Малышева Анна Жановна

При попытке выйти замуж

Малышева Анна Жановна

При попытке выйти замуж

Глава 1

АЛЕКСАНДРА

«Капустник» был мероприятием скорее ритуальным, нежели увеселительным. Плановый выплеск ностальгии. Как убийца стремится на место преступления, так мы все раз в году возвращались туда, где делали первые шаги в журналистике. Никому не приходило в голову спорить с традицией: положено, и все тут, 29 декабря, бросив любые дела, явиться в редакцию, которая нас взрастила и воспитала, втиснуться в битком набитый Голубой зал, мрачно отслушать и отсмотреть «капустник», заметив через губу, что «в наши времена, конечно, все было не так», то есть — лучше и смешнее, выпить с «бывшими» шампанского, еще шампанского, а потом — водочки и, скорбным взглядом окинув родные прежде коридоры, удалиться.

Для тех же, кто и доселе работал в «Новостях», а следовательно, не страдал ностальгией, новогодний «капустник» был оздоровительной процедурой, имеющей мощный психотерапевтический эффект. По лечебному воздействию его следовало бы сравнить с комнатой психологической разгрузки, где любой сотрудник японской фирмы может врезать по морде кукле, как две капли воды похожей на начальника.

Пожалуй, психотерапевтический эффект новогоднего «капустника» в «Новостях» был глубже и сильнее, нежели в японской нервной комнате, потому что являл собой избиение начальства в присутствии самого начальства. Стажеры и корреспонденты смеялись над членами редколлегии, топтали своими слабыми ножками их начальственное самолюбие. Мало этого — членов редколлегии заставляли смеяться над собой, и они усердно делали вид, что смеются от души, хотя душа их обливалась кровью и наполнялась глухой обидой.

Если кто-то из начальников пытался прогулять «капустник» или позволял себе смотреть представление с мрачным видом, рейтинг такого руководителя не просто понижался, а с грохотом обваливался. Так что редколлегия дисциплинированно занимала места в первом ряду и радостным истерическим смехом встречала насмешки окружающих.

Собственно, происходило следующее: некое известное литературное произведение, лучше — классическое, подвергалось зверскому надругательству. Сюжет в общих чертах оставался, но на него накручивались подробности редакционной жизни. В результате, что бы ни ставили — «Горе от ума» или «Бесприданницу», «Трех поросят» или «Маугли», — речь всегда шла о жизни редакции в уходящем году.

В этот раз, как явствовало из программки, публике собирались предложить «Трех мушкетеров».

Предполагалось, что под образом Миледи будет скрываться единственная женщина среди членов редколлегии «Новостей» — Ольга Митрохина, действительно умелая интриганка и завистливая дрянь; а под маской Ришелье — ответственный секретарь Михаил Матросов, действительно человек хитрый и неглупый. Спорили о том, в каком образе предстанет перед публикой главный редактор — короля Франции или Д’Артаньяна. Большинство склонялось к последнему, потому что был известен исполнитель роли лошади Д’Артаньяна — обладатель широченной, на пол-лица, белозубой улыбки Игорь Суханов из отдела проблем молодежи. Самого Д’Артаньяна должен был играть курьер Эрик Мухин, поскольку росточка он был маленького, комплекции хлипкой (в точности как нынешний главный редактор «Новостей») и легко размещался на спине Суханова, не причиняя ей никакого вреда. Распределение остальных ролей держалось в строгом секрете.

Особую пикантность мероприятию должен был придать официальный язык сценического действа, а именно украинский. Точнее, околоукраинский. В этом тоже был глубокий издевательский смысл: одним из последних проектов «Новостей» стало издание газеты в Киеве на украинском, соответственно, языке. Ходили слухи, что, когда корреспонденты «Новостей» читали свои статьи, переведенные на братский язык, они в прямом смысле слова заливались слезами, причем истерический хохот нередко сопровождался тяжкими стонами и проклятиями в адрес тех, кто все это придумал. В редакции стало модно цитировать друг друга в украинском исполнении, и лидировал в списке цитируемых «перлов» отдел рекламы.

— Представляешь, — жаловалась мне вчера Зоя Векшина — зав. отделом рекламы в «Новостях», — сегодня прилепили мне к двери очередную гадость из прошлого номера. У нас там шла реклама глицеринового мыла, ну и, естественно, давили на то, что кожа после него становится якобы очень мягкой. Сегодня прихожу — на двери огромными буквами: «Ой, моя шкирка така гладЕнька!» Ну не гады? Боюсь, и на «капустнике» мне больше всех достанется. Там есть такое местечко, я подсмотрела, когда д’Артаньян сочиняет рекламный ролик про свою фирму — ЗАО «Три мушкетера», специализирующуюся на заказных убийствах, постановочных драках на банкетах и уличном хулиганстве. Точнее, «Тры мушкетэра». Кровожадная реклама — ужас! Казнят Миледи, отрубают ей голову, а тут появляется Ришелье и спрашивает: «А шо то у тэбэ з головой?» А она, точнее, не она, а то, что от нее осталось, ответить не может, зато вперед выходит Атос, растерянно так оглядывается и говорит: «Ё-моё, шо ж я зделав?»

— Гадость какая! — согласилась я с Зоей, но «капустник» мне посмотреть хотелось, и даже очень.

Мне хотелось посмотреть на лошадь-Суханова и на Миледи-Митрохину, мне хотелось повидать своих и покрутиться перед ними в новом, только что купленном костюме. Но (такая народная примета) мои желания всегда обратно пропорциональны возможностям: чем сильнее хочется, тем больше появляется помех на пути к желанной цели. На этот раз в роли помехи выступила моя любимая мама. Разумеется, она ничего не имела против меня, но обстоятельства заставили ее внести существенные коррективы в мои вечерние планы. Потому что «случилось ужасное». Мама позвонила мне около двух часов дня, то есть когда до «капустника» оставалось каких-то четыре часа, и сообщила, что ей «очень и очень плохо»:

— Шурик, — мама рыдала, — такой ужас! У нас здесь, прямо рядом с квартирой, повесили щенка.

— И как ты? — Я действительно испугалась. Для маминого сердца подобные сильные ощущения были совершенно необязательны.

— Я — ничего, уже выпила валокордину, а вот он, по-моему, умирает. Шурик! — голос у мамы дрожал. — Это такой кошмар!

— Мамуля, держись, я сейчас приеду.

Приехала я вовремя. Мама в своих переживаниях уже дошла до ручки, ее трясло, цвет лица наводил на мысли о «Скорой помощи», а домашние запасы валокордина, валерьянки, нитроглицерина, бальзама, пустырника, мелиссы и т. д. стремительно иссякали. Дашка, моя старшая сестра, появилась у мамы двумя минутами раньше.

— Шуруп, — это мне, — ты посмотри на нее! — Дашка бушевала. Она вообще считала, что лучшее успокоительное для мамы — это крик, угрозы и грубый нажим. — Щенка повесили! Да, неприятно. Но вот же он — живой, слава богу. Да как ты на свете-то живешь, мам? Посмотри, что вокруг делается! Да, нас окружает жестокий и грязный мир, так что ж теперь, удавиться?!

— Шурик, — жалобно шептала мама, — она меня ругает. Но ты не представляешь себе, какое это было зрелище. Он висит, кричит, задыхается…

— Хватит! — заорала Даша. — Проехали! Теперь вот что, Шуруп, налей маме коньячку, забирай собаку и беги в аптеку за успокаивающими.

По части раздать всем кучу поручений Даше не было равных.

— Даш, а можно в аптеку без собаки? — Чисто риторический вопрос, и всем присутствующим это было очевидно. Но пока я зашнуровывала ботинки в передней, из комнаты неслось:

— Шуруп, ты понимаешь, что при взгляде на щенка у мамы возникают неприятные ассоциации?.. — На этих словах я закрыла дверь и пошла за лекарствами. Одна. Без собаки.

Приведя маму в более-менее нормальное состояние, мы приступили к осмотру страдальца. Он был маленький, грязный и очень печальный. Дышал тяжело, но когда до него дотрагивались, руку непременно лизал.

— Хороший, — сказала Дашка грустно, — возьми его, Шуруп.

— Куда? — Я покрутила пальцем у виска. — Я полжизни в разъездах. С работы прихожу ночью. Возьми ты.

— А я — не ночью? — Дашка работала в крупном банке начальником службы по связям с общественностью.

— А Данила? Он-то дома. — Я имела в виду Дашиного восьмилетнего сына.

— Дома?! — Дашка посмотрела на меня, как на слабоумную. — У него теннис, английский, дзюдо.

— Девочки, — мама, которая лежала на диване, обложенная подушками, и горестно вздыхала, все-таки сочла нужным вмешаться. — Я ни в коем случае не имела в виду предлагать собачку вам. Просто надо подумать, как его пристроить.

— Мама! — Дашка опять повысила голос. — Легко сказать! Это же дворняжка! Сейчас и породистые собаки никому на фиг не нужны. Перепроизводство.

— Но что же делать? — мама опять приготовилась зарыдать. — Не выбрасывать же его! Это не по-человечески.

— Мама! Никто его уже не выбросит. Пристроим. — Дашка сделала мне большие глаза. — Да, Шурупчик?

— Да, Дашенька, — ответила я сладчайшим голосом и в качестве компенсации уставилась на Дашу взглядом голодного вампира.

Через двадцать минут, попив чайку, мы, погрузив щенка в сумку, покинули родительский дом.

— И что теперь? — спросила я, как только дверь подъезда захлопнулась за нами.

— Теперь, — строго сказала Дашка, — надо выполнять мамин наказ. Маму надо слушаться. И собаку, значит, надо пристроить. Ну, пока. — Дашка чмокнула меня в щеку и пошла к своему служебному автомобилю.

— Что-о?! — Я рванулась за ней. — Почему же это маму слушаться нужно только мне?

— Шуруп, пожалуйста, не закатывай истерик. Я же не отказываюсь тебе помогать. Просто сегодня у меня тяжелый день. Попробуй, ты везучая. Не исключено, что ты сейчас пойдешь по улице, а к тебе тут же подбежит человек и спросит: «Не знаете ли вы, где здесь можно достать рыжего щенка с белыми лапками?»

— Да, скорее всего так и будет, — я уже понимала, что деваться мне некуда. До «капустника» оставалось три часа — не так много для подготовительных мероприятий, поэтому я решила завезти шенка домой, сходить на «Мушкетеров», а поисками хозяев для него заняться завтра.

Однако — человек предполагает, а жизнь берет свое. Оказавшись дома, я сначала искупала бедное животное, потом высушила феном, причесала и посадила в коробку из-под телевизора, где ему страшно не понравилось. Если бы он скандально разорался или капризно разнылся, я бы выдержала характер и ушла на «капустник», не дрогнув. Но он тихо, почти беззвучно заскулил, и эти жалобные всхлипывания меня совершенно доконали.

В конце концов, решила я, нигде на написано, что на новогодний вечер нельзя прийти с собакой. А что не запрещено, то разрешено. И мы поехали на «капустник» вместе.

Глава 2

ВАСИЛИЙ

Квартира Кузнецовых была в полном порядке. Никаких тебе вывороченных шкафов, никаких разбросанных бумаг из письменного стола хозяина. Чистая, аккуратная кража, как заметил один из понятых — профессор из квартиры напротив, — «чинная». Вскрыли сейф, взяли деньги и драгоценности — вот и все. Множество дорогостоящих вещей оставили.

Если бы это была простая кража, опергруппе МУРа делать здесь было бы нечего. Но кража была очень даже непростая, и таких краж за последние несколько дней в Москве произошло уже три.

Картина преступлений была настолько загадочна, что уже попахивало мистикой.

За каких-то три дня — с 24 по 27 декабря — в Москве бесследно исчезли четыре семейные пары приблизительно одного и того же образца: муж — состоятельный человек, бизнесмен, владелец процветающей фирмы; жена — домохозяйка, хотя этот термин оперативники употребляли по отношению к пропавшим женам условно, поскольку при каждой семье была домработница. Все бесследно пропавшие собирались уехать на рождественские каникулы за границу: одна пара — в Париж, другая — на горнолыжный курорт в Швейцарию, третья — в круиз по теплым морям. А раз люди уехали в отпуск, никто их не разыскивал и не стад бы разыскивать еще в течение десяти-двенадцати дней и тем более подключать к этому милицию, если бы в квартирах всех пропавших не побывали воры. Впрочем, и кражи могли остаться незамеченными, если бы не стечение обстоятельств.

О том, что Кузнецовых обокрали, сообщила их домработница, заехавшая в квартиру за какими-то своими вещами. В предыдущих трех случаях факт кражи тоже был установлен случайно. Один раз в квартиру нагрянула теща хозяина. Она, правда, не смогла объяснить, зачем поехала «в гости к дочери», точно зная, что дочь в отъезде, да это и неважно. Зато, открыв своим ключом дверь, она огласила дом зычным криком: «Караул! Ограбили!» В другом случае сосед пострадавших перелез на их сторону балкона за своей кошкой и в окно увидел, что «в квартире явно что-то не так». В третьем случае в квартире пострадавших прорвало трубу, и дверь пришлось вскрывать.

Иными словами, если бы не домработница, теща, сосед и слесарь из РЭУ, о кражах еще долго никто бы не узнал.

Неясного было слишком много. Ну, обокрали квартиру — это понятно, дело житейское, но зачем при этом похищать хозяев? Все сходились на том, что похищение обворованных — абсолютно новое слово в практике преступного мира.

Эксперты уверяли, что в квартирах пропавших граждан никто никого не убивал, во всяком случае, не было замечено никаких следов не только членовредительства, но и борьбы.

Оперативников более всего интересовала методика, ноу-хау: как можно похитить восемь человек так, чтобы никто, нигде и ничего не заметил? Ни шума, ни крика, ни выстрелов, ни следов поножовщины. Смазанная картина преступления повергла в тяжелую задумчивость руководство уголовного розыска — непонятно было, какому отделу МУРа поручить расследование. Промучившись два дня, решено было «повесить» все четыре преступления на второй отдел по расследованию убийств. Начальник второго отдела полковник Сергей Иванович Зайцев пытался сопротивляться, доказывал, что раз трупов нет, то, возможно, никого еще и не убили, но на него надавили и заставили взять дела себе. Логика у начальства была такая: раз людей нет и требований о выкупе никто не заявляет, то они, вероятнее всего, мертвы.

— Так не бывает! — орал на подчиненных полковник Зайцев на последнем совещании по «делам пропаж». — Не бывает, поняли?! Если их убили, то должны найтись трупы. Ищите, прочесывайте, копайте. Трупы всегда всплывают, вы это знаете не хуже меня.

И капитан Василий Коновалов, и лейтенант Леонид Зосимов, и следователь Георгий Малкин, которым было поручено «дело о пропажах», не сомневались, что Сергей Иванович прав, но вместе с тем они понимали, что к нынешней ситуации его правдивые сентенции подходят мало. Потому что если не всплыли восемь трупов подряд — это уже симптом. Это значит, что либо пропавшие граждане — не трупы вовсе, либо изменилась общая тенденция, и трупы отныне всплывать не будут.

Старший оперуполномоченный Коновалов был заметной фигурой в МУРе, привлекающей внимание прежде всего своими внушительными размерами (рост — 185 см, вес — 110 кг) и вольным богемным стилем одежды (Василий предпочитал носить широкие свитера домашней вязки и потертые джинсы, зато неизменно хранил верность форменным ботинкам, которые раз в год выдавались бесплатно каждому сотруднику МВД).

Обращала на себя внимание также и прическа капитана Коновалова, которую в МУРе называли «под 0,5». Такую прическу сделать нетрудно: нужно побриться наголо и подождать две недели. То, что вырастет на голове за это непродолжительное время, как раз и окажется «стрижкой в стиле Коновалова». Каждое утро Василий любовался на себя в зеркало и со словами «Что-то я оброс» уверенно шел на работу. Поговаривали, что в нагрудном кармане капитана всегда лежит расческа и что Василий пугает задержанных, то есть подозреваемых в тяжких преступлениях, тем, что на допросах «причесывается» у них на глазах.

— Что ты там причесываешь? — поинтересовался как-то полковник Зайцев.

— Что-что, ноги, конечно, — ответил Василий.

Капитан Коновалов был также известен в широких милицейских кругах своим вызывающим аморальным обликом. Дело в том, что он, несмотря на свой сравнительно молодой возраст (30 лет), был трижды женат и столько же раз разведен. Сотрудников уголовного розыска не смущало количество женщин в жизни коллеги Коновалова, они не страдали ханжеством и справедливо полагали, что чем больше женщин, тем лучше. Удивляло и возмущало служащих МУРа другое, и об этом другом они частенько спрашивали Коновалова: «Зачем жениться-то каждый раз?»

Василий, как правило, от ответа уходил, старался переменить тему, но близким товарищам в минуты откровенности признавался: «Хотелось стираных носков, борщей, сытных завтраков, обильных ужинов — ну, любви то есть».

С бывшими женами — «старшей», то есть первой, Ксюшей, «средней» Аллой Михайловной и «младшей» Еленой — Василий поддерживал исключительно теплые дружеские отношения, регулярно наведывался к ним в гости то на обед, то на ужин. Трапезы, судя по его комплекции, оставались достаточно обильными.

Лейтенант Леонид Зосимов был не менее заметной фигурой в МУРе. До своей героической милицейской работы он целых два курса отучился в театральном вузе, и, говорят, ему прочили неплохое актерское будущее. Когда Леонида спрашивали, почему он бросил актерскую профессию и ушел учиться в Высшую школу милиции, он отвечал: «Шили не то амплуа». По внешним данным Леонид был типичным героем-любовником — высокий, стройный, красивый, яркий, но во время учебы в театральном вузе упорно претендовал на амплуа характерного актера.

Полковник Зайцев — начальник отдела по расследованию убийств МУРа, справедливо полагавший, что внешность оперативника должна быть тусклой и неброской, целый год после появления Леонида Зосимова в отделе бубнил и жаловался окружающим:

— Вот, прислали молодого. «Сыщика, — говорят, — из него сделай, незаметного, неприметного…» Как?! Как, я вас спрашиваю? Из такой оглобли разноцветной… Отдал его Коновалову, пусть шлифует.

С тех пор прошло три года. Коновалов с Зосимовым сработались настолько, что представить одного без другого никто уже не мог. Василий обучал молодого товарища секретам сыскного дела и уговаривал его жениться, неважно на ком, только поскорее. Василий считал, что худоба Леонида напрямую связана с его холостяцким положением.

— Вот, — говорил Коновалов, — причинно-следственная связь налицо. То есть — на тело. Неженатые мужчины — хлипкие и ломкие.

— Зачем же ты опять развелся? — спрашивал Леонид. — Уж не худеть ли собрался?

— Боже сохрани! — пугался Василий. — Просто достиг такого уровня, когда одна жена прокормить меня не может.

Леонид жениться категорически отказывался и толстеть тоже, мотивируя это тем, что его утонченная душа просто умерла бы от страха в таком огромном и запущенном теле, как у Коновалова.

— Она бы металась там между желудком и глоткой и выла, — говорил Леонид Зосимов. — В таких грудах мяса, как у Коновалова, может жить только маленькая, жирненькая и неповоротливая душонка. Упала на дно — и дрыхнет.

Короче, у членов опергруппы были давно сложившиеся прекрасные отношения.

К радости старшего в группе Василия Коновалова, на место кражи выехал следователь прокуратуры Георгий Малкин по прозвищу Песенник МВД СССР. Прозвище это Георгий, а в просторечье — Гоша, получил еще в далекие советские времена за свою страсть к прикладной поэзии. Любое уголовное дело, ставшее предметом Гошиного профессионального интереса, вызывало у него прилив вдохновения, и на свет рождались стишки и песенки. Свой творческий метод Малкин называл «стилизацией», потому что при сочинении стихов в качестве исходника активно использовал как классические стихотворные произведения, так и тексты популярных песен.

Василий не относился к поклонникам Гошиного таланта, и каждый раз, когда Малкин с выражением зачитывал коллегам что-нибудь новенькое, капитан Коновалов выпучивал глаза, шумно дышал и хватался за голову. Леонид, наоборот, буйно веселился и хвалил Гошу за творческий дар, хотя каждое стихотворение следователя вызывало у него множество вопросов, которые он прямо на месте пытался прояснить.

Последний Гошин шедевр, как всегда, вызвал серьезную дискуссию среди сотрудников отдела по расследованию убийств. Звучал он так:

Мой дядя, самых честных правил,

Когда старушку замочил,

Три дня искать себя заставил.

Потом пятнашку получил.

— Фамилия твоего дяди — Раскольников? — спросил Леонид.

— Нет, его фамилия — Кирпичев, — ответил Гоша. — Собственно, он и не дядя мне вовсе, а так, посторонний дядька, но в творчестве такие преувеличения допустимы.

— Врет он, — вмешался Василий. — Кирпичеву дали двенадцать лет, но эта цифра в его идиотский стишок не влезала. И не искали мы его три дня — сразу повязали. Впрочем, в Гошиных частушках никто правды и не ищет.

— Стихи, Василий, пишутся не для правды, а для эстетического удовольствия, — обиделся Гоша.

О пропадающих семейных парах Гоша пока ничего не написал, кроме: «Наступает Новый год, кто сегодня пропадет?» Он говорил, что тема сложная, скользкая, противная, но замыслы есть, идеи роятся, рифмы на прашиваются.

Гоша — низенький, толстенький и бесцветный, был особенно недоволен осмотром квартиры Кузнецовых:

— Почему не взяли аппаратуру? — недоумевал он, часто-часто моргая рыжими ресницами. — Она сумасшедших денег стоит! Я бы взял.

— Бери, Гоша! — Лейтенант Зосимов всегда проявлял невиданную щедрость в недограбленных квартирах.

— Чего ты удивляешься? — Василий попытался оторвать от пола тяжеленную стереосистему. — Они не берут крупногабаритные ценности, это как раз понятно.

— А хозяева, которые всегда пропадают бесследно, — это, по-твоему, малогабаритные ценности? Или здесь жили лилипуты? — Малкин был настроен на склочный лад. — Ну, куда опять делись хозяева?

— Не всякий хозяин — ценность, — философически заметил Василий, — не говоря уже о том, что редкий хозяин весит больше этого музыкального центра, а таких мелких следователей, как ты, Гоша, за один музыкальный центр кучку надо.

— Кучку? — Малкин вытянул ногу и внимательно осмотрел ее, видимо полагая, что величина объекта определяется длиной ног.

— Ну, полдюжины, — поправился Василий.

— По ценности товара? — Малкин, выгнув грудь колесом, двинулся в сторону Коновалова. Выглядело это забавно — что-то вроде схватки мопса с волкодавом.

— Нет! — Василий замахал руками. — Нет, Гоша, нет! По весу.

Вопрос же, который и оперативники, и следователь, и муровское руководство регулярно задавали: «Куда хозяева делись?» — опять повис без отвела.

Первые три пропажи оперативники мучительно старались логически объединить, искали связи одного пропавшего бизнесмена с другим — то ли родственные, то ли деловые. Пытались связать их жен, матерей, друзей. Ликовали, как дети, когда выяснилось, что первый пропавший учился на одном курсе с бывшей женой третьего, правда, сам третий исчез не с ней, а со своей следующей женой. После загадочного ограбления и исчезновения четы Кузнецовых опергруппа вынуждена была признаться сама себе, что знакомство первого с бывшей женой третьего — простое совпадение.

На сегодняшний день руки у членов опергруппы опустились окончательно, и стоило кому-либо из начальства высказать предположение о том, что жертвы состоят в некой невидимой, но прочной связи друг с другом, оперативники зверели и выли. Нет, нет и нет. Они могли без запинки сказать, что их НЕ объединяло: они не посещали один и тот же спортивный клуб, не ходили в один и тот же театр, не были пациентами одной и той же поликлиники, не ездили на один и тот же курорт, не развлекались в одном и том же ресторане, не имели одного и того же хобби и так далее и тому подобное.

До всех этих проверок оперативники, по их собственным признаниям, даже представить себе не могли, насколько по-разному живут наши «новые русские» и сколь различны их привычки. Да, конечно, узок круг этих хозяев жизни, и один пропавший с другим пропавшим где-то встречался. Например, две пропавшие жены посещали один и тот же косметический салон, хотя косметологи у них были разные.

Выделенный опергруппе аналитик долго рисовал схемы пересечений пострадавших и порадовал оперативников циничным умозаключением, что, если бы не было этих совпадений, теорию вероятностей пришлось бы отменить. После чего руководитель группы Василий Коновалов, ссылаясь на мнение коллег, потребовал убрать аналитика из группы, «пока мы его… то есть пока жив». Начальство в лице полковника Зайцева укоризненно качало головой, но аналитиком рисковать не стало и перебросило его на другой объект, требующий осмысления, заметив при этом Коновалову: «Вам же хуже, останетесь совсем без мозгов».

Надо сказать, Кузнецовы идеально вписались в привычную схему: два дня назад Игорь Иванович Кузнецов, глава банка «Нефтекредит», ушел в отпуск и намеревался уехать в Египет. Жена его Виолетта — молодая особа двадцати двух лет — в отпуск не уходила по той простой причине, что нигде не работала.

