвидеть их последующие шаги и предположить, какие они совершат ошибки. Инициатива пока на моей стороне! Или нет? Пожалуй, два этих нападения говорят об обратном. Они на шаг впереди, а я могу только вот так идти следом и констатировать факт события. Они ни разу не попали в мои силки. Они засветились в госпиталях и нашли-таки инженера Штернберга. Действовали нагло, но уверенно. И нашли его. Позволить им войти в контакт и взять в этот момент? Опасно. Тут не должно быть ошибки. Слишком многое приходится держать под контролем. Нет, пострадавшего при парашютировании инженера надо отправить в Берлин. Пусть русские пытаются добраться до самолета. Одна цель, и мне будет легче поймать их на одной из попыток подобраться к самолету.

Глава 4

Каким образом Оскар Бицек сумел затесаться в ряды словацких рабочих, которых власти направили для устройства гатей на болоте, было непонятно. Но Шелестов хорошо видел, как подпольщик активно распоряжается на месте, где словаки валили деревья, связывая не очень толстые стволы вместе и выкладывая из них проходы. Добраться до самолета даже в болотных сапогах было невозможно. Работы в месте падения самолета начались в восемь часов утра. А в девять прибыл Бицек еще с несколькими рабочими и сразу стал там всем руководить. Значит, подпольщики это устроили, выдали его за опытного мастера. Среди рабочих мелькала и фигура Сосновского. Грубая одежда, грязь на лице делали его абсолютно не выделяющимся среди других рабочих. Да и вообще Михаил выглядел каким-то сутулым, подволакивал ногу. Его работа заключалась как раз в связывании стволов деревьев веревками, сбивании их металлическими скобами.

Буторин и Коган находились сейчас далеко друг от друга, разместившись вокруг заболоченного участка там, куда им удалось незаметно пробраться, чтобы вести наблюдение. Подобраться близко не получилось, потому что немцы установили оцепление. Правда, сплошной линии не было, да и словаки не лезли из кожи вон, выполняя приказы. Их посты были похожи скорее на группу людей, выехавших на пикник за город и ожидающих, когда же привезут продукты и вино. Они стояли и сидели, уныло поглядывая то по сторонам, то на часы. К обеду удалось проложить тропу до самого самолета. Грязные и мокрые рабочие, закуривая, уселись отдыхать, а группа немцев добралась до самолета и принялась что-то там обсуждать. Шелестов ждал. Сейчас самое главное понять, что затеяли немцы, каков их план. Не понимая их намерений, планировать свою собственную операцию нельзя.

К вечеру подошли два бронетранспортера и около роты немцев. Они перекрыли подходы со стороны дороги по гатям. Рабочие потянулись в город: кто на велосипедах, за кем-то пришел старенький грузовичок. Сосновский с группой рабочих под руководством Бицека тоже двинулся на велосипеде в город. Ближе к сумеркам Михаил, низко пригибаясь, добрался до места в кустах, где лежал Шелестов и появившийся час назад Буторин. Известий от Когана пока не было, но подпольщики сказали, что никакого шума и стрельбы не наблюдалось. Кажется, оснований для беспокойства пока не было.

– Уф, наработался я сегодня так, как с юности не работал, – с шумом выдохнул Сосновский и опустился на расстеленный брезент.

– Выглядел ты колоритно, – усмехнулся Шелестов. – Там среди рабочих агентов гестапо не заметил? Не приглядывался к тебе никто? Разговоров затеять не пробовали?

– Да я работал в той группе, что Оскар привел. А там все свои. Да мы и договорились сразу, что будем работать молча. Распределили обязанности и делали все без особых разговоров. Так сказать, бригада молчунов!

– Немцы, надеюсь, не молчали? – спросил Буторин. – С толком поработал?

– С толком. – Сосновский взял фляжку, открутил крышку и припал к горлышку. Напившись, он вытер рукавом рот и продолжил: – Торопиться нам надо, ребята. Немцы решили вытаскивать самолет. Не уверен, что у них получится вытащить его целиком, может, будут извлекать по частям. Например, срежут крылья и демонтируют двигатели. Но в любом случае эта работа не на один час, да и не на один день. Там среди них был летчик, я думаю, что тот самый пилот, который на самолете в день падения и летел. Он говорил про приборы в кабине и систему питания двигателей. Это хозяйство, я так понял, они тоже не хотят оставлять.

– Кто там командует? – спросил Шелестов.

– Какой-то штандартенфюрер. Я так понял, что он из Берлина, из центрального аппарата СД, а не из руководства протектората. Он приказал найти пару тягачей и пригнать сюда. А еще прочные стальные тросы. Словаки пытались оправдываться, что прямо сейчас все это взять неоткуда. С тягачами проще, а вот тросы найти они не знают где. Но, думаю, найдут. Этот немец с ними жестко разговаривает.

– Найдут, – согласился Буторин. – Могут и быстро найти. Надо как-то помешать этому творческому процессу.

– Тихо! – Шелестов приподнял голову.

Все замерли, прислушиваясь. Человек шел через кустарник не таясь. И через пару минут появился Коган.

– Пожрать не взяли с собой, – проворчал он. – Сейчас бы быка съел. А нам еще до города добираться неизвестно сколько. Видели, что немцы прибыли в помощь словакам? Боюсь, теперь и дороги перекроют, и патрули немецкие в городе появятся.

– Ты чего там застрял? – спросил Шелестов. – Опасно было?

– Нет, соображал, идею одну вентилировал. Жалко, что здесь болота – лишь название одно. Просто переувлажненная местность, затопленная застоявшимися водами. Если бы тут болота формировались столетиями и образовался бы приличный слой торфа, тогда можно было бы его поджечь, и хрен бы чего немцы сделали с этим. Тушить болота дело неблагодарное и часто безнадежное.

– Ну поджег бы, – не понял Буторин, – ну не смогли бы немцы вытащить самолет. А потом наши войска подойдут, и как мы его вытащим из горящего болота? А если он вообще сгорит?

– Да это я так, размышлял, – повертел неопределенно в воздухе ладонью Коган. – Чисто теория. А у вас как?

После полуночи группа на велосипедах въехала со стороны рабочего поселка в город. Оскар Бицек, ехавший первым и указывающий дорогу, вдруг поднял руку и остановился. Он велел всем спешиться и катить велосипеды рядом с собой. Разведчики не поняли беспокойства словака, но расспрашивать не стоило. В городе тихо и лучше было не шуметь и не привлекать к себе внимания. И тут стало понятно, чего опасался Бицек. Сбоку, со стороны переулка, появился словацкий военный патруль. Офицер и четверо солдат с винтовками остановились, глядя на мужчин с велосипедами. Шелестов оглянулся по сторонам. До патруля метров тридцать. Если напасть неожиданно, то можно их в два счета перестрелять из пистолетов. Но тогда от такого шума сюда сбегутся и съедутся все патрули и подразделения словаков и немцев в городе. Бицек как будто уловил настроение советского командира. Он протянул руку и положил ее Шелестову на локоть, как будто успокаивая и предлагая ничего не предпринимать.

– Богумил! – воскликнул Бицек, демонстрируя удивление. – Ты в патруле? А твоя бабка сказала, что тебя перевели в Прагу?

– Это ты, Оскар? – ответил офицер и, оставив своих солдат, подошел к мужчинам один. – Что за компания? Вы откуда посреди ночи?

– Ой, ты же знаешь, Богумил, что немцы там на болоте в излучине устроили, – рассмеялся Бицек. – Мы там весь день болото гатили, чтобы добраться до их упавшего самолета! Чего в нем такого ценного? Век бы его не видеть. Устали, перемазались все с ног до головы.

Шелестов стоял спокойно, держа руками руль своего велосипеда. Правая чуть расслаблена, но в темноте этого не видно. Разведчик готов в любой момент отпустить руль и сунуть руку под пиджак, где за ремнем находился пистолет. Он не видел своих товарищей за спиной, но был уверен, что выдержки хватит у каждого из них. Подпольщик держался уверенно, ничем не выдавая своего беспокойства, не начинал унижаться перед офицером. Видимо, они друг друга знали давно. Но кто знает, чего ждать от другого человека, хоть ты и знаешь его не первый год. Война меняет людей.

– Чего я забыл в Праге, – махнул рукой офицер. – Здесь мой дом, моя родина, могилы моих родителей. Пусть в Прагу едут те, кого ничего здесь не держит.

– Ты прав, – согласился Бицек, – родная земля, она во всем родная. От нее нельзя отрываться, забывать ее нельзя.

Офицер махнул рукой и, не глядя больше на «рабочих», пошел к своим солдатам.

– Не шляйтесь по ночам, – посоветовал он, – теперь можно и на немецкий патруль нарваться.

А вот это новость. Шелестов нахмурился. Значит, в город прибыло не одно подразделение немцев. Значит, они и патрулировать его будут, и блокпосты установят на дорогах. Значит, надо вести себя осмотрительнее. Если немцы в городе, значит, видят ситуацию серьезной. И будут вести они себя соответственно. Необходимо операцию форсировать. Каждый новый день увеличивает шанс провала группы.

Когда патруль ушел, Бицек приблизился вплотную к русским и сказал, что этого офицера можно не опасаться. Он никогда особо рьяно не служил немцам и всегда относился к словакам по-человечески. Но с улицы и правда лучше поскорее убраться. Подпольщик знает, какой дорогой поскорее добраться до конспиративной квартиры. Через двадцать минут с остановками они добрались до нужного им места. Бицек ушел, пообещав вернуться завтра в середине дня с известиями о том, что происходит в городе.

Наконец появилась возможность умыться и отдохнуть в относительной безопасности. И когда разведчики привели себя в порядок и перекусили, Шелестов развернул на столе карту. Группа собралась за столом.

– Итак, ситуация складывается следующим образом, – начал Максим. – Виктор с угоном мотоцикла и тремя трупами наследил возле болота. В тот момент, когда словаки по приказу немцев начали перекрывать подходы к болоту и не подпускать туда посторонних. Затем Михаил «засветился» в двух госпиталях, особенно в том, где и правда лежал инженер Штернберг. Его визит не мог остаться без внимания. И затем мы с Борисом нашумели в городе, сначала нарвавшись на засаду на конспиративной квартире, а потом, освобождая подпольщиков из рук СД, когда немцы раскрыли и вторую конспиративную квартиру. Операцией по спасению самолета, видимо, занимается тот самый штандартенфюрер, которого видели возле самолета, и один из подпольщиков видел его на месте боя в городе, где мы убили троих немцев. О чем это говорит?

– Штандартенфюрер не из гестапо, а из СД, – ответил Сосновский. – Он отвечает за безопасность самолета и экипажа. И он, очевидно, понял, что в городе работает советская разведгруппа. Я бы на его месте стал «ловить нас на живца». В данном случае на самолет и на инженера.

– И на медсестру фрау Марту, – хмыкнул Коган.

– Как раз в ней я уверен, – с самым серьезным видом отрицательно покачал головой Сосновский. – Не буду утверждать, что она не выдаст меня. Я знаю, как в СД умеют работать. Она и сама не поймет, как выдаст меня с потрохами. Но несколько дней, я думаю, у нас есть. Она единственный источник информации из госпиталя, и это придется учитывать.

– Согласен, Михаил, – кивнул Шелестов. – Продолжай с ней поддерживать контакты, но будь осторожен. Если летчик им еще в городе нужен, то пострадавший при прыжке инженер никакой пользы принести не способен. Скорее всего, его отправят в Германию, когда он немного поправится. С самолетом, я уверен, тоже затягивать не станут. Вытащить его из болота тягачами несложно, если найдется толковый инженер под рукой, который знает, как тащить. Вывод – у нас всего несколько дней, а никакого плана нет. Разработка любого плана растянется тоже на несколько дней. Значит, нужно…

– Сорвать немцам их планы, – подхватил Буторин, задумчиво поглаживая свой седой ежик волос на голове.

– Каким образом?

– Просто ждать, когда они погонят к болоту технику, и уничтожить ее. Выиграем несколько дней, пока они найдут новые тягачи и тросы. При воздействии высокой температуры трос теряет свою прочность и будет рваться нить за нитью. А чтобы немцы не догадались, что мы целенаправленно уничтожаем и тросы тоже, надо просто раздобыть термитные снаряды или бомбу.

– Ну, как вариант, можно обсудить, – согласился Шелестов. – Продержаться до подхода наших частей можно попробовать. Но это крайний вариант, если мы не придумаем, как самим вытащить самолет.

– Нереально, – покачал головой Коган и полез в карман за сигаретами. – Они здесь хозяева, и то у них не просто получается это. Правда, можно перебить всех немцев, когда они пригонят тягачи и зацепят самолет. И потом вытащить его самим и…

– Улететь на нем домой! – вставил Буторин.

Коган хмыкнул, но промолчал и стал закуривать. Шелестов смотрел на карту, размышляя, а Сосновский подошел к стене, где на гвозде висел немецкий мундир майора, и вытащил из кармана документы убитого немца.

– Зигеля наверняка уже нашли, – сказал он. – Появляться в его мундире опасно, но кое-как еще можно. А вот его документы уже не сыграют своей роли. Наверняка опознали тело, в комендатуре подтвердят. Либо нужны новые документы, либо…

– Любой новый немецкий офицер в городе будет замечен и станет подозрительным, – возразил Шелестов. – Нет, Михаил, пока тебе в образе немца лучше не появляться. Продолжай работать с Мартой, не пропусти момент, когда Штернберга будут отправлять в Германию. Это сейчас твое главное задание… Борис, ты с подпольщиками подумай, как нам лучше выкрасть инженера и вывезти из города.

– Не обязательно в таком порядке, – хмыкнул Коган, – но я понял. Займусь.

– Виктор, на тебе боевая часть операции. – Шелестов обвел рукой болотистую пойму реки, где лежал упавший самолет. – С южной части и восточной они технику не пригонят. Там горы, и нечего тягачам делать в горах. Они появятся с севера или северо-востока. Не факт, но логика подсказывает именно это. Наблюдать будем со всех сторон. Подпольщики помогут, но тебе, Виктор, надо готовиться взорвать вот эти два моста через реку.

– Тогда нам лучше устроить все так, чтобы немцы не подумали, что тягачи уничтожены из-за самолета, не связали этот инцидент с работой советской разведывательной группы.

– Например? – Коган вскинул густые черные брови и уставился на Буторина.

– Например, две диверсии одновременно, одна из которых вообще не будет иметь никакого отношения к секретному самолету. Я подумаю!

Ольга сидела на берегу и сушила полотенцем свои волосы, что-то напевая. День выдался солнечным, тихим и очень теплым. Небольшой песчаный пляж под старыми ивами был почти не виден с другой стороны реки, и девушки из поселка часто ходили сюда купаться. Сейчас они уже убежали, смеясь, и Ольга Балажова осталась одна. Светлый закрытый купальник контрастировал с ее загорелым телом. Высушив длинные, чуть вьющиеся волосы, девушка надела платье, взяла босоножки и пошла по горячему песку, наслаждаясь солнцем и свежестью. Лео так и не пришел, хотя девушка осталась на берегу потому, что ждала именно его. Наверное, не позволили какие-то срочные дела, решила она. Не время для свиданий, не время сейчас для отношений, но сердцу не прикажешь. Но тут хрустнула под чьей-то ногой сухая ветка, посыпались по склону камешки, и девушка услышала голос, самый красивый и добрый голос на свете:

– Солнце мое, я все-таки успел прийти к тебе!

Ольга обернулась и увидела, как по склону сбегает Лео Страка. Влажные от пота волосы прилипли к высокому лбу, кожаную куртку он держал в руках, ботинки молодого человека были в пыли. А глаза… Господи, как смотрели на нее глаза Лео. Ольга остановилась и, не в силах двинуться от волнения, прижала руки к груди. Лео подошел к ней, с трудом переводя дыхание от долгого бега. Он провел пальцами по ее щеке и снова улыбнулся.

– Я думал, что уже не застану тебя здесь. Я очень спешил.

– Я ждала тебя, – прошептала девушка, застенчиво опустив глаза. – Знала, что ты все равно придешь и ничто тебя не задержит.

– Знаешь, о чем я сейчас подумал? – проговорил Лео и прижал палец к губам Ольги, не давая ей ответить. – Нет, ничего не говори. Я сам скажу, о чем подумал. Я впервые подумал о том… ощутил это так, как будто сделал великое открытие – ведь все пройдет, канет в небытие нацизм, и на земле воцарится спокойный справедливый мир. Мир для всех. Но неизменным останется то, что сейчас между нами. Только оно не изменится, не сможет измениться, потому что нет таких сил на земле, которые могут изменить это.

– А что «это», Лео? – Девушка подняла глаза и посмотрела в лицо молодому человеку с надеждой, нежностью.

– Моя любовь к тебе, солнце мое, – ответил Страка и прижал к себе девушку, зарывшись лицом в ее влажные волосы.

Буторин смотрел на парочку и улыбался. Удивительно, как рождаются такие вот отношения, когда вокруг мрак, грязь, огонь и смерть. Радек Машик, увидев свою племянницу с молодым человеком, нахмурился и шагнул было вперед, но разведчик остановил его, взяв за локоть.

– Не надо, старик, – покачал Виктор головой. – Это же прекрасно!

– Война вокруг! – хмуро ответил словак. – А если завтра что-то случится, а если он погибнет, что останется тогда? Зачем эти переживания, мучения, воспоминания?

– Ты не понимаешь, хоть и старый уже человек, – улыбнулся Буторин. – Эти воспоминания все равно лучше, чем воспоминания о тех временах, когда твою землю топтал сапог оккупанта. Боль, говоришь? Это теплая боль, это несбывшаяся мечта. А если суждено чему случиться, так дай им надышаться счастьем хоть сейчас. Война? Так нельзя давать ей лишать тебя всего самого хорошего, лишать себя счастья! Позволить ей лишить себя счастья, значит, сдаться, проиграть ее в своей внутренней борьбе! А этого делать нельзя. Ты слышал про советский город Ленинград? Он был окружен немецкими фашистами. Люди гибли от голода, холода и обстрелов, умирали, но умирали вместе, не оставляя любимых. Ведь очень часто у человека нет ничего, кроме любви и надежды. И любовь, и надежда порой позволяют выжить, победить смерть. Пусть они ее побеждают, а случится то, чему суждено. И этого нам не изменить. А вот не лишать себя счастья даже сейчас вполне в нашей власти.

Следующей ночью, ощущая ладонями холод ржавого металла конструкций моста, Буторин вспомнил тот разговор со старым Радеком. «А ведь кривил душой Машик, – подумал Виктор, – не о том со мной говорил, не это его сердце мучило. Он ведь Ольге и за отца, и за мать остался. Переживает старик, что уйдет Ольга к мужу и останется он один. Ольга ведь не умеет играть и притворяться. Она ведет себя так, как чувствует, как понимает. Любит старика и относится к нему, как к самому близкому человеку, потому что он и стал ей единственным близким. Старческий эгоизм это, но Радека тоже можно понять. Одиночество в старости тяготит больше, чем в молодости. В молодости все еще впереди и хочется быть с кем-то на этом пути. В старости все позади и хочется с кем-то сохранить эти теплые воспоминания, с живым человеком, родным, который будет поблизости с тобой, а не с кем-то.

Подтянувшись на стальном швеллере, Буторин взобрался на него и сел, свесив ноги. Да, этот мост был самым крепким и надежным из всех расположенных поблизости. По этому мосту пройдут и танки. А вот тот другой, который они выбрали с Шелестовым, был исключительно деревянным. Но стоял он на дубовых сваях, собран был из дубовых и лиственных балок. Машины проезжали по второму мосту свободно, даже сильно груженные. Тягачи тоже смогут пройти, но только незачем немцам, да и словакам так нагружать тот мост, когда есть этот. Нет, тот второй мост они выбрали с Шелестовым как дополнительный, как прикрытие этой диверсии. И прозвучать взрывы должны одновременно.

– Стой! Кто идет? – раздался наверху голос, говоривший на словацком.

Буторин, принявший ящик со взрывчаткой, замер, прижавшись спиной к холодному металлу. Черт, откуда здесь взяться патрулю? Или теперь немцы приказали охранять мосты? А вот это было бы совсем плохо. Убрать патруль можно. Даже без выстрелов легко это сделать. Одними ножами. У Лео Страки ребята в группе лихие, ловкие и ненавидят и немцев, и словаков-предателей, которые служат нацистам. Но этого патруля вскоре хватятся и поймут, что кто-то напал и убил солдат. И тогда обстановка в городе станет еще хуже. Нет, не время для активных действий, не время стрелять и убивать. Сейчас важнее мосты, важнее тягачи.

– Э-э, друзья! – раздался в ответ на грозный оклик чей-то хриплый пьяный голос. – Выпейте с нами! Мы сегодня дочку замуж выдавали и теперь гуляем… Выпейте за здоровье молодых и пожелайте им…

– Идите к черту, пьянчужки! – проворчал кто-то прямо над головой Буторина. – Нашли время свадьбы играть, пить!

– Так ведь все спокойно, никто нас в обиду не даст. Мы же теперь про… текторат… Мы под защитой, и никакие русские нам не страшны, – возразил пьяный голос, а потом кто-то затянул, страшно фальшивя:

Ночь сизокрылая за окном.

Спи, моя милая, сладким сном!

Тихий сад тьмой объят,

Травы, цветы и деревья спят…[2]

– Чтоб ты провалился, пьяница, – проворчал кто-то из солдат, и по настилу моста снова застучали сапоги уходящего на другой берег патруля.

Буторин ждал, держа ящик со взрывчаткой из последних сил. Еще не хватало уронить его в реку. Или самому вместе с ящиком туда свалиться. Он смотрел вверх и прислушивался. Веревка, на которой ему спустили ящик, висела свободно и чуть покачивалась. Наконец она натянулась и раздался голос:

– Виктор, ты там как? Держишь ящик?

– Держу. Ты давай спускайся ко мне, будем укладывать их под опорой. Термитные снаряды привезли?

– Скоро привезут.

Буторин подумал о Когане, который со словаками минировал деревянный мост. Борис должен был взорвать его, и вся сложность этой операции заключалась в том, что оба моста не находились в пределах прямой видимости, а взрывать их нужно примерно одновременно. Разведчики договорились взрывать первым железный, и по звуку взрыва вторая группа взорвет и деревянный. Так удастся хоть как-то завуалировать, что целью взрыва мостов были не тягачи, а именно сами мосты. В преддверии выхода Красной Армии в эти районы бывшей Чехословакии смысл в таких диверсиях был. Нарушение снабжения гитлеровской армии, помеха в переброске войск с одного участка на другой, маневрировании резервами. Все предложения по передаче информации с помощью зеркал или дыма Шелестов отбросил. И день может быть несолнечным, и подготовленный костер может не разгореться в нужный момент, или полиция заметит его раньше времени.

Ночь прошла спокойно, и все заряды удалось разместить в намеченных точках мостов и замаскировать. Спешили все, но работали осторожно, потому что второй попытки заминировать не будет. Подполье сообщило, что два тягача, грузовик с тросами и бензовоз двигаются в сторону места падения самолета. В течение дня колонна подойдет к одному из мостов. Скорее всего, к железному, потому что он ближе к месту, а во-вторых, там лучше дорога. Рабочих из города больше не привозили. Теперь работали только словацкие солдаты. Они начали мостить более прочные гати для вездеходов на случай, если понадобится подгонять их ближе к самолету.

Наступило утро. Буторин и пятеро бойцов из подполья лежали в замаскированной яме на краю леса. Провод от ручного генератора тока, присыпанный землей, уходил к мосту к детонаторам. Несколько постов по пути следования колонны должны были передать информацию вперед о приближении техники, но как это сработает, уверенности не было. Буторин ждал, что появится человек на велосипеде, который не станет заезжать на мост, а на другом берегу подъедет к реке и станет умываться. Бойцы рядом дремали по очереди после бессонной ночи, но Буторин позволить себе этого не мог. Да и сильный организм, привыкший к такого рода испытаниям, пока не требовал сна и отдыха.

Вдоль реки проехал старый грузовичок с высокими бортами, везший сено. Это была мобильная группа подпольщиков. Ее задача – закончить операцию, если не получится взорвать мост. Это значит – с боем прорваться к тягачам и уничтожить их гранатами. Словаки понимали, что в этом бою они, скорее всего, все погибнут, поэтому в эту группу удалось набрать только добровольцев.

– Вон! – вдруг толкнул локтем Буторина боец, лежавший рядом.

Виктор снова приложил к глазам бинокль и посмотрел туда, куда указывал словак. Мужчина на велосипеде спускался к реке. Но он съезжал не с дороги, а со стороны поселка. В принципе, это было не важно, ведь подпольщику могли помешать ехать по дороге; например, там на несколько часов вообще перекрыли движение и останавливали всех до подхода колонны. Такое могло быть. Буторин стиснул зубы, мысленно подталкивая мужчину: «Давай же, спускайся к реке, покажи, что ты подаешь нам сигнал». Велосипедист спрыгнул на землю и стал спускаться к реке, ведя велосипед за руль.

– Приготовиться всем! – приказал Буторин и, вставив, закрепил на генераторе ручку замыкателя.

Бойцы лежали рядом, напряженно всматриваясь вперед. Мужчина спустился к реке, положил велосипед на траву и достал из брезентовой сумки, висевшей у него через плечо, большую стеклянную флягу. Он присел у воды на корточки и стал набирать во флягу воду. Прошло не меньше минуты, пока словак то разгонял что-то на воде, то снова опускал флягу. Вот он закончил заполнять ее, сунул в сумку и встал.

– Уходит, – разочарованно произнес один из бойцов.

– Вижу, – со злостью ответил Буторин. – Хуже нет, чем ждать да догонять!

– Что? Что ты сказал? – не понял боец.

– Ругаюсь, – буркнул Буторин.

Мужчина вел велосипед, удаляясь от реки. Это был не подпольщик. Но Буторин не расслаблялся. Внутреннее чутье подсказывало, что колонна может показаться вот-вот. Минуты тянулись как часы. По мосту за это время проехали две машины. Грузовик и легковая запыленная «Татра» проехали на другой берег. «Закурить бы», – мелькнула в голове ненужная мысль, но Буторин сразу отогнал ее как вредную и неуместную. И тут из-за поворота, выпуская клубы черного дыма, вдруг вывернул низкий приземистый тягач, похожий на танк, только без башни и с высоким железным ящиком в задней части корпуса. Тягач развернулся на повороте и пошел к мосту. За ним, так же дымя, вывернул второй. Потом показался грузовик. Буторин положил руку на генератор, ощупал пальцами ручку магнето. А вот и бензовоз показался. Приехали, значит!

Колонна приближалась к мосту. Навстречу ей с другого берега к мосту приближалась крестьянская повозка. Хорошо были видны старик, молодая женщина и двое детей. Боец, лежавший в укрытии рядом с Буториным, схватил русского за руку, и пальцы его судорожно сжались. Телега приближалась к мосту. Боец застонал в голос, отпустил руку Буторина и, стащив с головы кепку, зажал ею лицо, чтобы не видеть того, что сейчас произойдет. И тут телега свернула к лесу. «Еще минута, хоть бы еще минуту выиграть», – думал Буторин глядя на крестьянскую повозку. И вот она скрылась за крайними деревьями.

Пот сбежал каплями со лба на глаза. Медленным движением Буторин вытер глаза тыльной стороной руки. Первый тягач въехал на мост. Буторин сжал рукой корпус генератора и взялся за ручку магнето. Второй тягач въехал на мост, потом грузовик. Дыхание лежавшего рядом подпольщика стало взволнованным, хриплым от напряжения. Бензовоз… Всё, все машины на мосту, все в зоне поражения, грузовик, в кузове которого везли длинные стальные тросы, находился максимально близко к термитному заряду под дорожным полотном моста.

– Ну, мать… – Буторин принялся энергично крутить ручку магнето, вырабатывая ток, а потом повернул рычаг.

Мост на протяжении нескольких десятков метров вспучился ослепительно ярким пузырем, пузырь изнутри разорвало черным дымом, и в разные стороны полетели обломки металлических конструкций, деталей кузовов машин и тягачей. Тут же вспучилось огненным грибом то место, где находился бензовоз. Летели искры, что-то взрывалось в этом огненном аду, горело все, даже то, что не могло гореть. Чад стелился по остаткам моста, по реке, по дороге за мостом. Черные хлопья взлетали, кружились и оседали на воду, превращая ее в огненно-черную пену. Из этой пены вдруг выплыл черный труп с растопыренными руками и ногами. Он горел и медленно подплывал к берегу, пока не уткнулся головой в большие камни.

Словак, лежавший рядом с Буториным, бил кулаками землю и хохотал как безумный. Это была победа. И победа над врагом, и победа над собой для молодого подпольщика. Как он должен был поступить, если бы рядом с мостом сейчас была повозка крестьянина с женщиной и детьми? Не выполнить приказ, пропустить немцев или убить мирных жителей поселка во имя победы? Бить вместе с врагами? Спасая одних, убить других, тех, ради кого они и сражались с нацистами? А как после этого жить? Страшный выбор, нечеловеческий! И его удалось избежать! И парень от радости бил землю кулаками…

Коган увидел, как в небо взлетел огонь, черный дым, а потом по барабанным перепонкам ударило взрывной волной. Он ждал этого момента, лежал и чуть ли не молился в голос, чтобы железный мост взлетел именно сейчас. По деревянному мосту шел армейский батальон. Тяжело шагали уставшие солдаты, тянулись повозки с ротными имуществом. Сначала Коган не понял, кто это, решив, что через мост идет подразделение армии протектората, но старый Машик покачал головой, и глаза его стали черными, какой бывает рыхлая земля на свежей могиле.