Приходящая домработница, так своевременно посетившая квартиру Кузнецовых, обнаружив вскрытый сейф, позвонила в милицию. Сначала приехала опергруппа из районного отделения. Три часа местные милиционеры искали пострадавших с тем, чтобы сообщить им: «Вашу квартиру обокрали», но в офисе «Нефтекредита» милиционеров заверили, что придется с этой новостью подождать до возвращения потерпевших из Египта, «где сейчас, вы не поверите, прекрасная погода, примерно двадцать шесть тепла и солнце, солнце…». Информация о египетских погодных условиях была явно излишней и привела к тому, что завистливые оперативники из районного отделения, выглянув в окно в непроглядную муть и слякоть, моментально утратили последние крохи сострадания к потерпевшим и почти уже решили отложить выяснение обстоятельств дела до их возвращения на родину. Однако, обнаружив заграничные паспорта Кузнецовых в письменном столе хозяина дома, милиционеры задумались. А еще через полчаса у них мелькнула смутная догадка, что до Египта потерпевшие не доехали. Информация об этом пошла по инстанциям и дошла до МУРа. После чего забота по раскрытию преступления была переложена на плечи опергруппы под руководством капитана Коновалова.

— Говорят, вы коллекционируете бесследные исчезновения? — злорадно заметил капитан из районного отделения, горячо пожимая руку Василию. — Вот вам еще в копилочку.

— Соседей хоть опросили? — спросил Василий.

— Зачем же мы вам мешать будем? — ядовито улыбнулся капитан. — Это теперь ваш участок. Ну, удачи.

Унылые и понурые, Василий, Леонид, Георгий и выделенный им в подмогу юный стажер Коля Бабкин побрели опрашивать соседей. А эксперт Жилин приступил к осмотру места происшествия, проклиная районных оперативников за то, что они «все затоптали».

— Никаких посторонних! — твердо и даже агрессивно заверила муровцев консьержка. — Что вы! У нас такие люди в доме живут, мы всех фиксируем, гостей, сантехников, если лифт починить и все такое. Вот.

В доказательство она предъявила «журнал входов» (так было написано на обложке большой амбарной книги), где действительно были отмечены все посетители подъезда за прошедшие полгода. Гошу заинтересовала запись «ремонтники».

— Да, на третьем этаже идет ремонт. Таскают цемент, кирпичи, все такое. Грязи развели! — пожаловалась консьержка.

— Неужели вы всех в лицо запомнили? — усомнился Гоша.

— А то! Они ж тут несколько месяцев колупались.

Ремонты-то сейчас какие делают — ого-го! А потом — их же видно, они же в форме.

Под формой консьержка подразумевала заляпанные краской рабочие спецовки. Но — фирменные.

— Такие синие, и вот так, — консьержка дернула рукой поперек своего пышного бюста, — желтым не по-нашему написано.

— Давай, Леня, — распорядился следователь, — поищи «ремонтников». Вдруг что-то и нащупаешь. Хотя… — Гоша безнадежно махнул рукой. Леонид, выяснив, что ремонт делала фирма «Mirro», уехал в офис означенной фирмы. Остальные же, обойдя все квартиры подъезда безо всякого толка, вернулись к Кузнецовым. Домработница как раз старательно описывала Василию драгоценности хозяйки. Как явствовало из ее слов, среди украденного было несколько антикварных вещей, тянущих на немалую художественную ценность.

— Вот. — Гоша слегка оживился. — Давай ориентировку по антикварным магазинам. Тут что-то может выплыть.

На магазины был откомандирован стажер Коля — любимчик начальника отдела полковника Зайцева. Коля Бабкин, надо отдать ему должное, лояльностью начальства не злоупотреблял и усиленно делал вид, что самый авторитетный для него человек в МУРе — это капитан Коновалов. Василий, напротив того, не упускал случая напомнить стажеру об особом расположении к нему полковника. И сейчас, посылая Колю в антикварный магазин, капитан Коновалов ревниво пробурчал.

— Работай, Николаша, получше, а то, не ровен час, тебя товарищ полковник любить перестанет.

Светлое чувство полковника Зайцева к Коле Бабкину родилось чуть больше года назад, в День милиции. Убойный отдел свято соблюдал традиции, и к трем часам дня столы уже были накрыты. Коле Бабкину, тогда еще мало кому известному практиканту и дипломнику Юридической академии, жаждущему попасть на работу в отдел по расследованию убийств, тоже налили сто грамм.

— А разве на работе можно выпивать? — испуганно спросил Коля.

— Выпивать можно — напиваться нельзя, — объяснил Сергей Иванович Зайцев. — С пьянством, мальчик, мы боремся нещадно. И потому заруби себе главную заповедь: выпил свои семьсот пятьдесят — и домой.

Для Коли, учитывая его субтильное телосложение и юный возраст, и двести грамм могли оказаться смертельной дозой. Но моральные принципы не позволяли ему противопоставлять себя коллективу, в который он стремился всей душой. И Коля старался, как мог. Продержался он полчала, после чего Сергей Иванович любезно разрешил отнести мальчика к нему в кабинет и положить на диван. Вечером, повесив Колю на руку (так обычно носят плащ), полковник Зайцев вызвался сам отвезти его домой. С тех самых пор при появлении Коли в отделе и даже при упоминании его имени глаза Сергея Ивановича подергивались теплотой и лаской, а глаза капитана Коновалова при виде глаз полковника Зайцева от удивления увеличивались в размере вдвое.

Отослав Колю, Василий отправился с докладом к полковнику. По улицам родного города старший оперуполномоченный ехал медленно и печально, хотя вообще-то был лихачом. Не иначе, Василий использовал такую манеру езды для того, чтобы оттянуть момент встречи с руководством отдела.

Глава 3

АЛЕКСАНДРА

— Ишь ты, какой георгин, — вахтер Степаныч потрепал шенка за ухом, — подарили тебе, что ли?

— Ну, вроде того, — грустно кивнула я.

— А сюда зачем притащила? Какая ему польза? Дитё ведь, а тут курят все, пьют, толкаются. — Степаныч посмотрел на меня с осуждением.

— Не с кем было оставить, — я все еще не была уверена, что вахтер пустит меня с собакой, — не бросать же одного. Дитё ведь.

— Это — да. — Степаныч посопел, подумал и махнул рукой. — Иди, ладно. Тискать его только не давай, а то я-то их знаю — налетят сейчас, хватать начнут… Собаке это не на пользу. Ишь ты, георгин какой.

— Почему георгин, Пал Степаныч? — это я уже в благодарность за то, что пустил. Как бы — разговор поддержать.

— У меня на даче георгины, такие же вот рыженькие.

«Капустник» еще не начался, а в отделах уже выпивали. Я прошла по длинному коридору, родному и чужому одновременно. Я давно уже оставила бесполезные попытки понять, что же сделало наш шестой этаж большого, напичканного разными редакциями здания, таким неузнаваемым. Мой нынешний коллега по отделу происшествий в «Вечернем курьере» и бывший коллега по отделу комсомольской жизни в «Новостях» Сева Лунин объяснял все просто: «Нас там нет, и дух там другой». Наверное, он прав. Незнакомые молодые люди, снующие по НАШЕМУ коридору и нагло считающие его СВОИМ, вызывали растерянность и раздражение. «Что за рожи? — злобно думала я. — Мы такими не были». Понимая, что несправедлива, я все же позволяла себе подобное старческое брюзжание. Пора, мне уже двадцать шесть, и характер к этому возрасту портится сильно.

Но сегодняшний день — особый. Сегодня здесь своих гораздо больше, чем чужих. И сегодня мы ГЛАВНЕЕ. Штатные сотрудники «Новостей» пугливо жмутся к стенам, стараются не заходить в отделы, где пируют «бывшие», и угодливо резервируют за прежними обитателями редакции самые лучшие места в Голубом зале. Вот оно — торжество справедливости! Да-а, с годами я, определенно, озверела. А была ведь хорошей девочкой, самой сентиментальной в «Новостях».

Проходя мимо литературного отдела, я вспомнила Катьку Лобанову — она по линии комитета комсомола отвечала за шефские связи редакции с детским домом и совершенно доконала меня однажды, когда организовала в Голубом зале концерт детишек из этого детского дома. Катька бегала по отделам и говорила: «Вы уж приходите, дети специальную программу для вас приготовили. Приходите, не будьте скотами». Надо отдать должное коллегам, пришли все, даже те, кто дежурил по номеру. Меня развезло сразу. Дети пели, танцевали, показывали сценки из русских народных сказок. Но когда они запели финальную песенку «О маме», силы меня окончательно покинули. Я рыдала, уткнувшись в спину Сережи Лескова, спецкора из отдела науки, а он мужественно прикрывал меня своим телом.

Мне было ужасно стыдно перед Сережей — слезы я проливала обильные, женские, и рубашка на спине Лескова была мокрая насквозь. И ладно бы только мокрая! В то время, в силу незначительного размера моей зарплаты, я пользовалась отечественной тушью для ресниц, так что Сережина спина покрылась отвратительными черными разводами. И до вечера ему пришлось терпеть бесконечное «Мужчина, у вас вся спина черная» чуть ли не от каждого встречного. Но он на меня не только не рассердился, а еще и поил меня чаем, гладил по голове и успокаивал.

Ни Катька Лобанова, ни Сережа Лесков в «Новостях» давно не работают, на их местах сидят бойкие пробивные мальчики и девочки, занятые только собой и зацикленные на деньгах. Тьфу, опять я по-старчески бубню.

Я заглянула в Голубой зал и поняла, что опоздала. Все места были заняты, более того, люди сидели и на подоконниках, и на полу. Жаль. Разыгрывалась сценка приезда Д’Артаньяна в Париж. Незнакомый мне молодой человек, видимо «из нынешних», одетый в широченные атласные шаровары, косоворотку, сапоги-«казаки» и широкополую мушкетерскую шляпу, из-под которой выбивался пышный поролоновый чуб, пытался запрыгнуть на спину Игоря Суханова. Тот стоял на четвереньках, активно вилял задом и злобно скалил зубы. Похож он при этом был не на лошадь, а, скорее, на гиену.

— Шо це за кинь така! — орал Д’Артаньян. — Стий смирно, я сказав! Чахлик невмерущий, сдыхлик поганый!

Рядом со мной захохотал какой-то мужик и, по-свойски ткнув меня локтем в бок, пояснил:

— Чахлик невмерущий — это по-ихнему Кощей Бессмертный.

На него зашикали, он виновато замолчал и уставился на «сцену». Атам на стремянке, под которой, скорее всего, подразумевался балкон, стояла всклокоченная девушка в отвратительном, модели «Том Клайм», розовом костюме и в национальном венке с разноцветными лентами и мерзко хихикала.

— Вин хасконец, — тыкала она пальцем в Д’Артаньяна, — умора, да и тильки.

Рядом с ней, развалясь, стоял странный тип с огромными буденновскими усами, но маленькой бородкой клинышком — не иначе граф Рошфор, и тоже смеялся:

— Тю, Миледи! — кричал он. — Яки гарни хлопцы наши мужкетэры!

— Шо ты гонэшь?! — грозно закричал ему мушкетер и выхватил шпагу. — Москаль поганый! Мени на-брыдло.

Смотреть «капустник», стоя в дверях, мне не хотелось, и я решила не смотреть его вовсе. Заглянув в свой родной, в прошлом «отдел комсомольской жизни», а сейчас, само собой, «социальных проблем», я убедилась, что не одна я такая умная. В отделе заседала уже теплая компания «бывших», которые встретили меня дружным приветственным криком.

— Шла Шаша по шоссе и шошала шушку, — поздоровался со мной Миша Форин, бывший спецкор отдела международной жизни. — Нет, не так: ела Саса по соссе и сосала суску.

— Куда идешь? Чего несешь? — ласково спросил Никита Демидов по прозвищу Никита Семенович Навынос — бывший корреспондент бывшего рабочего отдела.

— К вам иду, — честно сказала я. — Собаку несу. Порода редкая, дорогая. Зовут Георгин. Убедительно прошу его не спаивать и не учить курить. Он еще маленький.

— А когда же он научится все это делать? — Никита изумленно развел руками. — Когда вырастет — будет поздно. Вот мы — если бы в детстве не научились пить и курить…

— …и говорить, — подсказал Форин.

— …сейчас и браться бы не стали. Страшно подумать! — Никита перегнулся через стол и чмокнул меня в щеку. — Здравствуй, солнце мое, чур со мной сидеть будешь.

— Сидеть она будет с Георгином, — возразил Форин, — тебе же сказано — сегодня к Сане не приставать, у нее в кармане злая собака.

— Не верите? — Я злорадно усмехнулась. — Смотрите.

Расстегнув «молнию» на сумке, я выставила щенка на всеобщее обозрение:

— Убедились?

Щенок перешагнул край сумки и выполз на стол. Ноги у него разъехались, и Георгин с громким чмокающим звуком плюхнулся на пузо. Получилось эффектно. Все заверещали, заохали, бросились его гладить и целовать (прав был Степаныч).

— Закройте форточку! — кричала Маша Хазина, бывшая спецкорша отдела морали. — Ему надует! И не курите — он задохнется.

— А ушки, ушки какие плюшевые, — умилялась Таня Волкова, бывшая секретарша отдела общества, — ты лапочка моя, ты лапусечка.

Мужчины вели себя сдержаннее, но тоже были определенно растроганы. Что лишний раз доказывало — на любую циничную аудиторию можно найти сентиментальную управу. Хлынувшая из их прожженных сердец доброта затопила все помещение, что привело к решительному массовому отказу переместиться в Голубой зал и посмотреть-таки «капустник». Что нам — здесь плохо? У нас тут такая заечка пушистая, такие лапки-хвостики.

Но — ничто не вечно, особенно ничто хорошее. Сентиментальная буря мгновенно улеглась, как только я щедро предложила коллегам, то есть кому-нибудь из них, взять собачку себе. Лица посуровели, глаза спрятались, и полились воспоминания о мамах и женах, ненавидящих животных; о мужьях и детях, у которых аллергия на шерсть.

— Не боись, — утешил меня Форин, — должен же найтись здесь хоть один добрый человек.

И, взяв щенка под мышку, он отправился по отделам.

— Какой пупсик! — неслось из дверей, но чуть позже из этих же дверей появлялся Форин, и выражение его лица недвусмысленно показывало — добрых людей здесь нет и быть не может. Это — редакция газеты, так что разговор о духовном и человеческом неуместен.

Вернувшись в отдел с поджатым хвостом, Форин мрачно предложил выпить за то, чтоб они все сдохли. Тост был признан правомерным, и мы выпили. Потом все дружно кормили шенка. К ужину Никита Демидов, наплевав на мой запрет, любовно налил ему в блюдце водочки, но Георгин оказался непьющим, чем чрезвычайно Никиту огорчил.

— Почему не пьешь, Гоша? — обиженно спрашивал Никита. — Хорошая, кристалловская. Попробуй.

Потом мы душевно так посидели, повспоминали, погрустили.

— Помнишь, Машка, — расслабленно, но торжественно вещал Форин, обращаясь к Хазиной, — помнишь, как мы учились с тобой в школе юного журналиста?

— Молчи, гад, — кричала Маша, — молчи, ни слова больше!

Форин не слышал:

— Было это, Машка, семнадцать лет назад. Мне тогда было шестнадцать, но ты-то, ты-то — старше.

— Молчи, зараза! — кричала Маша. — Убью!

— Нет, Маш, — подхватывал Никита, — для своих преклонных лет ты очень даже ничего. Только толстая, и одета плохо.

— Это невыносимо! — Маша расстроенно выпивала и грозила: — Грубые вы, уйду я от вас.

— Машка, а ты помнишь?.. — говорящего Форина могла остановить только залетная пуля.

— Нет. Ничего не помню, — пыталась прекратить этот беспредел Хазина. — И тебе не советую. Последний раз предупреждаю: еще одно такое воспоминание — глаза выцарапаю.

— Понял. — Форин переключался на Таню Волкову. — Танька, а ты помнишь?

— Сейчас выяснится, что когда его водили в детский сад номер шесть в Кузьминках, я там работала престарелой ночной няней. — Таня тоже не любила мужских воспоминаний.

31Постепенно к нам под предлогом «посмотреть на собачку» набилась толпа. Мы с Машкой Хазиной были уверены, что лучшая половина этой толпы, а именно девочки-стажерки, слетелись не на шенка вовсе, а на Жору Рахмалюка, бывшего обозревателя спортивного отдела, а ныне — издателя газеты с красивым названием «Мрачное будущее».

Жора и вправду был замечательный, его все любили. Огромный — бывший тяжелоатлет — красивый, веселый, добрый и богатый — что еще нужно для счастья? В нелегкие годы работы в «Новостях» Жора защищал меня и опекал, и кто бы знал, как мне сейчас этого не хватало!

— Саня, солнце мое, сделать тебе бутербродик? — Жора сам любил поесть и других кормил с удовольствием. Ну это ли не признак хорошего человека? — Кушай, умоляю тебя. Шампанское — коварный напиток. Выпьешь каких-нибудь жалких три бутылки, а глядь, уже повело.

— Саня, не слушай этого пошляка, — Форин наливал мне еще бокал. — Пей на здоровье. От бутербродиков девушки портятся, от шампанского — только лучшают. Кому и когда помешали три бутылки? Детская доза. Пей. Он специально тебя раскармливает, из ревности, чтобы мальчики не любили и у него конкурентов не было.

Короче, встреча прошла в привычном дружелюбном духе, но когда настал час прощанья и мне вручили сумку со щенком, который никому, ну никому здесь не понадобился, я пришла к неутешительному выводу, что вечер не удался.

Глава 4

КУЗНЕЦОВЫ

Виолетта — жена Игоря Ивановича Кузнецова, председателя правления банка «Нефтекредит», была девушкой невиданной красоты. Голубоглазая блондинка с длиннющими ногами, с лицом ангела, с нежным голосом и мягкой кожей… В медицинском институте, где она проучилась целых три курса, у нее было прозвище Белое Безмолвие — видимо, те, кто его придумал, намекали на ее умение выразительно молчать, виртуозно взмахивать длинными ресницами и вносить покой и умиротворение в мужские сердца.

Совершенно понятно, что личная жизнь Виолетты складывалась на редкость успешно. Зато семейная жизнь была полна тревог и переживаний.

Виолетта была замужем в третий раз. Предыдущие ее мужья, по ее же собственным словам, были людьми ужасными, тяжелыми, вздорными, мрачными, жадными и подлыми. Точнее, оказывались таковыми через месяц-другой после свадьбы. Виолетта, надо отдать ей должное, с первых дней каждого замужества предпринимала просто-таки героические попытки исправить их дурные характеры, научить жить правильно и легко, привить вкус и хорошие манеры. Бес-по-лез-но! Они как не умели себя вести, так и не научились.

Первый муж был грузином и звали его Гиви. Он влюбился в нее без памяти, ухаживал очень красиво, таскал охапки роз и ведра духов, проводил ночи под ее окнами, правда, не на мокрой скамейке, а в салоне своего роскошного джипа. Он даже установил напротив ее подъезда щит с фотографией Виолетты размером три на четыре метра и с надписью крупным курсивом внизу: «Лучшая и единственная».

Увы, все изменилось после того, как они поженились. Нет-нет, не подумайте, никакого домостроя, никакого угнетения прав свободной современной московской девушки он себе не позволял, да и не был обучен варварским традициям. Три поколения его предков рождались и жили в Москве, так что менталитет у него был совсем столичный. Кроме одного — Гиви страстно любил грузинскую кухню.

Виолетта доходчиво, с фактами в руках, объяснила ему, что острое, соленое, жареное и жирное вредно для здоровья. И он даже сделал вид, что согласен. Но любовно приготовленные ею паровые тефтели есть отказывался, а диетическому грибному супчику неизменно предпочитал харчо.

— Попробуй, — говорила Виолетта, — ты только попробуй, это так вкусно. И полезно.

— Вита, дорогая, — отвечал он, — мне тридцать два года, я так привык. Давай я научу тебя делать сациви.

Виолетта не теряла надежды, говорила себе, что капля камень точит, и упорно подсовывала мужу правильную еду. Он упорно ее отвергал. Первая семейная сцена произошла из-за голубцов. Точнее, из-за его категорического нежелания их есть.

— Если бы ты любил меня, — совершенно справедливо заявила Виолетта, — то полюбил бы и голубцы.

Прекрасно понимая, что ее правота неоспорима, Гиви все же заметил, что она и голубцы — вещи разные и что даже лобио он любит меньше, чем жену.

— Я же не заставляю тебя есть то, что мне нравится! — пытался спорить он. — Не требую, чтобы ты полюбила острое!

Этот дурацкий аргумент, бесспорно, свидетельствовал о крайней умственной ограниченности мужа.

— Разница в том, что я предлагаю тебе полезную еду. Полезную! — Виолетта даже повысила голос, что было ей совершенно несвойственно. — Берегу твое здоровье. Если один из супругов не курит, а другой — курит, кто может перетягивать другого на свою сторону? Разумеется, тот, кто приносит себе меньше вреда.

Наверное, с гастрономическими пристрастиями мужа она могла бы примириться. Но были и другие проблемы. Так, например, Виолетта строго следила за тем, чтобы моральный климат в доме держался на уровне. И когда натыкалась взглядом на утомленно-печальное лицо мужа, считала обязательным прояснить ситуацию и улучшить его настроение. Для этого она использовала один и тот же проверенный вопрос:

— Чем ты недоволен?

Муж почти всегда отвечал, что доволен всем. Виолетта, точно зная, что это ложь (уж она-то, слава богу, в мужских лицах разбирается и плохое насгроение чует за версту), продолжала настаивать на своем и требовать правды. В результате ее благие побуждения натыкались на тупую агрессию, и дело заканчивалось скандал oxi.

— Я всем доволен! — орал муж. — Всем! Был! У меня было прекрасное настроение! Не знаю, что тебе там мерешится!

Подобная неадекватная реакция лишний раз подтверждала правоту Виолетты, и она продолжала биться за семейное счастье, подобно львице:

— Я не выйду из своей комнаты, пока ты не начнешь улыбаться, — говорила гордая женщина. Другой бы тут же покаялся и расплылся в улыбке, но не ее муж. Он продолжал злобно сопеть и скрежетать зубами, а добровольные заточения Виолетты в своей комнате становились все более частыми и продолжительными.

Был еще один серьезный дефект — он не умел признаваться в любви. Все так необходимые молодой девушке слова из него приходилось вытаскивать клещами.

— Я тебе нравлюсь? — спрашивала Виолетта.

— Конечно, — отвечал он.

— А что тебе во мне нравится? — подсказывала она ему, в какую сторону следует развивать тему.

— Все, — отвечал он.

— Что все?

— Ну, все.

Заканчивалось, как всегда, скандалом. Виолетта, заливаясь слезами, упрекала Гиви в том, что ему уже нечего ей сказать, что у него уже не находится для нее теплых слов и что, конечно же, это свидетельствует о том, что она ему не нравится и что он ее не любит. Он успокаивал ее, уверял, что это не так, но в конечном итоге начинал раздражаться, кричать, хлопать дверями.

Они развелись через пять месяцев после свадьбы.

Второго мужа звали Кирилл.

Он, правда, ел все, что ему предлагалось, и нахваливал. Но зато между Виолеттой и работой неизменно выбирал последнюю.

— Поедем в выходные на дачу к Кацманам? — предлагала Виолетта. — Там собирается веселая компания.

— Кисуля моя, я в субботу работаю, — отказывался он.

— А ты не работай, — беспечно советовала Виолетта. — Ты же начальник, можешь все отменить.

— Не могу, милая. Поверь.

— Отвези меня в парикмахерскую, — просила она в другой раз.

— Лапуля, возьми такси, я опаздываю.

— Начальство не опаздывает, — учила она его, — начальство задерживается.

Он думал иначе.

Ей хотелось светской жизни, развлечений, тусовок, а он уставал на работе, мечтал о тишине и покое, а всем увеселениям предпочитал рыбалку. Он был не то чтобы скучным, но незаводным.

Честно говоря, Виолетта могла бы развлекаться и без него, но Кирилл был болезненно ревнив и предпочитал держать жену в поле своего зрения. Поскольку поле это не блистало разнообразием пейзажа, либо офис, либо московская квартира, либо загородный дом в ста километрах от Москвы, Виолетта начата чахнуть.

Она в тоске вываливала из шкафа все свои потрясающие наряды, гладила их руками, прижимала клипу и еле сдерживала слезы: зачем все это, если она практически никуда не ходит. На рыбачку? В платьице от Кардена?

Кстати, на первую и последнюю рыбачку она нарядилась изрядно и выглядела классно, но Кирилл поднял ее на смех:

— Лапуля, мы едем на природу. Там совершенно дикие условия и люди дикие, оденься попроще.

Она, разумеется, не стала переодеваться, да попроще у нее и не было. В результате бородатые мужики — приятели Кирилла — омерзительно хмыкали и выразительно переглядывачись, когда она проходила мимо в шелковых брючках и белой полупрозрачной рубашечке. Идиоты! А Кирилл, вместо того чтобы пресечь их гнусные насмешки, виновато разводил руками: молодая еще, что поделаешь?

Виолетта пыталась исправить и своего второго мужа. Ему она тоже все объясняла: и то, что неправильно сидеть в четырех стенах; и то, что человек работает для того, чтобы жить, а не наоборот; и то, что деньги зарабатываются не затем, чтобы вкладывать их «в дело», а для себя. Деньги надо тратить, иначе зачем они вообще нужны?

Он кивал, улыбался, но продолжал маниакально просиживать сутками на работе и еще вечерами дома с компьютером, сопротивляться выходам в свет и экономить деньги. То есть не то чтобы экономить, но не тратить лишнего. Он давал ей каждый месяц фиксированную сумму и просил не выходить за ее пределы. Почему, хотелось бы спросить. И она спрашивала. Он давал непонятные объяснения: «дело требует», «деньги крутятся», «сейчас нет возможности»… Каждую крупную покупку — шубу или украшения — ей приходилось согласовывать с ним и как бы выпрашивать деньги. Он давал, но без восторга.