– Это словацкий батальон СС, убийцы своего народа, каратели. Посмотри в бинокль, ты увидишь эмблему СС…

И услышав такое, Коган уже без сожаления и скорее даже с радостью увидел взрыв первого моста. «Получите и вы!» – мысленно произнес он, но ничего не произошло. Он поворачивал еще и еще ручку, но взрыва не было. Коган снова принялся крутить ручку магнето и снова рычаг! Ничего! Радек вскочил, озираясь беспомощно по сторонам, но тут у реки произошло какое-то движение. Последнее, что успел заметить Борис, это как Лео Страка стянул сапоги и бросился в одежде в реку. Сильными гребками он рассекал воду и плыл к мосту. Еще ближе. Солдаты, проходя сверху, посматривали вниз на плывущего человека, но пока ничего не вызывало у них тревоги. А подпольщик был уже у самого моста и начал взбираться на деревянную сваю. Один из солдат что-то сказал и указал вниз. К ограждению моста подошел офицер, отделившись от колонны. Что он там увидел, было непонятно. Но словацкий офицер в фашистской форме вдруг сорвал с плеча автомат. Выстрелить он не успел, потому что Страка уже вырвал чеку из гранаты и положил ее поверх ящика со взрывчаткой.

Коган все видел, как в замедленном кино или как в нереальном страшном сне. Молодой человек положил гранату на взрывчатку и, оттолкнувшись от сваи спиной, стал падать в воду. Он падал медленно, раскинув руки в стороны. Или Когану это казалось, что Лео падал медленно. Минуты вдруг стали длинными и тягучими, как липкий мед. Тело упало в воду, и тут же страшный грохот разорвал в щепки деревянный мост. Огонь, обломки, серый дым – все это вспучилось и разлетелось на десятки метров вокруг. С всплеском упали в реку бревна, полетели тела людей и лошадей.

– Уходим! – крикнул Коган и повернулся к Машику.

Подпольщик стоял на коленях, обхватив голову руками, и раскачивался как безумный из стороны в сторону, сквозь шум слышался его истошный крик: «Девочка моя!» Коган схватил подпольщика за плечо и встряхнул несколько раз.

– Уходим, старик, уходим! Возьмите его, – крикнул он двум бойцам и побежал к лесу.

Коган бежал, а перед глазами стояло видение – в воду медленно, как осенний лист, падало тело Лео Страки. «Вот так совершаются подвиги героями, – думал Коган, тряся головой, пытаясь отогнать видение и падая на траву в том месте, где их должна подобрать машина. – Секунда на размышление и поступок! И единственно правильное решение, единственное действие, которое никто, кроме тебя, в этой ситуации совершить не сможет. Плыть и знать, что ты не вернешься назад. Плыть по реке и знать, что сейчас ты умрешь. Но не это главное, главное, что Лео не мог поступить иначе, потому что он сражался за свою Родину, за свой народ, за его будущее. Думал он при этом об Ольге, об их любви? Скорее всего, да, и просил прощения у нее за свой поступок в последние секунды своей жизни. Ведь он умирал и за ее будущее тоже. Эх, парень, а ведь его даже похоронить не удастся. Хотя могила, конечно, будет. И словацкий народ будет носить на нее цветы…»

Когда еще догорали бревна, когда по реке уже уплыли горящие обломки и обезображенные тела, на берегу остановилась машина. Штандартенфюрер открыл дверь и вышел на траву, не отрывая взгляда от места трагедии. Только что он смотрел на то, что осталось от железного моста, и теперь вот этот. Два взрыва практически одновременно и два самых важных для района моста для снабжения и переброски резервов взлетели на воздух. И не просто были взорваны, а еще и в то время, когда по ним шли войска, ехала техника.

Долговязый майор Кольбе, командир роты, обеспечивающей охрану места падения самолета, подъехал к мосту следом за Юнге. Он уставился на обломки моста, стянул с головы фуражку и медленно стал вытирать белобрысую голову носовым платком.

– Как же это так, штандартенфюрер, – проговорил майор, – ведь считалось, что этот район неопасен, что здесь партизаны не активны.

– Вы забыли, майор, что русские наступают и им, чтобы прорваться в Восточные Карпаты, достаточно и двух дней. Один бросок, и они здесь! И партизаны это знают!

– А может быть, их целью были именно тягачи? Если русские могут так быстро выйти к Прешову, они создают все условия, чтобы мы не вытащили самолет?

– Тягачи можно подорвать, заминировав перед ними дорогу, – проворчал Юнге. – Это было бы просто и разумно. Такая операция потребовала сбора большого количества взрывчатки. Думаю, что местные партизаны вообще использовали всю взрывчатку, которая у них была, чтобы разнести два стратегически важных моста.

– На железном мосту они использовали термитные снаряды, – уныло заметил майор. – Вы все-таки думаете, что это все не из-за тягачей?

– Этот батальон, который шел через мост, был словацким батальоном СС, майор. А у славян патологическая неприязнь к предателям. Я думаю, что наши тягачи подвернулись под руку. А целью были как раз словаки-изменники, враги своего народа. Вы умеете так ненавидеть, майор?

– Я? – Кольбе нахлобучил фуражку на голову и пожал плечами. – Не понимаю вас, штандартенфюрер. При чем тут я? Я не понимаю вас.

– Да, – согласился Юнге, – вы не понимаете. И за все это время в эфир не выходила ни одна радиостанция. А если бы работала советская разведгруппа, то они бы выходили в эфир. Значит, не разведка? Или просто очень хитрая группа? Но на подготовку операции у русских не было времени, они пришли без подготовки. Значит, не разведка, а всего лишь местное подполье? Да, вопросов больше, чем ответов.

Глава 5

За квартирой медсестры Марты вполне могли вести наблюдение сотрудники СД. То, что Марта разговаривала с незнакомым майором, который хотел пройти в палату к инженеру Штернбергу, наверняка ни для кого не секрет. И встречаться у нее было опасно. И еще опаснее водить женщину к себе, на свою квартиру. Проболтайся она, и его тут же накроют. По тем же причинам, да еще при отсутствии надежных документов, прогулки по вечернему городу тоже были нежелательными. Пришлось снимать квартиру на каждую встречу и каждый раз в разных частях города. Благо такие квартиры для любовных встреч существовали в истории человечества всегда. Как раз для тех людей, кто не мог водить женщин к себе домой или самому посещать бордели.

Сегодня, впервые придя к Сосновскому, Марта не стала задавать вопросов, считая, что квартира постоянная. Но вопросы будут во время следующих встреч, когда женщина поймет, что мужчина встречается с ней каждый раз в разных местах. А не женат ли он, а не кривит ли он душой, не скрывает ли ее от кого-то, чтобы потом уехать, не запятнав свою репутацию? Придется что-то придумывать для объяснений, но сегодня думать об этом не хотелось. Да и некогда было.

И снова Марта поразила Михаила. Она вела себя даже не как обычная любовница, не как любящая жена, которая хочет угодить мужу, ухаживать за ним. Нет, она стала похожа на кошку, которая заглядывает в глаза хозяину, ластится, угадывает его желания. Она срывалась с постели за спичками, едва уловив его желание закурить, она готова была подавать ему в постель еду и вино, даже просто воду. Наверное, она легла бы ковриком под его ноги у кровати, если бы он этого пожелал. Сосновский наблюдал за этими метаморфозами и думал о другом. А как она его предаст? Конечно, если на нее не станут давить, то этого не произойдет. Но опыт разведчика, знание психологии людей подсказывали ему, что эта приспособленка, как только почувствует угрозу своему благополучию, даже будущему благополучию, то сразу повернется в сторону реальной перспективы. К тому, кто даст больше или кто не отнимет существующего. Это женщина-флюгер, она всегда держит нос по ветру счастья и благополучия. Но сейчас надо пользоваться тем, что она рядом и готова ради него на все.

Свою преданность Марта показала уже сегодня. Прижавшись к обнаженному плечу Сосновского, она лежала рядом и смотрела, как он курил, пуская дым в потолок. Он ощущал ее теплое и какое-то доверчивое дыхание на своей коже, а потом Марта погладила его и замерла, оставив ладошку на груди мужчины.

– Мне немного страшно, Вальдемар, – тихо сказала она, трогая губами его плечо. – Когда ты рядом, я совсем не боюсь, но, когда тебя нет, мне становится страшно.

– Чего ты боишься, глупая? – усмехнулся Сосновский, стараясь выглядеть уверенным, хотя слова женщины его насторожили.

– О тебе расспрашивал главный врач. После того случая, когда ты приходил. А еще о тебе расспрашивал тот странный полковник из Берлина. Его даже главный врач боится. И я боюсь. Я теперь даже близко не подхожу к палате, в которой лежит твой друг Штернберг.

– Почему?

– Я боюсь тебе навредить. Они увидят, что я к нему подходила, и сразу вспомнят, что я с тобой разговаривала. И снова будут меня подозревать. Вальдемар, что происходит, почему они про тебя расспрашивают? Ты же майор вермахта, ты воюешь на восточном фронте.

– Ну, тут все просто, Марта! – рассмеялся Сосновский и затушил сигарету в пепельнице, стоявшей у кровати. – Мой друг очень важная шишка, он авиационный инженер. И здесь боятся за его жизнь, поэтому не велят никому к палате даже приближаться. Но дело не только в этом. Сейчас я тебе раскрою самую большую тайну, но ты должна мне пообещать, что сохранишь ее. Ведь это тайна любви.

– Любви? – Марта мгновенно надула губки. – У тебя есть другая женщина?

– Конечно, нет! Разве у меня может быть кто-то, кроме тебя! Это не моя тайна, но я ее тебе раскрою. Это любовь между Артуром Штернбергом и моей сестрой. Они любят друг друга, но родственники Артура против этого союза, они не хотят знаться со мной, и поэтому даже нашу дружбу с Артуром приходится сохранять в тайне!

– Но что произошло, почему они тебя так не любят?

– О, это давняя история, – Сосновский откинулся на подушке и принялся лихорадочно придумывать новый поворот в своей истории. – Видишь ли, Марта, когда-то меня обвинили в том, что я убил друга Артура. Его хорошо знали в его семье и очень дорожили этой дружбой своего сына. А его отцом был один важный заслуженный генерал. Мою вину не доказали, но родители Артура не поверили в это. И я мог бы отсидеться в Берлине в штабе, но я сам попросился на восточный фронт, чтобы доказать, что я честный человек и храбрый офицер. Вот!

«Уф, – мысленно Сосновский выдохнул облегченно, потому что история получилась правдивой и немного романтичной, но отдавала она все же сюжетом дешевого авантюрного романа. – Но это не важно, потому что для ушек фрау Марты и так сойдет, а до проверки правдивости далеко, как до луны. Главное, чтобы у женщины не возникло желания передать привет от меня этому инженеру». И он добавил значительным голосом:

– Но ты должна мне пообещать не выдавать этой тайны и продолжать делать вид, что не знакома со мной и не знаешь о нашем знакомстве с Артуром. Это повредит и ему, и мне. И уж конечно, повредит их любви с моей сестрой.

– Конечно, я обещаю тебе выполнить все, что ты потребуешь, Вальдемар! – горячо заверила Марта. – За твою любовь я готова обещать тебе все что угодно!

– Конечно, милая. – Сосновский притянул женщину к себе и нежно поцеловал ее в губы. – Ты мне только скажи, когда Артура соберутся отправлять в Берлин. Я сам найду способ, как с ним попрощаться и как передать привет моей милой сестренке.

– Я думаю, что это произойдет через неделю, – вдруг заявила Марта.

Сосновский еле сдержался, чтобы не засыпать ее вопросами. Но он ограничился лишь ленивым вопросом о том, почему она так думает? «Неделя, – лихорадочно, пронеслось в голове. – И за неделю надо придумать, как и что можно сделать, все спланировать и осуществить. А в госпиталь даже соваться нельзя. Там охрана».

– Просто доктор, лечащий врач господина Штернберга доктор Келлер, уезжает в командировку и вернется через неделю. Он обещал провести через неделю осмотр Штернберга и дать окончательную рекомендацию, можно везти господина инженера или нельзя.

– На самолете? – на всякий случай осведомился Сосновский.

– Нет, на поезде, – почему-то рассмеялась Марта, а потом все же добавила: – Я слышала, как этот полковник из Берлина говорил с главным врачом о господине Штернберге и сказал, что он боится лететь. А кто боится, я не поняла. Ты говорил, что Артур авиационный инженер? Как он может бояться летать на самолете? Может, у него этот страх появился после аварии? Я слышала, что так бывает. Когда человек, например, чуть не утонул, он начинает бояться воды. Может, так и у твоего друга, только теперь боязнь летать на самолете?

Сосновский только равнодушно пожал плечами и перевел разговор на другую тему. Но думать он продолжал об этом разговоре, который услышала Марта. И речь там шла, конечно же, не о том, что инженер Штернберг боится летать или стал бояться летать. Нет, боится как раз штандартенфюрер Юнге. Он боится отправлять инженера на самолете, боится диверсии. Ему кажется, что на поезде спокойнее и надежнее. Безопаснее! А вот это нам на руку!

Марта продолжала щебетать, одеваясь, а потом вдруг она прижалась к Сосновскому и заявила, что ей грустно и она теперь с нетерпением будет ждать нового свидания. Что ей очень хорошо с ним и она не хочет расставаться. А напоследок она вдруг перешла совсем на шепот и, подняв наивные глазки на майора, спросила:

– Вальдемар, а когда мы с тобой поедем в Берлин?

– Теперь уже совсем скоро, милая Марта! – заверил ее Сосновский. Скажу тебе по секрету, что я скоро уеду на фронт, но не для того, чтобы снова принять командование своим батальоном. Я отправлюсь туда сдавать дела, сдавать командование своему заместителю, а сам вернусь в Берлин на штабную работу. И по пути в столицу я заеду сюда за тобой, и мы вместе отправимся в наше с тобой счастливое будущее. Ты поедешь со мной?

– О, Вальдемар, ты еще спрашиваешь!

Когда Марта убежала, Сосновский поспешно оделся, запер квартиру и, сунув ключ под половичок в коридоре, отправился в дальний конец коридора, где был черный ход во двор, а оттуда на соседнюю тихую улицу. Через час со всеми предосторожностями Михаил добрался до конспиративной квартиры, где его ждал Шелестов. Открыв Сосновскому дверь, Максим повел носом и, усмехнувшись, помахал ладонью перед своим носом.

– Я бы на твоем месте вывесил костюм для проветривания за окно, – улыбнулся Шелестов.

– Завидовать нужно молча и скрытно от чужих глаз, – посоветовал Сосновский и многозначительно поднял указательный палец.

– Ну, извини. – Шелестов развел руками, но сразу же перешел на серьезный тон: – Есть новости?

– Есть, – повесив пиджак на спинку стула, Сосновский уселся за стол и налил себе горячего чая. – И новость очень важная. Есть основание полагать, что через неделю инженера Штернберга могут отправить поездом в Берлин.

Сосновский слово за словом передал Шелестову весь разговор с Мартой и изложил свои мысли и подозрения. Шелестов задумался. Потирая шею, он прошелся по комнате, пока Сосновский пил горячий крепкий чай.

– Тебе надо прекращать видеться с этой дамочкой, Михаил, – наконец заявил Шелестов.

– Может быть, не стоит рвать контакт до того дня, когда инженера и правда увезут? Все-таки она источник надежной информации из госпиталя. Из первых рук.

– Я что-то сомневаюсь, чтобы ее о тебе расспрашивали из праздного любопытства, Миша. А если они подозревают, что она с тобой поддерживает связь? А если они тебе через нее начнут гнать дезинформацию? Может, Юнге тебе через нее как раз и подкинул информацию о переезде Штернберга в Берлин на поезде?

– А если нет? – Сосновский спокойно посмотрел на командира поверх чашки. – Упустим инженера, и вся операция коту под хвост! Риск есть, но я все же думаю, что Юнге Марту не подозревает. Я, прежде чем встречаться с ней, проверяюсь на предмет слежки. Конечно, если есть подозрения, то Юнге может от слежки и отказаться. Важнее поймать нас на попытке захвата инженера. Но я все-таки не думаю, что в Берлине одобрят попытку поймать группу советской разведки здесь, в Словакии, «на живца». И чтобы приманкой был инженер-испытатель нового секретного самолета. Исключено!

– А если он это сделает на свой страх и риск?

– Тогда он усилит скрытую охрану в госпитале и будет ждать нашего нападения на госпиталь и попытки захвата инженера там.

– Логично, – согласился Шелестов. – Надо собрать ребят и покумекать, что мы можем сделать… Поездом, говоришь? У старого Радека наверняка есть кто-то из людей в железнодорожном депо.

Обер-лейтенант Гайер вошел в палату инженера и торжественно водрузил на стол большую литровую бутыль с яркой жидкостью. Штернберг снял очки, отложил книгу и с недоумением посмотрел на летчика, потом на бутыль.

– Что это Юрген? Надеюсь, не тормозная жидкость и не жидкость из системы гидравлики?

Гайер засмеялся, пожал руку инженеру и уселся на его кровать в ногах. Вид у обер-лейтенанта был усталый и озабоченный.

– Я просто пытаюсь как-то скрасить твое одиночество в этих стенах, Артур. – Летчик обвел взглядом палату и вздохнул. – Знаешь, я бы сейчас поменялся с тобой местами. Лежал бы, потягивал этот виноградный сок из бутыли и наслаждался беседами с молоденькими сестрами. А виноградный сок, говорят, способствует кровообразованию и сращиванию тканей.

– Что, устал? – усмехнулся инженер.

– Как собака, – признался летчик. – Не понимаю, зачем нужно мое присутствие там, на этом чертовом болоте, когда вытаскивать самолет должны солдаты, тягачи и рабочие. Но этот штандартенфюрер Юнге таскает меня за собой, как будто я могу чем-то помочь. Единственное, что скрашивает мои будни – это визиты к тебе сюда. Увы, меня не пускают даже в город посидеть в ресторанчике, выпить местного пива и потанцевать с девушками.

– И как успехи с самолетом? Неужели еще так и не вытащили?

– Страдает организация, а не инженерная мысль. Должны были прийти тягачи, но не пришли. Юнге злой, как демон! Все ищет каких-то партизан, русских разведчиков и тому подобное. Меня это сильно утомляет, Артур.

– Скоро тебе будет еще тоскливее, – грустно улыбнулся инженер. – Юнге сказал, что через неделю меня в последний раз осмотрит доктор, а потом он повезет меня лично в Берлин на поезде. А когда я спросил про тебя, то Юнге нахмурился и резко сказал, что ты остаешься с машиной. С ней и отправишься назад.

– А почему он так торопится тебя отправить? – не очень весело осведомился Гайер.

– Думаю, что приказ пришел из Берлина. Работа ждет!

Шелестов стоял, склонившись над столом, на котором была расстелена карта. Взгляд разведчика скользил от точки, обозначенной как железнодорожный вокзал, и дальше по изображению железнодорожных путей, вплоть до Германии. Мест для нападения на поезд много, но каждое место требует внимательного изучения, нужно спланировать каждое движение группы до секунды. Наверняка будет большая охрана и инженера придется похищать с боем.

Из соседней комнаты был слышен голос Радека Машика, который сидел у кровати и гладил по волосам свою племянницу. Ольга весь день лежала лицом вниз и молчала. Сначала она плакала, а потом просто замолчала.

– Возьми себя в руки, девочка, – говорил старик. – Надо жить, ведь Лео погиб за то, чтобы остальные жили.

Он говорил еще что-то, бубнил возле девушки, и Шелестов все ждал, когда Ольга взорвется и закричит, чтобы ее оставили в покое, что жить она не хочет и не будет. Но Ольга молчала. Как ей помочь, какие слова найти для девушки, которая потеряла любимого человека? И тут открылась дверь и в квартиру вошли Буторин и Оскар Бицек. Оба были возбуждены, а Виктор еще и голодный, как зверь, он говорил, а сам отрывал куски руками прямо от буханки и совал в рот, запивая холодным чаем из стакана.

– Короче, информация есть, Максим, – роняя крошки на скатерть, торопливо говорил Буторин. – Состав готовится на Берлин. Состав грузовой, в вагонах продукты из Словакии, которые повезут в Германию. Так вот к этому составу хотят прицепить один пассажирский спальный вагон. Пассажирский вагон только один, он сейчас стоит на запасном пути. И явно он не для того, чтобы в него поместить взвод охраны солдат.

– Почему ты так думаешь? – спросил Шелестов.

– Для солдат они бы попроще вагон прицепили. Или просто еще один добавили. Там есть такой, с жесткими лавками, плацкартный. А этот мягкий. Ну, короче, есть еще пара признаков: рабочим приказали отопление проверить и титан, чтобы они работали, осмотреть вентиляцию, электрику. Составу уже присвоили номер, и он вошел в график движения.

– Так! Нам нужен график движения и кто-то из железнодорожников, кто знает, на каких участках скорость увеличивают, на каких тормозят. Где стрелки, на которых состав будет ждать и пропускать воинские эшелоны?

– Вон Оскар уже дал задание своим, – кивнул на Бицека Буторин. – Коган там сейчас в мастерских ждет удобного случая.

– Какого? Что вы задумали?

– Есть идея, Максим! – Буторин понизил голос. – Мы можем попробовать узнать, кто еще поедет в этом вагоне. Немцы народ практичный и просто так гонять вагон не станут. Еще кто-то поедет в Берлин, причем именно из немцев. Словаков там не будет. Мы хотим разобрать полы в туалете, сделать их быстросъемными. Покрытие задрал, доски в сторону сдвинул, и готово – выход наружу. Мы смотрели снизу: между швеллерами конструкции вагона достаточно места, чтобы человек смог пролезть. И если все проделать в месте остановки на каком-то участке пути, то хватятся инженера не сразу. Когда поймут, что из туалета кто-то долго не выходит, тогда проводник откроет дверь своим ключом, но будет уже поздно. Дырка от бублика.

– А что, может получиться, – кивнул Шелестов. – Нужно подготовить места, где может расположиться группа, на случай если придется прикрывать отход. Нужно попасть в соседние товарные вагоны. И неплохо бы своего человека в этот мягкий вагон определить. Без этого может не получиться. Где Сосновский?

– В ресторане. У жены военного коменданта станции сегодня день рождения. Он со словаками раздобыл где-то хрустальную люстру в подарок. Дама покорена, и ее муж благодарен до крайности. Михаил хочет узнать, кто еще поедет в том вагоне, и хочет попасть туда легально.

И вдруг Буторин замер со стаканом в руке. Шелестов уставился на него, потом посмотрел назад. В дверном проеме стояла Ольга. Бледное лицо, под глазами черные круги, а сами глаза, как бездонные ямы, как две воронки от взрывов. Она смотрела на Шелестова, а потом сказала совсем чужим, незнакомым голосом:

– Я хочу пойти с вами и сражаться. Я должна отомстить за него.

– Видишь ли, девочка, – мягко начал Шелестов, но Ольга перебила его ледяным тоном:

– Я все знаю. Вы не верите, что я смогу, вы думаете, что я сломалась от горя. Нет, я холодна и расчетлива. Я знаю, что такое дисциплина и приказ командира. Без этого нельзя сражаться, без этого могут погибнуть твои товарищи. Я готова подчиняться, выполнять приказы. Просто я должна идти с вами…

А Коган с рабочими железнодорожного депо ночью, практически на ощупь, потому что нельзя зажигать свет, работали под пассажирским вагоном и внутри туалета. Пожилой рабочий, свернув с помощью Когана в туалете ковровое покрытие, добрался до линолеума. Провел рукой по поверхности и тихо сказал:

– Знатное изделие! У нас делали. Крупнейшие фабрики Европы по производству линолеума находились у нас в Одессе и в Риге. Джутовая основа, масла качественные. Эх, после революции потеряли мы многое. Ты проведи рукой, потрогай! Резать жалко…

– А ты попробуй у стены планку отодрать, – предложил Коган. – Потом на место поставим, никто и не заметит.

– Боюсь, на клею панелька держится, не на гвоздях. Ну, будем пробовать…

Вытянуть край жесткого линолеума без повреждений не удалось. Но Коган махнул рукой. Все равно пол застелен толстой ковровой дорожкой и место излома никто не заметит. Доски откручивали почти всю ночь, пока несколько подпольщиков следили, чтобы кто-то из посторонних или охрана не увидел или не услышал работу в мягком вагоне. Когда проем открылся, разведчик сам попробовал пролезть в него и подняться наверх.

– Нормально. Если поезд будет стоять, то пролезть пара пустяков. А на ходу и думать нечего! Все, ребята, складываем доски назад и накрываем! Скоро светать будет.

Состав собирали в день отправления. Товарные вагоны загружались возле пакгаузов, а потом маневровым паровозом собирались на первом пути. Пассажирский вагон поставили пятым. Шелестов в рабочей одежде, в надвинутой на глаза кепке курил на углу возле склада и посматривал на мягкий вагон. Первыми садились четыре женщины, видимо, местные фольксдойче[3]. Вели они себя довольно развязно, как барыни с холопами. И одна даже сделала какое-то замечание проводнику с пышными усами. Тот только послушно склонил голову. Через десять минут на машине к поезду подвезли еще пассажиров. Это была пожилая пара: степенного вида мужчина в шляпе и с моноклем и такого же преклонного возраста дама в сетчатых перчатках и шляпке. По виду – профессор с супругой. Пока никаких признаков усиленной охраны в вагоне. Впрочем, и инженера тоже пока не привезли.

А вот это уже интересно! Шелестов сдвинул кепку на затылок и даже присвистнул. К поезду подъехала конная рессорная коляска, и оттуда выбрались на нетвердых ногах четверо немецких офицеров. Судя по их состоянию и расстегнутым воротникам мундиров, им сейчас не хватало еще цыган с гитарами. Проводник покивал, послушно взял из коляски коробку, видимо, с бутылками и отнес в вагон. Офицеры смеялись и похлопывали старика по спине. Одним из четырех пьяных офицеров был Сосновский.

«Вот ведь артист», – подумал Шелестов и покачал головой. Получится или не получится у Михаила попасть на поезд, он не знал. Связи у них в последние двое суток не было. И теперь вот Сосновский в составе пьяной компании садился в поезд. Между прочим, это говорило о том, что офицеры никакого отношения к охране инженера не имели. Уже проще! Теперь надежда на то, что операция с похищением пройдет удачно, становилась реальной.

Черная машина подъехала к вагону буквально за пять минут до отхода поезда. Шелестов отошел за угол, чтобы его мельком не увидели сопровождающие. Первым из машины вышел мужчина в хорошем сером костюме и шляпе. Он держал дверь открытой и помог выбраться второму мужчине. Тот опирался на плечо за плечо своего спутника, но потом пошел к вагону уже самостоятельно, правда, левую руку он держал прижатой к боку в согнутом положении. Значит, это и есть инженер Штернберг, а кто же с ним пошел в вагон? Ага, и водитель понес два чемодана следом. Подбежавший офицер откозырял мужчине, тот поднял руку и отдал какое-то распоряжение. Офицер снова козырнул и убежал. Так ведь это Юнге! Штандартенфюрер Юнге! Да, по описанию похож. Значит, лично решил сопроводить. Ну, тем хуже для тебя, Арвед Юнге.

Поезд тронулся точно по расписанию. Арвед Юнге стоял у окна в коридоре и ждал, когда лейтенант из комендатуры сообщит ему, что сообщение в Берлин отправлено. И когда поезд тронулся, штандартенфюрер увидел бегущего по перрону лейтенанта. Тот махнул рукой и закивал. Все сделано. Ну что же, можно и отдохнуть. Главное, создать такую ситуацию, в которой ты не виноват при любом повороте событий. Переложив ответственность за извлечение из болота самолета на немецкого инженера Карла Гумера, прибывшего вчера с фронта, Юнге отбыл в Берлин, сопровождая пострадавшего инженера. Ценность этого человека даже выше, чем ценность самолета. Это инженер-испытатель, который знает о машине, всех ее особенностях и дефектах намного больше других. А сам самолет… Если не удастся его извлечь, то можно просто уничтожить, взорвав прямо на болоте. Возможно, что русские снова двинутся вперед, и тогда торчать в этом городе Юнге совсем не хотелось.

Шум из купе, в котором ехали подвыпившие офицеры, доносился даже при закрытой двери. Но вот она откатилась в сторону, и по коридору пронесся дружный мужской хохот. Приоткрылась дверь соседнего купе, и оттуда выглянула пожилая женщина в дорожном платье, она хмуро посмотрела вдоль коридора и покачала головой со словами, что нужно вызвать проводника. Юнге не хотелось ехать в такой обстановке, тем более что проводник-словак ничем помочь не мог. И тогда штандартенфюрер решительно подошел к двери купе с веселыми пассажирами.

– Господа! Я попросил бы вас вести себя потише и скромнее, как и подобает немецким офицерам. В вагоне едут дамы и старшие по званию!

– Послушайте, вы… – начал было пьяный гауптман и принялся подниматься с дивана.

Но договорить он не успел. Во-первых, его ухватили за руки двое товарищей, а во-вторых, Юнге ледяным тоном представился:

– С вашего позволения, господа, штандартенфюрер СС! Надеюсь, мне не придется просить вас дважды?

В купе воцарилась гробовая тишина. Юнге обвел присутствующих холодным взглядом и удалился. Сосновский, сидевший у окна, так и не поднял головы, изображая задремавшего человека.

– Что там случилось? Что за шум? – приподнявшись на подушке, спросил Штернберг.

– Обычное дело. Офицеры в тылу часто увлекаются алкоголем и теряют представление о чести и порядочности. Полное падение дисциплины. Но думаю, они нас больше не станут беспокоить. Как вы себя чувствуете, господин инженер?

– Все хорошо, спасибо, – ответил Штернберг, снова укладываясь. Растяжение больше не беспокоит, ушибы – это только ушибы, а сломанные ребра срастутся. С ними можно ходить, вот только лежать не всегда удобно.