Года совместной жизни Виолетте хватило, чтобы понять: муж не меняется и не собирается этого делать. Он прикидывается, что слушает ее, что понимает, соглашается, но остается тем же неподвижным и упертым.

Виолетта устала бороться. Тоска начала ее душить, и Игорь Иванович Кузнецов появился как нельзя более кстати.

Умный, богатый, импозантный, любящий заграничные путешествия (вот! Бывают же такие бизнесмены!), завсегдатай самых модных московских ресторанов и казино…

Виолетта переехала к Кузнецову через неделю после их первой встречи. О Кирилле она вспомнила только через месяц, когда Игорь Иванович сделал ей предложение и потребовалось освободить паспорт от прежних надоевших обязательств. Виолетта позвонила бывшему (де-факто) мужу и предложила ему встретиться в загсе и полюбовно развестись.

— Сейчас-сейчас, подожди, лапуля, я посмотрю свой график, — сказал Кирилл. — Значит, так, завтра я никак не могу, а вот послезавтра, во второй половине дня — с удовольствием.

Честно говоря, Виолетта удивилась его спокойствию. Она ожидала упреков, проклятий, оскорблений, ледяного тона — чего угодно, только не «лапули» и «с удовольствием».

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — обиженно спросила она. — Ни о чем не хочешь спросить?

— А я в курсе твоих дел, — спокойно ответил Кирилл. — Ты собираешься замуж за Кузнецова.

— И тебе это… — Виолетта замялась, — …как?

— Ничего. — Он помолчал. — Ничего.

Что греха таить — Виолетте хотелось, чтобы он ее уговаривал, умолял вернуться, страдал, раскаивался. Ей хотелось, чтобы он сказал: «Ты была права, а я дурак». Потому что по-настоящему насладиться своей правотой можно только тогда, когда тебе удастся переубедить оппонента. И потому, что уходить от мужа, который не валяется в ногах и не молит о пощаде, не плачет и не просит остаться, — это все равно, что есть на сытый желудок. Удовольствия никакого, только одна тяжесть.

Но не могла же она настаивать на том, чтобы Кирилл страдал и мучился. Виолетте ничего не оставалось, кроме как смириться, хотя и не без горечи.

— Прощай, — ее голос дрожал. — Будь счастлив.

— До скорого, — Кирилл хмыкнул. — И ты не хворай.

Игорь Иванович Кузнецов Виолетту баловал. Он возил ее по миру, щедро одаривал, потакал ее прихотям — короче, угождал, как мог. Но на втором году совместной жизни червячок сомнения закрался-таки в ее душу. Искренен ли он в своих речах? Уважает ли он ее как личность? Не считает ли он в глубине души, что она никчемная и примитивная?

Виолетта, ведомая правдолюбием, задала ему соответствующие вопросы, и Игорь Иванович горячо заверил ее в своем глубочайшем почтении и уважении. Но, объясняя любимой жене, за что именно он ее уважает и какие конкретные человеческие качества он в ней ценит, Кузнецов путался и смущался.

— Ты добрая, умная, веселая, — говорил он. — Ты меня понимаешь и поддерживаешь. Ты — моя радость.

— Умная? — бдительно переспрашивала Виолетта. — В чем?

— В разговорах, — бодро парировал Игорь Иванович. — Умного человека видно по первому слову, по реакции.

— По какому слову? — докапывалась до правды Виолетта.

— По любому, деточка. — Кузнецова не так просто было загнать в угол, он был увертлив и хитер. — По каждому твоему слову.

— А почему ты решил, что я добрая? — Виолетта тоже была не так проста и продолжала свое восхождение к истине. Вопрос следовал за вопросом, и разгадка подлинного отношения к ней Кузнецова была уже не за горами.

Идея покупки загородного дома принадлежала Виолетте. Причина была проста и понятна: люди с возможностями должны не только хорошо и правильно питаться, но и дышать свежим воздухом. Москва с ее выхлопными газами могла претендовать только на то, чтобы быть где-то рядом, минутах в двадцати езды. На большую близость к родному городу Виолетта была не согласна.

Поиск загородной резиденции занял несколько месяцев, и только перед Новым годом им подвернулся действительно блестящий вариант: трехэтажный коттедж в двадцати километрах от Москвы в охраняемом поселке, на участке — лес… Цена немаленькая, но приемлемая. Дом предложила риэлторская фирма «Ключ», видимо солидная, во всяком случае, сервис производил самое благоприятное впечатление. Для того чтобы покупатели не плутали по незнакомым дорогам, фирма предоставляла им комфортабельный автомобиль с водителем. Риэлтор поинтересовался планами покупателей на ближайшие дни: когда Кузнецовым удобнее посмотреть коттедж? Когда возможна встреча с продавцами? И так далее.

Игорь Иванович сообщил риэлтору, что послезавтра уезжает в отпуск и хотел бы посмотреть дом до отъезда, утром следующего дня. Риэлтор обещал подать машину к девяти утра. На следующий день в восемь сорок у подъезда Кузнецовых стоял красный джип «Ниссан Патрол». Водитель был мил, приветлив, но все время кашлял и чихал.

— Извините, я страшно простужен, — сказал он, — но я принял все меры предосторожности, чтобы не заразить вас. — Он надел марлевую повязку, замотался шарфом по самые глаза и только после этого предложил им сесть в машину.

— Я опрыскал салон эвкалиптовой настойкой, она хорошо дезинфицирует воздух, так что не волнуйтесь, — говорил он, занимая водительское место.

В машине стоял густой травяной запах, и Игорь Иванович недовольно поморщился. Виолетта же, напротив, горячо поблагодарила водителя за предусмотрительность и на всякий случай забилась в дальний от него угол заднего сиденья, а то вдруг у него не простуда вовсе, а грипп.

В дороге Виолетте захотелось спать, она оглянулась на мужа и увидела, что он тоже задремал.

— Нам еще далеко? — спросила она у продавца.

— Минут пятнадцать, — ответил тот, не оборачиваясь.

— Ага, — она сонно потянулась, прислонилась к плечу Игоря Ивановича и провалилась в сладкий сон.

Глава 5

АЛЕКСАНДРА

Утром следующего дня мы с Дашкой, сидя у меня на кухне и попивая кофе, вернулись к начатому накануне разговору.

— Позвони в «09» и спроси телефон общества по защите животных. Наверняка есть какая-то служба, которая занимается поисками хозяев для щенков, — предположила я, по-моему, вполне резонно.

— Ага! — Дашкиному возмущению не было предела. — Откуда у вас такие прекраснодушные мечты? Службу им прям приготовили!

— Ты что, развалишься, что ли, если позвонишь?

Дашка, злобно сопя, все-таки позвонила в «09», и, что характерно, ей дали номер телефона Союза по защите животных.

— Теперь — ты. — Дашка была поборником справедливости. Она звонила в справочную, значит, мне надо звонить в Союз — все по-честному.

В Союзе нам ответил автоответчик, велевший оставить наш телефон и обещавший перезвонить в самое ближайшее время. Мы оставили и уселись ждать. Ближайшее время наступило через полтора часа, но нас, увы, ждало разочарование. Мужской голос уведомил нас, что работа организации временно приостановлена и нам, к сожалению, в данный момент помочь не могут. Поскольку помощь нам нужна была немедленно, мне пришлось прибегнуть к испытанному средству, а именно — к запугиванию свободой слова.

— Видите ли, я журналист и мне совершенно непонятна ваша позиция, — холодно начала я. — Либо ваша организация существует, либо ее следует закрыть. Ваша помощь и вообще ваша деятельность может считаться продуктивной, если вы готовы помогать людям всегда, а не от случая к случаю. Если бы я готовила материал о вашей организации, что, кстати, вполне возможно, я бы…

— Ладно, понял, — перебил меня мой собеседник. — Пристроим вашего щенка. Стоит это 400 рублей. Привозите.

— Сегодня — можно? — уточнила я.

— Можно и сегодня.

— А где находится ваш приют?

— Вы не найдете, это сложно. Я встречу вас у метро. Только я сейчас очень занят, и встретиться с вами смогу только вечером.

— Отлично. В десять не поздно вам будет?

— Нормально. Номер и марку вашего автомобиля не подскажете? — спросил он.

— «Москвич-2141», серый. На заднем стекле на присосках висит игрушечная обезьянка.

Мужик расхохотался:

— Хороший номер у вашей машины! Думаю, по такой примете я вас легко найду.

Дашка наотрез отказалась ликовать вместе со мной.

— 400 рублей? Очень подозрительно. Такие организации всю жизнь были благотворительными, они существуют на добровольные пожертвования. Что-то здесь не чисто.

— Пять минут назад ты утверждала, что таких организаций вообще не существует.

— Я утверждала, что не существует служб по пристраиванию щенков. Улавливаешь разницу? Не нравится мне все это.

Я тоже начала злиться.

— Предложи что-нибудь другое.

Дашка, придав своему лицу выражение мученика, позвонила в платную справочную. Там дали тот же самый телефон, по которому я недавно звонила и откуда мне только что перезванивали. Однако мою подозрительную сестру это не успокоило.

— Поедем вместе, — порадовала она меня. — Хочу взглянуть на этого благодетеля.

И мы поехали вдвоем. Точнее — втроем. Пока Георгин спал на заднем сиденье, мы с Дашкой непрерывно ругались. Однако стоило появиться защитнику животных, который представился нам как Валерий Юрьевич, Дашка превратилась в саму любезность.

— Милый Валерий Юрьевич, расскажите нам, пожалуйста, куда же вы намерены деть нашего воспитанника? — Дашка улыбалась и строила глазки.

— Воспитанника? — Я не собиралась ей подыгрывать. — Когда это ты успела заняться его воспитанием?

Не обратив на мою реплику никакого внимания, Дашка продолжала подлизываться к защитнику.

— У вас, наверное, есть картотека животных?

— Есть. — Мужчина кивнул. — Но таких вот мы вывозим на рынки Подмосковья и продаем. Понимаете, в Москве непородистые собаки никому не нужны.

— Ты слышишь? — Дашка повернулась ко мне. — Что я говорила!

— Валерий Юрьевич, — мне надоело отсиживаться молча. — Не могли бы вы показать нам приют, в котором держите животных. Ну, чтобы убедиться, что условия там хорошие.

— Что вы, какой приют! — он снисходительно улыбнулся. — Я заберу его к себе домой, а завтра утром отвезу на рынок. Да, вот, — он протянул Даше листок бумаги, на котором сверху было типографским способом написано «Расписка». — Заполните.

— Мы? Расписку? — Дашка растерялась. — В чем?

— В том, что вы доверяете мне вашего щенка, и в том, что не востребуете его назад.

— А как же мы можем его востребовать, если вы нам никаких расписок не даете?

— Все бывает. Я давно занимаюсь этой работой, и, поверьте мне, разные попадаются люди.

Дашка пожала плечами:

— Пожалуйста. Диктуйте, что писать.

— Пишите. — Мужчина уселся поудобнее. — Я, такая-то и такая-то, проживающая там-то и там-то, прошу пристроить щенка такого-то…

— Какого-то? — Дашка мрачно уставилась на защитника. — Что я про щенка-то могу написать? Я его вчера впервые увидела.

— Пишите — «щенка, примерно полуторамесячного возраста, окраса рыжего».

— Вот. — Дашка протянула ему расписку. — Все правильно?

И, повернувшись ко мне, ехидно сообщила:

— Адрес я твой написала. Он ведь у тебя проживал.

— Да, — мужчина довольно кивнул. — Веревки у вас нет?

— Веревки?! — Защитник не почувствовал опасности, но я-то свою сестру хорошо знаю. И мне было совершенно ясно, что еще минута-другая, и разразится скандал. Впрочем, Дашка не стала ждать минуту, тем более другую.

— Что-то я ничего не понимаю, дорогой мой Валерий Юрьевич, — сказала Даша ледяным тоном. — Вы профессионально занимаетесь собаками; вы пришли за щенком и завтра собираетесь везти его за пределы города. И у вас нет ни поводка, ни ошейника, ни сумки. Вы что, на веревке его на рынок потащите?

— Давайте мы вас подвезем, мы же на машине, — вмешалась я, боясь, как бы Дашка не вошла в раж.

— Нет-нет, — он благодарственно кивнул, — у меня еще дела.

Дашка демонстративно посмотрела на часы — действительно, вечер был уже поздний.

— Со щенком на веревке? В одиннадцать вечера? Не смешите меня.

— Знаете что, — мужик залез себе за пазуху и откуда-то из глубин куртки достал папку, — я вижу, вы сомневаетесь в моих полномочиях. Вот, чтоб вам было спокойнее.

Дашка взяла папку. Обычная пластиковая папка, прозрачная, видно, что бумаг в ней много, но вот что интересно — папка со всех сторон запаяна, поэтому доступа к содержимому нет, виден только первый, он же верхний, лист. На нем сверху крупным шрифтом было напечатано «Доверенность», которая, как явствовало из текста, была выдана Морозову Валерию Юрьевичу, президенту Союза по защите животных. Морозову доверялось помогать бездомным животным и так и сяк, и любить их ему доверялось, и холить, и лелеять. Дашка углубилась в чтение «доверенности», но не на ту напал наивный Валерий Юрьевич, ох не на ту.

— Дайте мне пару минут, я должна внимательно ознакомиться с текстом. — Дашка мило улыбнулась защитнику. — Вы не будете столь любезны и не кушите мне вот в этом киоске пачку сигарет. «Мальборо-лайтс», пожалуйста. Деньги я верну! — заверила она Морозова.

Он слегка замялся — казалось, ему не хочется оставлять нас наедине с папкой, но потом все же пошел за сигаретами. Дашка с немыслимой скоростью прогрызла дырку в утлу папки, надорвала ее по шву и стала одну за другой вытаскивать оттуда бумаги.

— Быстро. Ты читай это, я это. Скорей. Когда он пойдет обратно, отвлеки его как-нибудь!

— Как?

— Да как угодно! Сделай вид, что тебя тошнит, и попроси проводить тебя в кусты. — Дашка всегда придумывала самые элегантные способы поддержания дружеских отношений между мужчиной и женщиной. К счастью, мне не пришлось ничего изображать, потому что уже третья по счету бумага оказалась ксерокопией удостоверения, выданного нашему новому знакомому как руководителю спецподразделения по ликвидации бездомных животных.

— Мама дорогая! — Дашка схватилась за голову. — Он живодер! Заводи машину!

Отъехав километра на полтора от места встречи, я в ужасе сообразила, что у любезного нашего Валерия Юрьевича осталась Дашина расписка с моим адресом. И ему ничего не стоит явиться и потребовать назад свою папочку.

— Ну, потребует так потребует, — беспечно сказала Дашка. — Но к тому времени мы успеем все бумажки изучить.

Бумажки мы изучили быстро, и я со всей неизбежностью поняла, что придется звонить Васе. Не хочется, а придется.

…В последнее время Василий Коновалов, старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств МУРа, был ко мне пристрастен. А точнее — вел себя как последняя свинья. А еще точнее — как сварливая тупая тетка с бигудями на остатках волос, со сковородкой в правой руке и скалкой — в левой, ведомая стремлением нанести своему затюканному мужу множественные тяжкие телесные повреждения. Я имею в виду не внешнее сходство Васи с домохозяйкой, а родство характеров. То, что Вася не пользовался бигудями, предпочитал сковородке пистолет и в данный период времени был холост, не снимало с него ответственности за склочность, базарность, визгливость и предвзятость. Его раздражали все, но я, бесспорно, могла претендовать на первенство. Стоило мне появиться в дверях любимого мною второго отдела МУРа, деятельность которого я освещала регулярно в «Вечернем курьере», как Вася страдальчески закатывал глаза, нервно закуривал и разражался страстной речью, основанной преимущественно на ненормативной лексике. Причем если остальные сотрудники отдела по расследованию убийств употребляли бранные слова главным образом для связи слов в предложении, то Вася использовал их по назначению, то есть в качестве характеристики предметов, людей и событий.

Лично я перед МУРом и перед отделом по расследованию убийств ни в чем не провинилась и все мои материалы, написанные о деятельности уголовного розыска, были до предела лояльными по отношению к милиции.

Но Вася, когда его несло, на такие мелочи внимания не обращал. Его глобальная обида на «продажную, тупую и лживую» российскую прессу, которая крайне нелицеприятно освещала героические будни сотрудников МУРа, фокусировалась на единственном хорошо знакомом ему журналисте, то есть на мне.

Страстно обожаемый мною следователь прокуратуры Гоша Малкин утешал меня тем, что Васино свинство — это оборотная сторона его же любви. В том смысле, что старший оперуполномоченный Василий Коновалов ко мне неравнодушен и потому злобен. Собственно, и сам Вася неоднократно пугал меня тем, что рано или поздно наши служебные отношения «перерастут во что-то большее». На прямой вопрос: «когда?» — Вася зловеще отвечал: «скоро, вот только с делами разберусь», и это успокаивало, потому что все знали — с делами Вася не разберется никогда. Так что угроза перерастания была чисто гипотетической. Пока же, при нынешнем раскладе, мне оставалось терпеть Васины выходки.

Я несла звание Главной Твари Современности без гордости, но и без стыда. Все знали, что Васин гнев подобен стихии — ни усмирить, ни вразумить его невозможно, нужно просто переждать, когда все само собой уляжется.

Здравый смысл гласит — когда у мужчины неприятности на работе, не стоит подходить к нему близко. Поэтому я приняла единственно верное решение — вступить с Васей в контакт, но с безопасного расстояния. От редакции «Вечернего курьера» до МУРа, по моим подсчетам, было километров семь-восемь, то есть достаточно далеко. И все же, когда я набирала номер Васиного телефона, руки у меня немного дрожали. Для полной безопасности лучше было бы накинуть еще километров пятнадцать, то есть отъехать куда-нибудь в район Бирюлево или Выхино, но времени у меня на это не было.

Я абсолютно убеждена, что телефон был изобретен не для того, чтобы наслаждаться приятными беседами с приятными же людьми, а как средство безопасного общения с людьми не столь приятными.

Предчувствия меня не обманули — Вася был в кровожадном настроении. Услышав мое нежное «здравствуй, Васенька», он застонал так, как будто я укусила его за любимую мозоль. После чего, для закрепления эффекта, он гаркнул так, как будто я разговаривала с ним не по телефону, а перекрикивалась через десятки километров в живую:

— Мне некогда!

Все-таки до чего же наивны современные сыщики! И до чего же они самонадеянны!

Делюсь бесценным опытом: если Некто, в особенности какой-нибудь припадочный капитан милиции, позволяет себе подобное хамство, ни в коем случае нельзя этому потворствовать. Честь и достоинство еще никто не отменял. И каждому, кто вздумает на них покуситься, надо давать решительный отпор. Поэтому (вывод парадоксальный, но правильный), если вам хамят, не проявляйте ответной агрессии, не злите собеседника, не провоцируйте. Наоборот, работайте на контрасте. Чем вы ближе к идеалу, чем вы терпимее и добрее, тем отвратнее будет выглядеть ваш грубый собеседник в своих же собственных глазах. Стоит сказать: «Что за тон?!» или «Почему ты со мной так разговариваешь?!» — и вся педагогика пойдет прахом. Нет, нет и нет. На всякую грубость у нас найдется убийственное смирение. Вот так, например:

— Ой, прости ради бога, Васенька. До свидания.

Результат не замедлил сказаться. Вася занервничал, устыдился и ловко вклинился в маленькую паузу между моим «до свидания» и бросанием трубки на рычаг:

— Ну ладно, что там у тебя?

— Тебе же некогда…

— Что у тебя, я спрашиваю?

— Вася, у меня тут проблема одна возникла. Я, кажется, напоролась на живодера.

— Плохие новости. — Вася плотоядно зачмокал. — Бедный живодер! Он успел убежать?

— Нет.

— А что же ты с ним сделала? — Вася любил приукрашивать мои способности.

— Я бы его удавила на месте, но это был довольно крупный живодер. Поэтому мы убежали. Но смогли захватить его документы.

— Кто это «мы»? — уточнил Вася.

— Мы с Дашкой. Мы возили ему собачку, но он нам показался подозрительным, и обманным путем забрав у него папку с документами, мы смылись.

— С каких это пор ты начала сдавать собак на живодерню? Я как-то упустил момент твоего окончательного озверения. Подожди, — Вася вдруг заволновался, — ты хочешь сказать, что вы напали на человека и ограбили его? Ежики зеленые!

— Не на человека. На живодера. И не ограбили, а просто забрали документы. Вась, не будь идиотом, слушай меня внимательно.

— Саня, ты с ума сошла. «Просто забрали документы» — это статья 162 Уголовного кодекса. Грабеж, то есть открытое хищение чужого имущества. Наказывается исправительными работами на срок от одного года до двух лет. Вы были с Дашкой? Значит, дела значительно хуже. Грабеж, совершенный группой лиц, наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет. Сто раз говорил тебе — не убий, Александра, потому что от убийства один шаг до воровства, а там уже недолго и солгать.

— Ничего не выйдет, гражданин начальник, — мерзким голосом возразила я, — не шейте мне дело! По статье 61 того же кодекса у меня есть смягчающие обстоятельства: «Противоправность или аморальность поведения потерпевшего, явившегося поводом для преступления».

— Аморальность? Он тебе язык показал? Или слово нецензурное употребил? Так я тоже собираюсь его тебе сказать.

— Вася! — Я закричала громко, но жалобно. — Ну, пожалуйста!

— Что ты хочешь? Чтобы я тебя отмазал? А этот аморал уже заявил на тебя?

— В том-то и дело, что нет. Не успел еще, наверное. Ты не позвонишь в его отделение милиции, чтоб они его проверили? Я лично думаю, что он еще и мошенник, не только живодер.

— Я в твое отделение милиции сейчас позвоню. Им даже проверять ничего не придется. Ладно, как зовут твоего живодера? Да, записываю, да, хорошо. Пока. Не бандитствуй больше.

Плохо, что Вася меня не выслушал. Но я утешалась тем, что рано или поздно ему придется вникнуть в проблему и примкнуть к нам с Дашкой. Как бы он ни был занят на своей дурацкой работе.

Глава 6

МОРОЗОВ

Он не сразу понял, что произошло, и долго бродил вдоль ряда автомобилей, припаркованных у тротуара, заглядывал в окна, всматривался в номера. Фонари, как водится, не горели, мелкий косой снег бил в лицо… Где они? Где машина?

Убедившись, что машины нет, он растерялся. Что это значит? Почему девчонки уехали? И кто они такие? Правда, у него остался их адрес, но если предположить, что все это было провокацией, то адрес наверняка выдуман. Но скорее всего, что девчонки действовали сами по себе и сбежали просто потому, что их что-то насторожило. Не надо было про веревку говорить.

Морозов не чувствовал себя виноватым, скорее, ему было досадно. Разумеется, дело, которое они затеяли, стоило того, чтобы он отказался от своего собственного маленького бизнеса. Но любой устоявшийся бизнес плох тем, что свернуть его в одночасье невозможно. Он ведь не хотел встречаться с девчонками, пытался отговориться тем, что Союз временно не работает, и просто испугался огласки, когда они пригрозили, что напишут в газету. Решил, дурак, что проще взять у них собаку, чем долго и нудно объяснять, почему он не может этого сделать. А в результате… Впрочем, уговаривал он себя, инцидент с двумя психованными девчонками — не более чем досадная случайность.

Морозов злобно пнул колесо серого «Москвича», так похожего на тот, в котором уехали девчонки, и, осыпаемый проклятьями водителя, пошел в сторону коммерческих палаток — единственного освещенного места в этом квартале. Зайдя за палатки, он чуть не поскользнулся в вонючей, никогда не тающей жиже, в которую уходили корнями торговые ряды, и, привалившись спиной к крайней в ряду палатке, отчего ее фанерная стена жалобно скрипнула, достал сотовый телефон и набрал номер.

— Всю папку забрали? — его собеседник был мрачен. — Зачем ты ее таскаешь с собой? Ты что — самый бедный? Не можешь купить несколько папок — по одной на документ? Приезжай ко мне, я дам тебе десять рублей на канцелярские принадлежности.

Морозов пропустил гадость мимо ушей:

— Успокойся, ничего же страшного. Адрес их у меня есть. Начнут выступать — прижмем. Да и вряд ли. Две взбалмошные девки, я таких знаю. Эмоции их захлестывают, но только на полчаса. Повопят, попыхтят — и забудут.

— Дай бог. А вдруг за ними кто-то стоит?

— Перестань! — Морозов раздраженно отмахнулся. — Я, собственно, звоню тебе только для того, чтобы предупредить: придут они к тебе обо мне спрашивать, так ты будь готов. Подстрахуй, будь другом.

— А зачем ты опять занялся собаками?

— Они меня за горло взяли, эти девки! — крикнул Морозов. — Да не волнуйся ты.

И выключил телефон.

«Ничего, — уговаривал он себя, — даже если девчонки пойдут в милицию, то, конечно, в его отделение, так что ничего страшного. Им отпишут, что все в порядке, человек хороший, проверенный, зарекомендовавший».

Глава 7

АЛЕКСАНДРА

Первым делом я позвонила руководству справочной. Вопрос, каким образом к ним в базу данных попал телефон моего недавнего знакомого Морозова, их почему-то очень смутил. На мои прямые вопросы они давали более чем кривые ответы типа: «А в чем, собственно, дело? А почему вас это интересует? А что у вас случилось?» и в таком же духе. Нет, отвечать они не отказались, но только после того, как из редакции придет официальный запрос. С печатью. И непременно подписанный начальством.

Ладно. Я взяла бланк, напечатала запрос и пошла к главному подписывать. Главного, как назло, не было. Был только его первый зам. Кузякин Михаил Федорович — старый козел и болтун.