– Ничего, это пройдет. Во время войны случаются вещи и похуже. Скажите, Артур, вам знаком майор Вальдемар Зигель?

– Летчик? – сразу же спросил инженер и задумался. – Кажется, нет, такого имени я не встречал.

– Нет, не летчик. Армейский майор. А знакома вам некая врач Ханна Мельстах?

– Ханна Мельстах? – медленно повторил Штернберг. – Нет, в госпитале такой не было. Да и без госпиталя я совершенно точно не знаком с такой фрау. А почему вы спрашиваете, штандартенфюрер?

– Теперь я могу вам сказать. – Ослабив узел галстука, Юнге откинулся на спинку дивана. – Да, там, в госпитале, я умышленно ограничил доступ к вам абсолютно всех. Вы заметили, что навещать вас мог только обер-лейтенант Гайер. Могу теперь признать, что я опасался советской разведки, которая заинтересовалась вашим самолетом и вами как техническим специалистом, инженером-испытателем, летевшим на этом самолете. Я должен был вас обезопасить. А эти люди, которых я назвал вам, они были в поле моего подозрения. Я не совсем доверял этим людям.

– И они искали встречи со мной? – удивился инженер.

– Нет, не искали. Но я подозревал, что могли искать этой встречи. Но теперь вас ничто не должно беспокоить. Вы едете домой, поправитесь, а для этого лучшие берлинские врачи сделают все возможное. И вы снова возьметесь за работу на благо великого рейха!

Сосновский в своем купе не спал. Напротив храпел гауптман, двое молодых офицеров о чем-то вполголоса спорили. Сам Сосновский, имея погоны майора, имел право спать на нижней полке. Он посматривал на часы. Первая точка, на которой состав остановится на несколько минут, будет через два с половиной часа. Сигнал подаст с крыши один из словаков. Он стукнет несколько раз сверху в окно длинной палкой. Тогда Сосновскому придется пройти в купе инженера и под угрозой оружия заставить Штернберга пройти в туалет. Правда, никто не предполагал, что в купе окажется и сам Юнге. Его пребывания там в планах не было. Штандартенфюрера можно было бы и просто убить, но сотрудника СД такого ранга лучше все же взять в плен и передать нашей разведке. Но как это осуществить? Придется как-то все объяснить двум подпольщикам, которые с ключами пробегут по вагону и запрут всех пассажиров в купе и самого проводника. С ними будет Шелестов, и он должен будет сориентироваться в изменившейся ситуации мгновенно.

Через два с половиной часа сигнала не последовало. Сосновский подошел к двери и прислушался. Его офицеры спали. В вагоне тоже было тихо. Только проводник подметал пол возле угольного отсека да потрескивал титан. В коридоре попахивало дымком, за окнами лишь слышен перестук колес. «Нервы, нервы, – напомнил себе Сосновский. – Загони-ка их в угол. Есть дело – делай. Нет дела, лежи и отдыхай. Там ребята наблюдают за ситуацией и вовремя подадут сигнал. Твое дело отдохнуть и вовремя выполнить свою часть работы. Остальное ненужные и даже вредные эмоции. Теперь ждать следующего перегона, следующей стрелки, где словацкие партизаны смогут продержать поезд нужное количество времени сигналом на стрелке».

Стук в стекло снаружи прозвучал неожиданно, хотя Сосновский и ждал его с часами в руках. На шесть минут раньше! Ничего! Он поднялся без звука под храп своих попутчиков, застегнул китель и приготовил пистолет. Выглянув в коридор, Сосновский замер от неожиданности. Там Юнге помогал передвигаться в качающемся вагоне инженеру Штернбергу. И пара двигалась в сторону туалета. Сейчас они войдут и запрутся. Или не запрутся. Но это не важно, универсальный ключ от двери у словаков есть. И как только немцы вошли в туалет, Сосновский вышел в коридор и пошел в конец вагона.

Шелестов и двое словаков вошли в вагон и, увидев Сосновского, посмотрели вопросительно. Михаил сделал знак «работать» и поманил к туалету Шелестова.

– Они здесь! Только что вошли.

Словаки быстро и без особого шума стали запирать снаружи одно купе за другим, не трогая лишь пустые. Подойдя к двери туалета, разведчики увидели, что дверь изнутри не заперта. Обменявшись взглядами, они сделали знак словакам прикрывать, и Сосновский рванул дверь туалета на себя. И тут же, как по команде, поезд стал сбавлять ход. Юнге, стоявший спиной к двери, обернулся, глядя с негодованием. Он открыл было рот, чтобы привести в чувство армейского майора, который осмелился вломиться в туалет, когда там находились люди, но пистолет, направленный ему прямо в лицо, заставил рот закрыться без звука. Планы нарушились, на такое количество людей группа не была рассчитана, но Шелестов принял сразу же правильное решение. Брать с собой всех.

Инженера вывели в тамбур и, угрожая пистолетом, заставили молчать. Юнге повернули лицом к окну и поставили на унитаз. Пока Шелестов держал дуло своего пистолета прижатым к затылку штандартенфюрера, Сосновский торопливо сдирал ковровую дорожку и вытаскивал из-под панели край линолеума. Немец косился, не понимая, что делают эти люди, и когда майор стал вынимать доски пола, он все понял и попытался возражать, но Сосновский резко дернул его.

– Молчать! Поезд не тронется еще несколько минут!

Михаил спустился первым, потом сверху заставили пролезть Юнге. Штандартенфюрер был в заметно растерянном и подавленном состоянии, но разведчик не сомневался, что это временное состояние. Не тот человек попал в их руки, чтобы так просто сдаться. Сверху спустился один из словаков, а потом Шелестов велел принимать инженера. Бицек быстро восстановил пол в туалете вагона и через тамбурную дверь выбрался наружу. Разведчики лежали у самого железнодорожного полотна в темноте, упираясь пистолетами в головы пленников, чтобы у тех не возникло соблазна поднять шум. Прошло не менее трех минут, прежде чем поезд сделал рывок, со скрежетом стали проворачиваться колеса, и состав медленно пошел через стрелку.

– Не вздумайте поднимать шум! – напомнил Сосновский пленникам. – Нам терять нечего, а у вас есть шанс дожить до конца войны. Лежать!

Вагоны проносились мимо, всего в каком-то метре от лежащих на насыпи людей. Их обдавало холодным ветром, запахом смазки, оглушало грохотом колес. Но вот последний вагон пронесся мимо, и постепенно все вокруг стала окутывать тишина. Шелестов приподнялся на одном колене и осмотрелся. С другой стороны железнодорожного полотна подбежали трое словаков.

– Порядок? – осведомился Бицек с довольным видом. – Хороший улов у нас сегодня. Честно говоря, я до конца не верил, что все пройдет так гладко.

– В успех надо верить всегда, – усмехнулся Шелестов. – Иначе не стоит и начинать дело. Показывайте дорогу!

Один из словаков встал и, махнув рукой, быстро пошел по насыпи вниз по направлению к лесу. Здесь железнодорожное полотно огибало лес по широкой дуге, и большая часть древесной растительности была вырублена на расстоянии около ста метров от дороги. Но дальше начинались леса. За проводником шел Оскар Бицек, внимательно оглядывающийся по сторонам, потом Сосновский вел Юнге, а за ним Шелестов – инженера. Замыкал колонну третий словацкий подпольщик.

Штернберг шел плохо, часто спотыкался в темноте и постанывал, держась за свой бок. Через лес в темноте, когда плохо видно, что у тебя под ногами, идти трудно и здоровому человеку. Бицек оглянулся и сказал, что идти осталось еще немного. И правда, минут через десять на небольшой поляне их ждали две крестьянские повозки. К Шелестову подошел Машик и пожал руку.

– Я вижу, вам все удалось?

– Да, – кивнул разведчик. – Без шума и потерь. Инженеру плохо. Он еще не отошел после травмы.

– Ничего, на повозке будет легче. Там солома, а дорога дальше ровная. Теперь нужно быстрее добраться до лагеря, который мы устроили в лесу, как вы сказали. У нас есть опытные люди, которые знают, как строить шалаши и как разводить костры. С воздуха лагерь не будет виден.

Шелестов кивнул. Не все так хорошо. Например, следы от тележных колес местами долго останутся видны на рыхлой почве. Можно устроить поиск с собаками, и они точно доведут немцев до лагеря. Конечно, если враг сообразит, в каком точно месте совершено похищение пассажиров поезда. Но Машик как будто прочитал мысли Шелестова.

– Наш парень, который идет последним, посыпает периодически след смесью против собак. Надежная вещь: едкий перец и табак! А насчет следов от повозки не думай. Там дальше почва пойдет каменистая. Да и следов в округе от колес много. Словакия же не Россия, тут поселок на поселке. Это у вас можно ехать несколько дней на повозке и не увидеть ни одного села.

Перед самым рассветом телеги въехали на полянку, где под деревьями виднелись остроконечные крыши шалашей, накрытые на случай дождя кусками брезента. Встретили группу несколько вооруженных словаков. Пленников сразу развели по разным шалашам, возле которых встали часовые. Лошадей и повозки сразу увели. К Шелестову подошла девушка, и он узнал в ней Ольгу.

– Здравствуй, Максим, – тихо сказала она и протянула свою ладошку. – Виктор сказал, что я буду вашей связной. Я готова. Я сильная, я могу много ходить и бегать и мало спать. И я ничего не боюсь.

Шелестов пожал руку девушки. Он хотел сказать, что бояться надо, обязательно надо. Не паниковать, не трусить, а просто испытывать нормальное человеческое чувство страха. Бороться с ним, но ощущать его надо. Кто ничего не боится, обычно глупо погибает. Но говорить сейчас это Ольге он не стал.

– Что передал Виктор? – спросил он.

– Он ведет наблюдение за самолетом. Если появится угроза, он примет меры. Пока немцы ничего не предприняли, ждут новые тягачи или танки.

– Танки? – удивился Шелестов.

– Да, Виктор так считает.

– Хорошо, спасибо, Ольга. Ты отдыхай пока, а потом я тебя отправлю с сообщением для Виктора.

Словаки расположились отдыхать, а Шелестов с Сосновским уселись на ствол поваленного дерева. Михаил попытался в темноте рассмотреть состояние немецкого мундира на себе, но понял, что его придется после сегодняшних приключений основательно чистить, а кое-где и зашивать. К тому же его фуражка осталась в купе поезда. А значит, если использовать форму и дальше, то стоит подумать о том, где и как раздобыть фуражку. Но сейчас это было не главное.

– Ну что, половину дела мы с тобой сделали? – спросил Шелестов, покусывая травинку.

– В какой-то мере, – согласился Сосновский. – В принципе, инженер-испытатель авиационного предприятия, которое изготовило этот самолет, предпочтительнее, чем даже сам самолет. Но беда в том, что по дороге в Москву инженер может погибнуть, попав в сотню всевозможных переделок. А еще он может оказаться до такой степени фанатиком, что даже под угрозой жизни откажется сотрудничать и выдавать технические секреты. Так что, как ни крути, а самолет нам нужен не меньше. Без него задание не будет считаться выполненным. И ты это сам понимаешь.

– Понимаю, тут ты прав во всем, – согласился Шелестов. – Теория – это одно, да и сам инженер не во всех областях до такой уж степени спец, как, например, генеральный конструктор. Ракетный двигатель, который разрабатывается у нас – это немного не то, что реактивный двигатель для самолета. Но получи мы эти секреты, то и ракетостроение, и разработка ракетного носителя у нас продвинулись бы далеко вперед. Тут есть за что сражаться.

– Виктор там держит ситуацию на контроле? Я смотрю, Ольга здесь объявилась. Не он ее послал к нам?

– Догадался? – тихо рассмеялся Шелестов. – Буторин молодец, он хороший психолог, как и каждый разведчик. Девчонка умная, сильная. А тут еще и любимого человека потеряла. Она теперь вся отдастся борьбе с нацистами. Лучшего союзника нам трудно найти. А подозрений к девчонке у полиции и немцев меньше всего. Виктор передал, что наблюдение ведется за самолетом, но пока немцы ничего еще не предприняли. Ждут тягачи или танки. Он не исключает и такого поворота дела.

– А из леса нам поскорее выбираться надо, – сказал Сосновский.

– Надо, но пока придется пожить здесь. Оскар Бицек не уверен в доме, который они присмотрели в одном из поселков. Там хотят устроить конспиративную квартиру. У него появились сомнения. Проверяет или будет искать другой. Я с ним согласен, что в город нам лучше не соваться с нашими пленниками. Там опаснее, выбраться сложнее и тем более сложнее вывезти их, если будет такая срочная необходимость.

– Тогда нам с тобой надо выбраться в город. Обстановку отсюда не почувствуешь, а немцы наверняка всполошатся, когда узнают о похищении.

– Оскар! – Шелестов подозвал словака, оставшегося теперь командиром боевой группы вместо погибшего Лео.

Подпольщик подошел к русским и присел рядом. Не дожидаясь расспросов, рассказал сам, что часовые возле шалашей пленников будут меняться каждые два часа и что приняли меры безопасности, чтобы пленники не смогли так просто удрать.

– Вот что, Оскар, – Шелестов внимательно посмотрел на словака. – Нам с Михаилом надо вернуться на какое-то время в город. Дня на два или три. Потом мы вернемся, и ты скажешь, можно ли переводить пленников в поселок и прятать их там. Для нас сейчас важен и самолет.

– Хорошо, вы не беспокойтесь, – уверенно сказал Бицек. – Пленникам деваться некуда. От нас не убегут. Три дня продержим их здесь, а потом в поселок переправим. Я подготовлю новое место.

Глава 6

Ольга встретила Шелестова рядом с плетеным тыном на старых огородах. Увидев закатанную правую штанину брюк русского, она улыбнулась. Шелестов заметил ее взгляд и, спрыгивая с велосипеда, сказал:

– Ты забыла, как у нас в Советском Союзе поступают мальчишки, когда катаются на велосипедах и не хотят, чтобы штанина попала в цепь?

– Бельевая прищепка! – вспомнила Ольга и улыбнулась одними губами.

– Точно, именно она! – ответил Шелестов, ведя велосипед за руль. – Только здесь это будет уж очень по-русски. Лучше закатанная штанина, а еще лучше сапоги… Куда идем?

– Виктор вон там, – кивнула девушка на видневшуюся неподалеку разрушенную водонапорную башню.

Максим с сомнением посмотрел на сооружение. Кирпичная кладка развалилась в некоторых местах. Проржавевшая металлическая емкость покосилась, того и гляди рухнет вместе с кирпичами вниз. Однако на окраине поселка это было самое высокое сооружение. К тому же заброшенное, на которое мало кто обращает внимание. Разросшийся молодой осинник у основания башни позволял подойти к ней почти незамеченным. Оставив велосипед, Шелестов последовал за девушкой.

Дверь в башню вся сгнила уже давно, и остатки ее валялись в дверном проеме. Железная лестница выглядела в полумраке башни угрожающе. Где-то она сорвалась с вбитых в стену штырей, где-то отлетела сварка, прогнила балка. И местами лестница просто висела в воздухе. Но при определенной сноровке и осторожности по ней можно было подняться. Буторин, например, поднялся. Присмотревшись, Шелестов начал подъем по проржавевшей лестнице. Иной раз ему казалось, что конструкция вот-вот рухнет или, по крайней мере, со скрежетом где-то оторвется и угрожающе повиснет над колодцем башни. Но ему удалось подняться наверх без приключений и излишнего шума. Буторин стоял наверху, широко расставив ноги над квадратной дырой люка в позе хозяина. Он протянул руку и помог Шелестову выбраться на твердую поверхность.

– Лестница надежная, не подведет, – прокомментировал он подъем командира. – Я всегда больше боюсь шума наделать, чем упасть вместе с ней вниз.

Они подошли к большому пролому в стене. Сейчас солнце светило почти в спину, и поэтому можно было не бояться бликов стекол бинокля. Протянув руку, Виктор стал рассказывать:

– Вон оттуда слева, где на опушке раздвоенный ствол старой березы, начинается путь к самолету. Это то место, где словаки сделали гати. Там же, только правее, лагерь охраны. Несколько палаток на опушке. Их отсюда не видно. Посты у них с этой стороны расставлены редко. Даже ни одного пулеметного гнезда нет. Так, сидят в кустах и посматривают. На ночь выходят по трое. И меняются там же без выхода в лагерь. Техника пока не подходила. Единственная дорога идет с севера, обходит лес почти у этого поселка и снова уходит, теперь уже на юго-запад. Севернее есть и еще одна дорога с асфальтовым покрытием, но с нее к болоту не попадаешь. Если только напрямик, но там проехать очень сложно. Так что если техника придет, то только вот сюда, с этой части лесного массива.

– Сколько здесь охраны?

– Неполная рота немцев со своей полевой кухней. Словаки сказали, что на дороге севернее и на юго-западе они поставили посты и проверяют всех: и пеших, и тех, кто на колесах. Всего около восьмидесяти человек. На месте в лагере бывает около пятидесяти. Есть те, кто ездит за продуктами. У них тут три грузовика курсируют.

– А что за подразделение? Какое вооружение?

– Судя по карабинам и возрастному составу, это какое-то тыловое охранное подразделение, не фронтовая часть. Думаю, перебросили тех, кто ближе был, чтобы взять самолет под охрану. Но могут и боевую часть прислать, если почувствуют угрозу.

– Удивительно, – хмыкнул Шелестов, – но пока, кажется, не чувствуют. Ведь на мосту много погибло солдат из словацкого подразделения дивизии СС. Есть у меня подозрение, что Юнге поэтому сам и повез раненого инженера в Берлин. Вроде бы нужна охрана, а с другой стороны, ответственность хочет спихнуть на того, кого оставил вместо себя. Единственное, что приходит в голову, Виктор – это подозрение, что немцы отчаялись вытащить самолет и решат в конце концов его уничтожить там на месте.

– Мне тоже эта мысль приходила в голову, – невесело произнес Буторин. – Я просил Бицека держать наготове боевых ребят. Ты ему скажи как командир. Если немцы активизируются, мне тут на первое время десяток-другой толковых обстрелянных ребятишек понадобится.

– Где они тебе возьмут обстрелянных? – резко спросил Шелестов и сплюнул. – Ты забыл, как Чехословакия сдавалась тогда? А те, кто хотел пострелять, все на восточном фронте.

– Есть еще те, кто не вынес позора своей армии и ушел в подполье, – напомнил Буторин. – А восстание кто поднимал? Вообще-то мне словаки тут много интересного порассказывали. Знаешь кого этот штандартенфюрер вместо себя оставил самолет вытаскивать и командовать? Армейского полковника, инженера какого-то из саперных частей. Зовут Ганс Кольбе. Пьяница, каких свет не видел. Но пьет тайком. У него, видать, от рождения морда бледная и мешки под глазами, вот никто и не может его заподозрить в алкоголизме. А он каждый день запирается в комнате и пьет. Иногда того, кто рядом, кому он доверяет, заставляет пить с собой и душу изливает, плачет. А утром злой ходит, всех гоняет и только что за пистолет не хватается. Похмелье! Может, Михаил к нему ключик подберет? Правда, жалко Сосновского, сопьется же он с ним.

– Подумаем. Зацепка хорошая и источник информации постоянный. Ладно, Виктор, ты тут держи ухо востро. Оскару я скажу, чтобы группу держал неподалеку и связь с тобой. А ты не расслабляйся. Меняй место наблюдения. Засекут, так тут тебя взять легче легкого. Юнге уехал, так кто-то же от его ведомства может все равно работать, не афишируя своего статуса.

Велосипед Шелестов оценил по достоинству только теперь. Главное, добраться до леса, а там нажимай на педаль по мягкой траве, по ровной местности. Объезжай только кустарник да поваленные стволы деревьев. И в пенек не въезжай. Раза в три быстрее, чем пешком, и безопаснее, чем на машине или на повозке, запряженной лошадью. Но когда Шелестов подъезжал к лагерю в лесной чаще, навстречу выбежал парень-подпольщик с автоматом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и опустил голову.

В лагере Максим увидел Бицека с подводой. В повозку укладывали Машика с перевязанной грудью. Голова старика все время падала на грудь, а через повязки проступала кровь.

– Что? – сразу спросил Шелестов, чувствуя, как его переполняет бешенство.

Бицек укрыл раненого пиджаком и приказал солдату, чтобы тот ехал. Он виновато посмотрел на русского, а потом махнул рукой парню.

– Вот, Матей! – ткнул он в парня пальцем, но потом махнул рукой. – Чего его винить, когда виноват всегда командир, а не солдат. Плохо объяснил, плохо контролировал. Одним словом, немец этот, штандартенфюрер сбежал.

– А инженер?

– Инженер здесь. Вечером сегодня под усиленной охраной как пушинку сам доставлю в поселок и в надежном месте спрячу. А с этим… не знаю теперь.

– Как все произошло-то? И сколько времени прошло?

– На рассвете все случилось. Кинулись за ним, а он как в воду канул. Матей проворонил. Немец попросил зеркальце – побриться. Дали зеркальце, побрился под надзором. Все боялись, что он или вены себе вскроет, чтобы в плену не остаться, или по горлу. Трое стояли над ним, облегченно вздохнули, когда он бритву отдал назад. А вот никто не понял, что произошло, когда он зеркальце разбил. Осколки собрали, да, видать, немец хитрее оказался. Один осколок припрятал.

– И что дальше? – хмуро поинтересовался Шелестов, прикидывая, докуда мог за это время добраться Юнге.

А дальше было все нелепо, как это иногда случается в жизни. Не только в мирной жизни, но и на войне тоже. Шалаши дверей не имели, да и что такое шалаш! Несколько жердей, составленных вместе, и на них держится сено «домиком». Чтобы пленники не прокопали в сене нору и не выбрались тайком ночью через стенку и не сбежали, их привязывали за ногу и держали, особенно ночью, веревку в натянутом положении. Вот эту самую веревку и перепилил осколком зеркальца немец. А когда боец Матей, охранявший немца в ту ночь, понял, что веревка свободно лежит, а в шалаше никого нет, он сразу бросился на другую сторону шалаша. Но не учел молодой солдат, что враг опытнее и хитрее. Никуда не убежал Юнге, а ждал за шалашом. И когда парень выскочил туда в расстроенных чувствах, что проворонил врага, его Юнге и оглушил одним ударом. Да только шумно получилось, и автомат из крепко сжатой руки оглушенного словака он вытащить не смог. Выхватил только из-за ремня Матея пистолет и бросился бежать. А единственным, кто в тот момент услышал шум и понял, что случилась беда, оказался Радек Машик.

Машик поднял шум и бросился в темноту за немцем. Храбрый старик. Но Машик понимал, что каждая минута промедления грозит тем, что немца в темном лесу невозможно будет найти. Бойцы вскочили, бросились к шалашу, привели в чувство Матея, и кто-то побежал за Машиком. И когда Юнге понял, что его могут догнать, он стал стрелять. И, естественно, попал в преследователя. А потом перестал стрелять. И исчез.

– Уходить надо всем, – решительно сказал Шелестов. – Пусть увозят раненого, а ты, Оскар, иди сюда, доставай карту!

С полчаса они со словаком выбирали маршрут. Немцы попытаются блокировать группу в этой части леса. Окружить весь лесной массив, даже зайти с трех сторон на прочесывание у Юнге не хватит сил. Нет столько подразделений в округе, чтобы устроить такое прочесывание. Значит, он будет бросать вооруженные группы на выходы из леса к населенным пунктам, будет пытаться угадать, куда партизаны двинутся из той точки, где держали его в шалаше. Что еще они могут сделать? Использовать верных гитлеровцам словаков. Переодетые в гражданскую одежду, но вооруженные, они будут и по лесам ходить, и контролировать выход из леса возле населенных пунктов. Будут прикидываться и лесорубами, и кем угодно, лишь бы торчать возле лесов и наблюдать, выискивать партизан.

– Матей, иди сюда, – приказал Шелестов, пряча карту в карман пиджака.

Парень подошел, опустив голову. Шелестов рассматривал его, думая о том, не ошибается ли он в этом молодом патриоте. Сейчас ошибка может дорого стоить. Он оставил лагерь на словаков, и получилось вот так. Скорее всего, будь кто-то из группы Шелестова в лагере, бегства не получилось бы. Но хитрый Юнге провел словаков очень легко. Бицек уехал в город, чтобы подготовить новое место, где можно будет держать пленника – инженера Штернберга. Шелестову он оставил четверых бойцов для охраны. В том числе и Матея.

– Ты понимаешь свою вину, Матей? – спросил Шелестов.

– Да, понимаю, – кивнул парень, не поднимая головы. – Я просил командира отправить меня на опасное задание, чтобы я рисковал жизнью и искупил свою вину.

– Знаешь, Матей, чем отличается взрослый мужчина от ребенка?

– Ну как же, – не поняв вопроса, Матей уставился на русского. – Возрастом отличается. Ростом.

– Ну, ты назвал внешние признаки. Это все равно, что отличать один автомобиль от другого по цвету. А они ведь разного производителя, разной мощности, вместимости. Ты не в самую суть смотришь, а только по внешней стороне определяешь.

– Взрослый умный, а ребенок еще глупый, – угрюмо ответил парень, поняв уточнение Шелестова однобоко, как упрек.

– Взрослый понимает, что такое ответственность, а ребенок еще не научился этому. Вот в чем разница, солдат! Ты провинился, оплошал и думаешь, что геройством искупишь вину и все останется как прежде? А ты не подумал, что у тебя не хватает чувства ответственности и ты, получив новое серьезное задание, снова его провалишь? И снова пострадают твои товарищи, кто-то погибнет, провалится вся операция. Разве можно вот так поступками покупать прощение?

– Но как мне искупить вину, как доказать, что я все понял, что я теперь буду много думать, прежде чем…

– Матей, так не бывает, чтобы как по щелчку пальцев ты раз – и провинился. Потом еще щелчок раз, и ты искупил свою вину. Нет, браток, оступиться можно в мгновение ока, а доказывать, что ты все понял и готов искупить вину, приходится порой очень долго. Может, годы, а может, всю жизнь. И все потому, что тебе не верят больше твои товарищи. Не пойдут с тобой на серьезное опасное задание.

– И вы мне не верите? – Матей поднял глаза на Шелестова, и в них Максим увидел столько боли, что решил закончить этот разговор. Разговорами многого не добьешься.

– Я верю тебе, верю, что ты сможешь выполнить любой приказ и больше не подведешь. Помогу тебе, а ты заслужишь снова доверие твоих товарищей. Хорошо?

– Приказывайте, командир!

Шелестов повел группу с пленным инженером тем маршрутом, который они наметили с Оскаром Бицеком. Немного длинный, но если хоть раз придется столкнуться с врагом, то преследователи не смогут быстро догадаться, куда направляются разведчики и куда они ведут Штернберга. Желательно, чтобы они даже не поняли, есть ли немецкий инженер среди этой группы подпольщиков или нет. Для этого немца переодели в обычную вельветовую куртку, на ноги ему надели сапоги, заправив в них брюки.

Матей шел первым. Парень так просился идти в головном дозоре, что Шелестов понял – не подведет. И может быть, кто-то скажет, что ситуация не совсем та, когда надо заниматься воспитательными мерами, но Максим понимал, насколько это важно для молодого словака и, самое главное, как добросовестно и старательно он будет выполнять это задание. Он теперь скорее погибнет, чем допустит оплошность или подведет друзей. И он не подвел.

Шелестов сразу увидел, как Матей замер на месте, поднял вверх руку со сжатым кулаком. Стоп! Опасность! Крепкий парень-подпольщик, который отвечал за немецкого пленника, сразу заставил Штернберга опуститься на корточки и многозначительно прижал лезвие армейского ножа к его горлу. Даже и не думай издать хоть звук! Шелестов и второй словак отошли в разные стороны под прикрытие деревьев. Неизвестно, кого и в каком количестве увидел Матей. Но то, что он насторожился, было хорошо. Ведь даже под личиной простых людей, приехавших в лес, например за дровами, могли оказаться солдаты, разыскивающие подпольщиков.

Сейчас сомнений не было. Это была поисковая группа словаков из армии протектората. Наверняка в Прешов перебросили какое-то подразделение из другого района. Значит, Юнге начал действовать. И теперь можно ожидать чего угодно, любых шагов. Потерю самолета штандартенфюреру еще простят, ведь главное все же, чтобы он не попал в руки русских, а причину крушения можно установить и другими способами. А вот потерю инженера-испытателя ничем не оправдать.

Шелестов услышал, как хрустнула ветка слева от него, и медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. Такие движения любой человек сразу замечает даже боковым зрением. Разведчик поднял автомат и услышал, как впереди, там, где сейчас занял позицию Матей, раздались тихие голоса. Но в лесу голос слышен далеко, даже тихий. Сколько там человек, неизвестно, но перед Шелестовым здесь трое. Очевидно, это не сплошная линия прочесывания, а лишь небольшая группа. Немец прекрасно понимает, что подпольщики, если они прячут инженера в лесу, не будут держать тут большой лагерь. Да и вряд ли они вообще будут сидеть на одном месте, когда один из пленников сумел бежать. Так они и будут действовать – небольшими группами, выискивая следы присутствия людей, места ночевок. Они будут вычислять путь подпольщиков и конечную цель. А сейчас еще и не было другого выхода, как сражаться. Солдаты идут в этом направлении и вот-вот выйдут на маленькую группу с пленным.

Максим повел стволом и дал короткую очередь. Один из солдат тут же рухнул в траву, вторая очередь прозвучала почти одновременно, когда Шелестов успел навести оружие на врага. Третий отпрыгнул в сторону и залег за стволом дерева. Видимо, его пули не задели. И сразу же впереди начал стрелять Матей. Парень бил короткими очередями то в одну сторону, то в другую. В принципе, он действовал правильно, создавая вокруг себя огневое поле, но и стараясь экономить патроны. Шелестов успел увидеть, как над головой словака падали сбитые пулями ветки и летела листва с деревьев.