В приемной восседала Клавдия Ефимовна — одна из двух секретарш главного. А это значило, что день не заладился. Вторая секретарша — Танечка, работавшая в другую смену, была милейшим созданием, чего никак нельзя было сказать о Клавдии, тупой и вздорной. Но это бы ладно. В дни ее дежурств приемная превращалась в газовую камеру — Клавдия обильно и безо всякой меры поливала себя духами по нескольку раз за день. Она источала такой стойкий неистребимый аромат, что он не выветривался часами. Когда Клавдия, как у нас говорили, «дыша духами и туманами», проплывала по коридору, двери в отделы спешно захлопывались, а окна, в свою очередь, распахивались, а когда она заходила в столовую, сотрудники «Курьера» бросали недоеденные супы и сосиски и опрометью кидались к дверям.

— Ее запахи несовместимы с жизнью, — говорил Сева Лунин. — И особенно с процессом питания.

Увидев Клавдию, я было попятилась, но в этот самый момент Михаил Федорович своевременно выглянул в приемную и обрадовался мне как родной.

— Саша! Какая прелесть. Прошу-прошу.

Я побрела за ним, провожаемая любопытным взглядом секретарши.

Михаил Федорович, как водится в это время суток, то есть в дневное, был без обуви, но и не совсем босой. Носки на нем все же были надеты. Ботинки стояли около письменного стола на газетке. По редакции ходили самые разные версии о том, почему он предпочитает разуваться и почему ставит ботинки на газету, но ничего вразумительного никто не придумал. Однажды корреспондентка из отдела информации, расслабившись сверх всякой меры, отважилась спросить, зачем это он газету под ботинки засовывает. Михаил Федорович нисколько не обиделся и с готовностью объяснил: «Чтоб ковер не протирался». Как именно стоящие ботинки могут протереть ковер, так и осталось тайной. Правда, говорили, что по дороге на работу он так интенсивно шаркает ногами, что подошвы перегреваются. И если ботинки шмякнуть на пол прямо так, без газеты, ковер можно и прожечь.

— Принес бы тогда подставку под чайник, — очень серьезно говорила секретарша Таня, — а то газета разве ж защитит?

Кузякин славился еще своими ударениями. Многие слова он произносил так, что и видавшим виды лингвистам не снилось. Моими любимыми словами в устах Михаила Федоровича были «лакОмые» кусочки с ударением на втором слоге и «вопрЕки» всему с ударением тоже на втором.

Михаил Федорович был человеком предельно добросовестным, и в те дни, когда он дежурил по номеру, в отделах прикалывали на стены черные траурные бантики. Он вносил такую редакторскую правку в материалы, что журналисты категорически отказывались признаваться в своей причастности к этим текстам. Как правило, авторы исправленных Михаилом Федоровичем материалов вели себя истерично, громко стенали, рвали на себе волосы, взывали к богу и правительству и более всего сокрушались по поводу некомпетентности Кузякина. «Он же ничего не понимает в экономике!» — орали представители экономического отдела. «Что он понимает в политике?» — орали в отделе политики, и так далее, и так из всех отделов.

Михаил Федорович терпеливо объяснял подчиненным, что нет такой сферы жизни, науки и культуры, доскональным знанием которой он бы не мог похвастаться. А потому он правил до неузнаваемости все (!) материалы, стоящие в номере, включая сводки Гидрометцентра и астрологические прогнозы.

Время от времени тщательность Кузякина приводила к серьезным внешним конфликтам. Последний разразился чуть более десяти месяцев назад, а именно 7 марта, когда дежурная бригада ваяла праздничный женский номер. В плане стояло стихотворение поэта Невтушенко, посвященное прекрасной половине человечества. Кузякин взялся за правку «текста» решительно, и, что интересно, многое в стихах исправил, то есть улучшил и уточнил. Расставил, так сказать, акценты. Убрал лишнее. Внес недостающее. И велел по факсу послать автору новый улучшенный текст на визирование. Невтушенко своего стихотворения не узнал и решил, что редакции нужна его экспертная оценка качества указанного стихотворения. Он написал коротенькую ругательную рецензию, суть которой сводилась к тому, что произведение не выдерживает критики, страдает множеством дефектов, стихотворный размер не выдержан, от рифм тошнит и наилучшим вариантом было бы убедить автора этого шедевра никогда больше стихов не писать. Получив по факсу отзыв известного поэта на себя самого в соавторстве с Кузякиным, редактор отдела культуры, торжествуя, понесся к Кузякину, наивно полагая, что тот устыдится содеянного. Михаил Федорович с интересом изучил рецензию и, почесавшись, сказал буквально следующее:

— Да? Занятно, занятно. Вот она, рефлексирующая русская интеллигенция. Хлебом не корми — дай себя поругать. Ну что ж, раз он так хочет, напечатаем стихотворение и под ним рецензию самого автора. Это даже оригинально. Только рецензию тоже надо подредактировать, сыровата она.

Редактор отдела литературы впал в ступорозное состояние. Но у него хватило сил дойти до своего рабочего места и позвонить Невтушенко. Кашляя и заикаясь, он объяснил поэту, что тот текст, который был ему прислан — не что иное, как его собственное произведение. Невтушенко, придя в себя, немедленно позвонил главному редактору «Вечернего курьера» Юрию Сергеевичу Мохову, который в тот момент находился в далекой заграничной командировке, и поделился с ним своими чувствами. Главный, в свою очередь, позвонил своему заму и велел ни в косм случае не трогать руками первоначальный текст стихотворения. Как объяснил сам Кузякин дежурной бригаде, «руководство распорядилось оставить сырой и непродуманный материал Невтушенко в первозданном виде».

Михаил Федорович добросовестно и взвешенно относился не только к тому, что написано пером, но и ко всему остальному, а потому шансов получить искомую начальственную подпись у меня практически не было.

Усевшись напротив меня в кресло и интенсивно шевеля пальцами ног, что было хорошо заметно сквозь носки, Кузякин начал:

— Как — она? (имелась в виду жизнь). Как — ваше ничего? Замыслы? Дерзания?

— Бог с вами, Михаил Федорович, — ужаснулась я. — Какие у нас, простых корреспондентов, дерзания. Что начальство скажет, то и делаем.

— Добро, добро, — похвалил он. — Начальство уважать надо.

— Вот. — Я протянула запрос. — Подпишите, пожалуйста, Михаил Федорович.

— Так-так-так. — Кузякин водрузил на нос очки. — Ага. Выводим, так сказать, на чистую воду телефонный узел. Хорошо. Но целесообразно ли нам ссориться со столь полезным ведомством? Покуда, насколько я знаю, наша редакция телефонизирована. Было бы неудобно остаться без средств связи, не так ли?

— Не телефонный узел, а справочную службу, — мягко поправила я. — И ссориться никто собирается. Просто я собираю материал об одной организации, телефон которой попал в их базу данных. Они нам даже спасибо скажут, если окажется, что организация эта — преступная.

— Значит, телефоны в редакции они нам не отключат? В благодарность, так сказать? — все-таки Кузяки-ну порой приходили в голову удивительные идеи.

— Не отключат, — твердо пообещала я. — Ни за что.

— Ага, ага. Оставьте тогда, Саша, ваш запрос. Тут подумать надо.

А что мне оставалось? Оставила, конечно.

Но это вовсе не означало, что я должна замереть и ничего не делать до того далекого мига, когда Михаил Федорович соизволит принять решение. Тем более что решение скорее всего будет не в мою пользу. И я отправилась в библиотеку изучать справочники.

Если этот Морозов орудует на чужом поле; если он присвоил себе полномочия настоящего общества по защите животных, то нужно отыскать это общество и открыть паза его активистам. А уж они в благодарность наверняка пристроят Георгина.

Глава 8

ОБЩЕЖИТИЕ

Проснулась Виолетта от громких мужских голосов, но какое-то время ей казалось, что она еще спит, а мужчины ей снятся.

— Семь треф, — сказал один из снящихся, так напористо, как будто он с кем-то ссорился.

— Семь? Я тогда пас, — миролюбиво ответил другой.

— Что ж, Павел, играйте, но я скажу «вист», — протяжным голосом сказал кто-то третий. — Ляжем, Сергей Михайлович?

— Как скажете, Илья Дмитриевич, — голос второго.

— Голубчик мой, Паша, где же вы здесь увидели семь треф? — Человек с протяжным голосом удивленно взвизгнул. — Да у вас только пять!

— Блин! — Первый, с грубым голосом, шарахнул чем-то тяжелым по столу. — Чего ты учишь-то меня, Дмитрия, тоже пацана нашел! Конкретно, ломовая карта, вон, короли, дамы, туз есть.

— Но, Пашенька, ваши короли не играют…

— Отстань! — Пашенька, видимо, окончательно разозлился и принялся пересыпать свои соображения матерными словечками.

— Тихо-тихо, — взмолился тот, что с протяжным голосом, — здесь дама! Стыдитесь, Паша, как можно!

— Совсем забодал. Дрыхнет твоя дама, не хнычь.

Виолетта открыла глаза, и первое, что она увидела — дощатый потолок, который в зыбком свете то приближался, то отдалялся. Приподнявшись на локте, она огляделась и опять подумала: не сон ли все это? И если сон, то почему такой странный?

Она лежала на жестком топчане, прикрытом сверху чем-то вроде матраца, набитого сеном. Топчан, в свою очередь, находился в просторном бараке, скорее даже ангаре, начало и конец которого разглядеть не удалось, потому что маленькая настольная лампа освещала только центральную часть помещения. Лампа стояла на столе, за которым трое мужчин играли в карты. Одеты игроки были причудливо: один в телогрейку на голос тело, другой — в кашемировое пальто, на которое был крест-накрест повязан серый пуховый платок, а третий — в овечий тулуп.

Виолетта, будучи тонким психологом и знатоком мужчин, поразилась разнородности сидящей за столом компании. В обычной жизни их просто невозможно было бы представить вместе: первый, который с грубым голосом и в телогрейке, имел вид рэкетира — бритый затылок, толстая цепь на шее, тупая морда, уголовные жесты; второй, который в пальто и пуховом платке, напротив, был само благообразие со следами былого благополучия, видно, что деловой человек, но воспитанный; а третий, в тулупе, напомнил Виолетте профессора кафедры гигиены из ее института, такой же утонченный, интеллигентный, мягкий.

Виолетте почему-то вспомнилась фраза из школьного сочинения своей соседки по парте: «Мать и сын — что свело их на жизненном пути?» Но с матерью и сыном разобраться было куда проще, а вот что свело вместе этих троих? То, что жизнь ее утратила обыденность, Виолетте было совершенно понятно.

— Пашенька, вы без двух, — извиняющимся тоном сказал «профессор в тулупе».

— А пошли вы! — «Рэкетир» обиженно закурил. — Шулера. Понять бы, как вы это делаете — всегда бы жил шершаво.

— Считать надо, Павел, — строго сказал тот, который в пальто. — Просто считать.

Из темноты к столу неожиданно вынырнула темноволосая симпатичная девушка:

— Мальчики, ужинать. — Она облокотилась на спинку стула «рэкетира», потерлась носом о его щеку и поинтересовалась: — Кто ведет?

— Всяко не я, — ответил «рэкетир». — Они меня делают только так.

— А ты учись, солнышко. — Девушка погладила его по стриженой голове. — Повезло с умными людьми повстречаться, так пользуйся. Вот мой двоюродный дедушка, он был совсем из простой семьи, и его в тридцать седьмом посадили, ну, за измену Родине, как всех тогда. Так вот, он оказался в одном бараке с учеными, или не ученые они были, а просто интеллигентные люди, ну, то, что они много знали — это точно. И за десять лет — он десять лет отсидел — дедушка выучил пять, представляешь, Паша? — пять иностранных языков, математику выучил, в шахматы научился играть, в общем, вышел на волю образованным человеком. Здорово, да? Вот и ты давай.

Девушка говорила быстро-быстро, глотая окончания слов. Но мужчинам она нравилась, это было видно. Все трое заулыбались, посветлели.

— Я, голубушка, — ласково сказал «профессор в телогрейке», — если уж речь зашла о свободе, готов ради нее и образованностью поступиться. Только вот выйдем ли…

— Ну, ну, ну, ну! — девушка протестующе замахала руками. — Перед ужином никаких грустных разговоров. Ни в коем случае! Это правило никому не разрешено нарушать. И после ужина тоже. Правда, Пашенька?

— А мне бы не в падлу и с чистой совестью на свободу выйти, вот как допекло, — мечтательно сказал «рэкетир». — Вот, пацаны, точно говорю: выйти бы, и совесть пятнать не буду.

— Похвально. — Тот, что в пальто, встал и потянулся. — А как там наша спящая царевна?

— Если вы меня имеете в виду, — откликнулась Виолетта, — то я не сплю.

Присутствующие заметно всполошились. Девушка подбежала к топчану, щурясь после света лампы, посмотрела на Виолетту и заботливо спросила:

— С вами все в порядке?

— Я, честно говоря, не понимаю, что со мной и где я, — ответила Виолетта.

— А, — девушка махнула рукой, — скоро все узнаете. А пока — пойдемте ужинать, девочки уже ждут.

— Ужинать? А который час? — Виолетта точно помнила, что, когда она задремала в машине, было утро. Однако темнота в помещении свидетельствовала скорее о правоте ее собеседников. — А где мой муж?

— Игорь помогал нам готовить ужин, — девушка махнула рукой в ту сторону, откуда она недавно появилась.

— А зачем он меня сюда привез? Почему? — Виолетта начинала злиться.

— Видите ли, голубушка, — «профессор в тулупе» смутился, — было бы не совсем верно так выражаться. Скорее не он вас сюда привез, а его привезли вместе с вами. Да, так, определенно, будет точнее.

У Виолетты было стойкое ощущение, что она сходит с ума. Интерьер барака, в котором она сейчас пребывала, наводил на самые гнусные мысли о любимом муже. Да, те избы и охотничьи домики, в которых им доводилось жить во время дурацких рыбалок, тоже не отличались комфортабельностью, но не до такой же степени! И как можно было тащить ее в этот свинарник, не предупредив? Кстати, а как ему чисто технически удалось запихнуть ее сюда? Пока она спала? Но не могла же она спать настолько крепко…

Вероятно, по лицу Виолетты можно было в общих чертах догадаться о ее мыслях и чувствах, во всяком случае, «профессор», грустно покивав головой, сказал:

— Вы так долго спали, потому что вас усыпили, в этом все дело.

— Усыпили?! — такого варварства от мужа Виолетта никак не ожидала. — Он усыпил меня?

Тут вмешался «рэкетир»:

— Если ты на своего мужика наезжаешь, то зря. Тебя усыпил Психолог.

Виолетта, придя к выводу, что понять все равно ничего невозможно, закрыла уши руками. Еще пара таких вот загадочных откровений, и она точно потеряет сознание.

— Сильно нервная, — осудил ее «рэкетир». — Пошли жрать, а?

Все ушли. Виолетта, посидев на топчане с минуту, решила все же осмотреть помещение. Она слезла, обулась и тихонечко побрела вдоль стены. Другой мебели, кроме стола, топчана и пяти стульев, в бараке не было. Зато в углу она обнаружила несколько матрацев, сваленных в кучу. В другом углу оказалась маленькая дверца, которая вела в туалет. Это было как нельзя более кстати, но внешний вид уборной окончательно добил ее. Прислонившись к косяку, Виолетта жалобно заплакала — в таких местах ей не доводилось бывать уже много лет. Да что там! Никогда ей не приходилось пользоваться такими удобствами. Пока она сквозь слезы раздумывала, как бы ей войти внутрь туалета и остаться невредимой, где-то в темноте скрипнула дверь и через несколько секунд она увидела мужа.

— Игорь! — закричала она. — Да как же так?!

— Тихо-тихо-тихо! — Он подбежал к Виолетте и обнял ее. — Я тебе сейчас все объясню. Мы попали в очень неприятную историю, но, надеюсь, выкарабкаемся. Только не паникуй и старайся не сорваться. Нас похитили. Не только нас — ты видела, здесь еще есть люди. От всех них ждут выкупа, ведутся переговоры. Они, те, кто оказался здесь раньше нас, уверены, что их жизни, и нашей, значит, тоже, ничего не угрожает. От нас хотят только денег. Тебе помочь? — Муж приоткрыл дверь в туалет и поморщился: — Да, непривычно, но придется приспосабливаться. И пойдем поедим, там все ждут. Пойдем, я тебя познакомлю с женской половиной заложников. Ты знаешь, там есть милые особы, очень милые…

Глава 9

ЛЕОНИД

Из офиса фирмы «Mirro» Леонид на полчаса заскочил в МУР, намереваясь оттуда отправиться в дом, где до своего исчезновения жили Кузнецовы. «Mirro» ремонтировала квартиру этажом ниже кузнецовской, и Леонид надеялся, что рабочие видели воров и похитителей. Рабочих было всего трое, и этот факт Леонида радовал — в толпе рабочих злоумышленнику было бы легче затеряться, а консьержке и соседям было бы труднее запомнить их всех в лицо. Но ремонтники были югославами, и этот факт Леонида расстраивал. Младший оперуполномоченный Зосимов ничего не имел против дружбы народов, но у него была привычка допрашивать свидетелей по-русски, а в случае с югославскими рабочими это было практически невозможно. Леонид как человек добросовестный совсем уже собрался приступить к изучению сербскохорватского языка, но полковник Зайцев, известный душитель просвещения, пресек его намерения. Запрет он аргументировал так:

— Когда это ты во время допросов русским языком пользовался? Братки, что ли, хорошо русский знают? Приди в себя, Зосимов. Возьми любую кассету с допросом, освежи память-то. Что ни слово, что ни фраза — ну прямо Пушкин, Толстой и этот… ну, как его? Какой-то еще был русский писатель…

— Да. — Леонид почесал голову. — Помню, был еще один.

На лицах обоих — и полковника, и лейтенанта — застыло мученическое выражение. В таком виде их и застал Василий.

— О-о, — обрадованно встретили его коллеги. — Русский писатель, но не Толстой и не Пушкин, — требовательно поприветствовал старшего оперуполномоченного Зайцев.

— Сколько букв? — уточнил Василий.

— Мы тут не кроссворд разгадываем, — строго заметил полковник. — Нам это нужно для дискуссии.

— А! — Василий кивнул. — Тогда — Достоевский.

— Достоевский — это следователь Генпрокуратуры. Редкая сволочь, между прочим, — опроверг Василия полковник.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звонила, разумеется, Саша.

— Очень кстати, — обрадовался Василий. — Назови фамилию русского писателя, Пушкина и Толстого не предлагать.

— Достоевский, — уверенно сказала Саша.

— Нет, не годится, — вздохнул Василий, — Сергей Иванович говорит, что это не писатель, а следователь прокуратуры.

— Федор Михайлович? — изумилась Саня.

— Федор Михайлович? — Василий вопросительно посмотрел на полковника.

— Нет. Вадим Сергеевич. Трус и козел, — ответил тот.

— А что у вас там происходит? — поинтересовалась Саня. — Решили книжку почитать? Не советую начинать с Достоевского. Он, хотя и следователь, для вас сложноват будет. Возьмите «Дядю Степу» — это в самый раз. Во-первых, про мента, во-вторых, коротенькая, в-третьих…

— Ладно, мы поняли, — перебил ее Василий. — Отдыхай.

Но, положив трубку, все же спросил у полковника:

— А вам зачем, Сергей Иванович?

— А затем, что Леонид прикидывается, что он на допросах со злодеями по-русски разговаривает.

— Понятно, — кивнул Василий. — Ничего не понял.

Попытался объяснить Леонид:

— Да, братки по-русски не очень, зато я по-ихнему могу. А тут югославы…

— Ничего. Захочешь — поймешь. Тем более язык славянский, близкий, — подвел итог полковник. Василий же пожал плечами и решил не вдаваться в суть сложной дискуссии. А когда полковник вышел, Василий опять позвонил Сане:

— «Дядя Степа», говоришь? Это что — детектив? О героических буднях российского уголовного розыска?

Леонид, залившись нервным смехом, покрутил пальцем у виска, послал Василию воздушный поцелуй и отправился в дом номер 20 по Малому Тверскому переулку, где еще совсем недавно проживала чета Кузнецовых и, чем черт не шутит, может быть, еще когда-нибудь будет проживать. Леонида терзали серьезные сомнения относительно своих способностей с ходу освоить иностранный язык путем погружения в языковую среду, поэтому, для надежности, он заехал в «Книжный мир» и купил сербскохорватско-русский словарь, а для закрепления эффекта — мятных конфет «Рондо», которые, как известно, облегчают понимание.

Около дома номер 2 по Малому Тверскому переулку Леонид присел на заснеженную лавку и закурил. Во дворе было хорошо, и младший оперуполномоченный откровенно наслаждался пейзажем, оттягивая встречу с иностранцами. По всему чувствовалось, что программа «Маленькая Москва» не обошла своим вниманием простой дворик в центре столицы, где резвились исключительно простые дети «новых русских». Там и сям из снега торчали разноцветные горки, качели и беседки; под снегом, вероятно, прятались песочницы, а в скверике чинно прогуливались с палками в зубах собаки стоимостью в годовую зарплату Леонида каждая. Благодать!

Леонид курил, любовался и приобщался к красивой и правильной жизни. Понятно, что жить в таком доме он никогда не будет, и дети его никогда не будут гулять в этом дворе, и собак таких ему никогда не завести. Зато можно посидеть на лавочке вблизи от всего этого, как будто он здешний, свой, и пусть все думают, что он выгуливает здесь своего ребенка, возможно, вон того, в красной шапочке.

Выбрав ребенка, Леонид и вправду стал внимательно следить за ним — как бы не упал, как бы не замерз, а то ишь как разбегался.

Младший оперуполномоченный докурил сигарету и совсем уже собрался покинуть дворик, и в этот момент к детям подошел пожилой человек в шапке-ушанке, в валенках, в телогрейке и с метлой. «Не иначе — дворник», — подумал Леонид. Человек что-то ласково сказал детям и принялся сметать снег с ледяной дорожки, которая была продолжением горки. «Ну ни фига себе, — подумал Леонид, — им здесь даже горки подметают. Во живут!» Дети терпеливо ждали, когда их дорожка будет готова к употреблению. Дворник торопился, махал метлой, как заведенный, и через пять минут лед уже сверкал на солнце. А еще через минуту дети посыпались с горки, визжа и пихаясь.

Дворник же подошел к лавке, на которой сидел Леонид, и пристроился рядом.

— Сигаретой не угостите?

— Отчего же, — младший оперуполномоченный вынул пачку. — Пожалуйста.

— Благодарствуем. — Дворник затянулся и полез в карман.

— Сейчас, мил человек, найдем пепельницу, а то мусорить у нас здесь ни к чему.

Леонид окончательно обалдел. Курить во дворе и стряхивать пепел в пепельницу — такого он не то что никогда не видел, но и вообразить не мог.

— Зачем пепел? Зачем так говорите? Окурки, — пояснил дворник и извлек наконец из внутреннего кармана маленькую переносную пепельницу с крышкой. Удобнейшая, между прочим, вещь.

Но поскольку эта вешь нашлась лишь в кармане рубашки аккуратиста-дворника, ему пришлось расстегнуть телогрейку, и Леонид опять потрясенно замер. Нет, не подумайте, что под телогрейкой оказался смокинг, да и никакой праздничный наряд не порадовал бы Леонида так сильно. Там, под телогрейкой, был рабочий комбинезон синего цвета, на груди которого крупными желтыми буквами было написано «Mirro».

— Откуда? — прохрипел Леонид, неловко ткнув дворника в грудь.

— Костюм? — дворник заговорщически огляделся. — Не поверишь, мил человек, на помойку выбросили. Новый! Совсем новый!

— А злые люди говорят: «Курить — здоровью вредить», — радостно заорал Леонид. — Вот не курил бы я — да? И что? И не встретил бы вас. Правда? Ха!

Дворник, растерянно глядя вслед долговязому молодому человеку, бегущему к подъезду дома номер 20, бормотал себе под нос:

— Ворота делать надо, давно говорил. А то ходют тут…

Бригадира ремонтников звали Иван, что подтверждало правоту полковника о языковой близости славянских народов. Иван оказался здоровенным детиной двухметрового роста с огромными руками, которыми, при желании, можно было вырыть котлован любой глубины, не прибегая к помощи лопаты или бульдозера. Еще к особым приметам югославского рабочего Леонид отнес копну черных жестких волос, черные же горящие глаза и смуглую кожу — нет, Леонид совсем иначе представлял себе простых славянских парней.

— Здраво, — хмуро сказал Иван. — Шта треба?

— Иван, вы случайно не встречали в вашем доме человека в такой же форме, как ваша? — спросил Леонид и тут же запечалился — вопрос был сформулирован слишком сложно.

— О-о! Да! — бригадир, однако, что-то понял. — Униформа, да. Много грязя. О-о, грязя! — Иван поморщился. — Поправка.

Леонид распахнул словарь на букве «П».

— Ага, поправка — ремонт. А чужих, чужих вы не встречали в том доме, где сейчас работаете? Где поправку делаете? Или поправляетесь… ну как сказать-то? — Леонид виновато посмотрел на Ивана.

— Поправлямо кучу, — подсказал тот и тут же возмутился: — Какво идиото правило ту кучу?!

— Так. — Леонид задумался. — Идиот. Не про меня ли?

Словарь показал, что обижаться Леониду не на что. Югослав всего-навсего возмущался теми, кто построил этот дом, или по-сербски «кучу».

— Так вот, когда вы поправляли кучу, — младший оперуполномоченный обучался языку на лету, — чужих не встречали?