Сзади второй словак делал знак отходить своему товарищу, который прижимал к земле немецкого инженера. Кажется, там врагов не было, и парни медленно отходили под защиту деревьев. «Это хорошо, – подумал Шелестов. – Если инженер в безопасности, то мы еще повоюем здесь. Не подвел бы Матей. Нет, не подведет!» Правда, дело осложнялось тем, что словаки почему-то были вооружены немецкими автоматами, а не карабинами, как обычная пехотная стрелковая часть. Значит, их так вооружили именно для этого задания?

Правее двух убитых выскочил солдат. Он дал длинную очередь в сторону Шелестова и снова упал. За ним шевелилась трава. Видимо, подползал еще один, но не такой храбрый. Шелестов быстро обернулся к бойцам, которые охраняли Штернберга, и подал знак, чтобы прикрывали его с левого фланга. Максим немного отполз назад за невысокий кустарник, а потом быстро пополз вправо. Еще метров десять, и он остановился. Матей, меняя в автомате магазины, старательно, как учили, пытался менять позиции и удерживал врага на расстоянии. Молодец парень, сейчас с этими разберемся, а потом тебе поможем!

Шелестов отпустил автомат и проверил пистолет за ремнем брюк. С предохранителя снят. Он снова взялся за автомат, и в этот момент, поливая очередями то место, где он лежал минуту назад, трое словаков бросились с криками вперед. В одном из них Шелестов узнал офицера. Длинная очередь с фланга, неожиданная для врага, сделала свое дело – все трое, один за другим замертво повалились на траву, роняя оружие. Магазин в автомате был пуст, но времени его поменять не было. Справа мелькнула тень. Шелестов тут же выхватил пистолет и выбросил вправо руку. Выстрел, второй, третий! Практически не целясь! Один словак упал на бок, схватившись за живот, второй отшатнулся спиной к дереву, но не успел юркнуть в укрытие. Шелестов всадил в него еще две пули, и солдат уткнулся лицом в траву.

Сунув пистолет за пояс, он мгновенно поменял магазин и бросился перебежками на помощь Матею. Сделал он это вовремя, потому что парень, прикусив от напряжения губу, лежал на боку, вытягивая из-за голенища сапога последний магазин. Трое солдат окружали его, видимо, стараясь взять живьем. Шелестов встал на одно колено и двумя очередями свалил двоих. Третий бросился назад, но и его догнала автоматная очередь.

– Лежи здесь! Прикрывай! – заорал Шелестов и, вскочив, бросился вперед.

Теперь самое главное понять, остался кто в живых или они убили всех. Бросок вправо, потом еще один влево и снова вперед: вот убитые, вот еще один, а здесь сразу двое. Нет никого, и никто не убегает через лес, ломая кусты, никто не притворяется мертвым. А здесь, где он встретил своих врагов? Нет, все кончено, и офицер лежит на боку и с открытыми глазами, из его рта уже не толчками, а просто тонкой струйкой вытекает кровь. Шелестов побежал назад, по пути махнув Матею рукой.

– Ребята, уходим! Быстрее!

– Кто это был? – спросил Матей, вытирая мокрый лоб рукавом.

– Враги это были, – быстро ответил Шелестов, то и дело оглядываясь по сторонам и подгоняя своих бойцов с пленным немцем. – Поисковая группа. Наши следы искала. Таких много будет в лесу. А на опушках, скорее всего, нас ждут засады. Особенно в тех местах, где лес выходит к населенным пунктам.

– Вовремя я их заметил, – натянуто улыбнулся Матей.

– Ты молодец! – искренне сказал Шелестов и похлопал парня по плечу. – Наблюдательный и действовал правильно. Хвалю! Но в обороне надо активнее перемещаться. Нельзя лежать на одном месте. Нужно постоянно менять позицию. Буквально после одной-двух очередей.

– Да, я понял, товарищ командир!

«Понял, – мысленно повторил Шелестов. – Ничего ты пока не понял. Со слов этому не научишься. Тебя надо на полигоне погонять, каждый шаг отточить до автоматизма, только тогда из тебя получится настоящий, умелый и опасный для врага боец. А сегодня тебя едва не убили. Если бы я не подоспел, они бы тебя взяли в клещи и застрелили. Потому что они хорошо видели твою позицию и смогли обойти тебя с трех сторон».

Группа торопливо шла через лес, насколько позволяло состояние немецкого инженера. Словаки подгоняли его и тычками оружия, и брали под руки, вытаскивая по склонам балок, помогая перебраться через поваленные деревья. Наконец Шелестов приказал остановиться и передохнуть. Он полез во внутренний карман пиджака за картой, когда к нему подсел словак.

– Командир, немец еле двигается. Если так будем идти дальше, он у нас упадет. Что у него было? Пулевое ранение, контузия?

– После неудачного приземления на парашюте многочисленные ушибы, сотрясение мозга и два сломанных ребра с левой стороны, – сказал Шелестов и посмотрел на инженера.

Штернберг был бледен, тяжело дышал. Да, видать, разбередили его бок, да и слаб он еще после госпиталя. Но ведь в таком состоянии его не заставишь идти быстрее. Надо или отдохнуть, или найти средство передвижения. Отдыхать, когда кольцо сжимается, когда в лес уже вошли поисковые группы. Шелестов подошел к немцу и сел рядом.

– Вы что, не можете идти? – спросил он инженера.

– Я еле дышу. Бок сильно болит, и это отнимает все силы. На что вы рассчитывали, когда похищали раненого человека? – с каким-то странным раздражением спросил Штернберг.

– Рассказать вам, на что мы рассчитывали? – Шелестов удивленно посмотрел на немца. – А я вам расскажу. Когда Германия напала на Советский Союз, мы рассчитывали сражаться с агрессором и выгнать его с нашей земли. Когда вы стали сжигать города и села и сгонять наших граждан в концентрационные лагеря, просто сжигать живьем вместе с домами, мы рассчитывали идти до конца, разгромить вас и поставить перед лицом международного трибунала за бесчеловечность. Когда вы изобрели новый самолет, чтобы с его помощью снова убивать советских людей, мы рассчитывали захватить его, а заодно и вас как человека, причастного к его изобретению. Захватить, чтобы понять, как сражаться с вашим чудищем, чтобы быстрее победить вас. Понимаете, Штернберг, на руках немцев слишком много крови наших граждан, чтобы разговаривать с вами вежливо. Когда мы вас выкрали, то рассчитывали, что вы пойдете сами и добровольно, искупая вину перед мертвыми, станете с нами сотрудничать. Но вы решили, что мы будем с вами нянчиться? Нет, мы вас или доставим в Москву, или просто убьем здесь в лесу, потому что вы не можете идти. Понимаете? У вас нет выхода, вы не попадете больше домой. Или мы вас доведем, или вы умрете. Третьего не будет.

– Но я никого не убивал! Я инженер, я только испытываю двигатели…

– Перестаньте, Штернберг! – повысил голос Шелестов. – Вы создаете и испытываете оружие, которое убивает женщин, стариков, детей, разрушает города. На ваших руках крови не меньше, чем на руках тех летчиков, которые с двадцать второго июня сорок первого года сжигали наши города, бомбили гражданские эшелоны, гонялись на дорогах за санитарными машинами. Каждый летчик ответственен за убийства, которые он совершил лично, а вы за все то, что совершили ваши летчики на ваших самолетах. Они зло, а вы мозг этого зла. Так что если хотите жить, то поднимайтесь и идите. Учтите, что не мы пришли к вам убивать, а вы напали на нашу страну. Пришло время расплаты. Какой она будет, решать и вам. Хотите жить, старайтесь!

– Но я не могу, вы же видите… – начал было инженер.

– Только что в лесу мы убили нескольких человек, которые искали нас и хотели освободить вас. – Шелестов достал из-за ремня пистолет и, отведя назад собачку курка, приставил дуло к виску немца. – У нас мало времени. Могут прийти и другие, и нам лучше спешить.

– Командир, – вдруг поднялся с пенька словак, – стрелять нельзя, нацисты могут быть близко. Давайте я все сделаю тихо?

Парень одним движением выдернул из ножен армейский нож и подошел к немцу. Он схватил инженера за волосы, оттянул его голову назад, так что заострился кадык, и прижал к белому горлу лезвие ножа.

– Нет, – визгливо закричал инженер и закашлялся, вцепившись в руку подпольщика. – Нет, не убивайте, прошу вас! Я пойду, я поползу, только не убивайте… я же не солдат, я инженер, я могу быть вам полезен!

В глазах немца было столько неподдельного ужаса и готовности пресмыкаться, спасая свою жизнь, что Шелестов брезгливо поморщился. Он подошел к нему посмотрел ему в глаза и сказал медленно, цедя каждое слово:

– Этот человек будет рядом всегда. Если перестанешь стараться, то он перережет тебе горло.

Немца отпустили, и тот долго кашлял, придерживаясь рукой за правый бок, он старательно дышал, приходя в себя после пережитого ужаса, а Шелестов отвел в сторону Матея и сказал:

– Нужно найти транспорт. Если он упадет, когда нас будут преследовать, то мы его не дотащим.

И снова потянулись березовые рощи, дубравы, осинники и сосняки. Приходилось то спускаться по склону, то взбираться на пригорок, потому что открытыми участками идти было нельзя. В прохладе серого осеннего утра, под молчаливыми кронами карпатского леса, группа осторожно пробиралась сквозь густую чащу. Под ногами предательски шелестели опавшие листья, и каждый звук, каждый неверный шаг могли бы выдать людей, их местоположение. Вдали за спинами в любой момент могло раздаться отдаленное эхо лающих собак и рев моторов. И как же хотелось в эти минуты самим растаять в утренней дымке.

Сейчас первым в головном дозоре шел Михаил, высокий и крепкий молодой мужчина с густой бородой. Его глубокие голубые глаза, всегда спокойные и чуть насмешливые, напряженно бегали по местности впереди, выискивая признаки опасности. Сейчас для группы важно избежать столкновения с врагом. Томаш, молодой подпольщик с неизменной улыбкой на лице, и в эти суровые минуты не терял ни мужества, ни оптимизма. Его руки крепче сжимали автомат, и он внимательно следил за движением каждого кустика и тени.

– Берегись, на пути озеро, – тихо предупредил Ладислав, светловолосый парень, быстрый и по-мальчишечьи ловкий. Ладислав знал эти места как свои пять пальцев и сейчас подсказывал Шелестову, куда идти. О чем думали словаки сейчас. Кто-то о жене и маленьком сыне, оставшихся в городе, кто-то о стариках родителях. Для каждого эти места – его Родина, его земля, земля предков. Они добровольно взяли в руки оружие и были готовы умереть за этот мир, в котором родились и выросли.

Немец добросовестно шел сам, часто падал, стараясь отдышаться, а потом поднимал протестующе руку и говорил, что пойдет, что у него есть силы и он будет идти сам. Иногда приходилось его тащить под руки в гору, и тогда он старался улыбаться и благодарить, хотя на его глазах виднелись слезы от бессилия и отчаяния. Инженер Штернберг очень хотел жить, он очень хотел заслужить право жить. Потом они все упали на солнечной полянке возле ручья, который был одним из ориентиров на маршруте, нарисованном Бицеком. Шелестов велел всем подкрепиться остатками продуктов, которые они захватили из лагеря. Обессиленный немец лежал лицом вниз на траве и вздрагивал всем телом. Шелестов велел словакам отойти с ним в сторонку, чтобы их разговор не слышал Штернберг.

– Смотрите, – показал он на карте, – до этого оврага километров восемь. Дойдем часа за два. Там нас может ждать Бицек с транспортом. Если у него все получится, то через два часа мы поедем в безопасное место. Если Оскара там не будет, то мы ждем его час, а потом оставляем на дереве срез коры в виде креста и идем дальше до следующего ориентира. Нам придется ночевать в лесу, а потом тащить немца на себе. Может быть, сделать носилки. Что бы я там ни говорил, а он нам нужен живой, и доставить его живым – это наша задача. Какие будут предложения, ребята?

– Если надо нести, то понесем, – переглянулись словаки.

– А это что, дорога? – Матей указал на карту пальцем.

– Да, она в трех километрах отсюда, – кивнул Шелестов. – Ну, дорогой ее назвать можно с натяжкой. Так, проселок между двумя маленькими поселками… Ты что, хочешь предложить выйти на дорогу и остановить проходящий транспорт?

Шелестов улыбнулся этой мысли. Как бы все было просто. Как в довоенное время – поднял руку и попросил водителя попутной «полуторки»: «Подкинь до Сосновки, браток». А место и правда опасное. Три километра до дороги, и здесь нацисты, будь они в немецкой форме, будь в словацкой, могли высадить подразделение и начать прочесывать лес. Правда, вечереет, а соваться на ночь глядя в лес никто не захочет. Может, утром и правда начнут вот с таких вот дорог входить в лес поисковые группы. Подтянет Юнге еще подразделения, вызовет немецкую часть… Хотя афишировать дерзкое похищение инженера ему не на пользу. За такую ошибку его по голове не поглядят. Может, он и правда будет обходиться тем, что есть под рукой. А что тут может найтись, когда на весь протекторат вооруженных сил всего семь тысяч человек. Хотя сотню-другую все же собрать сможет, лишь бы скрыть факт похищения, лишь бы освободить Штернберга. А там, как говорится, победителей не судят.

– У меня есть предложение, товарищ командир, – уверенно заговорил Матей. – Вы ждите меня здесь, а я отправлюсь к дороге, разведаю, как там и что. Я постараюсь захватить конную повозку. И с ней мы быстро доберемся до нужного нам места.

– А если там засада? – спросил один из подпольщиков.

– Если засада, то я живым в руки не дамся, а вам дам знать об опасности. Вы стрельбу услышите!

– Умереть, значит, героем решил? – усмехнулся другой парень и, опустив голову, стал строгать ножом ветку. – Ну-ну!

– Так, спокойно! – приказал Шелестов. – Предложение Матея хорошее. Мы больше рискуем, если останемся в лесу усталые, голодные, с изможденным пленником на руках, который скоро и правда не сможет идти. Повозка нам бы очень пригодилась. Но только глупо посылать одного человека…

Шелестов заметил, как парни бросили на Матея взгляды и опустили головы. Было понятно, что идти с ним никто на такое дело не хочет. Не доверяют ему подпольщики. Потерял он их доверие. А доверие в бою товарищу рядом с тобой – вещь, которую переоценить невозможно. Это не просто вопрос стратегии или тактики – это основа выживания и победы на поле боя. В момент, когда вокруг свистят пули и взрывы терзают землю, именно доверие к товарищу становится нерушимой опорой, удерживающей бойца от отчаяния и страха.

Когда рядом с тобой человек, на которого можно положиться, обретаешь внутренний покой, уверенность в том, что в трудную минуту ты не останешься один, что кто-то всегда прикроет твою спину. Это знание придает силы там, где их уже, казалось бы, нет. Товарищ в бою – это не просто сослуживец, это брат по оружию, с которым разделяешь и риски, и радость победы, и боль потерь. Обоюдная защита, которую каждый оказывает своему товарищу, создает прочную цепь, недоступную для врага. В этом круге поддержки каждый знает, что его будут защищать так же яростно и самоотверженно, как он защищает других. В самые сложные моменты ты можешь надеяться на то, что рука товарища всегда протянется к тебе, чтобы помочь подняться, если ты упадешь, или отразит удар, который был направлен в твою сторону.

Боевой товарищ – это своего рода зеркало: его действия отражают твои собственные, его мужество подкрепляет твое. Это не связь, формируемая за один день; она выковывается в огне совместных испытаний и укрепляется невидимыми узами доверия и уважения. Когда ты знаешь, что у тебя есть надежный тыл в лице твоего товарища, страх отступает, уступая место решимости и силе. Вместе вы становитесь единым целым, готовым противостоять любым невзгодам. Ваше единение – это самый крепкий щит, защита, которую ничто не сможет разбить, потому что она была создана в самых суровых условиях.

Вот почему доверие в бою – это не просто тактическая необходимость. Это фундамент, на котором строится любое успешное военное предприятие. Это связь, дающая уверенность в мгновения полной неопределенности и становящаяся залогом победы.

Доверие в бою – это не только про технику или стратегию, это про связь душ, проходящих через огонь испытания, становящихся единым целым ради спасения своей страны, своих близких и своего общего дома. Это парадоксальная ситуация, когда личная безопасность напрямую зависит от другого человека, и это делает доверие наиболее ценным и незаменимым качеством среди солдат, вступающих в бой плечом к плечу.

Да Шелестов и сам бы не рискнул отправлять Матея с кем-то из бойцов. Надо идти за транспортом и выполнить задачу. А значит, идти надо Шелестову самому. Задача сложная. И если ничего не получится, если он погибнет, то должна быть уверенность, что немца доведут куда надо живым. А для этого нужно, чтобы с ним остались двое этих подпольщиков, которые не доверяют Матею. Они доведут, а Шелестов попробует раздобыть транспорт.

– Ну, вот мой приказ. На дорогу идем я и Матей. Вы двое остаетесь с немцем. Если со стороны дороги до вас донесутся звуки стрельбы, значит, мы напоролись на немцев. Тогда вы уходите и не ждете нас. Доводите операцию до конца. Я вам расскажу о маршруте.

– А вы, товарищ командир?

– А мы постараемся оторваться от немцев и отвести их от вас. В другую сторону увести. Встретимся уже потом, на конспиративной квартире, которую приготовил Бицек. Скорее всего, вы с ним встретитесь на следующей точке маршрута. Он эти места знает хорошо. Понятно?

Бойцы хмуро кивнули. Тогда Шелестов подвинул карту поближе и стал показывать маршрут, по которому, как они договорились с Оскаром Бицеком, пойдет группа, чтобы он смог их встретить и отвести на подготовленную конспиративную квартиру или в такое место, где можно спрятать под охраной пленного немца.

– Ладислав, тебе проводником быть. – Шелестов посмотрел на молодого словака. – Ты эти места хорошо знаешь, сможешь вывести всех. А там и Бицек объявится.

…Шелестов быстро шел по лесу. Сейчас важно побыстрее добраться до дороги. Если там устроена засада, то она будет на опушке, а не здесь. Здесь можно еще идти, выигрывая время. Матей спешил сзади и левее, как его учил Максим. Наконец впереди между стволами деревьев замаячил свет. Было видно небо и небольшое открытое пространство между двумя лесными массивами. Здесь и проходила дорога местного значения, связывающая в основном два поселка.

Шелестов остановился и прислушался. Птицы беспечно щебечут и летают между деревьями, по кустарнику, выискивая разных букашек. Все спокойно. Птицы не любят, когда рядом люди, и улетают. А эти спокойны. Наверняка никакой засады там нет. Но птицы, если на опушке есть опытные люди, подскажут им, что кто-то выходит из леса, кто-то тревожит этих пичуг.

– Матей! – Шелестов подозвал парня и напомнил еще раз: – Если завяжется бой, то твое дело на первом этапе прикрыть меня сзади и с боков. Помогать мне нужно будет только когда я прикажу или когда увидишь, что я не смогу отбиться, когда слишком большими силами на меня навалятся.

Дальше они шли уже медленнее, стараясь прикрываться стволами деревьев, пригибаясь и постоянно осматриваясь по сторонам. Вот и опушка леса. Деревья здесь стояли реже, почти не было кустарника, и просматривалась эта часть леса со всех сторон. С одной стороны, это было хорошо. Но с другой – Шелестову с подпольщиком тоже нужно где-то укрыться, чтобы вести наблюдение и занять какую-то позицию для атаки. Матей понял, почему Шелестов медлит и не выходит на край леса. Он протянул руку и указал левее, где сухое дерево свалило ветром и от вывороченных корней образовалась небольшая яма. Да и само лежащее здесь же дерево, торчащие во все стороны его толстые корни были неплохим укрытием.

– Вперед! – приказал Шелестов.

Матей пригнулся и побежал к яме от дерева к дереву. Шелестов одобрил. Правильно парень действует, будет из него толк. Когда подпольщик оказался в яме и осмотрелся по сторонам, он взял на изготовку свой автомат и сделал Шелестову знак, что безопасно. Максим, прячась за редкими деревьями, быстро перебежал к укрытию и упал рядом с Матеем.

– Пока все тихо, – сказал разведчик, – и никого на дороге. Нам с тобой надо понять, а вообще есть смысл тут торчать, когда нас ждут в другом месте.

– А как понять? – удивленно спросил словак. – Мы же не знаем, может, за весь день тут никто и не проедет.

– Очень просто, – усмехнулся Шелестов. – Надо посмотреть, сколько свежих следов от повозок или машин на дороге. Надо забраться на неприметное, но одно из самых высоких деревьев и осмотреться с высоты. Но делаем все по порядку. Ты прикрываешь, а я выхожу на дорогу.

Максим поднялся и, держа автомат в опущенной руке, двинулся к дороге. Он был готов в любой момент при приближении машины броситься назад. Но пока ни звуков моторов, ни скрипа гужевой повозки не было слышно. На дороге он опустился на корточки. Да, здесь проезжали машины и очень часто. Шелестов хорошо знал, как выглядит грунтовая дорога, по которой проезжали только конные повозки с узкими колесами. Середина дороги поросла травой, а колея представляет собой изрезанную тонкими колесами землю с травянистыми редкими участками. Колея часто глубокая, когда колесо проезжало по раскисшей от дождя земле. Но здесь совсем иное дело. Здесь колея между травянистыми участками широкая и относительно укатанная. Даже следы протектора иногда можно разглядеть. Протектор грубый, от колес грузовых автомобилей. Хотя повозки тоже не редкие гости на этой дороге. Следы обычной крестьянской жизни.

Пройдя несколько метров по дороге, Шелестов снова присел на корточки. Окурок! Он поднял его, помял пальцами. Окурок не окаменел, а был мягким. От него пахло табаком. Это сегодняшний окурок. А вот цепочка кучек конского навоза. Тоже сегодняшний. Окурок лежал чуть в стороне от дороги, значит, курил водитель грузовика или человек в кузове. Человек на облучке повозки бросил бы окурок под колеса. Ну что же, дорога активно используется, значит, есть шанс раздобыть повозку. Конечно, отнимать ее у местного крестьянина Шелестов не станет. Тут только убеждать, а для этого нужен словак.

Вернувшись в яму, Шелестов пересказал Матею все, что увидел и к каким выводам пришел. Парень указал на высокий дуб метрах в тридцати от края леса, чья вершина поднималась чуть выше других деревьев. Получив разрешение, Матей бросился к дереву, счастливый, что ему доверили это дело. Взбирался он ловко, но не спешил. Через пару минут словак совсем скрылся из виду в кроне дерева, но вот снова появился у самой вершины и замер.

И тут на дороге показались двое словаков в военной форме и на велосипедах. Они о чем-то разговаривали, а потом свернули с дороги, поехали по траве как раз в сторону Шелестова. Разведчик напрягся, передвинув автомат ближе и положив его прямо перед собой. Если подъедут к самой яме, придется стрелять. Ножом тут не управиться. Не получится выскочить наверх. Словаки подъехали прямо к поваленному дереву, прислонили велосипеды к его растопыренным корням и встали рядом, расстегивая ширинки. Шелестов замер, дожидаясь, когда солдаты помочатся. Не хотелось лишнего шума. А вот Матей мог не увидеть солдат и спуститься с дерева без мер предосторожности. И солдаты его увидят. Увидят парня в гражданской одежде и с автоматом в руках и постараются его захватить.

Нервы были напряжены до предела. Солдаты почему-то не спешили. Они закурили, продолжая стоять возле дерева, о чем-то разговаривая вполголоса, а Шелестов мысленно просил Матея не показываться, сидеть на дереве и не шевелиться. Наконец солдаты докурили, бросили окурки и сели на свои велосипеды. Когда они исчезли за деревьями, с дерева стал спускаться Матей. Он подбежал и первым делом доложил, что видел солдат и поэтому замер там среди ветвей, дожидаясь, когда они уедут. Это было похвально. Шелестов вылез из ямы и поднял окурки. Они были точно такими же, как и тот, который он нашел на дороге. Это наводило на мысль, что по дороге тоже проезжала военная машина и курил тоже солдат. Обычно снабжение частей довольствием, в том числе и сигаретами, идет по одному образцу и поставляется один вид сигарет. Значит, в этих поселках стоят словацкие подразделения? Вряд ли. Нет у протектората столько войск. Скорее всего, именно этой дорогой часто ездят военные водители. Например, где-то на этом маршруте находится военное складское хозяйство, а может, какая-то инженерная часть по обслуживанию.

– Что будем делать? – спросил Матей.

– Дождемся конной повозки. Если проедет простой словак, то мы выйдем к нему навстречу, и ты постараешься убедить селянина, что нам нужна помощь и мы хотим воспользоваться его повозкой. Если будут солдаты, то нападем, перебьем их и угоним телегу. Видишь за дорогой стоит какая-то старая копна сена? Я спрячусь за ней, и если надо будет нападать, то подам тебе знак. Ты выйдешь, не показывая оружия, привлечешь к себе внимание или просто станешь звать солдат. И когда они повернутся к тебе, я нападу на них. Дальше будем действовать по обстановке.

Ждать пришлось около часа. Слева показалась обычная телега, на которой сидели двое солдат. Один управлял парой лошадей, второй, поставив винтовку между колен, курил. Матей, увидев знак Шелестова, выбрался из ямы, положил на траву автомат и стал ждать. Наконец телега поравнялась с поваленным деревом, и парень поднял руку, что-то крикнув словакам. Один натянул поводья, уставившись на парня, второй бросил сигарету и взялся за винтовку. Он соскочил на дорогу и передернул затвор, загоняя патрон в патронник. Ждать больше было нельзя. Шелестов поднял автомат и дал две короткие очереди. Сначала упал солдат с винтовкой, потом опрокинулся на спину в телеге и второй.

Матей уже бежал к дороге, когда Шелестов остановился возле убитых. Первому солдату пули пробили грудь, и кровь останется на дороге. Это плохо. Подозвав Матея, Шелестов с его помощью положил тело в телегу и землей засыпал пятно крови. Потом парень схватил поводья и повернул телегу в лес. Они отъехали от опушки почти на километр, когда Шелестов увидел низинку, поросшую папоротником. Туда они свалили тело и мешки со стальными строительными скобами, которые везли словаки. Лишний и довольно приличный груз был ни к чему. Шелестов посмотрел на часы. Кажется, уложились. Наверняка там в лесу бойцы услышали стрельбу и по договоренности двинулись дальше по маршруту, но догнать их на телеге не составит труда.

Глава 7

– Виктор, Виктор! – Ольга добежала, но, споткнувшись, упала на траву.

Буторин тут же подскочил к девушке, схватил ее под мышки и втянул за стену старого заброшенного сарая. Глаза Ольги горели лихорадочным огнем, щека испачкана в зелени травы, на коленке свежая ссадина. Разведчик улыбнулся и снял пальцами с волос девушки сухую травинку.

– Тебе сон плохой приснился? – с улыбкой спросил он, но девушка замотала головой, не принимая шутку.

– Там, на станции, – задыхаясь, торопливо заговорила она, – там сгружают с платформы тягачи, лебедки какие-то…

– Давно? – Буторин сразу стал серьезным и сжал плечи девушки так сильно, что она поморщилась.

– Уже часа два. Наверное, двинулись сюда.

– Слушай меня, девочка, – заговорил Буторин тихим голосом, стараясь, чтобы девушка не запаниковала. – Отдышись и беги сломя голову…

– Как? – не поняла Ольга.

– Забыла уже «Артек» и своих друзей, – улыбнулся разведчик. – И старое русское выражение «сломя голову»! Это значит, быстро беги, как можно быстрее, и передай Лукасу и Владиславу, чтобы они со своими ребятами и с оружием мчались сюда!

– Сломя голову? – улыбнулась Ольга. – Хорошо, я уже бегу, Виктор. Я тоже возьму оружие и буду сражаться с вами!

– Нет, девочка, нет! – Буторин снова сжал плечи своей помощницы и заглянул ей в глаза. – Ты пойми, торопыга, что от тебя пользы будет больше, если ты останешься на связи. Никто не сможет так быстро передавать сообщения, ты вне всякого подозрения, потому что ты девочка. Ты много жизней спасешь и поможешь много врагов уничтожить, если будешь связной. Никто тебя мне не заменит! Ты у меня самая главная по связи, Оля!

– Хорошо, Виктор, я поняла. Держитесь здесь, я сообщу ребятам!

Держаться Буторину было пока особенно не с кем. С ним была только одна группа из трех человек. Проводив взглядом фигуру девушки, дождавшись, когда она скроется из виду, Буторин нырнул под еловые лапы и пошел по краю леса. Он думал, как ему распределить свои небольшие силы. Если успеют, то подойдут группы Лукаса и Владислава. Но это всего еще шесть человек. Итого, вместе с ним самим десять. А здесь почти рота солдат: и немцы, и словаки. А еще подойдут тягачи, машины с горючим. И воевать придется не с вражескими солдатами. Задача стоит не их перебить, а уничтожить тягачи, не дать вытащить самолет. Вот и думай!

– Максимилиан! – позвал Буторин словака. – Что у тебя?

Плечистый мужчина, кузнец по профессии, он только внешне казался неповоротливым и медлительным. Отложив бинокль, словак сунул в рот спичку и прищурился.

– Мне показалось, что солдат здесь уменьшилось. Дважды подъезжали вечером машины и кого-то увозили. Может, в леса на прочесывание бросили. Сейчас тут только немцы, но их все равно много. Не меньше полусотни. Держат крепко все подходы к болоту, к гатям. А что там в большом мире делается?

Это была обычная шутка Максимилиана про большой мир и мир вокруг этого болота. Кузнец пытался даже философствовать на эту тему, но Буторину больше казалось, что Максимилиан устает подолгу молчать. Он тут с двумя своими бойцами дежурит третий день. Все они в разных точках и почти не видятся.

– А в большом мире, Максимилиан, назревают события! – Буторин уселся возле словака на пенек. – На станции закончили разгрузку. Сейчас к болоту идут два тягача и несколько машин. Наверное, с горючим. Подробности пока неизвестны. И эти-то сведения появились чудом. Так что ждать нам гостей и принимать бой. Нельзя допустить, чтобы немцы вытащили самолет из болота.

– Вот, значит, как! – серьезно ответил кузнец и выплюнул измусоленную спичку. – А нас тут четверо.

– Я думаю, что успеют подойти Лукас и Владислав со своими ребятами. Так что человек на десять можем рассчитывать. Соотношение один к пяти не такое уж безнадежное.

– Гранат бы нам побольше. У меня по две на брата. А еще лучше миномет бы нам. Уж они бы побегали у нас по кустам!

– На миномет пока рассчитывать тоже не стоит, – усмехнулся Буторин. – Давай воевать так, как есть. Слушай меня, браток! Собери своих ребят и подтянись ближе к гатям. Как можно ближе. Начинай действовать по обстоятельствам. Главное – уничтожить, вывести из строя тягачи. Вот твоя задача. Когда подойдут ребята, я их расставлю так, чтобы оказать тебе помощь, отвлечь немцев на нас. Пусть думают, что мы хотим их прижать к болоту и уничтожить. Паника – страшная сила. Главное, не втягиваться в длительный стрелковый бой. Они очухаются, осмотрятся и вызовут подкрепление, и тогда нам не выстоять. Главное, сразу ошеломить, уничтожить тягачи, а потом можно и разбегаться. Все равно они без техники ничего сделать не смогут.

– Хорошо, командир, – Максимилиан поднялся, отряхивая брюки и куртку. – Делай свое дело, а мы сделаем свое.

Звуков моторов тягачей слышно не было. Буторин все надеялся, что техника пришла не сюда, что все сегодня обойдется. Но понимал он и то, что немцы будут торопиться. Юнге сбежал, он знает, что за инженером и самолетом охотится советская разведка. И разведка приступила к активным действиям. Нет у Юнге времени, ни дня нет, решил Буторин. И он сейчас бросит сюда все, что угодно, лишь бы вытащить секретный самолет.

Лукас и Владислав с бойцами прибежали к старому сараю, вытирая потные лбы. Каждый тащил на спине мешок с лямками или солдатский вещмешок. Немного еды, вода, патроны и гранаты, сколько смогли раздобыть. Жаль, что не было пулемета. Огневой шквал – дело хорошее, особенно если ты обладаешь сплошь автоматическим оружием, а твой противник лишь магазинными винтовками. Но когда такой численный перевес в бойцах, то и это становится не главным фактором.

Коротко обрисовав ситуацию, о которой словаки уже были немного осведомлены, Буторин стал ставить боевую задачу.

– Немцы подойдут по этой дороге к гатям. Другого пути у них нет, и перехватить их мы уже нигде не успеем. Да и места подходящего для засады на дороге или боя в городе нет. Поэтому наша задача ударить с трех сторон. Максимилиан ждет машины в лесу. Он начнет первым, а нам с вами нужно ударить и захлопнуть коробочку со стороны дороги. Ты, Владислав, пройди по берегу и займи положение по ту сторону дороги, если успеешь. Мы с Лукасом останемся здесь. Мы ударим, а ты отсечешь немцам пути отхода назад. Не важно, что окружить не получится, главное, чтобы у немцев создалось ощущение, что они окружены.

Владислав улыбнулся, махнул двум своим бойцам рукой, и они, спустившись к берегу мелководной речушки, побежали к дороге, невидимые со стороны леса. Лукас распределил бойцов, указав каждому позицию, и они поползли обустраиваться. Буторин показал словаку сложенные старые бревна у мосточка, которые еще не вывезли после ремонта. Мост значения не имел, он вел к реке и пересекал небольшую канаву, которая по весне наполнялась водой. Но укрытие было хорошее. Лукас разложил магазины к автомату, пять ручных гранат, расстегнул ремень и продел его в ножны армейского ножа. И тут послышались звуки моторов.

То, что они увидели, заставило присвистнуть. Кроме двух тягачей и бензовоза впереди шли два грузовика. И неизвестно, что в них было под брезентом. Груз, инструменты или солдаты? Но самым неприятным было то, что за бензовозом шел бронетранспортер. За бронещитком зловеще покачивался ствол пулемета и каска пулеметчика. Только этого еще не хватало. Одного этого «костореза», как его называют солдаты на фронте, хватит, чтобы подавить огнем любую позицию подпольщиков, вооруженных автоматами.

– Ну что же, придется нам отвлекать пулемет на себя, – пожал Буторин плечами. – Надо как-то помочь Максимилиану.

– Другого выхода нет, – проворчал Лукас. – Не будь у них бронетранспортера, мы бы с тобой отсюда могли добраться до бензовоза и устроить небольшой праздник.

Колонна подошла к лесу. Навстречу вышел длинный инженер Гумер, которого Буторин теперь узнавал на расстоянии, и какой-то офицер. Они махали руками, показывая, куда надо заезжать. Буторин держал автомат у плеча, ожидая, когда Максимилиан со своими ребятами откроет огонь по немцам. И тут лес ожил! Прошелестели первые автоматные очереди, и офицеры у дороги сразу испуганно присели и шарахнулись в разные стороны. Забегали солдаты с винтовками. Колонна сразу остановилась, а бронетранспортер свернул с дороги и пошел обгонять колонну слева.

Буторин прицелился и дал короткую очередь по пулеметчику в бронетранспортере. Он и не ожидал, что попадет. Главное, добавить нервозности, главное, дать понять, что стреляют в немцев со всех сторон. Лукас со своими бойцами тоже стал стрелять. Немцы падали, занимали позиции, и вскоре в сторону словаков полетели пули. Буторин ждал, что сейчас на бронетранспортере развернется пулемет и откроет огонь по атакующим со стороны дороги врагам, но тут по ту сторону бронетранспортера метнулась фигура человека. Взмах руки, и через несколько секунд из кузова бронетранспортера полыхнуло огнем и дымом. Граната! Но кто ее бросил?

Каска пулеметчика исчезла, со стороны дороги застрекотали автоматы, грохнули два взрыва в лесу. Видимо, в ход пошли гранаты. Буторин с бойцами Лукаса, не жалея патронов, поливали позиции немцев свинцом. И тут снова мелькнула фигура храбреца, который вскочил на броню бронетранспортера и дал короткую очередь внутрь. Тут же спрыгнув в бронетранспортер, словак снял с турели пулемет и, положив его на край борта, принялся бить длинными очередями по немцам. Несколько солдат попробовали обойти бронетранспортер сзади, но тут же упали под пулями подпольщиков. Буторин стрелял, но старался видеть все поле боя. Сильная стрельба доносилась из леса, куда уже вошли тягачи. Видать, положение у Максимилиана скверное.

– Прикрой! – крикнул Лукасу Виктор, рассовав по карманам четыре ручные гранаты.

Словак попытался что-то сказать, остановить русского, но разведчик не слушал. Сейчас решалось все. Бой был на той грани, когда все жертвы могли оказаться напрасными и все закончится лишь гибелью группы. Допустить этого нельзя. Уже сегодня немцы вытащат самолет, срежут с него все ценное, самое секретное и увезут. Буторин бежал, падал, перекатывался на земле, отползал на несколько метров и снова, вскакивая, бежал вперед. Только бы добежать вон до той группы деревьев, только бы успеть, не нарваться на пулю. Сейчас его могут увидеть и открыть по нему огонь с десяток немцев, прижатых пулеметным огнем. А если погибнет группа Максимилиана, то еще несколько десятков солдат атакуют словаков и никакие автоматы не помогут.

Буторин снова упал и откатился в сторону. И тут же земля в том месте, где он падал, взлетела фонтанчиками от попавших вражеских пуль. Все, его заметили, его видят и в него стреляют. Буторин снова вскочил, озираясь и пытаясь оценить обстановку, и сразу же упал, откатившись в сторону. Прямо перед ним два немца лежали среди пней. Они видели русского и стреляли в него. На миг они потеряли Буторина из виду, и он этим сразу воспользовался. Поднявшись на одно колено, он вскинул автомат и дал длинную очередь в сторону немцев. Солдаты тут же опустили головы, прижимаясь к земле, а Буторин снова бросился в сторону, отметив, что один из солдат так и остался лежать после его выстрелов неподвижно.

Подобрав с земли камень, Буторин сделал замах, как и положено по наставлению по метанию гранат, и швырнул его в сторону немцев. Как он и ожидал, солдат решил, что летит ручная граната, и откатился в сторону, стараясь укрыться за соседним пнем, но Буторин уже вскочил и побежал в его сторону. Когда немец снова лег и вскинул винтовку, Бутрин оказался от него всего в нескольких шагах и короткой очередью пристрелил врага. Но дальше произошло то, чего он меньше всего ожидал. Справа на него выскочил немец, видимо, запаниковавший. И как только он увидел Буторина, то сразу поднял винтовку. Виктор нажал на спусковой крючок, но выстрелов не последовало. Так бывает у любого оружия – перекос патрона, не сработал капсюль. Причин может быть несколько, но самое главное, что патроны в обойме еще были. Счет им Буторин вел постоянно с начала боя.

«Немец выстрелит первым, и на таком коротком расстоянии он не промахнется», – эта мысль пронеслась в голове за доли секунды, и Буторин сделал единственное, что он мог сделать в этой ситуации, – не размахиваясь, швырнул немцу в лицо свой автомат. Тот машинально дернул стволом винтовки, пытаясь отбить летящее ему в голову оружие и увернуться от него, а разведчик одним движением выхватил из ножен нож и, падая на землю, подсек ноги немца. Тот рухнул, теряя оружие, а Буторин уже вывернулся ужом и всадил нож немцу в сердце.

Схватив винтовку убитого, Буторин повернулся на бок и выстрелил во второго немца, который кинулся на помощь товарищу. Немец рухнул как подкошенный. Терять время было нельзя, и Буторин выхватил пистолет и снова побежал к деревьям. Выстрел влево, солдат упал. Пуля просвистела возле самой головы, и Буторин, пригнувшись, бросился в сторону и снова вперед. Еще два выстрела сразу, и упал очередной враг на пути. Вот он, вот бензовоз! И хорошо видно стоявшие рядом тягачи, и хорошо видно, как к нему, охватывая позицию подпольщиков с двух сторон, перебегают немцы, атакуют словаков, и скоро начнется рукопашный бой. Если еще кто-то останется в живых, если еще кому-то придется сражаться врукопашную.

Граната полетела под бензовоз, вторая взлетела вверх и упала на кабину машины. Буторин закрыл голову руками и бросился в сторону, в примеченную им канаву. Он упал, вскочил, и тут весь мир вспыхнул ярким огнем и жаром. Буторин не понял, упал ли он сам или его швырнуло на землю взрывом. Просто мгновенно он потерял ощущение земли под ногами, ноздри и глотку забила вонь горящего бензина. Дыхание перехватило от сильного жара. Виктор упал, попытался откатиться от огня, понять, горит он сам или нет и все ли у него цело.

Минута или несколько секунд прошли, Буторин не знал. Было жарко, пекло одну сторону туловища, но это все было вполне терпимо. Наверняка если бы сейчас на теле горел бензин, если бы горела одежда, то боль была бы нестерпимой. Невольно застонав от боли в конечностях, в ушибленном боку, Буторин попытался подняться. Его слепило горящее неподалеку, просто сумасшедшее пламя. Бензовоз горел, как гигантский факел, как огнедышащий вулкан, и от него во все стороны растекались огненные потоки горящего бензина. Горели стоящие неподалеку деревья, горела еще какая-то техника, кажется, грузовик. Уши заложило, но все же было понятно, что хлестко бьют винтовочные выстрелы, трещат немецкие автоматы.

Буторин потряс головой и стал искать свой автомат. Кажется, его заклинило, и Виктор бросил оружие. Интересно, что пистолет он из руки так и не выпустил, хотя был на грани потери сознания. И теперь зрение как будто прояснилось. Буторин видел горящих, мечущихся по поляне немцев, видел, как они падают от автоматных очередей. Видел и нескольких убегающих врагов в сторону поселка. Вот появился Максимилиан с винтовкой в руках. Он держал ее, как дубину, и тут же обрушил приклад на голову одного немца, потом второго. Рядом с ним шел словак и стрелял из автомата, держа его одной рукой. Вторая рука безвольно висела, и рукав куртки был пропитан кровью.

Пулемет, вспомнил Буторин, и поискал глазами бронетранспортер. Тот стоял все там же, съехав с дороги на траву. И теперь в его кузове, задрав ствол в небо, молча торчал пулемет. «Немец убит, – вспомнил Буторин. – Кто-то его хорошо снял. Ах да, туда же гранату кто-то бросил, а потом сам стал стрелять по немцам. Кто же это? Кто-то из группы Владислава».

– Виктор! Ты живой! – подбежал Лукас, размазывая по щеке грязь вперемешку с кровью. – Вот уж не думал, что ты дойдешь. Видел, как шел, красиво шел! Мы тебя прикрывали, а потом ты упал, а потом с фашистами схватился. Мы уж бросились за тобой, но нас таким огнем прижали, а потом рванул бензовоз. А ты живой! Ну, брат, спас нас всех. Ты же все за нас сделал. От этого взрыва немцы рассыпались и побежали.

– Подожди, Лукас! – отмахнулся Буторин. – Бензовоз взорвал я, но кто захватил бронетранспортер и стрелял из пулемета? Вот кто реально всем помог, вот кто немцам в спину ударил. Кто это был? Кто-то из группы Владислава?

– Это был сам Владислав, – опустив голову, ответил Лукас. – Они вдвоем побежали, но парень не добежал. Владислав гранату туда бросил, а потом стал стрелять. Он за пятнадцать минут выкосил больше половины немцев, а потом его убили. И у Максимилиана боец погиб. Трое убитых у нас. И еще трое раненых.

– Лукас, надо послать человека за помощью, – Буторин схватил словака за плечо, – срочно за помощью. Теперь немцы вернутся, они будут атаковать снова, чтобы выбить нас с болота и уничтожить самолет. И тогда все пропало. Все погибли напрасно, если они это сделают, Лукас!

– Что ты, Виктор, успокойся, – рассмеялся Лукас, кривясь от боли. И из-за этой улыбки у него снова потекла по щеке кровь, собираясь на подбородке грязно-красными каплями. – Бицек собирает нам помощь, к нам обязательно еще придут бойцы. Скоро придут!

Буторин посмотрел в глаза словаку и кивнул. «Нервы, что ли, сдают, – подумал он. – Пожалуй, тут у любого нервы сдадут, когда ты не можешь контролировать ситуацию и предполагать свои силы. Успеет или не успеет Бицек привести людей? А если не успеет, что тогда?» Подошел Максимилиан и уложил на траву раненого бойца с перевязанной окровавленными бинтами рукой от плеча до самого локтя. Рядом сел и прижался спиной к березе еще один боец с перевязанным бедром. Его лицо было таким же белым, как и ствол березки. Неподалеку двое словаков уложили в ряд Владислава и еще двоих погибших подпольщиков.

Пока перевязывали Лукаса и еще одного словака, раненного в руку, Буторин обошел поле боя. Повсюду валялись тела убитых немцев, оружие. Дымились два грузовика, видимо, моторы были повреждены пулями. Впереди стояли два тягача, но они выглядели неповрежденными. Бронетранспортер, возможно, тоже удастся завести. А вот с патронами у подпольщиков было не очень хорошо. Много немецких винтовок «маузер», много патронов к ним можно собрать, а вот для «шмайсера» патронов осталось минут на пятнадцать боя. Возможно, автоматом был вооружен водитель бронетранспортера, офицеры и унтер-офицеры. Так положено у немцев. Хорошо, что на MG-42 используются те же патроны «маузер».

– Есть идея? – спросил подошедший Максимилиан и посмотрел на небо.

– Есть, – кивнул Буторин. – Позови ребят!

Идея была, и очень простая. Подойти к самолету можно только в одном месте – вот тебе и объект обороны. Копать окопы некогда, да и некому, значит, нужно создать две линии обороны двумя доступными способами. Есть бронетранспортер и пулемет. Есть гранаты. Кроме тех, что остались у подпольщиков, были еще и немецкие ручные гранаты с деревянными рукоятками, которые красноармейцы прозвали колотушками. Буторин видел торчащие рукоятки возле тел убитых солдат.

Но рассказать о своем плане Буторин не успел. Со стороны поселка по полю открыто бежали пятеро. Приложив к глазам бинокль, он разглядел, что это словаки в гражданской одежде. Трое держали в руках «шмайсеры», один карабин, а пятый – охотничье ружье. Неужели первая помощь подоспела? Судя по оружию, собрали тех, кто мог и хотел сражаться. И когда словаки подбежали и увидели поле боя, один даже присвистнул.

– Мы из группы Владислава! – сказал словак с седыми усами. – Где он? Надо бы доложить о прибытии.

– Владислав погиб, – тихо ответил Лукас. – И с ним еще двое парней. И раненых много. Вы очень вовремя пришли.

– За нами будут другие. Связные оповестили, что Бицек отдал такой приказ. Всем собраться здесь и стоять насмерть вместе с русскими. Русские идут нам на помощь, идут на помощь словацкому восстанию, а мы здесь поможем им. Вся Словакия поднимается!

– Спасибо, что пришли. – Буторин пожал руку словаку, а потом остальным, пришедшим с ним. – Сейчас мы вас вооружим и начнем готовить позиции для обороны. Нацисты вернутся, обязательно вернутся, и мы должны их встретить.

Бронетранспортер отогнали в лес и замаскировали на опушке. Он должен будет вступить в бой, когда вражеские цепи подойдут к лесу. Фланкирующий огонь пулемета нанесет врагу большой урон. А чтобы немцы через лес не подобрались к бронетранспортеру, там замаскировали несколько ручных гранат с разжатыми усиками предохранителей и натянутыми бечевками. Если задеть за нее ногой, то кольцо выскочит из паза и граната взорвется. А враг даже не поймет, откуда взрыв. Решат, что лес заминирован. Да и защитники по звукам взрывов поймут, что немцы пытаются их обойти.

В тягачах нашли два ящика динамита, который применяется в горном деле. Видимо, захватили поблизости с какой-то шахты или открытого карьера. Тягачи отогнали на дорогу и поставили так, чтобы они мешали свободному проезду техники. Черт знает на чем могут прибыть немцы. Может, на танках или снова на бронетранспортерах. Может быть, прибудут мотоциклисты. Поставленные пустые тягачи будут мешать, их придется объезжать. И это врага задержит. Буторин показал, как заминировать тягачи. Они нанесут урон наступающему врагу, а заодно взрывами и сами тягачи уничтожат, что снова помешает немцам вытаскивать самолет из болота. Но что-то подсказывало Буторину, что эти попытки немцы не станут продолжать. И подтверждение этим подозрениям появилось довольно быстро.

Нарастал гул. Он надвигался откуда-то с северо-запада, и это был гул не тяжелой техники. Он шел с неба. Не может быть! Буторин не хотел верить, что немцы пошли на это. Неужели Юнге связался со своим начальством и оно передало приказ в люфтваффе? Значит, решение принято. Он приложил бинокль к глазам и стал шарить взглядом по небу: «Вот они! Под облаками ровным строем шли бомбардировщики. Буторин ждал, разглядывая небо. Четыре звена по три машины крыло в крыло шли в сторону Прешова. Двухмоторные средние бомбардировщики «Ю-188». Не очень быстрые машины, они делают с полной нагрузкой всего 495 километров в час, но способны нести до трех тонн бомбовой нагрузки. Двенадцать машин по две-три тонны на каждой. Да они от этого болота и всего леса вокруг щепки не оставят. Черт, и я ничего не смогу сделать, ничем не смогу помешать. Сейчас от самолета останутся одни воспоминания. Хотя бы словаки не пострадали».

– Лукас! – крикнул Буторин. – Отводи людей из леса! Метров на пятьсот, не ближе отводи. И всем лечь!

Люди побежали подальше от леса. Буторин шел следом, почти не опуская головы и глядя на вражеские самолеты. Сердце сжималось от боли. Не выполнили задание, не выполнили! Можно сказать словакам, чтобы они открыли огонь по самолетам, но попасть из автомата или винтовки в самолет нереально. Он стоял у края оврага, глядя, как основная масса самолетов пошла на юго-восток, а от общей массы отделились три бомбардировщика и пошли в сторону Прешова. Еще несколько минут, и самолеты встали в круг. Началось!

Один самолет зашел на боевой курс, и из-под его крыльев отделились черные точки и со свистом полетели вниз на лес. Среди деревьев взметнулись черные разрывы, в воздух взлетали обломки деревьев, грязная болотная жижа и черная земля. Второй самолет встал на боевой курс, но тут из-за туч вдруг вылетела пара истребителей. Буторин не верил своим глазам – серебристые тупоносые машины с красными звездами на бортах атаковали немецкие бомбардировщики с разворота без всякой подготовки. Гулко заработали пушки советских «лавочкиных». Немцы сразу попытались выйти из-под огня истребителей и потянули вверх. Но один из бомбардировщиков стал заметно терять высоту.

– Ура! – взорвалось поле возле леса громкими восторженными криками.

Никто из словаков раньше и не видел воздушных боев, тем более не видел, как советские истребители били врага в небе над их родиной. Откуда они взялись, как сюда попали, можно было только догадываться. Хотя Буторин подозревал, что всемогущий мудрый Платов предвидел и этот вариант развития событий. И его звонка ждали в каком-то истребительном полку по ту сторону Карпат, или это были просто «охотники». Но важно, что координаты получены и летчики четко вышли на цель и в самый последний момент сорвали бомбардировку цели. «Лавочкины» не стали гоняться за подбитым самолетом, который медленно летел к земле. Они снизу зашли под фюзеляж крайнего «юнкерса» и просто распороли его пушками. Сначала отстрелялся ведущий, а потом, проходя под самолет, его добил и ведомый. «Юнкерс» перевернулся в воздухе, задымил, от него отлетело в сторону крыло, а потом он взорвался. От вспышки из облака густого дыма вылетели обломки, и вся эта груда металла, которая недавно была самолетом, полетела вниз.

Третий «юнкерс» попытался уйти, спикировав к земле, чтобы набрать скорость и, прижимаясь к лесу, скрыться. Пара советских истребителей развернулась чуть ли не на пятачке и просто прошла над немецким самолетом. Снова две очереди из пушек, и немецкий самолет задымил, загорелся его левый двигатель, и он косо рухнул в лес в нескольких километрах от Прешова. Буторину показалось, или летчики и правда, проходя над ним, качнули крыльями, посылая приветствие. Наверное, показалось, ведь пилотам и невдомек, что они сделали, что это был за бой и какую цель они спасали. И уж тем более не могли они предполагать, что внизу на них смотрят и машут им советские разведчики. «Лавочкины» ушли под облака и понеслись на юго-восток догонять остальные бомбардировщики.

– Вот это да! – восхитился Максимилиан. – Вот это я понимаю! Всыпали нацистам! Слушай, Виктор, я теперь буду всем рассказывать, что советские летчики самые лучшие в мире. И советские самолеты тоже. Это же невероятно, что тут произошло!

– Хорошо, расскажешь, – улыбнулся Буторин. – А пока принимай командование, а мы в лес. Надо посмотреть, может, какая бомба все же попала в цель.

Буторин с тремя подпольщиками побежали в сторону гатей. Удостовериться необходимо. Очень сомнительно, что с первого захода, первыми тремя бомбами самолеты попадут в цель, но все же надо убедиться лично, что самолет цел. Они бежали, перепрыгивая через тела убитых немцев, огибая кусты. Вот и приметная тропа, которую расчистили еще в прошлый раз. Пока еще под ногами сухая почва, но трава здесь значительно гуще. Вода близко.

Резко запахло гарью, и сразу стали попадаться под ногами комья рыхлой землю, ветки деревьев и осколки стволов. Потом подпольщики увидели первую воронку от бомбы. Она еще дымилась, но уже начала заполняться просачивающейся через грунт водой. Вторая бомба метров через пятьдесят задела наложенные гати, и часть жердей и тонких бревен разбросало по сторонам. Но пара бревен осталась на месте, и Буторин со словаками перебежали по ним, едва не слетев в болотную жижу.

Потом пришлось идти медленно. Гати кончались и прогибались под ногами. Часть бревен начала разъезжаться. Но хвост самолета был уже виден. Буторин облегченно вздохнул. Наконец они остановились метрах в двадцати от самолета. Дальше гатей еще не было, хотя часть бревен немцы уже заготовили и сложили поблизости. Целый стоит и невредимый. Может, только чуть глубже ушел в воду. Хотя, может, это только так кажется. Еще две бомбы упали далеко отсюда. Ну что же, снова есть что защищать и за что сражаться. Приказ еще не выполнен, но мы будем делать свое дело.

Машина тряслась и подпрыгивала на ухабах, и приходилось держаться за край борта, чтобы тебя не кидало по деревянному и не очень чистому полу. Подпольщики во главе с Оскаром Бицеком тоже прыгали на кочках и тоже держались за края бортов, весело скаля зубы. Коган снова повернул голову и прислушался. Стрельба была хорошо слышна, и доносилась она как раз со стороны болота. Расстояние около десяти километров, но такой бой слышен отлично. Коган толкнул локтем Бицека:

– Ты слышишь? Это же там, это же на болоте, да?

– Слышу, Борис, но ты не должен волноваться. Мои ребята предупреждены, и сейчас туда стягиваются все мои резервы. Если на то пойдет, то с боем выбьем немцев с болота и не дадим вытащить самолет.

И тут Коган вскочил и, опираясь руками о мятую кабину грузовичка, стал смотреть вперед. Теперь стрельба слышалась и оттуда. Нет? Точно, вон винтовочный выстрел, вот еще несколько. А это очередь из «шмайсера». Вот еще и снова винтовочные хлопки. Бицек что-то сказал вполголоса своим бойцам, и те зашевелились, усаживаясь на корточки вдоль бортов. Некому там больше стрелять, потому что там может быть только Шелестов с немецким инженером, которого они вели через лес, отрываясь от преследования словацких солдат, а может, и немцев. И все происходило как раз в той точке, о которой Шелестов с Бицеком договаривались как о месте встречи. За ними и шел этот грузовичок.

– Не сбавляем скорости, Оскар, – крикнул Коган через плечо. – И никому не высовываться. Пока они не знают, кто мы, сможем подъехать как можно ближе и атаковать с колес.

– А если их там батальон? – весело спросил Оскар.

– Никогда не поздно свернуть и сделать вид, что мы просто ехали мимо, – засмеялся Коган. – Только мы ведь сворачивать не будем!

– Почему рядом с вами, русскими, так легко воевать? – неожиданно спросил Бицек. – Все у вас просто, все у вас получается. Вы пришли в наш тихий городок и сразу столько всего натворили. И армия ваша гонит нацистов, аж кости трещат!

– А мы все умеем делать основательно, Оскар, – Коган отвернулся и стал смотреть вперед. – Любить, так любить, чтобы до потери сознания, а бить, так бить, чтобы насмерть. А дружить, так дружить, чтобы крепче нашего рукопожатия не было. Дураки в вашей Европе еще не поняли, что нельзя Россию трогать, нельзя с ней воевать. Ничего хорошего из этого еще ни разу не получилось. Одни неприятности для наших врагов.

– Вон они! – гаркнул Оскар, и бойцы подняли головы над бортом машины, глядя в указанном направлении.

На опушке два десятка словацких солдат и полицейских в кого-то стреляли, перебегая с места на место. В ответ тоже стреляли, но короткими очередями и очень редко. Высокий словацкий офицер командовал, энергично жестикулируя и все время прикрываясь стволами деревьев, откуда высовывал лишь голову. Ситуация Когану очень не нравилась. Либо словаки напали на группу Шелестова неожиданно и там были большие потери, либо Шелестов просто экономил патроны. Но солдаты и полицейские шли вперед, стараясь кого-то охватить с двух сторон. «А может, это не Шелестов, может, просто совпадение, – подумал Коган. – И не знаешь, что лучше. Если не Шелестов, то где его искать, где инженер Штернберг?»

– Оскар, – Коган схватил словака за плечо. – Попроси водителя, чтобы он на большой скорости проехал мимо солдат, метров в двадцати чтобы проехал и сразу уходил к реке. А мы с ребятами сейчас откроем противоположный борт. Прыгать будем по одному, и они не заметят, что мы прыгаем.

Пока Бицек, перегнувшись, объяснял водителю, чего от него ждут, Коган с бойцами открыли боковой борт, который не виден был полицейским и солдатам. Он быстро объяснил, как надо прыгать, как переворачиваться через спину по ходу машины и сразу, не поднимаясь, занимать позицию. Скорость не такая уж большая, здесь не особенно разгонишься. Но и на скорости в сорок километров в час можно переломать себе все, что можно. Но ребята у Бицека были здесь молодые, спортивные и обстрелянные. Эти умели все. И хотели всему учиться у русских.