— Чужих човек?

— Да, да, чужих человек, — обрадовался Леонид. — Ты видеть здесь чужой? Тут здесь? — Леонид, в ужасе от того, что произнес, густо залился краской. Он понимал, что, коверкая русский, он вряд ли приблизится к сербскому, но говорить нормально ему мешали детские впечатления, основанные на фильмах о Великой Отечественной войне. Немцы из этих фильмов чудовищно обращались с русским языком.

— Тут? Здесь? Хозяйку сам видео. Хозяйка. Знаш, каква лепотица! Очи, ноге! У вас у Русии женске су весома лепы, весома сгодны.

Леонид тоже считал, что женщины в России лепы и сгодны, но не о женской красоте он пришел сюда беседовать.

Заметив, что Леонид загрустил, Иван бросился к шкафу, достал оттуда бутылку с прозрачным содержимым, два стакана и радушно предложил.

— Попиемо ракию? Домача!

Леонид помотал головой.

— Само едну! — стал уговаривать его Иван. — Едну ты, едну я.

— Ладно, давай, — махнул рукой младший оперуполномоченный. — Может, лучше поймем друг друга.

Иван налил водку, и они выпили. Помолчали, посмотрели друг на друга, и Иван вопросительно кивнул в сторону бутылки. Леонид кивнул утвердительно. Они выпили по второй, потом по третьей. Леониду заметно полегчало, и он рискнул возобновить разговор:

— Ты вообще-то по-русски понимаешь?

Иван нахмурился:

— Я добро говорим русски.

— Отлично. Скажи, кто мог выбросить вашу форму, вот такую, как на тебе? Просто выбросить на помойку. Вот так. — Леонид расстегнул пиджак, грубо скомкал его и швырнул в угол комнаты. — Понимаешь меня?

Иван с испугом и осуждением наблюдал за действиями младшего оперуполномоченного:

— Нико не може загубити добру униформу. — Он бросился вслед за пиджаком, отряхнул его и бережно повесил на спинку стула. — Ню треба куповати.

— Тьфу, ты опять за свое. Я не понимаю. Никто не мог, ты считаешь?

Иван кивнул.

— А ты видел здесь человека в такой же форме?

Иван задумался:

— Да. Био у истой униформе. Высоки, дебели, гадни, бела коса…

— О господи! — ужаснулся Леонид. — Высокий дебильный гад с белой косой?

— Ебемте бога! — Иван схватился за голову, а Леонид опять за словарь, в котором он почему-то принялся искать перевод не «дебели» и не «гадни», а только что услышанного матерного ругательства, хотя и безо всякого словаря прекрасно понял его смысл. Каково же было его удивление, когда оказалось, что Иван и не ругался вовсе, а сказал просто-напросто. «Господи боже мой».

— А ничего у вас язык, — похвалил Леонид. — Выразительный.

Иван, отобрав у оперуполномоченного словарь, принялся сам искать нужные слова. Оказалось, что характеристика незнакомца в форме «Mirro» была не столь уничижительной. Речь всего-навсего шла о высоком, толстом, светловолосом человеке.

— Не кажит «здраво», ездит на «Лада». Позадина ее покривлена.

— Чья позадина покривлена? — Леонид выхватил словарь у Ивана.

— У «Лады». — Югослав не сопротивлялся.

Записав приметы незнакомца, который не здоровается при встрече и разъезжает на «девятке» синего цвета с помятым задом, Леонид покинул гостеприимный дом номер 20 по Малому Тверскому переулку. Иностранный разговор так утомил и даже измотал его, что, выйдя на свежий воздух, младший оперуполномоченный плюхнулся на лавку и долго листал сербскохорватско-русский словарь, что, безусловно, свидетельствовало о крайнем нервном истощении.

Глава 10

ВАСИЛИЙ

Полковник Зайцев ликовал.

— Вот. Все тайное является таковым только до поры до времени. На Кузнецовых ваши бандиты прокололись, и не раз, не два, а трижды!

— Они такие же наши, Сергей Иванович, как и ваши, — заметил Леонид, за что полковник целую минуту испепелял его жутким взглядом. Сомнений не оставалось: всю пенсию зосимовского дедушки придется ухнуть на мази от ожогов.

— Итак, мы имеем брошь, сданную в антикварный, и описание того, кто ее сдал. Это — раз. Мы имеем описание человека в рабочей спецовке, который не был членом ремонтной бригады в подъезде Кузнецовых. Это — два. И, наконец, мы имеем эту самую рабочую одежду, в которую вырядился злоумышленник для того, чтобы обмануть доверчивую консьержку и проникнуть в подъезд.

— А одежда-то откуда? — спросил Гоша Малкин, который влетел в кабинет ровно в середине тронной речи полковника.

— От меня! — с гордостью выпрямился Леонид.

— Он дал тебе поносить? — Гоша плюхнулся на стул рядом с Василием и привычно начал ерзать с целью устроиться поудобнее. Обычно на поиски удобной позы у него уходило от сорока минут до часа.

— Значит, так, Малкин, — полковник хотел казаться строгим, но хорошее настроение ему мешало. — Впредь попрошу вас не опаздывать на совещания. Вы — следователь и, разумеется, имеете полное право не ходить на собрания оперативной группы, но коль уж соизволили прийти, будьте добры делать это без опозданий.

Гоша смущенно потупился.

— Специально для опоздавших сообщаю: лейтенант Зосимов отыскал дворника.

— Дворника? — Гоша с интересом посмотрел сначала на полковника, потом на Леонида. — А мы разве искали дворника?

— …который, — перебил Гошу Зайцев, — в свою очередь, случайно нашел на помойке фирменный комбинезон ремонтной шарашки. Понимаешь, Малкин? Такой же комбинезон, что у югославов. Кто-то выбросил его на помойку рядом с домом Кузнецовых, а дворник нашел.

— Ничего странного, — подхватил Гоша. — Дворники часто прохаживаются около помоек. Единственное, чего я не понимаю, — как Леонид догадался, что нужно искать именно дворника, а не кого-нибудь другого?

Информировать коллег о том, что дворник нашелся сам, Леонид не стал. Скромность, может, кого-то там и красит, но только не мужественных оперативников: да, долго думал, анализировал, догадался, что надо искать дворника, начал поиски, промерз весь до основания, бегал за ним по дворам, взмок от напряжения… Ну и так далее, в том смысле, что хотелось бы получить поощрение, лучше, конечно, в виде денежной премии, потому как за орденами мы не гонимся и слава нам не очень-то и нужна.

Чтоб отвлечь внимание присутствующих от скользкой темы поимки дворника, Леонид нервно выкрикнул:

— Дворник нашел комбинезон и присвоил! Вот в чем кульминация.

— Безобразие, — закивал Гоша. — Он имел право лишь на 25 процентов от найденного имущества. Как правовед вам говорю Дворника привлекли, я надеюсь?

Сергей Иванович пропустил всю эту галиматью мимо ушей и продолжил:

— Рабочие-югославы свои комбинезоны на помойку не выбрасывали, они люди практичные. Мы также решительно отметаем версию о том, что кто-нибудь из служащих офиса фирмы «Mirro», который находится в Отрадном, специально приехал в Малый Тверской переулок с единственной целью: выбросить на помойку новый комбинезон. Даже капитан Коновалов до такой версии не додумался, а уж на что фантазер.

Василий удивленно дернул бровями: «Я-то тут при чем?»

— Далее. Югослав Иван, которого допрашивал Зосимов, вспомнил таинственного незнакомца в такой же форме, что и у них. Описал его, как мог, своими понятными югославскими словами.

— Понятными? — Гоша с сомнением посмотрел на Леонида.

— Мне — да, — уверенно кивнул Леонид.

— Так вот, — продолжил свою речь полковник, — Зосимов, дай бог ему здоровья, еще раз допросил консьержку. Старушка напряглась, — Зайцев сжал кулаки и пошевелил желваками на скулах, изображая, видимо, как именно напрягалась консьержка, — и вспомнила-таки, что, кроме трех имеющихся югославов, был еще один. Приметы: светловолосый, высокого роста, толстый, невзрачный, по-югославски не говорит…

— По сербскохорватски, — встрял мстительный Леонид.

— …то есть консьержка дает те же приметы, что и югослав.

— Ну-у, по этим приметам вы его легко найдете! — хлопнул в ладоши Гоша. — Особенно по незнанию сербского языка. Собственно, каждый человек, не владеющий этим языком, должен вызывать у нас подозрение.

— Да, приметы не очень четкие, — согласился полковник, — но это лучше, чем ничего, или вы не согласны, Малкин?

Гоша был согласен.

— Описание того, кто сдал брошь в антикварный магазин, тоже туманное, паспорт в магазине был предъявлен, мы уже выяснили, краденый, но нам важно, что вор придет в магазин за деньгами.

— Тут-то мы его… — подсказал Василий.

— Да. — Полковник кивнул. — Вы уж постарайтесь. А вообще — молодцы.

Опергруппа покинула кабинет начальника, распираемая положительными эмоциями. Василий на радостях даже вспомнил о Саниной просьбе и решил сделать доброе дело. Что ей там было надо?

И позвонил в редакцию:

— Здравствуй, дружок. Не подскажешь ли мне телефончик, по которому звонят при пожаре?

— Горишь на работе, Васенька? Звони «01», они помогут. Зальют тебя пеной по самые уши, — засмеялась Саня. — Только они ворюги страшные. У них такие специальные плащи, под которыми можно даже телевизор вынести. Широкие очень.

— У нас, слава богу, телевизора нет. И вообще ничего нет. Так что выносить нечего.

— А огнетушитель? — напомнила Саня. — В углу стоит, красный такой.

— Да, пожалуй. A-а, пусть берут, им нужнее. Сань, я забыл, куда ты просила меня позвонить и что велела там узнать?

— Что, совесть замучила? — Саня обиделась. По ее расчетам, Вася должен был позвонить в морозовское отделение милиции давным-давно.

— Нет. Совести у меня нет. Просто захотелось тебя порадовать.

— Ой-ой-ой-ой-ой! Я сейчас заплачу! — Саня и вправду всхлипнула. — Позвонить тебе надо в N-ское отделение милиции и попросить, чтобы они наведались по адресу: Горная улица, дом 6, квартира 192. А еще спросить, нет ли у них заявлений граждан, которых обманул некто Морозов Валерий Юрьевич.

— Откуда ты знаешь его адрес?

— Из «09». Там, Вася, сообщают страждущим не только телефоны, но и адреса организаций. Если организация попадает к ним в картотеку, она обязана сообщить все о себе: группу крови, наличие связей, порочащих ее, то да се. Кроме того, у любой уважающей себя организации есть юридический адрес.

— И юридический телефон. — Вася записал на бумажке фамилию Саниного врага и пообещал доложить о проделанной работе сегодня же.

Мир тесен, и в N-ском отделении милиции оказался однокурсник Василия. Старший оперуполномоченный, слава богу, учился на заочном отделении Юридической академии целых двенадцать лет по причине полнейшего отсутствия тяги к знаниям. Недостатком столь долгого обучения были истерзанные мозги и нервы; достоинством — многочисленные связи. За эти годы бывший омоновец Василий Коновалов успел посидеть за одной партой с таким количеством будущих юристов, что теперь практически не существовало ни одного учреждения, от Генеральной прокуратуры до маленькой юридической консультации, где не было бы его бывших однокурсников.

Петр Огурцов оказался одним из них. В те годы, а Василий «совпал» с Огурцовым где-то в районе третьего курса, Петюня был робким, чистеньким маменькиным сынком с рекламной внешностью. Такой тип лица особенно ценим производителями детского питания — румяные щечки, голубые глазки, длинные ресницы. Так должен выглядеть всякий, кто добросовестно ел витаминизированные кашки и пил обезжиренный кефир. Сейчас, судя по голосу, Петр возмужал и огрубел.

— Бог мой, Коновалов! Кого я слышу! Ты еще учишься?

— А то. Люблю это дело страшно, ты же знаешь.

— Помню-помню! — Петя захохотал, и Василий отметил про себя, что прежнее тоненькое и протяжное хихиканье он сменил на хрипловатый короткий смешок.

— Нет, Петюня, я уже два года как дипломированный спец, так что обращайся, если будут юридические вопросы. По конституционному праву, к примеру…

Огурцов опять захохотал, в том смысле, вероятно, что образ омоновца Коновалова поневоле вызывал ассоциацию с конституционным правом.

— Окажи услугу бывшему товарищу, — прервал веселье Огурцова Василий, — проверь мне одного типа. Участкового попроси.

— О чем речь! Записываю…

— Морозов, Горная, 6, 192.

На том конце провода воцарилась тишина, такая глухая, что Василий заподозрил разрыв связи. Он постучал по трубке ладонью, дунул в нее:

— Але, але…

— Да, я здесь, — отозвался Огурцов, но теперь в его голосе даже самое чуткое ухо не уловило бы веселых интонаций.

— Пстюня, что-то не так? Или ты знаешь этого Морозова?

— Знаю, — ответил Огурцов мрачно. — Это наш бывший кадр. Специализировался по особо тяжким. Хороший был мент, хороший парень. Что тебе еще сказать? Здоровый такой, вроде тебя, но не такой оболтус, поссрьсзнес будет. Да ты должен помнить его — вы вместе по женскому маньяку три года назад работали, это же на нашей территории происходило. А что у тебя на него?

Василий пропустил вопрос мимо ушей:

— А уволили за что? За поведение, несовместимое с гордым званием? Или за пьянку?

— Ты с луны, что ль, свалился? Или у вас в МУРе такой заповедник? Когда из нашей системы в последний раз за пьянку выгоняли? Лет сорок назад, по моим-то данным. Начальству нужно, чтобы хоть кто-то в органах работал. Нет, его не увольняли, он сам ушел. После ранения ударился в благотворительность, занялся защитой животных. Ну, крыша слегка поехала, но для окружающих неопасно. С чего вы им заинтересовались?

— Старушка, тетя двоюродная одного нашего стажера, чего-то с ним не договорилась. Подробностей не знаю, — соврал Василий, сам не понимая, зачем.

— А фамилия этой тети? Как ее фамилия?

— Господи, Пстюня, откуда мне знать?

— Давай поможем старушке. Я готов выступить посредником и попросить Валерку, чтобы он уделил ей особое внимание.

— Ладно, я уточню и перезвоню тебе, — пообещал Василий.

— Буду ждать.

«Будет ждать, — подумал старший оперуполномоченный. — Надо же, какой добрый. С чего бы это? Детской кашки переел? Раньше за Петюней Огурцовым такого внимания к посторонним старушкам не водилось, зато явственно просматривался эгоизм и пофигизм. Интересно».

Глава 11

АЛЕКСАНДРА

Удивительно, но в многочисленных телефонных справочниках не значилось ни одной организации по защите животных. Были всяческие «зеленые» — грин-писы, эко-писы и тому подобное, но они, как оказалось, нисколько не интересовались зверями и концентрировали свои благие порывы только на атмосфере, речках, горках, цветочках и травке. Подразумевалось, что те, кто по этой травке бродит или в этой речке плещется, должны обороняться сами. Впрочем, нет, в список объектов, особо охраняемых столичными «зелеными», удалось пробраться тюленям, белым акулам и китам, что для Москвы было сверхактуально.

Я поняла, что защищать в нашей стране положено только тех, кто одной ногой стоит в могиле. Исчезающие виды, желательно занесенные в Красную книгу, и прочую уходящую реальность. А собаки — да от них же спасу нет. Каждая так и норовит размножиться, поселиться на помойке и стать распространителем заразы. Кроме того, если подумать, собаки могут представлять опасность для подведомственной экологам флоры — они могут топтать цветы и травы, грызть стволы деревьев и тому подобное.

Тем не менее меня не покидала уверенность, что общество, защищающее НЕ редких, а, напротив, очень частых животных, существует, пусть даже в статусе подпольной организации. В наше сложное время и в нашей парадоксальной стране должно найтись место и для Союза по защите навозных мух и энцефалитных клещей.

Ладно, подумала я, пойдем окольным путем. Все общественные организации подлежат регистрации. И я позвонила в Московскую регистрационную палату.

— Да! — надтреснутым раздраженным басом ответило мне существо женского пола и неопределенного возраста. На такое «да!» рискует нарваться любой, кто решит позвонить мирным спящим гражданам среди ночи с вопросом: «Как пройти в библиотеку?»

Гражданка из регистрационной палаты с ненавистью сообщила, что интересующие меня сведения могут быть получены не раньше чем через месяц и только в ответ на официальный запрос редакции.

— А пораньше? — попросила я жалобно.

— Нет, женщина, — моя собеседница была непреклонна, как скала. — В лучшем случае месяц.

— Почему?

— Такой порядок.

Я вынуждена была признать, что регистраторша одержала уверенную победу — мне нечего было противопоставить ее канцелярскому радушию, основанному на святом соблюдении правил.

Выбраться из угнетающего незнания мне помог любимейший Жора Рахмалюк. Он позвонил, засыпал меня комплиментами, что всегда к месту, и дал телефон своего знакомого зоозащитника.

— Классный мужик, хотя и стоматолог, — заверил меня Жора. — Уже год ведет собачью жизнь, то есть открывает какие-то приюты для собак, ищет им хозяев. И твоему маленькому найдет. Звони, ссылайся на меня, а если что не так — держи меня в курсе. Зовут его Ильин Вениамин Гаврилович. Целую, вечно твой. Да, Санечка, он сейчас куда-то уехал, будет завтра.

Один день, конечно, не срок, но руки у меня чесались. И чтобы как-то унять творческий зуд, я в который раз принялась перебирать бумажки, отобранные у Морозова. В одной из них говорилось, что его деятельность строится на основе Конституции, законов РФ и постановления номер 101 правительства Москвы. Указанное постановление в библиотеке нашлось. Текст этого документа однозначно свидетельствовал о том, что члены московского правительства по долгу службы страстно любят животных и намерены защищать их до последнего патрона. Так, например, постановление предписывало «соответствующим структурам» заняться наконец строительством приютов для бездомных собак и кошек. Контроль за претворением постановления в жизнь поручался некоему Семенову В.А., руководителю Департамента по строительству.

Найти Семенова было легче легкого, несмотря на то, что через полгода после выхода 101-го постановления он сменил строительный департамент на торговый. Из его показаний явствовало, что защита животных в Москве вообще-то имеет место быть, но ведется она не беспорядочно, а последовательно. В том смысле, что неразумно и непрактично гоняться за бездомными животными по всему городу, куда разумней обрушивать свою любовь к братьям нашим меньшим на определенную территорию, там доводить свои чувства до совершенства, добиваться взаимности и лишь потом двигаться дальше.

Семенов сказал, что инициатива по принятию 101-го постановления исходила из Окружной префектуры, и эксперимент по организованной защите московских собак и кошек начался именно на территории этого округа. Насколько он помнит, там сильно преуспели в благородном деле защиты и опеки.

В Окружной префектуре за бездомных собак отвечал заместитель префекта Олег Наумович Зеленский, на встречу с которым я отправилась немедленно.

Здание префектуры поражало величием. Розовый особняк с колоннами резко контрастировал с окружающими его бетонными многоэтажками. Внутреннее убранство было столь же величественным: длинные коридоры, устланные коврами, стены, украшенные картинами, в темных недрах которых угадывались женские надменные лица, — и тишина. Правда, в просторном холле стояла легкомысленная новогодняя елка, сверкая лампочками и мишурой, зато все остальное выглядело солидно и массивно. Двери кабинетов были закрыты, таблички на дверях вселяли тревогу. «Основной контингент» было написано на одной. «Постоянное обслуживание» — на другой. «Одинокие пенсионеры» на третьей. На четвертой был приколот потрепанный плакат: «Идет совещание». Самой загадочной была надпись: «Среда 9.00–14.00; четверг 15.00–19.00».

— А в пятницу нельзя? — спросила я у вышедшей из указанной двери пышнотелой дамы. Она посмотрела на меня с ужасом:

— В пятницу?! О боже! Да ни в коем случае!

Олег Наумович Зеленский занимал апартаменты в конце коридора. Золотая вывеска на двери с указанием должности, имени и отчества обитателя кабинета больше походила на надгробие, так что случись что с Олегом Наумовичем (дай бог ему здоровья, конечно), родственникам останется лишь выбить на имеющемся золотом фоне приличествующие случаю памятные даты.

Зеленский встретил меня с распростертыми объятиями, в прямом смысле этого слова. Он выплыл из-за стола и, мелко перебирая короткими ножками, что придавало его походке особую плавность, засеменил мне навстречу, широко расставив руки. У меня не было уверенности, что наш тридцатисекундный разговор по телефону дает мне моральное право принять такую же ответную позу и припасть к его впалой груди. Поэтому я коварно прибегла к обманному маневру — сначала бросилась навстречу Олегу Наумовичу, но когда расстояние между нами стало критически малым, метнулась к столу и заняла круговую оборону. В результате в тот момент, когда Зеленский настиг меня, я уже плотно сидела у внешней стороны его рабочего стола, для убедительности держась за поверхность стола двумя руками. Олег Наумович на секунду замешкался и, не придумав, как именно можно обнять сидячего дорогого гостя, поплыл обратно, на свое рабочее место.

— Рад. Очень рад, — констатировал он, потирая блестящую лысину. — Вы поймите правильно… — он заглянул в блокнот, — Александра Дмитриевна, мы все равно будем заниматься защитой этих несчастных. — Он горестно вздохнул, подумал и вздохнул опять, еще горестнее. — Вне зависимости от того, будет пресса освещать эту деятельность или нет. Но согласитесь, наш долг — привлечь как можно больше людей под наши знамена. Это я метафорически, — пояснил он, и я в который уже раз подумала о том, что с лицом моим что-то сильно не в порядке — не случайно же ответственные должностные лица всегда принимают за круглую идиотку.

— Не возражаете? — Я поставила перед носом Зеленского диктофон и весело ему улыбнулась.

— Пожалуйста-пожалуйста, — великодушно разрешил он.

— Олег Наумович, — начала я проникновенно, — я пришла просить вас о помощи. — Зеленский вздрогнул. — Нам нужна полная картина всего зоозащитного движения в Москве. Что, кто, как — ну, вы понимаете. Мы навели справки, — я заговорщически прищурилась, без особой, правда, надежды, что моя гримаса будет правильно понята, — и нас заверили, что вы — самый осведомленный в этих вопросах человек. Помогите.

Зеленский расплылся в довольной улыбке:

— Конечно. Все-все-все. Итак…

Итак, из слов Олега Наумовича явствовало, что их префектура и лично он сам в прошедший календарный период совершали благородные поступки один за одним.

— Вы спросите — почему? — утвердительно сказал Зеленский, и я кивнула — действительно, когда префектура ни с того ни с сего начинает совершать благородные поступки, кто угодно может потребовать ее к ответу. — Я отвечу. Прежде всего, таково было указание мэра. Для нас это закон. Кроме того, совесть. Да-да, душенька, совесть. Ведь если человек не поможет собаке, ей никто не поможет.

— Логично, — вставила я. Только очень наивные собаки ожидают помощи от кошки или, скажем, от вороны. Умные собаки прямиком идут в префектуру.

— А ведь они ждут помощи, — надрывно продолжал заместитель префекта. — Стоит посмотреть им в глаза — голодным, больным, несчастным, — чтобы понять, КАК они ее ждут. У нас было специальное выездное мероприятие на улицы округа, выезжали всей префектурой, и никто из наших сотрудников не остался равнодушным. Ничего даже не пришлось объяснять — просто посмотрели им в глаза, и все стало понятно.

Я представила себе, как сотрудники Окружной префектуры, среди которых наверняка преобладали тетки типа той, которая «только по средам и четвергам», бродят по улицам и заглядывают в глаза собакам, и мне стало весело.

— И — дело пошло. Построили три приюта. Три! — Зеленский поднял вверх указательный палец, хотя, учитывая количество пальцев на его руках, имел полную физическую возможность поднять три пальца. — Это немало, душенька. Собираем туда собак, лечим, кормим, моем. А то ведь они почти все больные, грязные. Они ведь живут около помоек и там же питаются. А потом эту инфекцию разносят по городу…

Зеленский увлекся и не заметил, как его понесло вниз с высоты первоначального благородного сострадания. Голос его стал жестче, черты лица заострились, и мне показалось, что еще минута-другая, и он перейдет к призывам отстреливать разносчиков заразы и очищать улицы родного округа от злобных собак, которые ведь и укусить могут. Этого не произошло, Олег Наумович вовремя спохватился и опять запел сладкую песенку о любви и беззащитности. Я прервала его самым бестактным образом:

— Вам не знакома случайно фамилия Морозов?

— Морозов? — Зеленский посмотрел на меня странно. — Морозов… Фамилия распространенная, наверняка у меня найдется пара-тройка знакомых. Он чем занимается?

— Благотворительной деятельностью по защите животных, — сказала я безо всякого выражения.

— Нет, не знаю такого.

— А вообще-то вы поддерживаете контакт с общественными организациями? — спросила я. — С теми, которые тоже защищают животных.

— Да, в общем, нет, — неуверенно ответил он. — Они — сами по себе, мы — сами по себе.

— Неужели их представители у вас не бывают? — театрально удивилась я. — Хотя бы для того, чтобы сказать вам спасибо.

Зеленский опять заулыбался:

— Бывают… — он пожал плечами, — наверное. Но лично я… вот сюда ко мне, то есть так, чтобы здесь…

Он запутался и замолчал.

— Но у вас есть координаты этих организаций?

— А вам зачем? — Зеленский подозрительно засопел.

— Было бы очень хорошо, чтобы вашу деятельность похвалили специалисты, те, кто давно занимается защитой животных.

— Понятно. — Зеленский нажал кнопку селектора. «Слушаю, Олег Наумович», — донеслось из динамика.

— Леночка, принесите нам… — он вопросительно посмотрел на меня: — Чай? Кофе? Сок? Коньяк?

— Спасибо, ничего, — отказалась я.

— Тогда, Леночка, два кофе и воды минеральной и скажите Ковлеру, чтобы принес координаты защитников животных.

— Кого? — переспросил селектор.

— Организаций, защищающих животных. Он поймет.

Селектор пискнул и затих, а через каких-то пару секунд в двери кабинета появился поднос с чашками и фужерами, с серебряными кофейником и молочником, а вслед за подносом — замечательной красоты девушка в мини-юбке и блузке с макси-вырезом. То, как Зеленский уперся взглядом в ее ноги, выдало в нем несомненного ценителя.

— Ковлер уже работает, — сообщила Леночка, поставила поднос на стол, качнула бедрами и удалилась.

Кофе оказался хорошим, равно как и минеральная вода, чего не скажешь о беседе, которая сопутствовала кофейной церемонии. Зеленский продолжал расписывать свои прелести, сыпал цифрами и фактами, которые я добросовестно фиксировала, и говорил, говорил, говорил. Из потока дифирамбов самому себе удалось извлечь всего одну любопытную информацию, а именно — расценки на содержание бездомных животных в приютах.

Судя по этим расценкам, жизнь собак и кошек, а также, как загадочно выразился Зеленский, «всех остальных животных», в приютах была просто сказочной. На «каждую единицу» выделялось 50 рублей вдень, вне зависимости от того, котенок это или большая собака. Редкого домашнего любимца кормят с такой интенсивностью и холят с таким усердием. Хотя, может быть, львиная доля средств уходила на содержание «всех остальных»?

Кто же они такие? И кого еще, кроме собак и кошек, содержит в приютах на 50 рублей в день господин Зеленский? Лошадей? Коров? Обезьян?

И все равно расценки на их содержание вызывали недоумение.

Но попробуйте обвинить человека в том, что он слишком щедр и слишком добр. Хорошего не бывает много, его всегда не хватает. И все же в благородной позиции чиновника можно было нащупать серьезную брешь: он проявлял свою невиданную щедрость за государственный счет. Похоже, Олег Наумович и сам смутно чувствовал уязвимость позиции Окружной префектуры и потому, не дожидаясь циничных вопросов с моей стороны, поспешил расставить все точки над «i»:

— Вы не можете себе представить, как нам трудно было пробить эти расценки! («Почему же? Могу», — подумала я.) Люди жестоки, люди немилосердны. Как они рассуждают? Тратить деньги на каких-то собак? Да проще их убить. Они не понимают, что все взаимосвязано и нельзя выстроить гуманное общество только для людей. В гармоничном добром мире хорошо должно быть всем — и человеку, и животному. Когда мы это поймем, жизнь изменится в корне.

Да-а, Олег Наумович был демагогом высокого класса!

— Давно существуют эти расценки? — спросила я елейным голосом, но Зеленскому вопрос все равно не понравился.

— Вот видите! — всплеснул он руками. — И вы туда же!

— Нет! — горячо возразила я. — Я не туда! Я за вас! Я поддерживаю!

— Да? — он посмотрел на меня с сомнением. — Что поддерживаете-то?

— Все, — сказала я твердо, не мигая глядя ему в глаза. — Все.

— Расценки существуют уже год. Почти год, — сказал он сухо.

В этот момент дверь кабинета дрогнула, застонала и с грохотом распахнулась. На пороге появился человек богатырского сложения с красным потным лицом, причем пот лился с этого лица градом. Человек тяжело с присвистом дышал, нервно подергивался и пугливо озирался. К центру живота он прижимал тоненькую канцелярскую папку модели «Дело», и вид у него был такой, как будто он в течение последних трех часов колол дрова, а злые люди отобрали у него привычный и милый его сердцу топор и вложили в руки чуждую ему папку, что, разумеется, совершенно вывело его из душевного равновесия. Увидев меня, он еще больше покраснел и метнулся обратно в дверной проем.

— Ковлер! — крикнул Олег Наумович зычно. — Назад!

Но не так-то просто было остановить паническое бегство Ковлера. Он не просто выскочил за дверь, но и прикрыл ее за собой, оставив для переговоров только узкую щель. Из этой самой щели донесся тонкий, удивительно не подходящий столь крупному человеку голосок:

— Вы заняты, Олег Наумович?

— Мы ждем вас! — заорал Зеленский. — Войдите!

Ковлер бочком протиснулся в дверь и замер на пороге.

— Где вы пропадаете? Почему так долго? — рявкнул Олег Наумович.

— Среагировать мобильно в сегодняшний период нехватки… — начал Ковлер.

— Нашли? — перебил его заместитель префекта. — Давайте.

— Собственно, только три организации. Контакты, собственно, только намечаются. Ведем, так сказать, переговоры. Они, собственно, не все допонимают. То есть некоторые недопонимают. Я хочу сказать, не всегда идут на контакт. Иными словами, работа на средней стадии…

Я слушала красного Ковлера затаив дыхание. На Зеленского же красноречие его подчиненного не произвело никакого впечатления. Наоборот — он раздраженно закатил глаза и рявкнул:

— Координаты!

Я начала догадываться, откуда у него такая страсть к собакам — Олег Наумович в совершенстве отточил методику общения с окружающими посредством четких команд: «лежать», «сидеть», «голос», «место». Ковлер тут же подчинился:

— «Друг», «Фауна» и «Придем на помощь». Вот телефоны.

— Свободны, — поблагодарил подчиненного Зеленский, и тот покинул нас. Я, в свою очередь, поблагодарила Олега Наумовича, переписала телефоны и, пообещав звонить, удалилась.

Оказавшись на улице, я с наслаждением вдохнула чистого московского воздуха и пообещала себе, что только большая беда сможет заставить меня вновь переступить порог гостеприимной Окружной префектуры. Даже в среду и четверг, даже с 9 до 14 и с 15 до 19, даже будучи одиноким пенсионером или оснозным контингентом, я сюда не вернусь. И вряд ли позвоню.

Данные Ковлера мне пригодились лишь частично, потому что по всем трем телефонам мне было отвечено, что «таких здесь не проживает». Интересно, названия организаций он тоже выдумал или таковые действительно существуют?

Репутацию Ковлера как умеренного вруна отчасти спасла газета рекламных объявлений, которую нам раз в неделю засовывали в почтовый яшик. В ней я нашла объявление благотворительной организации «Фауна», которая предлагала щенков и котят, «потерявших хозяев», бесплатно, в хорошие руки. Как они отличают хорошие руки от плохих, не разъяснялось, но само предложение вселяло надежду. Правда, в газете ни слова не говорилось ни о «Друге», ни о «Придем на помощь», но — хоть что-то. И я позвонила в «Фауну».

К телефону подошла тетенька-диспетчер, которая с готовностью внесла Георгина в картотеку.

— Конечно, беспородный, — констатировала она скорбно.

— Думаю, да, — согласилась я.

— Что тут думать? — с осуждением сказала она. — За три месяца ни одного дельного предложения.

Поскольку мне нечего было сказать в свое оправдание, я промолчала.

— Имя придется изменить, — велела тетенька. — Гоша — это не кличка. Пусть будет Рэкс. Или Джек.

— Почему? — удивилась я.

— Чтоб людей не путать, — доходчиво объяснила она.

Диспетчер с готовностью сообщила мне телефон руководителя организации и его имя — звали его Вениамином Гавриловичем Ильиным. Стоило ли так напрягаться, если телефон Ильина уже был зафиксирован в моей записной книжке?

Дозвониться в стоматологическую клинику не составило труда, и Ильин, как только я произнесла пароль «Жора Рахмалюк», немедленно назначил мне встречу. «Приезжайте прямо сегодня, — разрешил он, — а то у меня следующая неделя абсолютно зубодробительная». Оно и понятно — он же стоматолог.

Вениамин Гаврилович оказался человеком как приятным, так и чрезвычайно полезным. Во-первых, он заверил меня, что щенок Георгин не пропадет и будет пристроен наилучшим образом. Во-вторых, выразил готовность вступить в борьбу с мерзким живодером Морозовым. В-третьих, уговорил меня полечить зубы в своей клинике. Бесплатно. В-четвертых, пообещал познакомить меня с множеством известных людей — чиновников, артистов, политиков, которые, в отличие от таких уродов, как я, посещают стоматологов регулярно и с которыми я давно пыталась установить профессиональный контакт.

Вениамин Гаврилович был высок, элегантен, носил шкиперскую бороду, курил трубку. В свои сорок два он был уже почти седой, но седина ему шла. Правда, он заверил меня, что с удовольствием сохранил бы «прежнюю окраску», но это невозможно при его нервной работе:

— Представьте, Сашенька, каждый день приходится заглядывать в чужие пасти, и никогда не можешь быть уверен, что тебе не откусят голову.

Про Морозова, как оказалось, он никогда не слышал, хотя догадывался, что в Москве орудует какая-то банда:

— Я вам просто несказанно благодарен, Саша. Гонцов, приносящих дурные новости, в далекие годы убивали, и очень неправильно делали. Вы мне оказали огромную, просто огромную услугу своей плохой вестью, так что я теперь ваш должник. Вы меня, по сути, предупредили. Но, подумайте, какая гадость! Прикрывать собственные преступления такой благородной вывеской! Да-да, преступления, не качайте головой. Убийство собак уголовно наказуемо, вы знаете это? Кроме того, тут явственно просматривается мошенничество, ведь так? Он же обманывает людей, берет с них деньги за то, чего не делает.

— Только доказать это почти невозможно, — возразила я. — Он же говорит, что продает собак на рынках. Спроси его: «Где собака?», он ответит: «Продал».

— Не смотрите на вещи так мрачно. Где-то его можно прищучить. Проследить за ним, например.

— И кто же будет за ним следить?

— Ой, да у нас активистов масса. — Ильин с гордостью улыбнулся. — Добрых людей на свете не так мало, как кажется, я вас уверяю. Найдем добровольцев-сыщиков.

— Скажите, Вениамин Гаврилович, — спросила я, — а почему сведения о своей «Фауне» вы печатаете только в газете объявлений? Я, пока вас отыскала, чуть не надорвалась.

— Ничего подобного! — Мой собеседник обиделся и возмутился. — Мы сообщали о себе во все справочные службы, и в «09», и в «07», и в издательства, выпускающие телефонные справочники. Другой вопрос, и в этом вы совершенно правы, почему вместо наших телефонов дают номера мошенников?

— А вы не пытались сами позвонить в ту же «09» и спросить у них свои координаты?

— Нет. — Вениамин Гаврилович засмеялся. — Мой склероз еще не настолько запущен, я свои телефоны помню наизусть. Ну что ты будешь делать! Стараюсь понравиться милой девушке, глазки строю, а она видит во мне только склеротика и маразматика. Хотя… — он посерьезнел, — вы совершенно правы. Я вовсе не витаю в облаках и смотрю на вещи здраво. Конечно, все и всех надо перепроверять. Звонили в справочные мои сотрудники, но это было давно, когда мы только-только учредили организацию. И им сообщили какой-то телефон, не наш. Тогда они спросили про «Фауну», и им тут же дали наш телефон. Но никого это не насторожило — ну есть в Москве еще одна организация, защищающая животных, что ж тут плохого. Это не тот род деятельности, где уместно говорить о конкуренции. Я считаю, что чем больше их будет, тем лучше.

— И вас не смутило, что для того, чтобы узнать ваш телефон, нужно знать, что организация называется «Фауна»? Не «Зоологическая помощь», не «Братья наши меньшие», а именно «Фауна»? — спросила я.

— Видите ли, — Вениамин Гаврилович смутился, — тогда мы планировали, что пройдет месяц-другой, и о нашей организации все заговорят. На помощь прессы рассчитывали, на громкие имена наших учредителей. А пресса, это не в упрек вам, но все же… к нам осталась равнодушна. Сенсаций у нас нет, все буднично, обыкновенно. Но, знаете, Сашенька, звонков-то нашим диспетчерам очень много поступает. Как-то людям удается о нас узнать.

Беседу нашу бесконечно прерывали — стоило мне задать вопрос, как в кабинет Ильина кто-нибудь заглядывал — то ли врач, то ли медсестра, и со словами «Вениамин Гаврилович, там сложный случай», уводили его. Каждый раз он виновато улыбался, умолял простить его и дождаться, говорил «я буквально на минуточку», и исчезал на двадцать-тридцать минут. В результате коротенький разговор растянулся часа на четыре. Но меня это не раздражало. Кабинет директора клиники не отпугивал посетителей, а приваживал. У меня ни разу не возникло ощущения, что я нахожусь в лечебном учреждении, тем более в стоматологическом. Через дубовую дверь не проникали ни отвратительные звуки бормашины, ни запахи лекарств. Стены, которые во всех больницах норовят выкрасить белой масляной краской, здесь были обшиты деревом; отсутствовали ненавидимые мною лампы дневного света, их заменял домашний абажур на длинном шнуре, под которым располагался журнальный столик. Но более всего настраивали на лирический лад плюшевые диван и кресла, в одном из которых я и окопалась. По стенам кабинета были развешены портреты собак. Именно портреты, то есть собачьи лица крупным планом. Здесь были веселые улыбающиеся собаки, были грустные, несчастные, были удивленные и обиженные и только одна сердитая.

Вернувшись после очередной отлучки на «трудный случай», Вениамин Гаврилович застал меня как раз у портрета сердитой собаки.

— Эта нравится мне больше всех, — сказал он. — В ней больше индивидуальности, правда? Знаете, собаки — очень странные и очень противоречивые создания. Они сильны физически и могут в клочья разорвать своих врагов, но совершенно беззащитны перед хозяевами. Как дети малые, как котята. Те могут их обижать, третировать, прогонять, а собаки все равно хозяев любят и им служат. Что это такое?

— Это — преданность.

— Да. Преданность — та же слабость, вы не находите? — задумчиво произнес Вениамин Гаврилович и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил: — Я взялся за это дело после того, как изучил их психологию, их характер. Как только понял, насколько они слабее самого слабого человека. Была бы моя воля, я защищал бы собак и от их злобных хозяев.

— Да? И как же? Лишали бы хозяев родительских прав?

— Знаете… Только между нами… Мы иногда хулиганим и вешаем на двери квартир таблички: «Осторожно, злой хозяин доброй собаки». Пустячок, а приятно.

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Такими методами можно только еще больше этого хозяина озлобить. А на ком он будет зло срывать?

Вениамин Гаврилович не ответил. Он смотрел на сердитую собаку и, казалось, меня не слышал. А потом сказал:

— Вот эта способна за себя постоять. Она не позволит над собой издеваться. Но это, конечно, исключение из правил.

— Похоже, вам нравятся злые собаки, — сказала я.

— Нет. — Он улыбнулся. — Она не злая. Она просто сердится, а это так по-человечески. Правда? Вот вы — часто сердитесь?

— Часто. Чаще, чем хотелось бы.

— А ведь вы добрый человек. И сентиментальности в вас с избытком. Сердиться надо, это полезно для здоровья, как врач вам говорю. Скажу больше, женская привлекательность напрямую зависит от умения сердиться — в нужное время и в нужной дозе. Надо уметь угадать момент и сделать вид, что сердишься. Вы не согласны?

— Не согласна. Эмоции только тогда на пользу, как врачу вам говорю, когда они выплескиваются спонтанно. Рассердили меня — сержусь, рассмешили — смеюсь. А вам, значит, нравятся фальшивые девки, которые смеются, когда не смешно, и сердятся ни с того ни с сего.

Вениамин Гаврилович расхохотался.

— Вот! — констатировала я. — Типичный пример подобного поведения. Надо мной смеетесь, доктор?

— Да ну вас! — Он, посмеиваясь, подошел к шкафу и достал бутылку коньяка. — Выпьем?

— Ага, а потом вы кому-нибудь пломбу на язык поставите. Спьяну.

— А у меня рабочий день закончился. — Он разлил коньяк по рюмкам. — Вы мне нравитесь, Саша, а потому нужно выпить за знакомство. Коньяк очень хороший, видите?

— Да, мне говорили, что стоматологи относятся к обеспеченным слоям населения.

— Чистая правда! — сказал он радостно. — Но к данному конкретному напитку это отношения не имеет. Этот коньяк — взятка.

— Не наговаривайте на себя, Вениамин Гаврилович. Не взятка, а выражение глубокой благодарности. От безнадежного больного, которого вы спасли. Так ведь?

— Спасибо. Будем считать, что носитель этой бутылки умирал голодной смертью, потому что ему нечем было пережевывать сырокопченую колбасу. А я его спас. И сейчас он, толстый и веселый, чавкает с утра до вечера, цыкает новым зубом и им же скрипит по ночам. Так о чем это мы? О женской привлекательности?

— Мы — о собачьей привлекательности. Но для вас, похоже, это одно и то же.

Он опять расхохотался, мы чокнулись и выпили.

— Так вот. Женская привлекательность складывается из ряда факторов, — начал он.

— Здоровые зубы… — поддержала я.

— С этим я спорить не могу в силу своей профессиональной принадлежности. Пусть зубы будут на первом месте. Но крайне желательно, чтобы еще была легкость, даже мимолетность, как будто тебя чуть коснулись и норовят убежать. Готовность уйти, понимаете? И вместе с тем в облике должно быть приглашение к действию, призыв.

— Ну, это динамизм и стервозность, доктор. «Вот она я, бери меня», а сама — в кусты.

— Да. Немножко стервозности необходимо. Но в кусты необязательно. Важно показать, что кусты возможны. Что вас туда, так сказать, тянет.

— Если симпатия обоюдная, в кусты тянуть не должно.

— Не должно, конечно. Но тягу нужно изобразить.

— Еще пара-тройка ваших лекций, Вениамин Гаврилович, и я, глядишь, научусь быть привлекательной.

— Ну, у вас-то такой проблемы нет, — опять засмеялся он, — вы уже давно научились. Но от бесед я ни за что не откажусь. Когда я могу надеяться увидеть вас еще?

Вернувшись домой, я, поддавшись переполнявшим меня чувствам, позвонила Васе и томно призналась, что при встрече с ним меня неудержимо тянет в кусты.

— Да? — Вася удивился. — В смысле — тошнит тебя? Или слабит? Но зачем же в кусты? Зима на дворе, а ты, какая-никакая, девушка. К тому же в МУРе прекрасный туалет.

Вася был в своем репертуаре.

— Но кусты-то романтичнее! — возразила я.

— Не думаю, — сказал Вася. — Практически на глазах у всех, и ни руки помыть, ни зубы почистить.

Надо будет спросить у Вениамина Гавриловича, добавляет ли девушке привлекательности то, что ее при встрече с мужчиной неудержимо тянет в туалет. Наверно, да. Во всяком случае, это небанально.

— Саня, — Вася, как ни странно, не ругался на меня, не обзывался, зато был очень серьезен. — С твоим живодером там действительно что-то не чисто. И, откровенно говоря, я заволновался — не вляпалась ли ты опять в какую-то дрянь. Ты будь поосторожней, не лезь без меня в это дело и не вздумай звонить в N-ское отделение милиции. Я тебе помогу, только вот разберусь с делами. Договорились? У меня предчувствие плохое.

— Ладно. — Васина серьезность меня тронула. Всегда, когда Вася боялся за меня, он становился похож на человека. Переставал материться, рожи корчить — ну такой милый — просто ужас.

Глава 12

МОРОЗОВ

Он вернулся домой поздно и сразу отправился в ванную. Открыв воду, он вылил в ванну почти пол-литра ароматических эссенций — раньше он отбивал таким способом собачий запах, а сейчас ароматизировал воду уже по привычке. Лялька этот запах терпеть не может, как и самих собак, впрочем.

Лялька имела смутное представление о том, чем он занимается, и с расспросами не приставала. Деньги приносит — и ладно. Она была женщиной практической и исходила из того, что не дело красит человека, а прибыль от этого дела. Будь ты хоть негром преклонных годов, но если ты получаешь приличную зарплату, мы тебя примем, как равного. Морозов с пониманием относился к такой жизненной позиции своей подружки, но временами, только изредка, задумывался о том, что было бы, если б удача от него отвернулась?

— Ляль, — спросил он однажды, — а вот если мой бизнес прогорит?..

— Типун тебе на язык, Барбос, — перебила его Лялька. — С чего бы? У тебя неприятности?

— Пока нет. Но — если вдруг? Ты меня не бросишь?

— Брошу, — уверенно кивнула Лялька. — Так что ты уж работай получше.

— Хорошо ли это, Ляль? — запечалился Морозов. — Получается, ты со мной из-за денег.

— Нет, Барбосина. Я с тобой не из-за денег, ты меня не упрощай. Другое дело, что без денег ты потеряешь часть своей привлекательности. Образ будет уже не тот. Вроде ты, а не ты. А я терпеть не могу незавершенности.

— А если я терпеть не могу нестабильности? — спросил Морозов. — Вроде ты со мной, но в любой момент можешь смыться. Как мне быть?

— Терпи, Барбос, — велела Лялька. — Судьба твоя такая. Я же терплю.

— Ты-то что терпишь? Я же пока в образе, в завершенном.

— Нестабильность терплю. И, заметь, обречена терпеть вечно. Потому что стабильности вообще на свете нет. Вот сегодня я с тобой, а завтра — возьму и смоюсь. Легко ли? Жуть. А если не смоюсь, то тебя, допустим, грохнут.

— Добрая ты, Лялька, — вздохнул Морозов.

— А я и не прикидываюсь.

Вряд ли Лялька сказала «грохнут» просто так, подумал он тогда. Вряд ли она имела в виду рост преступности в Москве. О чем-то она все же догадывается, что-то про его бизнес знает. Интересно — откуда?

Интересно, а спрашивать не стал. У них вообще были странные отношения. На людях Лялька его всячески высмеивала, говорила: «Барбос такой неуклюжий, такой некомпанейский, мне с ним ску-учно». Дома была почти ласковой, но вместе с тем равнодушной. Никогда не замечала, что он пришел позже; не удивлялась, когда он целый день торчал в квартире, не спрашивала, пойдет ли он на работу. Никогда не отказывала ему в близости, но никогда на нее не напрашивалась. Если ему хотелось поговорить — охотно поддерживала разговор и даже проявляла интерес к теме, сама же никогда и никаких разговороь с ним не заводила. Они могли молчать день, два, три подряд, и Ляльку это нисколько не тяготило.

— Барбосина, ты пришел? Есть будешь? Салатик сделать?

И сразу с журналом на диван или к телевизору.

Они познакомились четыре месяца назад. Он зашел к ребятам в отделение и застал сиену допроса Ляльки — она проходила свидетельницей по одному делу. Судя по всему, он не произвел на нее никакого впечатления, да и она ему не очень понравилась. Но прошла неделя, другая, и Морозов с удивлением констатировал, что все время вспоминает свою «ту свидетельницу».

— Что-то меня зацепило, — говорил он ребятам в отделе, — то ли голос, то ли запах. Голос, наверное.

Он выписал из «Дела» Лялькин адрес и стал караулить ее в метро. Встретились они только через две недели, и все это время Морозов вечерами добросовестно прогуливался по станции «Тушинская», вглядывался в окна вагонов проезжающих поездов и ждал. Но Ляльку он проглядел, и не он ее, а она его заметила. И окликнула.

— Эй, — крикнула она, — следователь!

Он сделал вид, что страшно удивлен, широко развел руки и искренне воскликнул:

— Вот так встреча! Вот уж не ожидал! Только я не следователь, а простой опер. К тому же бывший. Ушел я из милиции, Ольга Викторовна. Давно ушел.

— Ладно, опер, — согласилась Лялька. — Как жизнь?

Она была веселая, красивая и слегка нетрезвая. Последнее, видимо, и решило исход дела: он пригласил ее «в честь неожиданной встречи» выпить по чашечке кофе, и она согласилась. Она все старалась вспомнить, как его зовут, говорила: «Сейчас, опер, сейчас, я скажу, как тебя зовут, уже вот здесь вертится», и прикладывала палец к губам: «Тс-с-с», когда он пытался подсказать ей свое имя. Так и не вспомнила и вроде как обиделась на него за это:

— Раз не помню, значит, имя поганое. А раз так — ну его совсем. Буду звать тебя… Лёлик? Нет. Котик? Нет. Ну, как-нибудь буду. Ты на сторожевую собаку похож, буду звать тебя собакой.

Морозов к имени «собака» отнесся отрицательно. Лялька настаивала на том, что имя совсем неплохое. В результате сошлись на компромиссном варианте «Барбос».

Потом они встретились еще раз, потом еще, и уже через месяц Лялька переехала в его двухкомнатную квартиру в Перово. Только почему-то еще долгое время Лялька никак к нему не обращалась, хотя имя его, судя по всему, вспомнила.

Лялька ничего не делала спонтанно, и к переезду в морозовскую квартиру она тоже готовилась тщательно. Сначала Лялька наняла бригаду рабочих, которые быстренько сделали косметический ремонт. Потом она свозила Морозова в мебельный магазин, и они закупили новые диван с креслами, комод, шкаф и прихожую. Лялька не спрашивала, есть ли у него на все это деньги; она просто тыкала пальчиком в предмет и посылала Морозова в кассу. Ни просительных интонаций, к которым он привык за годы общения с самыми разными женщинами; ни якобы застенчивого заглядывания в глаза: «Может быть, купим, а?» Ничего подобного. Вместо этого только указующий перст и твердое: «берем». Морозова такой подход и обижал, и восхищал одновременно. А еще — обнадеживал. Он думал, вряд ли Лялька стала бы возиться с ремонтом, покупать мебель, обустраивать квартиру, если бы не собиралась поселиться у него надолго. А то и навсегда.