Машина соскочила с накатанной дороги и запрыгала по траве, по кочкам. Стрельба сразу поутихла. И солдаты, и полицейские стали оборачиваться на незнакомую машину, которая неслась мимо. Может быть, они принимали ее за свою, может, даже они ждали, что к ним прибудет помощь. Офицер тоже не мог понять, кто это, и не отдавал приказа стрелять по машине. Коган выигрывал минуту, вторую, третью. Парни начали прыгать и сразу прятаться среди кустарника, в небольших ямках. Они замирали, не сводя глаз с врага. За несколько секунд четверо, а потом и сам Бицек спрыгнули и залегли напротив солдат. Офицер так и не отдал приказ, провожая подозрительным взглядом странную машину.

Коган выпрыгнул из машины последним буквально в тридцати метрах от полицейских. Он не беспокоился, что его могли заметить. Да и предпринять враг уже ничего не мог, ни офицер с солдатами, ни помогавшие им словацкие полицейские. Человек спрыгнул с машины. Или выпал на ходу. Опасность это или нет? И пока враг размышлял или раздумывал, как к этому явлению относиться и что предпринять, Коган, лежа на земле, выдернул чеку из одной гранаты, потом из другой. Он встал на одно колено и с широким замахом швырнул в солдат гранаты одну за другой.

Кто-то закричал «граната» по-словацки, кто-то даже успел выстрелить в сторону Когана, а кто-то броситься в сторону и упасть на землю. Впрочем, ни одна пуля близко не просвистела. И Борис, упав на землю, схватил автомат. Это было сигналом для остальных. Два взрыва, крики от боли и проклятия, а потом Коган начал стрелять в солдат и полицейских короткими точными очередями. Он не боялся ответного огня, потому что бойцы Бицека с криками и страшным шумом бросились в атаку, стреляя почти без передышки.

Паника началась почти сразу. Когда Коган увидел, что вместе с солдатами здесь еще и полицейские, он понял, что боеспособность этой сборной группы очень низкая. Если среди солдат все же могли оказаться обстрелянные, опытные люди, то среди полицейских таких было мало. Да и привыкли они к повиновению, к тому, что им подчиняются лишь по причине их статуса. И дела они привыкли иметь с ворами, хулиганами и нарушителями правил дорожного движения. А тут реальный бой, в котором убивают.

И они заметались! Со стороны леса тоже открыли шквальный огонь, потому что те, кто был с Шелестовым, поняли, что пришла помощь, и уже не экономили боеприпасы. Офицер, низко пригибаясь, еще пытался отдавать какие-то приказы, но Коган, тщательно подведя мушку своего автомата под цель, дал короткую очередь. Словацкий офицер выронил автомат и отшатнулся к дереву, держась рукой за плечо. Второй очередью Коган свалил его и еще двоих солдат. Полицейские бросились бежать первыми, но падали под пулями подпольщиков. Солдаты пытались организовать круговую оборону, но полегли под перекрестным огнем все до единого.

Бойцы Бицека осторожно продвигались к лесу, поглядывая на убитых, не окажется ли среди них живой, который выстрелит в спину. Коган поднялся тоже, потирая ушибленное колено. На душе скребли кошки, но, когда он увидел, как из-за деревьев показался Шелестов, настроение сразу улучшилось: «Живой! Значит, успели мы!» Шелестов остановился и помахал рукой. И тогда Коган, превозмогая боль в ноге, побежал к командиру. Бицек, улыбаясь во весь рот, шел следом. Один из его бойцов сигналил зеркальцем водителю грузовика, чтобы тот возвращался.

– Я уж думал, не успеете, – обняв Когана, сказал Шелестов. – Прижали нас тут крепко. На засаду напоролись у самой опушки.

– Все целы? Как инженер?

– Да что ему сделается. – Шелестов недобро улыбнулся. – Паренек у нас погиб. Между прочим, Штернберга защищая! И раненый еще один имеется.

Все произошло просто, как это часто бывает на войне. В какой-то момент не повезло. То ли группа устала и потеряла бдительность после такого долгого везения и расслабилась из-за того, что вышла к точке встречи со своими. Почувствовали ребята, что вот-вот кончатся опасности и будет отдых и спокойствие. Иногда такие чувства подводят. Подвели и сейчас. Матей шел в головном дозоре и первым заметил засаду. Точнее, он заметил не солдат, которые замаскировались в кустарнике и лежали, не шевелясь. Он заметил, как за их спинами, неумело передвигаясь, суетились полицейские с винтовками. Они занимали позиции подальше на опушке.

Парень сразу замер на месте, прижавшись к стволу дерева, но было уже поздно. Чей-то суровый голос велел ему бросить оружие и идти с поднятыми руками вперед. На размышление оставались даже не секунды, а доли секунды. Ведь сзади идут товарищи, советский командир и такой ценный пленный немецкий инженер. И все они попадут в лапы солдат, прислужников немецких нацистов. Надо не сдаваться, вымаливая себе жизнь, а попытаться спасти уставших товарищей, что идут следом и так надеются на головной дозор – на Матея. И парень сделал то, что должен был сделать, что подсказали ему интуиция и совесть. Не о себе надо думать! И он, вскинув автомат от пояса, дал длинную очередь по кустам, откуда, как ему казалось, раздался голос.

Так бывает на войне, что бойцу везет. Невероятное стечение обстоятельств, казалось бы, неминуемая гибель, но он остался жив. Так в тот миг произошло и с Матеем. В ответ на его выстрелы на него обрушился град пуль, но ни одна не стала смертельной. Несколько пуль угодили в ствол дерева, одна обожгла щеку, пройдя вскользь, еще одна пуля пробила его куртку на уровне живота. Матей бросился на землю и, как учил его Шелестов, откатился в сторону, пытаясь укрыться за другим деревом. Над его головой засвистели пули. Это уже стреляли его товарищи.

– Назад, Матей, назад! Отползай! – кричал ему советский командир, но парень не мог поднять головы.

Он уже примеривался, как отползти на пару метров правее, и тогда под прикрытием толстых двойных стволов старой березы ему, возможно, удастся вскочить и отбежать назад. Или попробовать отползти. И он сделал это. Прижимаясь к земле, Матей полз и оглядывался по сторонам. Он слышал одобрительные возгласы товарищей. Его поддерживали, его прикрывали, ему были благодарны за то, что он успел предупредить и спас всех. Матей был счастлив, его распирало от гордости и желания сражаться и не щадить себя.

Парень полз так, чтобы не попасть под огонь своих товарищей, он старался держаться правее, чтобы не мешать им стрелять во врага. И именно поэтому он заметил трех солдат и офицера, которые обошли позицию подпольщиков именно справа. Это произошло так быстро, что Матей не успел ничего осмыслить. Он просто сделал то, что мог сделать в данной ситуации. Он вскочил и, стреляя на ходу, бросился между солдатами и своими товарищами. Единственные, кого он мог закрыть своим телом от пуль, были русский командир Максим и немецкий инженер, которого они вели через леса столько времени.

Матей почувствовал тупые удары в грудь, и сразу у него перехватило дыхание. Он еще не ощутил нарастающей боли, но понял, что умрет. Ноги почему-то сразу подкосились, и ослаб палец на спусковом крючок. Парень упал на спину, но его подхватили чьи-то руки. Он как в тумане слышал стрельбу, видел мелькавшие силуэты. Его тащили по земле, уложили на траву, и тут боль стала нарастать, в груди, а потом еще, и в горле стало клокотать. Он почувствовал вкус своей крови во рту. «Все», – подумал Матей и стал искать глазами лицо русского командира. Хотелось услышать именно от него, что Матей все сделал правильно, что он помог, что ему можно доверять теперь… Но…

– Эх, парень, – склонившийся над молодым словаком Шелестов, провел по волосам Матея ладонью и, глядя ему в глаза, в которых уже угасала жизнь, добавил: – Я горжусь тобой, герой.

Матей смотрел в глаза русскому, а потом из его горла хлынула кровь, и голова безвольно свесилась набок. Пачкая ладони в крови, Шелестов закрыл словаку глаза.

Глава 8

– Все очень просто. – Сосновский стоял у окна пятого этажа и смотрел в бинокль на старые склады, которые находились здесь уже лет двадцать. – Территория огорожена слабо – обычный и очень ветхий дощатый забор с остатками колючей проволоки по верху. Охраняется и того хуже. Контрольно-пропускной пункт, на котором дежурят трое. На противоположной стороне вторые ворота, которые редко открываются. И там нет поста. Туда подходит работник склада в нужное время с парой солдат, открывает их, и заезжает машина под разгрузку. Вся территория патрулируется двумя парными патрулями днем и ночью. Караул суточный двухсменный. На КПП трое без смены, уличный патруль сменяется каждые два часа. Итого, одиннадцать человек охраны плюс двое кладовщиков, которые угрозы не представляют. Это просто толстые клерки с одышкой, связкой ключей и амбарной книгой под мышкой, где ведется учет движения складского хозяйства.

– За это лето на склад приезжали с десяток машин, которые привозили в основном гражданские товары и старую чехословацкую форму. Со склада за последние два месяца ничего не отгружалось.

Словак, стоявший рядом с Сосновским, был одет в робу, которая была подпоясана широким страховочным поясом с цепью. В таких поясах электрики лазят по столбам. На голове кожаная фуражка с вытертым верхом. Он достал из кармана свернутый в несколько раз листок бумаги, протянул Сосновскому и улыбнулся. Этот советский разведчик, одетый в немецкую офицерскую форму, держался безукоризненно. Холодный, спесивый, с резкими движениями. Того и гляди вспылит и схватится за пистолет. Но когда замечает уважительные взгляды словаков, улыбается им простой открытой улыбкой. А потом снова надевает маску немецкого офицера.

– Смотри, Михал, – словак выговорил имя русского на словацкий манер, он показал пальцем на нарисованной схеме. – Этот склад обувной. Всю рабочую обувь, что здесь хранилась, выбрали еще в сороковом и сорок первом годах. Привозят в основном сейчас гражданскую обувь, подозреваю, что из концлагерей или магазинов тех, что остались при отступлении, хозяева которых сбежали на Запад. В этом вот складе с восточной стороны военная обувь. Ботинки и сапоги. Офицерских почти нет, а вот солдатских много. Когда армию протектората переодевали в немецкое обмундирование, то в основном выдавали из привезенного с Запада. Со склада почти не брали. И формы немецкой тут полно. Еще довоенной. Наверное, думали дивизию переодеть, а не получилось.

– А где военная немецкая форма?

– На первом от КПП складе. Он за последние два месяца ни разу не открывался.

– Вишко, ты можешь отключить электроэнергию на складах?

– Я могу устроить короткое замыкание с последующим пожаром. Деревянные сараи, изношенная проводка. – Рабочий рассмеялся.

– Точно загорится? – Сосновский повернул голову и строго посмотрел на словака.

– Ну, помогу немного, чтобы точно, – пожал Вишко плечами. – Можешь не сомневаться, Михал.

– Лойзо! – позвал Сосновский и, отложив бинокль, вернулся в центр комнаты, где стоял большой стол, а посреди него красовалась ваза с засохшими цветами.

В углу комнаты замолчали, и от группы словаков отделился высокий черноволосый парень. Сосновский расстелил поверх разложенной карты города схему, которую ему нарисовал Вишко.

– Сколько у тебя людей, Лойзо?

– Я приведу двенадцать человек, – ответил парень. – Вместе со мной будет двенадцать. К ночи все будем здесь! Когда ты хочешь атаковать склады?

– Нет, Лойзо, мы не будем атаковать, мы будем работать тихо и незаметно. Нельзя, чтобы власти сразу поняли, что на склад напали подпольщики. Они поймут потом, но к этому времени это уже не будет иметь значения.

Сосновский уже знал, что Буторин выдержал бой возле болот и помешал немцам вытащить самолет. Шелестов сумел все же провести пленного немецкого инженера через лес и вышел там, где его ждали подпольщики. Он прекрасно понимал, что Юнге не успокоится, пока не вытащит самолет из болота или не уничтожит его. Другого выхода у штандартенфюрера не было. Кроме как застрелиться, конечно. С таким провалом операции по спасению секретного самолета и его экипажа его ждет, скорее всего, позорное разжалование в рядовые и восточный фронт.

А это значит, что Арвед Юнге, как опытный офицер СД, давно уже понявший, что против него здесь под Прешовом работает советская разведгруппа, наверняка подтянет любыми правдами и неправдами дополнительные силы именно немецких подразделений. Возможности у него есть, способы воздействия на командование вермахта в этом регионе тоже. К словакам у него точно нет доверия. Значит, облавы и прочесывание, активизация агентуры в городе и пригородах, провокаторы в среде подполья будут выяснять, где русские прячут Штернберга. Понимает Юнге, что не так просто вырваться отсюда советской группе с пленным инженером на плечах. Ну а самолет он просто уничтожит прямо в болоте.

Сосновский пытался собрать группу из рядов подпольщиков, переодеть ее в немецкое обмундирование и держать наготове. В критический момент он намеревался спутать все планы Юнге и помешать ему уничтожить самолет. Нашлись в подполье боевые ребята, которые умели стрелять, умели воевать и готовы были пожертвовать жизнью ради своей Родины и ради помощи советским разведчикам, которые пришли и сражаются с ними вместе. А следом вот-вот придет и победоносная Красная Армия. Ее ждали все!

На следующее утро, когда новая смена еще не пришла, а старая продирала глаза после утомительной бессонной ночи, к задним воротам подъехал грузовик. Сопровождавший машину сержант-экспедитор очень торопился и все время пытался тащить старшего смены за рукав. Немолодой капитан на КПП с неудовольствием рассматривал накладную, в которой значились сто двадцать шинелей б/у, прошедших специальную обработку. Капитан ворчал, что кладовщики придут только через час и разгружать машину все равно некому. Сержант размахивал другими накладными, по которым он должен был еще доставить продукты питания для немецкого подразделения в Прешове. И если он не успеет к завтраку, то господин немецкий майор просто пристрелит его, а заодно и устроит большие неприятности всем, кто с неуважением относится к немецким солдатам и офицерам.

Немецкий офицер, тот самый господин майор, появился как нельзя кстати. Сосновский в бешенстве стал кричать, что словаки занимаются саботажем и что Германия не потерпит в протекторате такого бардака и неуважения к рейху. Его солдаты ждут продукты, а эти свиньи-словаки спят до обеда и не могут принять машину. Никому и в голову не пришло проверять у майора документы, тем более что, прооравшись, он ушел, даже не сделав попытки попасть на территорию складов. Словацкий капитан, бледный и злой, взял с собой одного из солдат и поспешил через весь двор к задним воротам запускать машину. Он намеревался все же продержаться какое-то время, отправив своего помощника домой к кладовщику.

Помощник дежурного выскочил за пределы КПП и потрусил по полупустой улице к дому кладовщика. Но через полсотни метров возле арки, ведущей во двор одного из домов, ему встретился тот же самый майор, который только что устроил скандал на КПП складов. Майор поманил словака пальцем и вошел в арку. Помощник дежурного вошел следом, подобострастно глядя на немца. Сосновский повернулся, вытащил из кармана пачку сигарет и протянул ее словаку. Тот, удивленный и в то же время обрадованный оказанным вниманием немецкого офицера, с радостью протянул руку к пачке, но тут Сосновский резко ударил его ребром ладони по шее ниже уха, и словак повалился на землю. Его тут же подхватили двое подпольщиков и утащили во двор. Сосновский закурил, небрежно бросил спичку в угол и, ленивой походкой выйдя на улицу, направился в сторону складов.

Лойзо сидел на подножке грузовика и курил, с задумчивым видом разглядывая ногти на левой руке. Когда словацкий капитан торопливым шагом подошел к складу, возле которого уже стояла машина, заехавшая по его приказу, он обомлел. Начальника караула буквально распирало от негодования и возмущения. Он подскочил к шоферу и начал орать, что курить на территории складов категорически запрещается.

– Категорически! Понял ты это, дурак деревенский?

– Заткните его, – поморщился Лойзо и, бросив окурок на землю, раздавил его носком ботинка.

Капитан поперхнулся от неожиданности, а потом на его голову вдруг опустился железный ломик, и словак рухнул на землю. Опешивший солдат уставился не своего начальника, потом на странных людей, которые выбирались из кузова автомашины из-под вороха шинелей. Солдат не успел открыть рот, как ломик опустился и на его голову. Мгновенно полетел в сторону сорванный амбарный замок, приоткрылась створка ворот, и люди побежали внутрь. Лойзо посмотрел на наручные часы и махнул рукой одному из словаков:

– Вишко, начинай свое короткое замыкание!

Ольга нашла Сосновского и группу Лойзо в песчаном карьере, куда советские бойцы загнали машину и где подпольщики переодевались в захваченное немецкое обмундирование. Сосновский ходил между бойцами и подсказывал, как и что надевать, как использовать снаряжение, как вести себя, чтобы настоящие немцы не сразу раскусили переодетых словаков. Подпольщики посмеивались, подшучивали друг над другом. Хвалили командира за то, что тот придумал с этим нападением на склады. По крайней мере, там военная форма лежала, рассортированная по размерам, и подпольщики сумели в основном взять те комплекты, которые соответствовали их росту и комплекции. Почти не было тех, кто бы выглядел нелепо в короткой для него форме или, наоборот, кому она была бы велика.

– Михаил! – Ольга бросила велосипед и поспешила к Сосновскому.

Подпольщики махали девушке рукой, окликали ее шутками и звали с собой, говоря, что группе требуется срочно сестра милосердия. Ольга только кивала, махала без улыбки рукой. Поняв по ее озабоченному виду, что случилось нечто важное, Сосновский отошел в сторону и остановился, поджидая связную.

– Что стряслось? – спросил он.

– Меня Оскар Бицек прислал. Я к вам, а потом на болото к Виктору. Наши наблюдатели заметили, как к городу с востока подходит немецкое подразделение с пушками. Дядя Бицек говорит, что пушки могут двигаться сюда.

– Пушки? – нахмурился Сосновский, доставая из кармана карту. – А какие пушки, сколько их? На конной тяге или их тащат тягачи, автомобили?

– Четыре грузовика тащат пушки. Стволы короткие и толстые. Они в город не вошли, а остановились у поселка Пыряна, вот здесь. – Ольга наклонилась над картой и уверенно показала Михаилу место, где недавно остановились машины с пушками.

– Короткие стволы, значит, – задумчиво повторил Сосновский, прикидывая расстояние от поселка до болота. Если короткие, это значит гаубицы, которые могут стрелять навесом издалека. Бицек, значит, полагает, что немцы готовы расстрелять свой самолет из пушек большого калибра? Может быть. И в город поэтому батарея не вошла. От Пыряны она может вот этой дорогой добраться до кукурузного поля и оттуда нанести удар.

– Вы так считаете? – озабоченно спросила Ольга. – Значит, это опасно, дядя Оскар не ошибается? Значит, там Виктор и ребята могут пострадать?

– Врать не буду, – покачал Сосновский головой. – Ситуация из ряда вон! Хуже то, что одну батарею без пехотного прикрытия в бой не отправят. Значит, должно появиться и немецкое подразделение. Так что, дуй, девочка, к Виктору, и пусть он готовится. И Бицеку передай, пусть смотрит внимательно и не пропустит подкрепления, которое немцы могут прислать.

– Я хотела сражаться вместе с нашими, с Виктором вместе.

– Девочка ты, девочка! – Сосновский улыбнулся и положил Ольге руку на плечо. – Ты пойми, что останься ты с нами, и тогда без информации мы просто погибнем. Некому будет передать подпольщикам информацию. Ты же всех спасешь, если не стрелять будешь, а выполнять свою задачу связной! Понимаешь? Бой выигрывает не тот, кто стреляет, а тот, кто владеет информацией, кто первым узнает о планах врага и придумывает свой план. А стрелять каждый умеет. Не это самое главное на войне!

Сосновский стоял и смотрел вслед девушке, как она вскочила на велосипед и помчалась к выезду из карьера. «Эх, молодежь, молодежь, – думал разведчик. – Почему же вам хочется стрелять? Войны выигрываются головой, мозгами». Потом Михаил подозвал Лойзо.

– Ну, вот и оправдалась наша затея. Пригодится и форма, и машина. Ты знаешь, где находится поселок Пыряна?

– Знаю. А что, там немцы появились?

Сосновский вздохнул и сказал:

– Хуже. Колонна с гаубицами. Если ты знаешь те места, то давай подумаем, как нам лучше поступить… Сколько у тебя ручных пулеметов?

– Две «зброевки»[4] и один немецкий MG-42.

Сосновский распорядился поставить грузовик прямо на обочине дороги, по которой должна была проследовать артиллерийская батарея немцев. Лойзо быстро разместил своих пулеметчиков и сам проверил, насколько хорошо все они замаскировали свои позиции. Остальные «солдаты» должны были делать вид, что просто слоняются возле своей машины. Прошло полчаса, а немцы так и не показались. Проезжали гражданские машины, дважды проехали военные машины словаков. Сидевшие в кабине только повернули головы, глядя на немцев. Сосновский уже начал волноваться, что батарея проехала другой дорогой и теперь придется искать эти чертовы гаубицы. Но тут к нему подошел Лойзо и кивнул в сторону дороги:

– А вот и наши «клиенты»! Пожаловали бриться!

– Все, приготовились! – Сосновский бросил окурок и внимательно еще раз осмотрел тех подпольщиков, кому предстояло изображать немецких солдат на дороге.

Словаки приготовили «шмайсеры», повесили их небрежно на плечи. Трое начали пинать консервную банку поодаль, играя в футбол. Михаил решил, что все выглядит вполне натурально и не должно вызывать подозрений. И как только колонна из четырех грузовиков приблизилась к машине словаков, Сосновский поспешил ей навстречу, делая знак прижаться к обочине и остановиться. Он старался не думать о том, что ему придется делать и как поступить, если колонна просто проигнорирует его знаки и проследует мимо. Надежда была все же на дисциплинированность немецких солдат и офицеров. Если ты обер-лейтенант или гауптман и ведешь колонну в конкретное место для совместных действий с кем-то, с кем точно, ты не знаешь и ждешь дополнительного приказа, то чувство неуверенности все же останется. А тут тем более тебе командует майор. И солдаты в немецкой форме, и машина стоят на обочине. Уж по крайней мере, командир батареи должен спросить, что это значит и кто этот майор.

Колонна сбавила скорость! Сосновский облегченно вздохнул и поспешил к головной машине, где уже открылась передняя пассажирская дверь и на подножке появился молодой офицер. Сосновский отступил в сторону, но не на обочину, а, наоборот, на середину дороги, как будто не сомневался, что машины свернут именно на обочину. Он еще раз уверенно махнул рукой и пошел навстречу головной машине.

– В чем дело, господин майор? Я не могу останавливаться, у меня строжайший приказ.

– Поступил новый приказ штандартенфюрера Юнге, – перебил офицера Сосновский. – Нам приказано присоединиться к вам для пехотной поддержки. Юнге приказал ждать его здесь. Сейчас он прибудет и лично отдаст приказ о дальнейших действиях.

Обер-лейтенант с беспокойством осмотрелся, что-то проворчал себе под нос и приказал водителю съехать на обочину. Спрыгнув на землю, он отошел в сторону и стал делать знаки другим водителям тоже съехать и остановиться. Наконец колонна машин с гаубицами на прицепе замерла на краю дороги. Сосновский подошел к немцу и, чтобы избежать расспросов, начал быстро и деловито говорить сам:

– Сейчас прибудет сам штандартенфюрер, и мы двинемся в точку назначения. Там будет ждать группа мотоциклистов. Они доложат о результатах разведки.

– Что здесь происходит, господин майор? – все же вставил вопрос обер-лейтенант. – Мы вдали от фронта. Неужели пушки понадобились для борьбы с партизанами? Но я даже не слышал об активных партизанских действиях в протекторате.

– Думаю, что речь идет о разведывательно-диверсионной группе, – доверительно ответил Сосновский, но, к счастью, вдали показалась черная легковая машина. – Это Юнге! Обер-лейтенант, быстро построить своих людей возле машин.

Повернувшись к своим солдатам, Сосновский отдал приказ построиться. Ничего не понимающий молодой офицер, не видя опасности и не особенно понимая, что происходит, решил, что старшим по званию виднее, а его дело подчиняться, потому что армия – это прежде всего дисциплина и неукоснительное выполнение приказа. От того, как ты выполняешь приказы, зависит и твоя военная карьера. И обер-лейтенант отдал приказ «к машине».

Немцы прыгали через борт кузова. Поправляя ремни карабинов, одергивая мундиры, они быстро выстроились на краю дороги порасчетно. Обер-лейтенант торопливо прошел вдоль строя, делая замечания артиллеристам. Машина подъезжала, и немецкий офицер готов был уже отдать приказ смирно, как Сосновский поднял руку, а потом резко опустил ее вниз. Тут же дружно ударили три замаскированных ручных пулемета, расстреливая немцев, как в тире и почти в упор. Словаки схватились за автоматы, добивая тех, кто попытался броситься в кювет или в лес. Люди падали и падали, крики и ругань вскоре затихли. Сосновский пошел вдоль рядов тел, словаки побежали к немецким машинам проверить, не остался ли кто в кузове, считать ящики со снарядами. Черная машина остановилась, и оттуда высунулось лицо словацкого подпольщика. Он с ненавистью посмотрел на трупы фашистов.

– Ого, вот это вы устроили! Жалко, я пропустил праздник!

Сосновский приказал быстрее собрать оружие и грузиться в машины. Трупы можно было бросить прямо на дороге. Теперь уже не важно, узнают немцы или нет о захвате батареи. Это уже ничего не изменит. Сейчас важнее всего быстро добраться до места и занять позицию. Двое бойцов в группе Лойзо были в прошлом артиллеристами. Им еще предстояло объяснить своим товарищам, как заряжать орудие, как наводить и стрелять из него. Сосновский не видел в этом проблемы, потому что все бойцы прошли армейскую службу в разное время и имели представления о многих видах вооружения.

Легковой автомобиль пустили первым в качестве разведывательного. Мало ли что могли придумать нацисты и мало ли в какую ловушку могли попасть подпольщики. Колонна машин шла по шоссе, потом свернула на грунтовую дорогу и заранее разведанным маршрутом пошла между лесными массивами к реке и болоту в пойме, где упал секретный самолет. Сосновский ехал в кабине головного грузовика, держа наготове автомат. Больше всего его беспокоило отсутствие информации. Сейчас нужно успеть оборудовать и занять артиллерийские позиции на подступе к болотам. Но все это может оказаться бессмысленным, потому что Юнге мог сделать такой ход, которого разведчики не ожидают. Сейчас в окружении штандартенфюрера не было ни одного человека, который мог бы сообщать хоть какую-то информацию о намерении немца. Оставалось только пытаться поставить себя на его место и угадывать его последующие решения.

Буторин вышел навстречу машинам, когда они подъехали к лесу. Выскочившего из кабины Сосновского он сгреб в объятия и прижал к груди, восторженно хлопая ладонями по спине и плечам. Михаил пытался вырваться.

– Ты чего, Виктор? – сопротивлялся разведчик. – Что за эмоции?

– Эх, Миша, тут такое было! – рассмеялся Буторин, хотя в его смехе веселье не очень чувствовалось. – Я уж думал, что не отобьемся. Ну а с пушками нас отсюда не очень-то выбьешь. С пушками мы еще постоим здесь! Но ты молодец! Знал я все о твоих талантах, но такую операцию провернуть – это, знаешь ли, верх совершенства.

– Учись, пока я жив, – покровительственно похлопав по плечу Буторина, ответил Сосновский и пошел к артиллеристам.

Места под орудия Буторин уже определил заранее с таким расчетом, чтобы они могли стрелять прежде всего прямой наводкой. 105-миллиметровая полевая гаубица могла быть очень эффективным оружием для многих целей. Единственное, что беспокоило, так это отсутствие бронебойных снарядов. Но и 14-килограммовые осколочно-фугасные снаряды могли помочь в обороне позиций на болоте.

Копать землю было трудно. Слишком много корней старых деревьев, а орудийный окоп должен был позволять вести огонь в секторе не менее шестидесяти градусов. А еще нужно отрыть для каждого орудия «погребок», где будут сложены боеприпасы. Через час из поселка пришли с лопатами и топорами мужчины и подростки. И тогда дело пошло быстрее. Трудились в четырех точках на удалении около ста метров друг от друга. Копали, рубили корни деревьев и снова копали, вручную насыпая брустверы, отрывая щели для защиты расчета орудия. Отдельно готовились огневые точки для стрелков и пулеметчиков. Хорошо, что позиция словаков была ограничена болотом и не пришлось создавать круговой обороны. На такую оборону сил бы не хватило. Да и для фронтальной обороны все равно сил было маловато.

Буторин бросил лопату и посмотрел на подъезжающий деревенский грузовичок. Открылась дверь кабины, и появилось усталое запыленное лицо Оскара Бицека. Буторин и Сосновский подбежали к словаку, здороваясь с бойцами, которые прыгали из кузова на землю, открыв задний борт.

– Как там наши, как Максим? – спросил Сосновский.

– Не беспокойтесь, я разместил Максима и немецкого инженера в поселке. И дал ему в помощь двух бойцов. В город лучше не соваться. В случае чего из города сложнее будет выбраться, если немцы догадаются, где вас искать.

– В поселке спокойно? Полиция к местным жителям интереса не проявляет?

– Нет, там полицейские не показываются. Но это не самая большая проблема. Мне сообщил наш человек на железнодорожной станции. Там остановился военный эшелон, который должен был пройти без остановки на восток к Карпатам. С железнодорожных платформ сгружают танки, ребята. Вот в чем беда. Если нацисты решат атаковать вас, то бой будет страшным.

– Не бойся, Оскар, мы выстоим, – пообещал Буторин. – Твои бойцы – смелые и умелые ребята. И они знают, за что сражаются.

– Да, мы все знаем, за что сражаемся, Виктор. Ну, разгружайте машину, я должен вернуть ее хозяину.

– Что ты привез? – Буторин подошел к заднему борту и, заглянув в машину, присвистнул. – Это что, мины? А в ящиках что?