Приведя квартиру почти в идеальное состояние, она сказала: «Ну, теперь, пожалуй, можно». И у Морозова перехватило горло: неужели? Эта роскошная женщина — моя?

Лялька, как бы угадав его мысли, брезгливо дернула подбородком: «Более-менее сносно для временного варианта». Морозов мгновенно протрезвел и мечтать перестал. Разве что где-то в глубине души…

Он заехал за ней на следующий день и был поражен обилием чемоданов с вещами. «Да, — подумал он тогда, — шкаф действительно не помешает».

У него тогда жили три собаки — очень породистые и очень качественные. Он надеялся их выгодно продать. Но первое, что сделала Лялька, переступив порог его квартиры уже в качестве хозяйки, — открыла дверь и велела собакам:

— Уходите.

— Пусть поживут еще немного, — попробовал возразить он. — Я их скоро уведу.

— Рядом со мной все живое дохнет, — сказала Лялька. — Так что не будем подвергать зверей смертельной опасности.

Собаки, надо отдать им должное, поняли Ляльку с первого слова и быстренько покинули квартиру. Морозов, схватив ключи от машины, бросился за ними, чтобы отвезти их в приют.

— И больше собак не приводи, — тоном, не допускающим никаких возражений, крикнула Лялька ему вдогонку.

…Морозов залез в ванну, расслабился и задремал. Пожалуй, это мокрое пенное времяпрепровождение было его главным удовольствием, ему казалось, что он может вот так мокнуть часами, что он, собственно, и делал. Морозов никогда не мог сказать, сколько времени ушло на водные процедуры — час? два? три?

Время останавливалось, а вместе с ним за дверями ванной оставались его страхи, тревоги, неприятности.

— Рыбка моя, — говорила Лялька, — в прошлой жизни ты был маленькой симпатичной акулой. Чего тебя в люди потянуло?

Сквозь сон он услышал, как открылась дверь квартиры, потом Лялькины быстрые шаги, шуршание пакетов на кухне.

— Ты в заплыве? — крикнула она. — Давно мокнешь?

Через пару секунд она заглянула к нему, и через открытую дверь потянуло холодным противным воздухом.

— У тебя тут весело, — сказала Лялька, посмотрев на его сонное усталое лицо. — Есть будешь, Барбос?

Он кивнул.

— Понято. Просыпайся тогда. — Лялька ушла, а он с неохотой выдернул затычку. По мере того как убывала вода, на него накатывалось плохое настроение. «И чего меня действительно в люди потянуло?» — с тоской подумал он и потянулся за полотенцем.

Глава 13

ОБЩЕЖИТИЕ

Стол был сервирован кое-как, но еда производила приятное впечатление: жареное мясо, зеленый салат, картошка, соленые огурцы, квашеная капуста и даже две бутылки водки.

— По граммулечке, — сказал, разливая водку, один из недавних собеседников Виолетты, тот, который в пальто. Еще до ужина он успел ей представиться, так что она теперь знача, что зовут его Тропиным Сергеем Михайловичем и в прошлом, до жизни в бараке, он был владельцем крупной фирмы, торгующей цветными металлами. Словосочетание «цветные металлы» мгновенно примирило Виолетту со странным обликом Тропина, с его пальто, перевязанным пуховым платком, и она приняла волевое решение быть с Сергеем Михайловичем милой и обаятельной, тем более что, насколько позволяли рассмотреть пальто и шапка, надвинутая на лоб, Тропин был настоящим красавцем.

«Рэкетир» по фамилии Зуб и по имени Пал Палыч не вызвал в Виолетте никаких светлых чувств: «Грубое животное, — подумала она, — максимум с тремя классами образования». И Виолетта приняла решение быть с ним строгой и неприступной.

Конечно, образованием Пал Палыч не блистал и мог похвастаться всего лишь аттестатом зрелости вечерней школы поселка Апатьево Тверской области. Но Виолетта явно недооценивала его деловую хватку. Зуб в свои неполные тридцать лет владел сетью магазинов, торгующих спиртными напитками, и ничуть не уступал Тропину по денежному обороту.

Гинеколог Илья Дмитриевич, которого Виолетта окрестила «профессором», был, с точки зрения доходов, поскромнее Зуба и Тропина, но тоже не бедствовал: своя клиника в центре Москвы, обширная частная практика плюс накопления еще с доперестроечных времен, удачно вложенные в ценные бумаги.

За столом сидел еще один мужчина (обращать внимание на женщин у Виолетты пока не было душевных сил) — толстый лысый дядька с отечным лицом почечника («неправильно питается», — подумала она).

— Вита, вы будете водку? — спросил Тропин.

— Водку?! Нет, конечно. — Виолетта отодвинула пустой стакан.

— Напрасно, деточка. — Гинзбург заботливо заглянул ей в глаза. — Французского вина у нас, к великому сожалению, нет, а выпить вам сейчас было бы полезно. Считайте, что пьете лекарство, и поверьте многолетнему врачебному опыту.

— Что вы так над ней кудахчете? — вступила в разговор одна из дам, и Виолетту неприятно поразил ее резкий с железом голос. — Не хочет — не надо.

— Наташа, прошу вас, — укоризненно перебил ее Гинзбург, — вспомните свое состояние в первый день. Девочка волнуется, нервничает…

— А мы не нервничаем? — продолжала наседать Наташа. — Накладывайте, а то все остынет окончательно.

Теперь уже Виолетта не стала бы пить из принципа.

— Не обращай внимания, — все так же глотая окончания слов, шепнула ей девушка Маша, та самая, которая пригласила всех ужинать. — Наталья — гроза нашего общежития. Поешь.

— Не задерживайте, Сергей, — промямлил отечный дядька тонким голосом. — Наливайте. Между первой и второй…

Выпив, компания сосредоточилась на еде. Больше всего Виолетту поразило, что ее муж тоже проявил изрядную прожорливость и пил водку наравне со всеми, вместо того чтобы страдать. «Хороший аппетит, — со злостью думала Виолетта, — признак спокойствия. А спокойствие в сложившейся ситуации — признак психического расстройства».

Вообще у Виолетты было стойкое ощущение, что ее окружают буйно помешанные. Пьют, едят, шутят, играют в карты, а жизнь их висит на волоске…

— Перекур! — громко и пискляво возвестил толстяк. — Давайте теперь знакомиться. На сытый желудок оно вернее.

Гинзбург опять засуетился:

— Да, правильно. Пойдем по кругу. Итак, Вита, нас с Пал Палычем Зубом и Тропиным Сергеем Михайловичем вы уже знаете. И Машеньку — спутницу жизни Пал Палыча — тоже имели счастье лицезреть, еще там, в спальном помещении. А это — Наташа, супруга Сергея Михайловича, — указал на противную тетку с железным голосом. — Напротив вас — Максимов Александр Алексеевич, — кивнул на толстяка, — и его жена Люда. И, наконец, — гинеколог нежно погладил по плечу сидящую рядом с ним очень юную на вид девушку, — Таня, моя приятельница. Отчества я вам назвал для информации, не более. А так, в быту, мы называем друг друга по именам. Прошу любить и жаловать.

Виолетта, которой еще минуту назад казалось, что ни удивить, ни взволновать ее уже ничто не может (куда уж больше?), тем не менее поразилась про себя: до чего же негармоничные пары! Красавец Тропин — и такая злобная фурия его Наталья. Противный толстяк Максимов — и такая очаровательная у него жена Люда. Милая Маша плохо гармонировала с «рэкетиром», а Татьяна выглядела слишком, неприлично юной рядом с пожилым Гинзбургом.

— Она у тебя неважно воспитана, — как бы вполголоса, но так, что все услышали, сказала Наталья Кузнецову. — Ей хочется, чтобы все ее, бедную, жалели и слезы утирали. Ты бы объяснил своей жене, что мы все в одинаковом положении.

Гинзбург опять бросился на защиту Виолетты:

— Надо же дать время на адаптацию!

— А вот времени, — усмехнулся Тропин, — у нас как раз таки и нет. Они хотят нас растрясти быстро-быстро, пока никто не заметил нашего исчезновения.

— Все зависит от вас, — злобно сказала Наталья. — От тебя в первую очередь. Ты же с Психологом никак не договоришься!

— Суетиться не надо. — Тропин потянулся. — Лучше провести здесь лишний день и получить необходимые гарантии, чем в мгновение ока переселиться на кладбище.

Виолетту передернуло. На кладбище?! Какой ужас!

— Не волнуйтесь, деточка, — Гинзбург сделал страшные глаза Тропину, — так вопрос не стоит и никто нас убивать не собирается. Не потому, что наши похитители такие хорошие, а потому, что незачем.

Тропин не обратил на гинеколога внимания и продолжал настаивать на своем:

— Мне бы вашу уверенность, Илья Дмитриевич.

— А я с Ильей согласна, — сказала Наталья. — Психолог меня убедил. Ему нужны наши деньги, и только.

— И только? — вступил «рэкетир» Зуб. — Не слабо! Ты не въезжаешь или прикидываешься? Ему нужно «пол-лимона» баксов.

— Паша, но все-таки это только деньги, — сказала Маша. — Много денег, но у нас они есть.

— Ну вот, — перебил ее толстый Максимов. — Похоже, у нас опять начинается комсомольское собрание. Тогда целесообразно будет привлечь к обсуждению новичков. Игорь, что ты думаешь?

Кузнецов с любопытством переводил взгляд с одного говорящего на другого и заметно смутился, когда слово предоставили ему:

— Насколько я понял, выкуп со всех хотят одинаковый. Но как? Какую технологию перевода денег они предлагают?

— Они не навязывают нам какую-то жесткую технологию. Но хотят, чтобы мы все, более-менее одновременно, связались со своими фирмами и велели им перевести деньги на их счет, — объяснил Тропин. — Как бы для покупки дома. Мы все, насколько я понимаю, оказались в этом прелестном местечке из-за нездоровой страсти к загородному жилью. Мы подыскивали себе фазенды стоимостью примерно в пятьсот тысяч. Следовательно, делают вывод наши похитители, у нас есть возможность выдернуть такие деньги из дела. Все гениально просто. По нашему поручению деньги переводятся с наших счетов на их счет. Если все проходит спокойно и никто их не ловит за руку, они нас отпускают, а сами исчезают.

— А если нет?! — Кузнецов поморщился.

— А зачем им наши трупы? Они же не маньяки и, насколько я понимаю, даже не уголовники. Они просто придумали умную комбинацию. Когда Психолог говорит, что не хочет брать греха на душу, я ему верю. — Тропин объяснял терпеливо, не раздражаясь.

— А кто они? Кто такой Психолог? — спросила Виолетта.

— О-о, девушка проснулась, — хлопнула в ладоши Наталья. — Поздравляю.

Было не совсем понятно, кого она поздравляет, но почти все присутствующие кивнули, как бы принимая поздравления на свой счет.

— Психологом его прозвала Маша, — ласково сказал Гинзбург. — И мы все согласились, хотя на психолога он похож меньше всего. Действует он грубо, топорно, существо, судя по всему, приземленное и кровожадное, но он изо всех сид пытается нас перехитрить, загипнотизировать, внушить доверие к себе. Такой, знаете ли, антипсиходог.

— Сволочь он! — рявкнул Зуб. — Скотина!

— Скотина — да, — согласился Тропин. — А кто они такие и кто там главный в их банде — этого мы не знаем.

— Мне кажется, что вы недооцениваете Психолога. — Люда, жена Максимова, тоже решила поучаствовать в беседе, — меня он, например, убедил в том, что убивать нас они не собираются. Логика в рассуждениях Психолога определенно есть. Он говорит: зачем нам вас убивать? Только лишний шум. Восемь трупов — это приличный скандал. То есть почему восемь? С вами, — Люда подарила Кузнецову и Виолетте широкую улыбку, отчего последняя чуть не лишилась чувств, — трупов будет на два больше. Вся милиция будет стоять на ушах, землю рыть. А так, без убийств, — все гораздо спокойнее. Ну, грабанули нескольких нуворишей, ну, свистнули у них деньги…

— Как я понимаю, гарантий нашей безопасности — никаких? — задал Кузнецов риторический вопрос.

— Но и выбора никакого, — подхватил Максимов. — Условия здесь выдвигаем не мы. Поэтому надуваться и корчить из себя…

— Тебе куда уж больше надуваться, Саша, — перебила его добрая Наталья, — и так уже сто шестьдесят кэгэ.

— Мы знаем в лицо только одного Психолога, если не считать двух охранников, но они — мелкие сошки, — задумчиво протянул Тропин. — Он сматывается из страны, как только деньги поступают на счет.

— Как я понял, вы все созрели для расставания с кровно заработанными, — констатировал Кузнецов.

— Видите ли, — улыбнулась Люда, — нашим мужчинам денег не жалко. Но они хотели бы поторговаться. Типично мужская логика: заплатим сколько надо, но имейте совесть, в конце концов. Мой Саша говорит, что у Психолога морда треснет. Паша его активно поддерживает. Что касается нас с Натальей, то мы считаем, что не треснет и что платить придется, не сегодня, так завтра. Нам бы хотелось сегодня, потому что обстановка, — Людмила с неодобрением осмотрела стены барака, — начинает приедаться.

— Да, хотелось бы поторговаться! — Зуб злобно стукнул кулаком по столу. — Я три года пластался, как сраный веник, за эти бабки. Уродовался, пацанов строил! И на тебе — отдай. Щаз!

— Мне вот что интересно, — набросилась Наталья на мужа. — Если бы меня похитили и потребовали такой выкуп, ты бы заплатил?

— Конечно, дорогая, — спокойно ответил Тропин.

— Так заплати! Меня же похитили. Считай, что платишь за меня, а сам, если тебе нравится, можешь оставаться здесь.

Тропин улыбнулся:

— Милая моя, не я один решаю. Заплатить должны все одновременно. Договорись с Пал Палычем, с Ильей Дмитриевичем, с Сашей — и вперед.

Наталья резко встала, и Виолетта испуганно отпрянула: ей показалось, что сейчас Наталья самым решительным и небезопасным для окружающих образом начнет договариваться с Зубом, Гинзбургом и Максимовым. Нет, оказалось, что природа боевого настроя жены Тропина совсем иная.

— Кто сегодня моет посуду?! — с надрывом спросила она. Таким трагически-напористым тоном уместнее было бы спросить: «Кто наконец отдаст всю свою кровь больным детям?»

Маша и Люда переглянулись и едва сдержали улыбки. Виолетте показалось, что Наталью здесь не воспринимают всерьез. Сама же Наталья оценивала ситуацию строго наоборот. Было похоже, что она ощущает себя хозяином и начальником жизни.

— Посуду будут мыть… Максимовы, — вынесла Наталья страшный приговор.

— Мы вчера мыли, — спокойно возразила Люда.

— Тогда ты, Мария. — Тропина уперлась в Машу воспаленным взглядом.

— А я сегодня ужин готовила, — хихикнула Маша.

— Какая проблема, — Кузнецов сделал примиряющий жест, — давайте я помою.

На него зашикали.

— Пусть девочки разбираются сами, — тихо сказал Гинзбург. — Не надо вмешиваться.

Кузнецов удивился, но спорить не стал. Если присутствующим нравится развлекаться таким образом — пусть. Но было поздно — Наталья Тропина вцепилась в добровольца мертвой хваткой:

— Отлично! Вода в ведре, вот губка, вот полотенце. Спокойной ночи.

Провожаемый сочувственными взглядами, Кузнецов поплелся к некоему подобию кухонного стола. А Виолетта разозлилась — вот дурак, пошел на поводу у этой стервы. Пусть теперь сам колупается. «Вот Тропин, — неожиданно для себя подумала Виолетта, — ни за что не стал бы так унижаться. Видно, что сильный человек». И она посмотрела на Сергея Тропина с особой теплотой и интересом: несправедливо, что такой классный мужик мучается с такой отвратительной бабой. Ой, как несправедливо…

Глава 14

АЛЕКСАНДРА

Всеобщее расслабление по случаю Нового года опять совпало со всеобщим напрягом по случаю выпуска новогоднего номера на 31 декабря. Начальство велело по капле выдавливать из себя нечто совершенно особенное, праздничное и веселое и складывать из этого заметки. На редколлегии было грозно заявлено, что одними гороскопами и анекдотами удовлетворить завышенные требования начальства на этот раз не удастся. Мой непосредственный начальник Александр Иванович Полуянов по кличке Майонез, собрав сотрудников отдела происшествий утром 30-го, сформулировал это так:

— Нужны смешные несчастья, связанные с новогодней тематикой.

Сева Лунин — корреспондент нашего отдела — показал мне под столом большой палец, в том смысле, что только Полуянов может выдавать такие перлы.

— Допустим, — продолжал Майонез, — кто-то подавился новогодним тортом («хорошо бы — он сам», — прошептал мне в ухо Сева), или на площади упала елка…

— На людей? — деловито уточнила Лиза Пронина, которая с подобострастным видом записывала в блокнот указания начальника.

— Лучше — на людей, — кивнул Майонез.

— Добрый он у нас, — опять зашептал Сева.

— Или, — продолжал Полуянов, — пожар на детском утреннике, ну, из-за лампочек китайских и бенгальских огней.

— Могу надеяться, что без жертв? — спросил Сева.

— Надеяться — можешь, — разрешил Майонез.

— А вот еще смешно бывает, — затараторила стажерка Катя Лисицина, — когда милиционеры напьются перед праздником и устроят перестрелку прямо в отделении!

Майонез бросил на Катю испепеляющий взгляд:

— Я просил бы не перебивать. Если мне понадобится узнать твое мнение, Лисицина, я дам тебе возможность высказаться. До сих пор, бог миловал, мне твои дурацкие идеи были ни к чему.

Катя съежилась, пригнулась к столу и стала почти невидимой.

— Надеюсь, все всё поняли, — резюмировал Полуянов. — Никакого Нового года не будет, пока каждый из вас не принесет праздничную заметку. Сегодня! К восемнадцати ноль-ноль!

— О-о, — Сева окончательно измусолил мое несчастное ухо, — он собирается отменить Новый год! Во варвар! Ну настоящий полковник.

— Лунин! — заорал Майонез. — Вместо того чтобы предаваться эротическим забавам с Митиной, занялся бы делом. Да и ты (это уже мне) могла бы быть поскромнее.

Я виновато развела руками — в том смысле, что если бы могла быть поскромнее, то непременно сдержала бы свои неуемные потребности. Но, сами понимаете — возраст, темперамент…

Стоило Майонезу уйти, как позвонил Юрий Сергеевич Мохов — наш главный редактор — и попросил «пощадить новогодний номер и обойтись без крови и насилия».

— Можно работать в такой обстановке? — возмущался Сева. — Мохов говорит одно, Майонез — другое, а нам что делать? Дурдом точка ру. Вот еще смешно бывает, — передразнивая Катю, пропищал он, — когда главный редактор с редактором отдела договорится, позицию согласует, а потом уж строит корреспондентов.

— Я, например, думаю, — глубокомысленно сказала Катя, — что главный редактор все-таки главнее. Извините за каламбур.

— А я, например, думаю, — возразил Сева, — что главного редактора ты видишь изредка, а с Майонезом тебе жить и жить. Извините за прямоту.

— Ну уж и жить, — возмутилась Катя. — Работать просто.

— С ним работать не так уж просто, — скорбно заметил Сева и ушел не попрощавшись. Оставшиеся, усевшись за компьютеры, принялись вымучивать новогодние заметки. Вероятно, не без успеха, потому что к половине девятого вечера я осталась в отделе одна. Да и в соседних отделах было тихо — предновогодние хлопоты смели сотрудников с рабочих мест раньше времени. Только по коридору время от времени пробегали члены дежурной бригады. Собрав с подоконника грязные чашки, я поплелась в туалет и, проходя мимо секретариата, не без удивления обнаружила там оживленное сборище. Весьма, кстати, начальственное. Заместитель главного редактора Олег Кувалдин прыгал на столе ответственного секретаря, хлопал в ладоши и заливисто, нет, разливисто хохотал. Ответственный секретарь Владимир Бороденков вальсировал вокруг стола и пел: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…», директор издательского дома «Вечерний курьер» Игорь Серебряный сидел на полу по-турецки и аккомпанировал Бороденкову, выстукивая мелодию песни двумя алюминиевыми ложками. А горячо нелюбимый мною начальник коммерческой службы Вячеслав Савельчен-ко, хищно улыбаясь, перебирал фотографии, которыми был завален весь подоконник.

— О! Люди! — радостно констатировал Кувалдин, увидев меня. — Откуда ты, прелестное дитя? И что ты бродишь тут ночью одна?

— Заходи, — радушно предложил мне Серебряный, — гостем будешь. Ты кто?

Надо сказать, директор издательского дома действительно корреспондентов в лицо не знал и ниже редакторов отделов ни с кем в «Курьере» не общался. Он и бывал-то у нас нечасто, предпочитая вызывать нужных ему сотрудников к себе. Об убранстве и размерах его рабочего кабинета в редакции ходили слухи один страшней другого. Кабинет Серебряного называли «мраморным залом» или «каминным залом», а особо любящие директора сотрудники — «траурным залом». Последнее подразумевало, что в апартаменты Серебряного приглашали не для душевных бесед у камина, а для выговоров и увольнений.

Заинтригованная увиденным, я без раздумий переступила порог секретариата. Теперь надо выбрать правильную интонацию для общения с начальством. Сделать это было непросто, потому что один из них — Игорь Серебряный — приходился мне огромным начальником, перед которым уместнее всего было бы пасть ниц, а потом нижайше отползать и мелко кланяться. Другой — Олег Кувалдин — был начальником помельче и дозволял корреспондентам при общении с ним легкую уважительную фамильярность. С ответсеком Володей Бороденковым у нас и вовсе были приятельские отношения. Что касается Савельченко, то он уже второй год лидировал в списке моих главных жизненных неприятностей. Он совершенно искренне считал, что все на свете продается и покупается, только цена разная. «Отношения между мужчиной и женщиной, — говорил он, — это обыкновенная коммерческая сделка, условия которой подлежат обязательному и скрупулезному согласованию. Все так называемые любовные конфликты проистекают из-за того, что стороны изначально не договорились должным образом». Переговоры по поводу наших с ним отношений длились уже целую вечность. Я, по его словам, «ведомая алчностью», набивала цену; он, будучи человеком рассудительным и рачительным, переплачивать не хотел. «Каждый стоит столько, сколько он стоит, — говорил Вячеслав Александрович. — Вы, Александра, девушка вполне кондиционная, но и не Клавдия Шифер. Я вам предлагаю прекрасные условия, хватит ломаться». Все мои мольбы и уверения, что я продаваться пока не хочу, он воспринимал как грязное вымогательство.

Пока я, гремя грязными чашками, раздумывала, как мне вести себя со всеми четверыми и с чего начать, Кувалдин перехватил инициативу:

— Вот, Александра, ты у нас натура утонченная, из хорошей семьи. Скажи, как тебе шапка в новогодний номер: «Здравствуй, о-па, Новый год!»

Я уже открыла рот, чтобы высказать несколько критических замечаний, но вовремя посмотрела на Кувалдина. Тот сиял, как стоваттная лампочка, и было совершенно понятно, что он просто не видит другого за-головка на первой полосе новогоднего «Вечернего курьера».

— Ну, — уклончиво сказала я, — смотря к какому материалу.

— Вот! — Серебряный ткнул в меня пальцем. — Молодец! Профессиональный подход. — И пояснил: — Мы получили чудный компромат на премьера.

— Компромат? В праздничный номер? — Я поежилась. — Нетрадиционно.

— Вот именно! — взвизгнул Серебряный. — Вот именно! Все выйдут с добренькими, слащавыми, слюнявыми номерами, с елочками-веточками, с поздравлениями советскому народу, а у нас — бомба! Ха!

— Но Новый год — добрый праздник, — пробормотала я, — и главный просил без грязи…

— Это тебе он главный, — фыркнул Серебряный. — К тому же, деточка, без грязи получается только тогда, когда без нее обходятся те, о ком мы пишем. А если премьер завел интрижку на стороне, то о чистоте говорить уже не приходится.

— Это его личное дело, — сказала я еле слышно.

— Саня, прекрати, не спорь, — вмешался Олег. — Материал классный: откровения любовницы премьера! Представляешь? Как он ведет себя в койке, и все такое.

— Но почему обязательно в завтрашний номер, Олег? Представь, в каком настроении человек будет встречать Новый год? У него ведь тоже завтра праздник. Допустим, вы не любите премьера, но у него есть жена, дети.

— Чисто женское отношение, — поморщился Кувалдин. — Ей его жалко.

— Жалость Александре не свойственна, — влез Са-вельченко. — Она совершенно безжалостная, бесчувственная особа.

— О-о, это уже что-то личное, — засмеялся Володя Бороденков. — Чем она тебя обидела, Слава?

— Она меня недолюбливает, — жалобно сказал Са-вельченко. — Она дружить со мной не хочет.

— Правда? — Серебряный посмотрел на меня с уважением. — А почему?

— Я хочу, но не могу, — потупившись, призналась я. Хотела сказать, что меня тошнит, но сдержалась.

Серебряный почувствовал мое настроение:

— У нее, похоже, на тебя аллергия, Славочка. А тут уж ничего не поделаешь.

— Отчего же, — возразил Савельченко. — Существует множество современных антиаллергенных препаратов.

— Щас! — прошептала я себе под нос. — Еще печень сажать.

— Смотри, какой коллаж мы слепили. — Володя протянул мне картинку. На ней была нарисована огромная елка, под которой сидел премьер-министр. Лицо у него было удивленное и растерянное. Рядом с ним стоял Дед Мороз с глумливой мордой. В руках Дед Мороз держал большой мешок как бы с подарками. Из мешка торчала женская нога в туфле на шпильке.

— Можно подумать, — сказала я, — что ваш Дед Мороз балуется расчлененкой и решил подарить премьеру пару трупов в разобранном состоянии.

— Годы работы в отделе происшествий тебя испортили, — вздохнул Володя. — Нормальному читателю должна прийти на ум именно порнушка. Смотри, какая нога!

— Красоту ноги можно оценить только тогда, когда она прикреплена к туловищу, — продолжала упираться я. — Знаешь, Володя, у меня был приятель — студент медицинского института. Любитель черного юмора. Развлекался тем, что возил с собой пластмассовые руки и ноги, очень похожие на настоящие. Так вот, он ездил с ними в метро и все время ронял, то руку уронит, то ногу. Люди вокруг в обморок падали. И никто, заметь, ни разу не сказал: ах, какая красивая нога!

— Так ты что предлагаешь? — разозлился Володя. — Чтоб из мешка торчала вся баба?

— Нет! — заорал Кувалдин. — Она предлагает поместить девицу в целлофановый пакет, чтоб ее всю было видно. А что? Удобно и современно.

— Тогда все подумают, — сказала я, — что ваш Дед Мороз — маньяк, и что он ее пытает. Посидите сами в целлофановом мешке, попробуйте. Жарко, липко и нечем дышать.

— Знаешь что, Сашенька, — обиделся Володя. — Шла бы ты, куда шла.

— Пожалуйста, — теперь уже обиделась я. — Вы меня сами позвали.

Взяв чашки, я удалилась в туалет. А когда шла обратно в отдел, дверь секретариата была уже плотно закрыта, но даже сквозь нее слышались громовые раскаты хохота Серебряного и тоненькое фальшивое подхихикивание Савельченко.

Придя в отдел, я села и задумалась. Ситуация мне не нравилась. Главный редактор готовит хороший и добрый номер, а за его спиной банда экстремистов хочет все опошлить. И ладно бы — просто испортили один номер газеты. У меня сложилось неприятное ощущение, что они просто грубо подставляют Мохова, потому что за скандал с премьером придется отвечать именно ему, а не Кувалдину и даже не Серебряному. Такие вещи, как порнушный компромат на председателя правительства, не появляются в газетах без ведома главных редакторов. И как бы ни развивались события, Мохов обязательно окажется в идиотском положении. Либо он должен будет признаться, что принципиальные решения, касающиеся позиции газеты, принимаются за его спиной, либо ему придется взять ответственность за публикацию на себя.

Меня раздирали противоречивые стремления. С одной стороны, предупредить главного редактора о готовящемся скандале хотелось до зуда, с другой — мама с детства намертво вбила в меня, что хуже стукачества может быть только убийство, и то не всегда. Наверное, я могла бы переступить через этот моральный барьер, если бы, стыдно признаться, это не угрожало мне лично. Дело в том, что круг лиц, посвященных в тайну предстоящей публикации, был слишком узок, и подозрение в доносительстве с грохотом рухнет на меня. Конфликт с директором издательского дома, заместителем главного редактора и ответственным секретарем (Са-вельченко не в счет, ну его!) вряд ли мне по зубам. То есть придется уходить из «Вечернего курьера». Но еще хуже, что мотивом моего ухода будет донос.

Выбирать предстояло из двух крупных неприятностей: либо подвести хорошего человека, который всегда относился ко мне очень по-доброму, либо опозорить себя.

Промучившись минуты две, я схватилась за телефон. Вася взял трубку сразу и даже обрадовался:

— О-о, какие люди! Привет-привет! Только не говори мне, что ты опять во что-то вляпалась.

— Нет, Васенька, но все к тому идет.

— Саня, крошка моя, ну угомонись уже!

— Васенька, мне нужен твой совет, только не милицейский. Не по розыскной части то есть.

— Мне что — уволиться? — Вася оживился.

— Необязательно. Просто стань на минутку человеком.

— Извини, Санечка, это невозможно. Не проси.

— Смотри, Вась, один человек, нет не один, а трое, то есть четверо, но четвертый не в счет… — начала я, но Вася не дослушал:

— Когда дойдешь до девяносто девятого человека, сделай, пожалуйста, паузу, а то я собьюсь.

— Их было четверо, и они замыслили одну гадость.

— Нельзя ли поконкретнее? Что за люди, какую гадость?

— Это неважно. Я про эту гадость узнала, но если я этого хорошего человека предупрежу, то обо мне будут говорить черт-те что.

— И что же? — Вася, судя по тону, ничего не понял.

— Будут говорить, что бегаю к начальству с доносами.

— A-а! Так «один хороший человек») — это твой начальник?

— Да.

— Саня, начальство хорошим не бывает, я сто раз тебе говорил. Но если тебе повезло и ты встретила такое чудо — как же не помочь? Ты потом себя сожрешь, я же тебя знаю. Останется от девочки Сани маленький блеклый огрызочек.

— Почему блеклый? — возмутилась я.

— А какой же?! — в свою очередь, возмутился Вася. — Хороших людей надо предупреждать об опасности, вот что я думаю. А уж как там в вашем прогнившем журналистском мирке принято — не знаю. Кроме того, стукач — это квалификация. Ты ведь как, по глупости, думаешь: стукнул раз-другой, и сразу получил звание заслуженного стукача. Нет, девочка, за это звание надо побороться, попотеть, побегать, тебе еще до него расти и расти. Хороший стукач — большая редкость в наше время. Сейчас люди сильно равнодушные стали, никому ни до кого дела нет.

Васю несло, он пустился в пространные рассуждения о роли и месте стукачей в жизни современного общества, об их социальной функции, о реальной помощи, которую они оказывают следствию.

— Мамы всякие нужны, мамы всякие важны, — увлеченно разглагольствовал Вася. — У вас мама — кто? Повар? А у меня, допустим, — стукач. Звучит? Звучит.

Мне уже казалось, что Вася будет говорить вечно, но лекция закончилась столь же внезапно, как и началась. Вася пожелал мне успехов, три раза оглушительно чмокнул телефонную мембрану и велел не пропадать и заходить.

Я же, тяжело вздохнув, набрала номер домашнего телефона Мохова.

— Алло! — несколько раздраженно ответил мне высокий женский голос. — Алло, говорите!

— Добрый вечер, — поздоровалась я, — будьте добры, пожалуйста, Юрия Сергеевича.

— А кто его спрашивает?

— Это из редакции, моя фамилия Митина…

Договорить я не успела, в трубке раздались короткие гудки. Набрав номер еще раз, я услышала тот же голос.

— Извините, что-то прервалось, — начала я, но опять не договорила.

— Девушка! Неужели хотя бы вечером нельзя его не дергать?! Что такое, в самом деле! — и она опять повесила трубку.

Презрев чувство собственного достоинства, я набрала номер главного редактора в третий раз. Теперь я точно знала, как надо себя вести, и как только истерическая жена Мохова (или сестра?) рявкнула третье по счету «алло», я со страшной скоростью завопила:

— Юрию Сергеевичу грозят неприятности, мне надо его предупредить!

— Вы еще угрожаете? — заорала эта дура. — Не смейте сюда звонить больше, а то я вызову милицию.

Милицию я сама могу вызвать, а вот не вызвать ли врача? Во всяком случае, жена (или сестра?) нашего главного редактора не произвела на меня впечатления здорового человека. Истеричка как минимум, а то и психопатка. А с другой стороны — каждый волен выбирать себе компанию. Раз Юрий Сергеевич живет с такой грымзой, то пусть сам и расхлебывает последствия. Не ехать же мне к нему домой? Да и страшно — вдруг она кусается?

Таким образом, мой благородный порыв завял, не успев прорасти.

Глава 15

ВАСИЛИЙ

Рабочий день заканчивался, и опергруппа уже вполне по-домашнему попивала чаек и уже вполне нетерпеливо посматривала на часы.

— Звонила Ленка, — расслабленно сообщил Василий коллегам, имея в виду свою «старшую», то есть первую жену, капитана налоговой полиции. — У нее неприятности.

— Нашего профиля? — уточнил Леонид.

— Нет, конечно. У нее мать из ума выжила. — Вася горько вздохнул, намекая, что беды бывшей жены его по-человечески трогают.

— А ты тут при чем? — Леонид выразительно пожал плечами. — У тебя у самого такие же проблемы.

— Что?! — взревел Василий. — Да моя мама в полном порядке!

— Я не про маму твою, а про тебя самого. — Леонид постучал костяшками пальцев по голове. — У тебя-то с головой…

Договорить он не успел, потому что Василий запустил в него блокнотом. Леонид, в свою очередь, швырнул в старшего товарища свою записную книжку, Василий — папку с делом. Леонид уже потянулся к горшку с кактусом — главному украшению кабинета, но довести задуманное до конца ему помешал стук в дверь. На пороге появилась щуплая фигура следователя Малкина.

— Развлекаетесь? — строго спросил он. — Адела стоят.

— У Ленки мать сбрендила, — пожаловался Василий. — Что делать — непонятно.

— Что делать, что делать? Лечить, — посоветовал Гоша.

— Такое не лечится, — запечалился Василий еще больше.

— А что с ней? — Гоша умел сочувствовать и всегда давал друзьям возможность выговориться.

— Жалуется, что ее кусают скачки. Звонит Ленке по ночам, плачет, кричит, говорит — «вот опять скачок на меня нападает, грызет за пятку».

— Так это белая горячка! — радостно поставил диагноз Леонид. — Типичная! Перепила старушка.

— Она никогда не употребляла. Никогда. Даже на похоронах родного мужа — ни капли. — Василий возмущенно опроверг коллегу, причем было не совсем понятно, что его возмущает больше — клеветнический диагноз Леонида или патологическая трезвость тещи от первого брака.

— А кто это — скачки? — поинтересовался Гоша. — Может, сверчки?

— Сверчки не кусаются, — возразил Леонид. — Ты вообще-то знаешь, как сверчки выглядят? Это такие большие тараканы, живут за печкой и трещат.

— Я просто по созвучию, — начал оправдываться Гоша. — Скачки — сверчки.

— По созвучию еще сморчки годятся. Выросли на подоконнике, озверели под воздействием неблагоприятных экологических условий и теперь кидаются на старушку, кусают ее, — предположил Леонид.

— Не сморчки и не сверчки, а скачки! — заорал Василий. — И хватит издеваться над бабулькой.

— Да кто издевается? — обиделся Леонид. — Мы просто понять хотим, в чем там дело. Я, например, ни о каких скачках никогда не слышал и не знаю, кто они такие.

— Откуда тебе знать, ты в городе вырос, — резонно заметил Василий.

— А она в деревне живет? — спросил Гоша.

Василий раздраженно отмахнулся от следователя, но не тут-то было.

— Они какие, Вась? — допытывался Гоша. — Ну, расскажи.

— Вот такие, — Василий растопырил ладонь, — сантиметров десять, наверное.

— У-у, крупные, — с уважением протянул Леонид.

— И еще растут! — похвастался Василий.

— Этого не может быть! — возмутился Гоша. — Не морочь нам голову. Наши скачки — по три-четыре сантиметра. На юге — и то максимум сантиметров семь, в Абхазии, там…

— Но я не понял, они — кто? Насекомые? Или грызуны? — спросил Леонид.

— Что-то среднее, — растерянно сказал Василий. — Вроде насекомое, но уже почти мышь. В туалете живут, в бачке.

— Где?! — вскрикнули хором и следователь, и младший оперуполномоченный.

— В бачке. У них там банька, — пояснил старший оперуполномоченный. — Это теща так говорит.

— А у нее что — в бачке горячая вода? — удивился Гоша.

— Ага, — злорадно согласился Леонид. — И веники.

— Так они плавают? — уточнил Гоша.

— Крупным кролем, — уверенно сказал Леонид. — Туда-сюда, туда-сюда, нарезают круги в бачке — одно удовольствие посмотреть.

— С шерстью? — В Гоше проснулся азарт юного натуралиста. — Или лысые?

Василий затравленно молчал. Леонид же, мечтательно закатив глаза, приступил к описанию неизвестных тварей:

— Некоторые — с шерстью, некоторые — лысые. Все, как у людей. Те, которые лысеют, делают себе пробор над ухом, ну, как Лукашенко, и зачесывают остатки волос на лысину. Получается красиво.

— Вообще дело серьезное, — подытожил Гоша. — Тебе, Вась, придется вмешаться. Поезжай к теще и перелови этих гадов. Что такое, действительно, за безобразия: нарушают, хулиганят, обижают беззащитную женщину.

— На что ты его толкаешь, Георгий? — встревоженно спросил Леонид. — Они же и его покусают.

— Во-первых, Леня, не родился еще такой скачок, который может прокусить нашего капитана. У него же не кожа — броня! Насколько я знаю характер типичных московских скачков — они трусоваты. Во-вторых, все отечественные хулиганы, тем более такие мелкие, как скачки, при виде нашего Васи традиционно пытаются спастись бегством. И в-третьих, ничто не мешает ему взять на дело пистолет. Да, пусть возьмет, а то мало ли что.

Гоша заерзал и открыл рот, чтобы задать еще семь-девять вопросов относительно поведения скачков, но полковник Сергей Иванович Зайцев не дал ему такой возможности.

— Общий привет! — дружелюбно рявкнул он с порога. — Не пора ли, мальчики, на…

— Покой? — с надеждой перебил начальника Леонид.

— Не-ет, милый. Покой нам только снится. На выезд, родные. На, не побоюсь этого слова, квартирную кражу.

— С исчезновением? — с мольбой застонал Василий.

— С ним. — Зайцев виновато развел руками. — Только не надо на меня так смотреть. Я тут ни при чем. А вот вы, Коновалов, и вы, Зосимов, — пожалуйста, на выход.

Эксперт уже в машине, ждет вас, скучает. Вы, Малкин, ежели желаете, можете присоединиться.

— Кто ж откажется от такого заманчивого предложения! — истерически заорал Гоша. Василий со злостью пнул ногой корзину для бумаг и решительно вышел из кабинета. За ним печально поплелся Леонид.

Пострадавшая от налетчиков квартира располагалась на Кутузовском проспекте, ее хозяин — Гинзбург Илья Дмитриевич, гинеколог, владелец крупной клиники, ушел в отпуск четыре дня назад и, как все думали, отправился в круиз по Средиземному морю.

Сосед Гинзбурга — пожилой, но бодрый врач-окулист, которому было поручено поливать цветы в квартире Ильи Дмитриевича, зашел туда сегодня днем и увидел, что в квартире многого недостает. Воры покусились на антиквариат, картины и коллекцию минералов.

Как и в случае с Кузнецовыми, приехавший наряд милиции сразу обнаружил паспорта, билеты и прочие бумажки, необходимые для морского путешествия. Информация пошла по инстанциям и нашла адресата: полковника Зайцева.

А еще через сорок минут старший оперуполномоченный Коновалов допрашивал соседа-окулиста.

— Захожу сегодня с водичкой, то есть с бутылочкой, то есть с бутылочкой воды для цветов, а то четыре дня уже прошло после отъезда Ильи Дмитрича, пора цветы поливать, — рассказывал окулист Владимир Михайлович, — и вижу, что в квартире побывали непрошеные гости. Сразу стал вам звонить. Кстати, звонил от себя, из своей квартиры, — с гордостью понимающего в криминалистике человека заметил он, — а здесь ничего не трогал. Так что все цело — и отпечатки пальцев, и запахи, вам легко будет работать.

Василий застонал, но комментировать не стал. Хотя указание на наличие запахов в квартире, ограбленной, по всей видимости, несколько дней назад, его, безусловно, тронуло.

— Нюхать будет вот этот, — Коновалов ткнул пальцем в Леонида. — Он у нас большой спец по ароматам.

— Просто нюхать? — Леонид скептически пожал плечами. — Занюхивать готов, а так — увольте.

— И вот еще что, — продолжал окулист. — Жила тут одна. Такая… как вам сказать? Девушка, но такая… не то чтобы…

— Нельзя ли поточней? — сурово потребовал Василий.

— Да-да, конечно. Знаете, я думаю, она из этих… ну, легкого поведения. Точнее, я не просто так думаю, а, пожалуй, знаю. Мой сын имел с ней… ну, как сказать… ну, знаете, дело молодое, хотя я его предупреждал, что это небезопасно, ведь эти девушки — одна сплошная инфекция. Но они разве слушают нас?

— А где ваш сын? — Гоша вынул блокнот.

— Скоро будет. У них на работе вечеринка. По случаю приближающегося Нового года. Кстати, с наступающим вас.

Сын и вправду вскорости появился и сообщил опергруппе ряд ценных сведений. Да, девушка — проститутка, да, Дмитрия ее пригрел, да, седина в бороду и на молоденьких потянуло. Потом она же профессионалка, все умеет, а он — человек неискушенный, конечно, ему это все было интересно. Ну и удобно: она и ублажала его, и по дому все делала. Зовут Татьяна, светленькая, лет двадцать, высокая, худенькая, одевается агрессивно — такой стиль металлический.

— А вы где ее сняли? — уточнил Леонид.

— Не я, а мой товарищ. На Лубянке.

— Отлично! — Леонид подмигнул Гоше. — Там Вадик работает, так что мы ее быстро найдем.

С сутенером Вадиком по кличке Мелкий у Леонида были теплые, почти дружеские отношения, основанные на взаимовыручке и поддержке. Вадик Мелкий с готовностью информировал друзей из МУРа о жизни и деятельности криминальных элементов, попадающих в поле его зрения, а также в объятия подведомственных ему «девушек»; оперативники, в свою очередь, помогали Вадику справляться с «несправедливыми придирками и нападками» на него со стороны местного отделения милиции, сотрудники которого, по словам Вадика, — «вконец озверели, сами не знают, чего хотят и, главное, сколько».

— Время не ждет, — деловито заметил Леонид. — Вы уж тут сами, а я Мелкого навещу.

— Вот закончим, потом и навестишь, — попробовал приструнить младшего оперуполномоченного Василий. — Куда он денется?

— Конечно, — обиделся Леонид, — здесь собрались крупные специалисты по сутенерам (подразумевалось, что если кто и разбирается в этом непростом деле, то только сам Леонид). Но если я его не застану через два часа, а я его не застану, он уже смоется, я-то знаю, то свои претензии тогда засуньте себе…

— Ладно, — Василий махнул рукой, — вали. Передай от меня поцелуйчики.

— Само собой, — радостно пообещал Леонид и поспешно удалился, потому что у старшего оперуполномоченного Коновалова была дурная привычка скоропостижно менять свои правильные решения на неправильные.

Вадика Леонид застал на рабочем месте, то есть напротив магазина «Детский мир». Рядом в двух задрипанных «Москвичах» томился десяток девушек в открытых до дерзости нарядах. Зима не зима, а ноги должны быть видны сразу и шубки должны распахиваться по первому требованию, а под шубками тоже не должно быть ничего лишнего — клиент ждать не будет.

— Мама дорогая! — обрадовался Вадик. — Какие люди! По мою душу или… — он мотнул головой в сторону «Москвичей».

— Сдурел ты, что ли, Мелкий? — Леонид покрутил пальцем у виска. — Когда это я к тебе за девчонками приезжал?

— И зря, — с горечью вздохнул Вадик. — Есть неплохие. Тебе — со скидкой.

— Мне бы понадобилось — даром бы взял, — самоуверенно возразил Леонид.

— Так о чем и речь, — согласился Вадик. — Посмотришь?

— Если только одну, но конкретную. Высокая, светленькая, худая, молодая…

— О господи! — Вадик страдальчески воздел руки вверх. — Давно ли на малолеток потянуло? Да я и не беру их. — Помолчал и добавил: — Почти.

— Нет, не настолько молодая, лет двадцать.

— Тоже мне молодая! — Вадик смотрел на младшего оперуполномоченного, как на идиота. — Откуда у тебя такие странные представления о возрасте? Двадцать лет — это уже вполне подержанная мочалка. Работа-то вредная, тяжелая, на износ.

— Зовут Татьяна.

Вадик нахмурился.

— Ах, вот оно что. Я как чувствовал. И во что она вляпалась?

— Так ты знаешь, о ком речь? — спросил Леонид.

— Знаю. Но она сейчас не работает. Я ее сдал в аренду своему приятелю, Илюше, он у нас в институте преподавал, там и подружились. Святой человек, я тебе отвечаю. Он — женский доктор, клиника у него по этой части. Помогает мне девочек в форме держать, его врачи осмотры у меня проводят. И лечат, конечно, если надо, обязательно лечат.

— Так ты врач, Мелкий? — изумился Леонид. — По первоначальной специальности, я имею в виду.

— Был, был, был. Недолго, Лёня. Так-то работа хорошая, нужная, благородная, но не для меня. Дрянь то есть работа. Зарплаты просто, считай, нет, хлопот, наоборот, много, с больными людьми приходилось общаться.

— Кошмар! — согласился Леонид. — Не для того тебя учили на доктора, чтоб к больным и убогим приставить.

— Ага, ага. Грязная, Лёнь, работа.

— И ты нашел работу чистую, хотя и не такую благородную, — подытожил Леонид.

— Почему не такую? — Мелкий обиделся. — Мы нужное дело делаем. Тоже людям помогаем. Без нас, если подумать…

— Так что там про Илюшу твоего? — перебил младший оперуполномоченный. Мелкий с готовностью переключился на другую тему:

— Тоска, Лёнь, живет один, скучает. Скучал то есть. Я ему предложил — давай, возьми, будешь весь в шоколаде — она тебе и постирает, и приготовит, по магазинам походит, уберет, ну и если захочется чего — пожалуйста. Причем на профессиональном уровне, ты, Лёнь, знаешь — я дилетантизма не терплю. Я его еще и уговаривал: «такие есть сладенькие, такие вкусненькие». Так он, дурак, полгода упирался — нет и нет, не хочу, не буду.

— Но потом все-таки выбрал? — Леонид был догадливым сыщиком.

— Куда он денется! Взял Эльвиру. Ты представляешь, Лёнь?

— Подожди, подожди, — перебил Леонид. — Я тебя про Татьяну спрашивал, ты сосредоточься, не путайся.

— Лёнь, я тебе все по порядку, как дело было. Сначала он взял Эльвиру. Я уж не рад был, что втравил Илюшу в это.

— Что так?

— Ну, не лучшую взял. Я ведь хотел по-дружески ему порядочную предложить, а он вцепился в Эльвиру. Ну, что тут скажешь? — чувствовалось, что Вадика задел выбор приятеля, и оттого ему грустно.

— Непорядочная оказалась? — уточнил Леонид.

— Нет, порядочная-то она порядочная, но… как тебе сказать? Тварь законченная.

— Ну и?

— Прошло два месяца, и, ты представь, Лёнь, приезжает он ко мне и говорит: «Я сделал Элечке предложение». Лёня! Ну, ты понимаешь?! Я говорю: «Ты что, головой… это, ну как сказать… стукнулся? Она же проститутка». А он: «Между прочим, из проституток получаются самые лучшие жены». Это он мне говорит! Ну, Лёнь! Я сказал, конечно, что мог, но без толку. Проходит еще пару дней, приезжает Эльвира на работу и сразу: «Вадик, надо поговорить». Я уже чувствую неладное, но держусь интеллигентно, ну, ты меня знаешь. «Чего, — говорю, — надо?» А она спрашивает: правда ли, что у Ильи детей нет? Я говорю: «Боишься на памперсах разориться?» — ну в том смысле, что если и есть у него дети, то уж не маленькие, не грудные. Намекаю то есть на возраст Ильи. А она свое гнет. «Мне, — говорит, — по фигу, маленькие они или крупненькие; мне бы, — говорит, — было бы классно, если бы их вообще не было. Мне, — говорит она, представляешь, наглость какая? — важно знать, будет ли кто претендовать на квартиру, на имущество, если с ним что случится?» Въезжаешь, Лёнь? Замочить она его решила, вот что! Я к нему, к Илье то есть, и все рассказываю. А он, старый козел: «Нет, она не могла такого сказать, я тебе не верю». Ну, Лёнь! Тогда я ей наплел, что у него трое детей, и что квартира на одного из них записана, и ей мало что обломится, ну спас его, короче. Она быстренько от него свинтила. Через месяц он приезжает опять, давай, говорит, еще кого-нибудь возьму. Возьми, говорю. Выбрал Таньку.

— С порядочностью как? — уточнил Леонид.

— Порядочная, ничего не скажу. Но сука последняя. Тоже себе на уме. Она его называла Папик. «Па-пик-Папик, Папусик». И что ты думаешь? Через месяц он опять за свое: «Мы с Танюшей женимся». Ну, Лёнь?

— А сейчас она где? — спросил Леонид.

— А что случилось? — перебил его Вадик.

— Ограбили квартиру твоего Илюши. А сам он пропал.

— О боже! — Мелкий схватился за голову. — Я так и знал!

— Только без истерик, Валя. Давай спокойно вспоминай — с кем она была связана, кого могла навести?

— Лёня! Друг! Поверь — ни-ко-го! Три месяца назад приехала из Калуги, к нам сама подошла, попросилась. Серьезным людям я ее не предлагал, так — разовые поездочки. Верь мне, Лёнь, ты ж меня знаешь.

Леонид поверил, но радости ему это не прибавило.

Старший оперуполномоченный Коновалов отнесся к информации младшего оперуполномоченного Зосимова на удивление спокойно:

— Я и не надеялся на твоего Мелкого. Сутенер — он и в Африке сутенер. Не помню ни одного стоящего дела, в раскрытии которого мы могли бы