– Да, десяток противотанковых мин, которые остались в местах, где планировалось оказывать сопротивление немецкому нашествию в тридцать девятом. Потом все сдались, а вот не все мины собрали. Мы немного припрятали тогда. Вот и пригодились. А в ящиках взрывчатка и детонаторы натяжного действия. Я вам дам своего Вишко. Он знает, как устраивать фугасы на дорогах.

– Вишко? – Сосновский повернул голову и, увидев старого знакомого, протянул руку. – Я думал, что ты только электрик, а ты еще и минер?

– Вообще-то я не просто минер, – рассмеялся Вишко, – я до войны почти окончил военное училище, но потом меня отчислили.

– Надеюсь, не за неуспеваемость, – хмыкнул Буторин.

– Нет, за неблагонадежность.

– Ну, вот что, ребята! – Буторин похлопал по борту грузовика. – С такими количеством мин и взрывчатки серьезной обороны не создашь. Поэтому минировать будем самые опасные участки. И главное для нас что?

– Остановить танки, если они разгружаются на станции, чтобы атаковать вас здесь в лесу, – кивнул Бицек.

– Не угадал ты, Оскар, – покачал Буторин головой. – Вот что значит невоенный человек. Что такое танк? Большая груда железа, которая правда умеет передвигаться, стрелять из пушки и пулемета. А что такое танк без пехоты, да еще в лесу? Ну, свалит он собой пару-тройку деревьев…

– Главное, отсечь пехоту, – подсказал Вишко. – Без прикрытия пехоты танк на незнакомую позицию не полезет. И вообще не полезет. Вы знаете, какая тактика была у вермахта до июня сорок первого года, пока Гитлер не напал на Советский Союз? Первыми в атаку шли танки, а за ними шла пехота, надежно прикрываясь броней. Танк утюжил окопы и огневые точки гусеницами, те, которые не успел уничтожить огнем из пушки и пулемета на расстоянии, а следом в эти окопы уже заходила пехота. А после столкновения с Красной Армией наших друзей вермахт кардинально поменял тактику.

– И? – Бицек непонимающе уставился на Вишко.

– И все! Теперь вперед у них идет пехота, а танки идут следом, прикрывая огнем. Пехота защищает танки от противотанковых средств: гранат, противотанковых ружей, бутылок с зажигательной смесью. Немцы потеряли в Советском Союзе слишком много танков. Они не успевают пополнять их количество.

– После Курской дуги, – добавил Буторин, – а потом и после разгрома группы армий Центр вермахт фактически лишился основной части своей ударной танковой силы. Так что теперь их танкисты стали осторожнее. Это вам не сорок первый год, когда они окружали и давили наших безоружных солдат гусеницами в чистом поле. Так что, Оскар, займись бутылками с бензином. Другого средства нам не успеть подготовить. Это для ближнего боя с танками, если они сдуру зайдут в лес. Ну а самые основные танкоопасные направления мы заминируем. Ну и для пехоты устроим несколько сюрпризов. Давай, Вишко, разгружаем гостинцы!

Минеры работали быстро и умело. Взрывать мосты Буторин не собирался. Этим он бы осложнил продвижение своих же войск, когда они начнут Восточно-Карпатскую операцию. Бицек видел шесть танков, спущенных с железнодорожных платформ. Но сколько их будет всего, какими силами Юнге захочет задавить защитников в этом лесу? Здравый смысл подсказывал, что штандартенфюрер не пошлет в бой ни дивизию, ни полк. Даже если он узнает, что подпольщики отбили гаубичную батарею. Ну, роту пехоты, ну, батальон! Ну, шесть танков, ну, пусть десять.

– Вот здесь две противотанковые мины, – командовал он. – Видите участок местности после моста: он зажат между крытым спуском в балку и бугром, поросшим старыми деревьями? Если хотя бы два танка здесь подорвутся на минах, они перекроют дорогу остальным. И тогда пехоте придется идти дальше без танков или другим машинам нужно будет пытаться под огнем орудий растаскивать с помощью тросов этот затор.

– Вон там, со стороны поселка, они могут пройти широким фронтом, – указал один из словаков.

– Правильно, – кивнул Буторин. – Вот здесь и ставим восемь оставшихся противотанковых мин.

– Не остановим мы их так, – возразил подпольщик. – Если не повезет, то все мины могут пройти между гусеницами танков.

– Поэтому их и ставят в шахматном порядке, – добавил Вишко.

– Быстрее, ребята, быстрее, – торопил Буторин. – Вешки ставьте, чтобы артиллеристам видно было, где есть мины, а где нет. Будут выбивать танки на незаминированном участке в первую очередь. Вишко, добавь тут два фугаса!

Противотанковые мины были установлены, когда на бешеной скорости из-за поворота вылетела легковая автомашина. Буторин и Сосновский повернулись к ней, поняв, что это едет гонец не с самой приятной информацией. Машина подлетела и резко затормозила, окутав все вокруг клубами пыли. Из машины выскочил подпольщик и, вытирая рукавом лицо, торопливо стал рассказывать, что в километре отсюда в сторону леса движется фашистская колонна с танками.

– Сколько танков? – сразу же спросил Буторин.

– Десять, кажется, – задумался подпольщик, потом смущенно пожал плечами. – Я так спешил вас предупредить, что толком не успел пересчитать.

– Ладно, пусть десять, – махнул рукой Сосновский. – Еще какие силы, еще какая техника, сколько?

– Кажется, пять бронетранспортеров на гусеничном ходу и около десяти грузовиков. Больших грузовиков, пятитонных…

– Видимо, за нас решили взяться всерьез, – выслушав словака, Буторин озабоченно посмотрел в сторону дороги. – По описанию разведчика, это могут быть и «тигры». А еще рота пехоты с поддержкой бронетранспортерами с их пулеметами. А у нас четыре орудия и ни одного бронебойного снаряда. Правда, 105 миллиметров – это серьезно для осколочно-фугасного снаряда.

– И три десятка бойцов, – подсказал Сосновский. – И три ручных пулемета. Но это уже если дело дойдет до ближнего боя.

– Вишко! – вдруг крикнул Буторин. – Два оставшихся ящика со взрывчаткой брось на дороге. Да, прямо на дороге на расстоянии пятидесяти метров друг от друга. И разбейте доски лопатами, чтобы ящики выглядели на первый взгляд как хлам. У Лойзо там среди трофейных боеприпасов нашлось немного зажигательных патронов.

Немцы появились через сорок пять минут. В башне головного танка торчал по пояс танкист и, не отрываясь, смотрел в бинокль на лес. А ведь это не «тигры», понял Буторин. Это модифицированные Т-IV. И попытки увеличить лобовую броню немцев не увенчались успехом, перестали они ее увеличивать, потому что машины становились тихоходными. И пять бронетранспортеров. И грузовики с пехотой. Интересно, когда они начнут разворачиваться в боевой атакующий порядок? Скорее всего, часть танков и пехоту пошлют через мост. А большую часть бронированной силы при поддержке бронетранспортеров с их пулеметами пустят со стороны поселка по равнине. И будут трамбовать нас из танковых пушек. Но только они еще не знают, что здесь не развернешься. С дороги этого еще не видно.

Взревели двигатели танков, выбрасывая сзади из выхлопных патрубков дым, и пошли вперед, разделяясь на две группы. Командир головного танка спустился в башню и закрыл крышку люка. Три танка пошли прямо на мост. Мост был деревянный, но крепкий, на очень толстых дубовых опорах, и мог выдержать запросто тонн пятьдесят. Пять грузовиков стали высаживать пехоту, и солдаты побежали за танками к мосту. «Далеко еще, – с сожалением подумал Буторин, – а то бы сейчас тремя пулеметами по этой толпе врезать. Сразу охота отпала бы бегать по чужой земле. И артиллерии тоже открывать огонь нельзя – выдаст сразу свои позиции. Жалко, что пушек мало. Гаубицами с закрытых позиций можно было бы много неприятностей доставить врагу».

И они ждали! Ждали первых взрывов, ждали, когда враг от неожиданности хоть немного растеряется, не поняв сразу, что взрывается: снаряды или мины под гусеницами танков. И первыми проскочили мост три танка, за которыми пошли два бронетранспортера и человек тридцать пехотинцев. Буторин ждал, готовясь поднять руку и дать отмашку. Только бы сработало, только бы сработало!.. И оно сработало!

Взрыв под левой гусеницей головного танка взметнул землю, вздувшись сизым облаком. Машина еще пару секунд шла прямо, а потом разорванная гусеница слетела с катков, и вражеский танк закрутился на одном месте. Следовавший за ним второй танк резко взял влево, обходя раненого собрата, и тут же напоролся на вторую мину. Рвануло под задним катком, и танк почему-то загорелся. Огонь! И тут же рявкнула гаубица, стрелявшая прямой наводкой. Наводчик промахнулся, и взрыв взметнул землю правее третьего танка. Немец сразу остановился, потому что проехать из-за образовавшегося зазора он уже не мог. Танк попятился на мост, а потом решил развернуться. Бронетранспортеры на противоположной стороне замерли на месте, но тут фугасный снаряд угодил танку прямо в борт под погон башни. Такого эффекта не ожидали даже новоявленные артиллеристы. Башню сорвало, и она, дымя и переворачиваясь, отлетела на несколько метров в сторону и рухнула, окончательно перегородив дорогу. Со стороны позиций подпольщиков начали стрелять винтовки. Немцы стали пригибаться к земле и разбегаться в разные стороны. Буторин насчитал несколько трупов или раненых, оставшихся перед мостом. Бронетранспортеры открыли огонь по лесу, но они не видели целей и стреляли лишь для того, чтобы прикрыть свою пехоту. Горели два танка, танкисты выбирались из машин и бежали к мосту. На одном горело обмундирование, и он скатился вниз к реке.

Мост был блокирован на некоторое время. Возможно, что и надолго, если немцы поняли, что проход заминирован. В противном случае их ждут там еще и фугасные сюрпризы. Буторин перевел бинокль левее и сделал это вовремя. Именно в этот момент на подъем, отчаянно рыча двигателями и выбрасывая смрадные струи дыма, стали выползать немецкие танки. Видимо, командир сразу определил порядок атаки, и танки выползали по три сразу. «Ждем, ребята, ждем», – мысленно приговаривал Буторин и рассматривал немцев.

Вот первые три танка выбрались на ровное место и развернулись в цепь, разъехавшись в разные стороны. Правда, далеко им разъехаться не удалось, потому что теперь командирам машин стал виден истинный характер рельефа. Танки замедлили ход, но открыли орудийный огонь с ходу по лесу. Наверняка их по радио предупредили, что в лесу находится артиллерия. Вот и еще три танка выползли и стали расходиться, показались первые два бронетранспортера, несколько солдат, успевшие спешиться с машин, бежали в атаку. Огонь!

Бух! Бух, бух! Рявкнули за спиной орудия, и между танками взметнулись грязные черно-серые фонтаны земли. Машины увеличили скорость, но тут же крайний правый натолкнулся на мину, и под его гусеницей рванула вспышка огня, и земля полетела в разные стороны. Танк развернуло на месте, и тут же в него угодили сразу два фугасных снаряда. Танк загорелся, постепенно начиная чадить. Открылись люки, наружу полезли танкисты, но почти все они сразу же попадали от ружейного огня подпольщиков.

Оглушительно рвануло совсем рядом, и Буторин пригнулся. На голову посыпалась земля, сухие ветки и зеленые листья. Виктор потряс головой и оглянулся. Нет, не попали, но снаряд разорвался очень близко от позиции одного из орудий. Судя по всему, немцы лупили наугад, так и не поняв, откуда стреляют пушки. Молодцы словаки, хорошо замаскировали пушки. Выстрелы следовали один за другим. Пока первое орудие разгоняло немцев за мостом и сумело поджечь один из бронетранспортеров, три орудия, нацеленные на этот участок маленького фронта, сумели подбить еще один танк. Снаряд угодил куда-то в лобовую часть и, видимо, повредил прицел и оптику. Танк замедлил ход. Обогнавший его другой танк на всем ходу напоролся на мину и тоже загорелся.

Немецкая пехота пошла вперед, догоняя тормозившие танки, командиры которых наконец поняли, что перед ними минное поле. И рассчитывали они на то, что мины здесь сплошь противотанковые. И тут рванул первый фугас. Такого Буторин еще не видел! Взрывом мощного фугаса переднюю часть бронетранспортера подбросило так, что пулеметчик вылетел наружу и остался лежать, распластавшись на земле. Нескольких пехотинцев, бежавших в атаку рядом с бронетранспортером, разметало взрывом, как шахматные фигурки ветром по доске. Было видно, как были беспомощно растопырены их ноги и руки.

Пехота почти сразу залегла, но окапываться немцы не стали. Буторин хорошо знал, как немцы атакуют. При малейшей заминке они начинают окапываться, независимо от того, какой команды ждут. Даже если вечером они прекращают атаку, а утром ждут продолжения наступления, то зарываются в землю почти в полный рост. И это оправданно, потому что за ночь может случиться всякое, вплоть до подхода советских танков и мощного подкрепления. И тогда они к такой неожиданной контратаке будут готовы.

Вперед вышли бронетранспортеры и открыли ураганный пулеметный огонь по лесу. Буторин услышал за спиной сквозь грохот стрельбы крики людей. Значит, появились первые раненые и убитые. Если немцы не откатятся и не пойдут вперед, то при таком подавляющем огневом превосходстве они за несколько часов под корень срубят очередями и осколками снарядов весь лес, перепашут все позиции, а потом пойдут в атаку на опустевшие позиции. Два снаряда разорвались среди залегшей в поле пехоты, третий угодил точно в мотор бронетранспортера, и взрывом машину разворотило, как консервную банку. Взметнулись огненные смерчи, и остатки боевой машины заполыхали как костер.

Но атака на этом не захлебнулась. Танки пятились с минного поля и, не переставая, вели огонь по лесу. Зато вперед выдвинулись бронетранспортеры, а потом поднялась пехота. Немцы бежали, словаки открыли бешеный ружейный огонь, трещали автоматы, но слишком мало врагов падало на землю. Казалось, еще сотня метров, и немцы ворвутся на позиции подпольщиков. И тут рванул второй фугас, разбросав изуродованные тела десятка немецких солдат. Буторин не знал, кто почувствовал этот важный момент, скорее всего, это был Сосновский, и он отдал команду пулеметчикам открыть огонь. Ошарашенные, обескураженные и подавленные таким чудовищным взрывом и потерями, немцы остановились и попятились, отстреливаясь. И тут с одного фланга по ним ударили очереди пулемета MG-42. Со скорострельностью 1200 выстрелов в минуту он поливал свинцом поле перед позициями словаков и выкашивал немецких солдат, выкашивал. С другого фланга вдоль вражеских рядов ударила «зброевка». И немцы побежали.

Бронетранспортеры попытались изменить ситуацию и выдвинуться, прикрыть своей слабенькой броней пехоту, но тут же два из них взорвались и запылали жарким огнем. А потом загорелся еще один танк. Буторин отложил бинокль и стал смотреть на поле, усеянное телами немецких солдат, на горящие танки, бронетранспортеры. Такая же картина была и у моста. «Кажется, отбились», – подумал он без всякой радости. Конечно, убитые враги – это хорошо, это победа. Но там, за спиной Виктора, сейчас были убитые и раненые словаки, которые не захотели смирно ждать Красной Армии, братьев славян, которые придут из другой страны и выгонят нацистов так, как выгнали их из своей страны. Они не стали ждать победителей, а решили стать ими сами. Это их долг и их право. Это их вклад даже не в общее дело борьбы с фашизмом, это их вклад в новую жизнь, в новый мир, каким он будет в Европе после войны.

Стыдно приходить в этот новый мир иждивенцем, в него хочется входить хозяином, чтобы тебя уважали не только жители освобожденной Европы, но и ты сам себя уважал. Бой выдержан, и надо вставать и идти помогать раненым, закрывать глаза убитым. И думать, как выдержать следующий бой. А ведь он может быть, и он обязательно будет. Только вот у немцев сил может оказаться намного больше, чем у словаков. А может быть, они и не успеют? Слабое утешение. Буторин хорошо знал, что на войне нельзя мечтать, надеяться на что-то только потому, что тебе этого хочется. Нет, война – самая большая реальность на всем белом свете. В ней нет места выдумкам и фантазиям. На войне работает только один закон – закон причинно-следственной связи.

Глава 9

Звук автомобильного мотора Шелестов услышал сразу, как только открыл окно дома. Это ехала грузовая машина, и в этом не было ничего удивительного. Но вот звуки мотора еще одной машины послышались левее, с другой стороны поселка, а потом и третьей машины. Первая же мысль, которая пришла в голову, была: поселок окружают с трех сторон.

– Борис, иди сюда, – позвал он Когана.

Разведчик, чистивший автомат, отложил разобранные части оружия и, вытирая руки тряпкой, подошел к окну. Судя по тому, как лицо Когана помрачнело, он подумал о том же. Здесь в доме с пленным немецким инженером кроме русских разведчиков оставались и два словака – Томаш и Ладислав. Все четверо по очереди несли караул снаружи. Сейчас Ладислав спал на кровати в углу, а Томаш был где-то на улице. Шелестов оглянулся на Штернберга. Глаза немца бегали, он явно прислушивался тоже к звукам с улицы. Но после одного короткого и энергичного разговора немец стал понимать, что близость его товарищей вовсе не означает скорое спасение. Скорее, наоборот – она означает его скорую гибель. Советский командир пообещал убить его, если только возникнет угроза захвата инженера немцами. Так что сейчас инженер больше боится, чем надеется на спасение.

Снаружи к окну подошел Томаш и, прислонившись спиной к стене, тихо заговорил:

– Немцы. На четырех грузовиках. Вошли в поселок с трех сторон и обыскивают каждый дом.

– Много их? – спросил Коган. – Поселок плотно окружен или можно пробраться?

– Пока не знаю. Давайте я на крышу поднимусь. За дымовой трубой меня будет не видно, хоть осмотрюсь.

– Давай, – согласился Шелестов и попросил Когана: – Буди Ладислава, и давайте собираться. Вырвемся или нет, а пробовать надо. Если нас в этом доме заблокируют, то точно уже будет не вырваться. Пока еще есть шанс уйти.

Ладислав только открыл глаза, выслушал две первые фразы и сразу все понял. Он поднялся, как пружина. Сразу бросился к своему автомату, пересмотрел снаряженные магазины, проверил свой пистолет и пачки автоматных патронов в своем рюкзаке. Разведчики быстро собирались, складывая все необходимое в два солдатских вещмешка и один рюкзак, включая и остатки еды, армейские фляжки с водой. Гранат, к сожалению, было всего две, и те громоздкие немецкие «колотушки». Через двадцать минут с крыши спустился Томаш и вошел в дом.

– Местность относительно открытая, хорошо видно, что все улицы и переулки они блокировали постами. На каждом по пять-шесть человек. В основном всех, кто пытается пройти по этой улице, останавливают и обыскивают чуть ли не до белья. Но потом не отпускают, а отводят к стене или сажают в кузов машины. Так что если пробиваться, то сразу с боем.

– Прорываться к реке смысла нет, – заявил Коган. – Если там нет лодки или еще какого-то плавсредства, соваться бесполезно. Да еще с пленным. Лес далеко, до него нам не добежать с этим балластом, а вокруг все открыто.

– А если внаглую! – вдруг предложил Шелестов. – Они начали прочесывание поселка с севера на юг? Дойдут к этому дому еще не скоро. Машина далеко от нашего дома, Томаш?

Подпольщик непонимающе посмотрел на Михаила, потом кивнул и, схватив газету и карандаш, набросал схему: контур поселка, основные улицы, реку неподалеку, две дороги, сходящиеся на главной площади, и грузовики с трех сторон поселка. Получалось, что ближайшая машина находилась через два дома от дома, в котором прятались разведчики.

– Здесь сад? – обвел карандашом участок местности на схеме Шелестов.

– Огороды, заборы, плетенные из ивняка. Но со стороны машины, которая стоит у крайнего дома, огороды видны хорошо.

– Надо, чтобы кто-то отвлек немцев на улице и прорваться к машине, предложил Коган. – А потом по газам и в любую сторону. Лучше к нашим на болота. Если они не перекрыли дорогу у мельницы, то можно прорваться туда к болотам, где наши держат позиции у самолета. Давайте я их отвлеку! Кто громко умеет свистеть?

Шелестову план понравился. Вообще-то других планов просто не было, а времени на их придумывание не оставалось совсем. Вполне могло получиться так, что к поселку прибудет еще одна группа гитлеровцев и заблокирует его намертво со всех сторон. Если Юнге мог еще как-то разобраться с секретным самолетом, просто уничтожив его – разбомбить, сжечь, расстрелять из пушек, то с похищенным инженером дело обстояло не так просто. Его нужно было обязательно найти, не дать русской разведке переправить Штернберга в Москву. Вполне возможно, что Юнге, если не удастся спасти инженера, постарается его убить. Как там в «Бесприданнице»: «Так не доставайся же ты никому…» Только это единственное решение, которое штандартенфюреру удастся реализовать, сможет спасти его репутацию, карьеру и расположение начальства. Впереди еще месяцы войны, и ему благосклонность руководства СД и рейха понадобятся. Ведь многие чины Германии хорошо понимают, что война их страной фактически проиграна. А что будет после поражения, после закономерного финала?

И тут включается логика, основанная на знании истории, политики и экономики. Нацизм – это сила, страшная сила. Особенно в умелых руках политиков и тех, кто правит этим миром, кто на политике зарабатывает большие деньги, а война, как известно, – продолжение политики, только другими методами. И такие люди, как штандартенфюрер Юнге, прекрасно понимают, что они еще понадобятся. После войны найдутся силы, которые захотят приручить этих умелых, опытных людей, использовать их в своих далеко идущих целях. Советский Союз победил, не удалось его сломить? Ничего, мы попробуем в следующий раз, а пока начнем готовиться. И все эти штандартенфюреры пока будут отправлены в далекие или не очень места, где будут ждать нового призыва. И их обязательно призовут те, кому не нужна сильная страна СССР, не нужна страна СССР, как один из мировых лидеров, как страна, обладающая баснословными природными ресурсами и распоряжающаяся ими одна.

Штернбергу связали руки впереди, чтобы он мог бежать и не боялся падать. Связанные за спиной руки мешают и добавляют неуверенности в движениях. А разведчикам было нужно, чтобы инженер бежал, падал, вставал по команде и не мешал им всем выбраться из западни, в которую попала группа. Рот немцу завязали, пригрозив, что любая попытка привлечь внимание солдат сразу приведет к его смерти, потому что группе терять будет уже нечего. И оставлять в живых важного вражеского специалиста они не станут.

Выбравшись из дома, группа стала пробираться огородами к машине, стоявшей на окраине поселка. Коган, повесив под плащом на ремне «шмайсер», взял в руки по гранате с выдернутой чекой. Он держал их в карманах плаща, прижимая предохранительную скобу пальцами. Рискованно, но зато все можно сделать мгновенно, не теряя драгоценных секунд на приведение гранат в боевое положение. Задача Когана была очень проста. Нужно подойти к немецкому посту как можно ближе, не привлекая внимания фашистов. Затем бросить гранаты и открыть огонь из автомата. И когда эти несколько солдат, перекрывших улицу, подвергнутся нападению и схватятся за оружие, им в тыл со стороны огородов ударят остальные. Они после начала боя смогут пробежать пару десятков метров, чтобы перебить остальных фашистов и захватить грузовик. Без машины оторваться от преследователей практически невозможно. По крайней мере, на первом этапе выполнения задуманного плана.

В стареньком плаще было жарко, пот заливал глаза, но Коган шел вперед, стараясь не привлекать к себе внимания излишне торопливой походкой или, наоборот, неуместно медленным шагом. На улице почти не было прохожих, машин. Несколько жильцов соседних домов украдкой выглядывали из дверей, окон и калиток, пытаясь понять, какая опасность им грозит. В конце улицы пятеро солдат и офицер допрашивали пожилых мужчину и женщину, которые собирались покинуть поселок. Там же остановили мужчину, возвращавшегося на велосипеде в поселок. Коган нахмурился. Нападать на солдат сейчас нельзя, потому что пострадают простые гражданские люди.

Но вот офицер отпустил мужчину на велосипеде, которого предварительно тщательно обыскали. Ну вот! Теперь и пожилая пара уныло поплелась назад в поселок, а офицер продолжал что-то ей говорить и делать жесты, как будто подгонял словаков. Солдаты собрались в круг, что-то обсуждая, но офицер, видимо, сделал им замечание, и они снова встали цепью поперек улицы, глазея по сторонам. Немцам здесь явно было скучно. Им вообще было скучно в протекторате. Вот они и Когана увидели, и один из них, судя по погонам, ефрейтор, призывно замахал рукой и стал приказывать подойти. Коган улыбнулся, насколько мог приветливо, и охотно закивал.

Восемьдесят метров, семьдесят, шестьдесят. Рано! Надо подойти ближе. Только бы они не приказали вытащить руки из карманов и не начали придирчиво рассматривать одежду подходящего к ним человека. Можно многое понять и о многом догадаться, если ты осторожен. Но эта группа немцев, к счастью, осторожность почти потеряла. Пятьдесят метров, сорок, тридцать! Ладони в карманах плаща вспотели, и разведчик вдруг ощутил, что ему уже сложно держать гранаты, прижимая уставшими, начавшими неметь пальцами предохранительную скобу.

Коган сделал то, что ему пришло в голову мгновенно, когда уже можно было бросать гранаты. Он споткнулся и чуть не упал на глазах немцев. И солдаты дружно расхохотались, выкрикивая какие-то оскорбительные эпитеты на немецком языке. Коган остановился, повернувшись к немцам боком, и вытащил руки из карманов, одновременно наклонившись вниз, будто хотел завязать шнурок на ботинке. Не все, а может, никто и не успел разглядеть, что зажато в руках у этого нелепого человека. Но то, что дальше произошло, стало для уверенных в себе и собственной безнаказанности немцев полной неожиданностью.

Коган, одновременно выпрямляясь, бросил гранату правой рукой, а потом, перехватив вторую гранату из левой, швырнул и ее, одновременно падая вбок на землю. Он видел, как немцы схватились за винтовки, но поняв нелепость этих движений, с криками «граната!» попытались разбежаться и укрыться. Но сделать этого посреди улицы было негде. А Коган, уже оторвав рывком пуговицу, распахнул плащ и дал первую очередь по немцам. Два взрыва один за другим окутали улицу пылью и седым дымом от взрывчатки. Пара осколков впились в плетеный забор недалеко от Когана, а он уже поднялся на одно колено и стрелял короткими очередями в тех, кто пытался все же схватить оружие и направить его против незнакомца. Разведчик успел свалить офицера и еще одного солдата, когда слева из-за забора огорода стали стрелять подпольщики.

Вскочив и бросив взгляд на пустынную улицу позади, Коган бросился к грузовику. Он увидел, как открылась дверь и прошитый пулями на землю вывалился водитель, как Томаш подбежал к кузову сзади и повел автоматом, но стрелять не стал. Видимо, под тентом никого не было. Ладислав и Шелестов уже заталкивали в кузов немецкого инженера, а Томаш прыгнул в кабину и завел мотор. Шелестов сел с ним рядом, убедился, что Коган уже в кузове, и крикнул:

– Гони!

Сделав крутой поворот и, зацепив крылом чей-то забор, машина понеслась по улице, а потом выскочила за пределы поселка. Сзади стали слышны выстрелы, но ни одна пуля не пролетела рядом. Томаш ловко крутил руль, выбирая путь поровнее напрямик через открытый участок местности. Еще немного, и машина выскочит на дорогу, а там несколько километров в объезд и можно пробиться к Буторину и Сосновскому, которые защищают самолет на болоте. Жалко, что Шелестов не успел получить последних сведений о том, как идет бой на болоте. В поселке они слышали артиллерийскую стрельбу и винтовочные выстрелы. Потом все стихло, и неизвестно, чем закончился бой. Оскар Бицек обещал привести побольше вооруженных подпольщиков, которые умеют держать в руках оружие. Но успел ли он? А если не успел? И тогда получится, что Шелестов привезет своих товарищей прямо в лапы немцев, да еще и с подарком в виде похищенного немецкого инженера. Сомнения одолевали, но Максим рассчитывал, что, чем ближе они будут подъезжать к реке и болоту, тем понятнее будет ситуация.

– Мотоциклисты! – закричал из кузова через откинутое заднее стекло в кабине Коган.

Шелестов обернулся, а потом открыл дверь и, держась за кабину, встал на подножку и снова обернулся на дорогу. Через шлейф пыли, который оставляла их машина на дороге, он увидел несколько мотоциклов с колясками, несшихся следом. Их было пять или шесть. Но и это еще не все. Дальше, в нескольких сотнях метров, за ними маячили два грузовика. Значит, посадили солдат и в погоню. Наверняка есть и рация. И по рации немцы могут вызвать подкрепление, заблокировать путь беглецам.

– Максим! – снова закричал сзади Коган. – Подпусти мотоциклистов поближе, а мы их встретим и угостим.

– Патроны надо беречь, – поморщился Шелестов. – Может, еще оторвемся.

– А я тебе не сказал, что у нас тут сюрприз? – рассмеялся Коган. – Немцы приехали в поселок не налегке, а с боезапасом. Видать, рассчитывали не на один день операции, а на возможное сопротивление и бой. Тут в кузове ящик патронов для карабина и ящик – для «шмайсеров». А это почти полторы тысячи патронов. А еще два ящика-укладки с гранатами по шестнадцать штук в каждой.

– Серьезно? – Удивленный Шелестов даже привстал с сиденья, чтобы взглянуть через заднее окошко в кузов. – А ну-ка, приготовьтесь там, ребята. Мы сейчас найдем местечко, где можно сделать резкой поворот, и остановимся за укрытием. Пусть они на нас выскочат, и тогда мы обрубим этот хвост.

Дорога медленно сворачивала в лесной массив. Шелестов приказал словаку:

– Томаш, по грунтовой дороге вправо за деревья – и остановись! Боря, приготовились!

Машина вильнула в сторону и исчезла из поля зрения мотоциклистов. Немцы, не сбавляя скорости, неслись по грунтовке, надвинув на глаза мотоциклетные очки. Наверняка они думали уже, что догонят подпольщиков, и предвкушали поощрение, может, даже и краткосрочный отпуск домой. Но за поворотом их ждал сюрприз. Машина стояла на месте, а поверх заднего борта торчали стволы автоматов. Еще два человека, встав на колено по обе стороны от машины, тоже целились из автоматов. Первый же мотоциклист что-то закричал, затормозил и резко повернул руль. Его машину занесло так, что второй солдат в люльке едва не вылетел наружу. Остальные мотоциклы из-за резкого маневра головной машины стали тормозить и разъезжаться в разные стороны, чтобы не столкнуться. И тут среди этих криков и клубов пыли ударили автоматные очереди. Разведчики и их помощники из словацкого подполья били короткими точными очередями почти в упор, с двадцати метров, расстреливая немецких мотоциклистов. Переворачивались мотоциклы, некоторые загорались, падали солдаты, кто-то из перевернутых машин пытался выбраться, но и их настигали пули. Понадобилась всего минута, чтобы вчетвером расстрелять всех преследователей.

– В машину! – крикнул Шелестов, выдергивая на ходу пустую автоматную обойму.

И снова погоня. Машина неслась, подскакивая на неровностях дороги, резкие повороты и скрип кузова, столб пыли поднимался сзади, но в нем все еще просматривались две машины преследователей. Вот и дорога направо. Если удастся проскочить по ней, то будет деревянный мост, а потом тот самый лес, где немцы гатили дорогу по болоту к самолету. Там свои! Но поперек дороги стояла грузовая машина, и несколько солдат сразу открыли огонь по подпольщикам. Шелестов пригнулся в кабине, когда пуля пробила лобовое стекло прямо перед ним. Томаш вывернул руль, и машина, едва не опрокинувшись, понеслась вниз по дороге к реке. Он сделал это вовремя, потому что сзади появились те самые два грузовика, которые все это время преследовали их.

– Зажали нас! – в ярости крикнул Томаш, продолжая крутить руль и гнать, гнать машину по неровной дороге. – Там тупик, не выбраться. Надо в реку и плыть!

– Видишь мельницу? – указал Шелестов вперед на большое строение и остатки водяного колеса в запруде.

Иного выхода сейчас просто не было. Остановиться, развернуться, но немцы перекроют дорогу машинами, и все. Окружат на открытом месте и расстреляют всех. Нужно хоть какое-то укрытие, в котором можно отстреливаться, в котором можно организовать круговую оборону. А к этой мельнице, кажется, подойти можно только с одной стороны, только по этой дороге, а с другой стороны река и высокий берег с осыпями. Томаш остановил машину в ста метрах от мосточка, по которому надо перейти через протоку, чтобы попасть на мельницу. Шелестов с Коганом и Ладиславом подхватили ящики с патронами и гранатами и побежали к мельнице. Томаш открыл капот машины, ножом перерезал шланг бензонасоса и, когда под машиной образовалась уже небольшая лужа бензина, бросил в нее гранату и побежал догонять товарищей.

Все перебрались через мостик, когда раздался взрыв гранаты и над машиной взметнулся огненный смерч. Немцы остановились на спуске и не стали подъезжать, оценивая обстановку. Томаш задержался на мосточке и, когда его товарищи забежали в мельницу, он бросил еще одну гранату на этот мостик. С треском и клубами дыма мост разлетелся в щепки. Теперь, чтобы попасть на мельницу со стороны дороги, нужно было преодолеть десятиметровую глубокую протоку.

Словаки разбежались по мельнице, осматриваясь. Коган нашел толстую деревянную балку и попробовал подпереть ею мощную дверь изнутри. Штернберг, измученный, бледный, упал на какую-то лавку и лежал там, шумно дыша и то и дело облизывая пересохшие губы. Немец переживал гибель своих сограждан, на его глазах русские убивали немцев, и ему приходилось всему этому быть свидетелем и чуть ли не соучастником. Но что он мог сделать? Отказаться идти с русскими? Ему популярно объяснили, что его ждет в этом случае. Война! Да будь она проклята, пропади пропадом она. Инженеру хотелось кричать и биться головой о пол. Желание жить, просто жить вытеснило в нем все его идеологические догмы, все его нацистское высокомерие. Он хотел просто остаться в живых.

– Ладислав! – Шелестов поднялся на верхний этаж мельницы и осмотрелся. – Займи здесь позицию. Заодно посматривай, чтобы к нам не зашли со стороны реки. Хотя я не думаю, что сейчас у немцев есть на это силы и время.

Томаш устроился возле окна, где были сложены каменные жернова. Он разложил запасные магазины к автомату, с десяток гранат и теперь наблюдал за немцами. Коган и Шелестов обошли весь первый этаж. Обороняться здесь было можно. Боеприпасов пока тоже хватало. И оставалась еще надежда, что из-за своего инженера немцы не станут поджигать мельницу, а постараются ее все же захватить. А вот это у них сразу не получится.

– Думаешь, пока не сунутся? – спросил Коган.

– Думаю, будут докладывать Юнге, тот прибудет сам для оценки ситуации. В поселке они искали нас, в этом у меня нет ни малейшего сомнения. Знали, что Штернберг с нами. Думаю, что у нас пока шансы выбраться есть. Подполье уже, я думаю, знает о стрельбе в поселке и о погоне. Значит, надо ждать, когда Бицек придет к нам на помощь.

Со второго этажа коротко ударил автомат. Потом еще несколько очередей хлестнули по дороге. Разведчики бросились к маленьким окнам и тут же схватились за оружие. Немцы, пригибаясь, рассыпавшись вдоль дороги, то и дело ложась на землю, начали подбираться к мельнице. После выстрелов Томаша они начали отвечать. Стреляли осторожно и как-то неохотно. Скорее всего, просто целились в того, кто стрелял из окна по ним. В противном случае они могли бы изрешетить деревянную мельницу. Хотя и это не так просто. Мореный дуб, толстые балки и доски для пуль не такая уж легкая добыча.

Шелестов и Коган открыли по немцам огонь. И те начали отползать назад. Еще несколько минут, и, оставив пятерых убитых, враг отошел наверх к машинам. Шелестов прицелился и дал несколько очередей, пытаясь попасть в машины на дороге. Кажется, ему это удалось. Немцы завели моторы, и машины уехали за край бугра, где их было со стороны мельницы не видно.

Начинало смеркаться. От реки потянуло сыростью. Шелестов приказал Когану и Ладиславу отдыхать, а сам с Томашем остался дежурить и наблюдать. Сменяться он предполагал через каждые два часа. Успокаивало то, что ночь обещала быть лунной. Значит, и реку, и дорогу ночью будет хорошо видно. Есть и пить не хотелось. Максим откинулся спиной на стену мельницы и подумал, что эта операция у них как-то гладко не получилась. И шансы выбраться очень малы. Ведь неизвестно, чем закончился бой на болоте, откуда там артиллерийская стрельба.

«И вот я торчу ночью на заброшенной мельнице, окруженной фашистами. Я, конечно, не остался один. Со мной Борис, двое словаков, которые готовы сражаться до последнего и умереть. Но когда ночь вот так медленно опускается на землю и темнота окутывает всё вокруг, думать начинаешь уже иначе. В этом молчаливом мгновении, оглядываясь по сторонам и слыша отчаянное биение своего сердца, ты начинаешь размышлять о вещах, посторонних для твоего задания, для создавшейся ситуации.

Ты начинаешь невольно думать, как тяжело умирать здесь, на этой незнакомой, чужой земле. Если задуматься, то все здесь чужое. А теперь еще, когда ты окружен врагами, которые хотят тебя убить, то каждый камень, каждый клочок травы кажется враждебным, отталкивающим. Здесь меня не ждут, здесь нет улыбающихся друзей, нет теплого ветра родных полей. И невольно ты мысленно переносишься в далекую, дорогую сердцу деревушку, где провел детство у бабушки, в свой двор в твоем городе. Как сладки воспоминания о родных просторах, о наших бесконечных зеленых лугах и бескрайних полях пшеницы. Там, дома, с молодости я готовился к мирной жизни, хотел любить, создавать семью, строить будущее. Но война забрала все это.

И все же смерть на чужой земле – это все равно смерть за свою Родину. – Шелестов провел пальцами по холодному металлу автомата и сказал себе: – Я помню, почему я здесь, почему держу в руках оружие и готов биться до последнего дыхания. Мы защищаем не просто территорию, не просто границы. Мы защищаем наш образ жизни, наши традиции, нашу культуру. Мы боремся за наших близких, за их право жить в мире и свободе. В каждом ударе моего сердца, в каждом вздохе слышится однозначный голос: “Это ради них”.

Да, – думал Шелестов, – я знаю, что мой народ ждет нас, верит в нас. И даже если я сейчас умру здесь, неизвестный, не помнящий дороги домой, я знаю одно: моя жертва не напрасна. Моя смерть – это часть великой борьбы за нашу Родину. Каждая капля моей крови, пролившаяся на эту чужую землю, несет в себе частичку нашей свободы. Мы – отражение всего народа, нашей силы, нашей воли».

Максим посмотрел на чистое ночное звездное небо, такое красивое и бездонное. Звезды на небе кажутся такими далекими, и все же он уверен, что вся наша страна смотрит на своих солдат, где бы они ни находились сейчас, поддерживает их. И даже здесь, на заброшенной мельнице, можно чувствовать себя частью чего-то великого, чего-то вечного. «Что ж, мы знали, на что шли, – думал он, – мы с самого начала готовы были принять свою судьбу, зная, что наша смерть – это вклад в общее дело, в будущее моего народа.

Пусть эта земля станет для меня последним приютом, но я умру с осознанием того, что сделал все возможное, чтобы защитить свою Родину. И хотя здесь нет родных лиц, я знаю, что в моем сердце живет любовь к моей земле, к моему народу. Во имя этого я готов идти до конца».

Два часа пролетели незаметно. Коган проснулся сам, как будто внутри у него сработали биологические часы. Он потянулся, сразу встал и сделал несколько гимнастических упражнений, прогоняя сон и квелость. Шелестов сказал, что все тихо, и растянулся на деревянной лавке, на которую они бросили старый брезент. Сон не шел, а потом Максим как будто провалился в него. И тут же его разбудил Коган, оказывается, просто прошло два очередных часа.

Рассвет и тихое утро не принесли ничего нового. Разведчики вместе со словаками перекусили, в том числе и найденным в немецкой машине солдатским НЗ. И когда солнце поднялось выше, стало слышно, что где-то рядом возник звук автомобильного мотора. Потом еще одного. Кто-то наверху подъехал на машинах. Может быть, Юнге, а может, он просто прислал еще солдат с приказом атаковать русских. Если бы сейчас там, наверху, разразился бой, это было бы самой приятной музыкой для слуха. Это бы означало, что словаки пришли помочь русским товарищам. Но это были не словацкие подпольщики.

В начале десятого утра немцы снова решили атаковать мельницу. Их было много, человек тридцать. Спуск к мельнице был узким, там негде рассыпаться в атакующей цепи, там негде укрываться, если атака захлебнется. Только укатанная дорога и редкие кустики. Вот и вся полоса наступления шириной около ста метров. И немцы пошли перебежками, очень осторожно. За первой цепью пошла вторая, и в ней уже были расчеты ручных пулеметов MG-42. Пулеметчики тоже перебегали, падали и занимали позицию, готовясь открыть огонь. От верха склона до мосточка, который вчера взорвал Томаш, не больше двухсот метров. Шелестов приказал подпустить немцев на расстояние сто метров и открыть огонь.

Четыре автомата ударили дружно. Били короткими очередями, старательно целясь. Несколько солдат упали, и немцы сразу залегли. Защелкали винтовочные выстрелы, а потом заработали немецкие «косторезы». Пули прошивали доски стен возле окна, но разведчики предвидели это и позиции занимали там, где толстые балки защищали от винтовочных и пулеметных пуль. Они пригибались, выжидали и открывали огонь с новой позиции. Ладислав умудрился уничтожить один пулеметный расчет, и немцам стало сразу не очень уютно. Разведчики тотчас ужесточили огонь именно на том краю, где у немцев замолчал пулемет и солдаты стали отступать. Они стреляли, вскакивали, отбегали назад на несколько метров и снова ложились. И снова вставали, но уже не все, и отбегали назад. И через несколько минут немцы побежали назад, оставив почти половину своего состава на дороге.

– Так они нас не возьмут! – крикнул Коган. – Придется им что-то придумывать. А пока думают, время идет. Сейчас для нас самый важный фактор – это время!

– Ладислав! – позвал Шелестов. – Все внимание на реку! Немцы могут и катера найти, и десантные лодки.

«Могут, – решил для себя Шелестов. – Только если у них получится подойти к берегу и высадиться, то им снова придется по открытой местности топать до протоки, где когда-то стояло и работало мельничное колесо. И ее преодолевать! Хуже всего, если Юнге прикажет сжечь мельницу. Глупой будет смерть».

Ольга пробралась через лес и буквально упала на руки Буторина с ободранными коленями и локтями. Но девушка улыбалась.

– Откуда ты такая? – удивился Виктор, стащил со своих плеч куртку и накинул ее на плечи девушки.

– Да, спасибо, – кивнула Ольга. – Я сейчас расскажу. Специально шла сложным путем, чтобы не попасться немцам. Мне обязательно надо было до вас добраться и передать сведения! Я сейчас отдышусь…

– Ну, если улыбается, значит, новости хорошие, – тихо сказал Сосновский. – И хорошая новость, что она смогла к нам пробраться, значит, мы не окружены. По крайней мере, не плотным кольцом.

– Да, неплотным, – подтвердила Ольга. – Я так далеко обходила, чтобы наверняка, но немцев близко к вам я не видела. Наверное, со стороны поселка, с западных окраин можно пройти. Но это не главное, товарищи дорогие. Там ваши друзья, там Максим и Борис нашлись.

– Как нашлись? – опешил Буторин и нахмурился. – Они же должны были находиться в безопасности вместе с немецким инженером!

– Да, так и было, – закивала Ольга. – Немцы окружили поселок и стали осматривать все дома, все сараи. Мы думаем, что кто-то предал, кто-то навел немцев. А ваши товарищи сумели вовремя вырваться с боем. Никто не убит и не ранен, иначе бы мы знали, что кого-то немцы захватили. Они уехали на машине. Мы не знали, куда они делись, они убили много немцев. А потом узнали. Тут недалеко, всего километрах в десяти, есть старая неработающая мельница. Они засели там и отстреливаются, а немцы не могут подойти к ним. Бицек собирает отряд, чтобы прорваться к вашим и вывести их из окружения.

– Ну-ка, показывай на карте. – Сосновский расстелил на траве карту, и девушка стала водить по ней пальцем.

– Вот здесь, под крутым берегом протока. Ее когда-то углубили и поставили там мельницу. Сверху к ней дорога спускается. Другого пути туда нет. Только если с реки. Мельница старая, крепкая.

– А мы, значит, вот здесь, – показал Сосновский спичкой. – И пока словаки собирают новую группу, немцы могут плюнуть на все и сжечь мельницу. Не верится мне, что они станут так долго еще выкаблучиваться из-за одного инженера и самолета. Уж инженером они точно могут пожертвовать. Не будут же они для его спасения тут полк класть. Потери у них и так приличные.

– Ну, я все-таки надеюсь, что не будут они жертвовать инженером, – возразил Буторин. – Ты же сам говорил, что сейчас в Берлине хватаются за любую идею, лишь бы она могла повлиять на победу. Ты сам говорил, что Гитлер за любую ерунду кресты раздает, только бы подстегнуть научную мысль.

– А еще я говорил, что Гитлер отказывает в финансировании, если тема не даст реального результата за несколько месяцев.

– Для них сейчас это научно-технический прорыв – самолеты на реактивной тяге! Думаю, что ради сохранения секретности они могут пойти на многое, многим пожертвовать ради успеха. Этот инженер, если о нем узнал сам фюрер, теперь герой нации. Его спасение – это просто идеологический подарок!

– Дай-то бог! – хмуро согласился Сосновский. – Но я все равно не стал бы уповать на разум гитлеровцев. Я предлагаю идти на помощь Максиму. У меня осталось восемь человек, кто переодет в немецкую форму. Проскочим и выйдем к мельнице, а там будем действовать по обстоятельствам.

– Девять стволов уйдут, – начал рассуждать Буторин. – Ладно, у меня остается вместе с легко раненными человек пятнадцать. Еще две гаубицы целы и с десяток снарядов. Патронов мы немного собрали для пулеметов. Еще два сняли с подбитых бронетранспортеров. Гранатами немного разжились. Конечно, спокойнее было бы, если твои девять стволов остались бы. Но мы не знаем, что тут произойдет, как немцы поступят дальше. В крайнем случае логика подсказывает, что инженер для наших ученых важнее, чем самолет. Наверное, ты прав, Миша!

Ольга как завороженная следила за разговором советских разведчиков, переводя взгляд с одного на другого. Она даже немного чувствовала себя виноватой в том, что не может им помочь, что ее товарищи, словацкие подпольщики, не смогли помочь и советские бойцы едва не попали в руки гитлеровцев. Но они и не попали бы, потому что они победили и вырвались и снова вырвутся. Это такие герои, такие бойцы, у которых учиться надо всему. У них вся армия такая, поэтому они фашистов и гонят со своей земли. Никто не смог с ними справиться, а советские люди смогли!

– Я могу вас провести тем путем, каким прошла сюда, – затаив дыхание, несмело предложила Ольга.

– Что? – Сосновский посмотрел на девушку, потом улыбнулся и похлопал ее по руке своей сильной ладонью. – Нет, девочка, это долго. Спасибо тебе, но мы, наверное, придумаем что-то другое. Нет у нас времени красться, пробираться и затаиваться при каждом подозрительном шорохе.

Сосновский собрал своих бойцов. Немецкая форма на них пообмялась за время боя, и выглядели они сейчас вполне натуральными немецкими солдатами. Уставшие, еще не совсем отошедшие от последнего боя, словаки тем не менее согласились с радостью снова идти на задание с русским, который так замечательно умеет обманывать немцев и бить их, уничтожать на словацкой земле. Все были рады идти в бой с таким командиром. Михаил провел восьмерых бойцов краем леса до самого моста, который пытались перейти немцы и где были подбиты три первых танка. А потом они увидели грузовик и четверых странных солдат без оружия. Но тут же Сосновский понял, что это похоронная команда.

Группа, перебравшись через мост, первым делом сняла пулеметы с двух подбитых бронетранспортеров, а потом бросилась к машине. Солдаты похоронной команды без особых эмоций смотрели на «своих», которые бегут со стороны моста. Высокий майор, подбежав к машине, резко приказал снять три трупа, которые «похоронщики» успели положить в кузов. Солдаты опешили, и тогда майор отдал приказ своим солдатам, и те быстро освободили кузов и залезли туда сами. Сосновский решил подарить жизнь этим трудягам печального фронта лишь потому, что лишняя стрельба могла бы осложнить выполнение его задачи. Немцы недалеко и за похоронной командой могли наблюдать. Погрузившись в машину и выгнав из-за руля немецкого шофера, словаки развернулись и поехали вдоль берега в сторону мельницы.

Атаковать немцев, которые блокировали Шелестова с товарищами на мельнице, было глупо. Вдевятером пробиться через роту солдат немыслимо. По крайней мере, Сосновский потерял бы большую часть своего маленького отряда. Оставив машину под деревьями лесного массива, Сосновский повел своих бойцов к берегу, в том месте, где он возвышался над протокой и старой водяной мельницей. Здесь росли невысокие кривые деревца, но росли сплошной стеной, и пробраться через них было сложно.

Словаки шли медленно, стараясь не выдать себя лишним шумом. Сосновский в голове колонны поднял руку и остановился. Он увидел в зарослях две немецкие каски и камуфляжные костюмы. Он собрал своих бойцов и поставил задачу:

– Если это группа, которая хочет атаковать мельницу с этой стороны, то мы ее уничтожим. Но сначала необходимо узнать, сколько здесь немцев и чем они располагают. Мне кажется, что напасть сверху невозможно.

На разведку Сосновский отправился вместе с одним из опытных словаков. И каким же было их удивление, когда они поняли, что это всего лишь два снайпера. Но что они здесь делали? Ответом стал шум со стороны дороги. Сосновский увидел, что к немцам подъехал бронетранспортер. Там распоряжался какой-то офицер и было много солдат. Значит, подошло подкрепление, и, значит, немцы снова будут атаковать мельницу. Атака началась, когда вниз пополз бронетранспортер, а за ним, прикрываясь броней, пошли солдаты. Снайперы взялись за оружие и с высокого берега стали искать цели. Внизу началась стрельба, и Сосновский не стал церемониться. Двумя выстрелами он и словак убили немецких снайперов и бросились к их оружию.

Михаил рассматривал в оптический прицел людей наверху у дороги и вдруг узнал Юнге. Штандартенфюрер был зол, он размахивал руками, что-то приказывал, а перед ним вытянулся молодой офицер, который только щелкал каблуками и кивал с таким энтузиазмом, что возникало ощущение, что его голова вот-вот оторвется. Сосновский велел позвать всю группу на берег.

– Началась атака, – показал он вниз словакам. – Кто у вас может дальше всего метнуть гранату? Соберите все, какие есть, и постарайтесь подбить бронетранспортер. Проще всего постараться забросить гранату сверху в кузов бронетранспортера. А мы пока постараемся навести панику наверху. Здесь не больше двух десятков человек и два офицера. Возьмите вторую снайперскую винтовку и все за мной.

Через несколько минут гранаты одна за другой начали рваться вокруг бронетранспортера. Солдаты, которые шли, прикрываясь его броней, падали, сраженные осколками. Со стороны мельницы усилился автоматный огонь, и немецкая пехота начала нести потери. Сосновский в этот момент лежал на опушке и наводил винтовку на немецкого офицера. До Юнге уже дошло, что взрывы внизу неспроста. Он замер, прислушиваясь, а потом отправил молодого офицера узнать, что происходит. Сосновский выдохнул и плавно, очень плавно нажал на спусковой крючок. Пуля угодила Юнге в плечо. Ноги штандартенфюрера подкосились, и он упал на бок, зажимая рану. Немец попытался отползти за машину, фуражка слетела с его головы, и было видно, какими глазами он шарит вокруг, не понимая, откуда ведется огонь. Несколько солдат бросились в укрытие, а двое – на помощь Юнге. Сосновский нажал на спуск еще раз, и на руки солдата, который попытался подхватить раненого штандартенфюрера, брызнула кровь и мозговое вещество офицера. Пуля угодила Юнге точно в висок. Солдаты оставили тело и бросились в укрытие. Рядом с Сосновским заговорили автоматы. Бойцы открыли огонь по немцам.

Внизу началась паника, когда одна из гранат все же угодила в кузов бронетранспортера. Полыхнул взрыв, и пулеметчик свалился на пол. Тяжелораненый водитель попытался открыть дверь, но потерял сознание и остался сидеть, скорчившись на сиденье. Немцы заметались под огнем и побежали наверх. Их попытался остановить молодой офицер, которого Юнге отправил выяснять ситуацию, но несколько человек упали возле его ног, и офицер тоже побежал.

Когда Сосновский и восемь его бойцов спустились к началу дороги, там оставались только трупы. Несколько оставшихся в живых солдат удрали на последнем грузовике. Михаил посмотрел вниз на мельницу, и тут до него дошло, что самым сложным будет теперь дать понять Шелестову, что действуют не немцы, а свои. Странное веселье охватило Сосновского. Он чувствовал себя победителем, он уничтожил Юнге, а это значит, что руководить операцией по спасению самолета у немцев пока некому. А еще он слышал канонаду за рекой. Под смех словаков Сосновский сбросил офицерский китель, стащил через голову белую нательную рубаху и, нацепив ее на штык немецкой винтовки в виде белого флага, пошел по дороге вниз к мельнице.

Шелестов выбежал навстречу, а за ним словаки тащили тяжелую лестницу, которую можно было перебросить через взорванный мост. Шелестов чуть не сорвался, но перепрыгнул на другой берег и обнял Михаила.

– Как Виктор? Что с самолетом?

– Да что им обоим сделается, – засмеялся Сосновский. – Но бой они выдержали невероятный.

– Пушки, откуда пушки? Там танки были, а орудия?

– Ну-у-у. – Сосновский помедлил и улыбнулся. – А это уже я со словаками постарался. Переоделись в военную форму и отбили у немцев гаубицы. Давайте выбирайтесь, пока тихо. Тут бронетранспортер целехонький стоит. Можем на нем уехать.

Буторин не знал, что за канонада приближается, и готовился к любому развитию событий. Радости не было конца, когда он увидел, что Сосновский привез ребят и живого, только перепуганного немецкого инженера. Бронетранспортер поставили за деревьями, определив ему позицию. Все замерли. И возле двух уцелевших орудий, и в окопчиках, которые себе успели вырыть стрелки. Потом послышался рев моторов и лязг гусениц. Словаки побледнели, возле оружий раздалась команда «заряжай». Заряжать особенно было нечем. На каждое орудие осталось по три осколочно-фугасных снаряда. Но Шелестов вдруг поднялся и крикнул «отставить». Он узнал этот характерный лязг гусениц. Такие звуки издавали наши «тридцатьчетверки»! Не прошло и пяти минут, как среди сгоревшей немецкой техники показались танки с красными звездами на башнях. Словаки выходили из леса, улыбаясь, обнимаясь друг с другом. Они обнимали советских разведчиков и пытались даже поднять на руки и качать Буторина.

Танки остановились неподалеку, и у головного открылся люк на башне. Оттуда высунулось молодое лицо с пшеничного цвета усами. Танкист с лейтенантскими погонами выбрался на броню, осмотрелся, а потом спрыгнул и пошел к вооруженным смеющимся и приплясывающим людям, одетым в гражданскую одежду.

– Есть среди вас подполковник Шелестов? – громко мальчишеским голосом спросил лейтенант.

– Я подполковник Шелестов, – отозвался Максим и подошел к танкисту.

Тот вскинул руку к шлемофону и доложил четко, как и положено докладывать старшему по званию:

– Товарищ подполковник, танковая рота поступает в ваше распоряжение для обеспечения охраны важного военного объекта – трофейного немецкого самолета. Командир роты лейтенант Ивашов.

– Откуда ж ты взялся, лейтенант Ивашов? – спросил Шелестов, пожимая молодому танкисту руку.

– Личный приказ комиссара госбезопасности Платова! Форсированным маршем, как только началась Восточно-Карпатская наступательная операция, вышли, как и приказано, к городу Прешову.

Город почти не пострадал. Полиция разбежалась, немцы тоже не стали держать оборону, когда рушился весь фронт севернее. Словацкая армия вышла навстречу Красной Армии, и они вместе нанесли завершающий удар. Максим и Ольга сидели на обломках стены разрушенного здания, в котором когда-то была конспиративная квартира ее дяди. Квартира была разрушена и почти вся выгорела.

– Ты понимаешь, Ольга, – заговорил Максим, разглядывая в руке старую фотографию, найденную среди руин, – сейчас, после освобождения Прешова и других городов, перед нами стоит великая задача. Мы больше не можем себе позволить повторить ошибки прошлого.

Ольга кивнула, ее черные от копоти волосы блестели на солнце.

– Я знаю, я тоже так думаю, – ответила девушка. – Я видела, какой болью отозвалась в сердцах простых словаков война. Но еще я видела, как люди, несмотря ни на что, сохранили в себе силу и желание бороться за свободу.

Максим улыбнулся уголками губ, чувствуя гордость за девушку.

– Нам предстоит строить новый мир, – сказал он, – мир, в котором все народы будут жить в дружбе и взаимопонимании. Советский Союз готов помочь, но и вы, словаки, должны вложить в это свои усилия.

Ольга посмотрела вдаль, за город, на реку, на лес. Наверное, она сейчас вспомнила погибшего Лео, других товарищей, кто не дожил до дня освобождения, но очень хотел. О них надо будет помнить всегда и рассказывать детям об их подвиге.

– Мы приложим все силы, Максим. Мы в долгу перед нашими павшими товарищами. Их жертва не должна быть напрасной. Возвращение нацизма недопустимо. Мы должны научиться жить вместе, преодолеть все разногласия.

Максим вздохнул, с уважением глядя на девушку. Знала бы она, как трудно добиться этого. Самая большая борьба впереди – борьба за души людей, за детские души.

– Правильно говоришь. Нам нужно объединить усилия, воспитывать молодежь в духе мира и дружбы. Нам нужно помнить о том, что случилось, чтобы это никогда не повторилось.

Они замолчали, погруженные в свои мысли. Впереди лежала долгая и трудная дорога к миру, но на этом борьба не заканчивалась.

Примечания

1

Это латинское выражение Si vis pacem, para bellum (с лат. – «хочешь мира, готовься к войне»). Авторство приписывают римскому историку Корнелию Непоту (94–24 гг. до н. э.), содержится в его сочинении «Краткое наставление в военном деле».

2

Словацкая народная песня «Спи, моя милая».

3

Фольксдойче (нем. Volksdeutsche) – обозначение этнических германцев до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии.

4

Чешский пулемет ZB-26 (Zbrojovka Brno).

Content

Александр Александрович Тамоников
Огненный воздух

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания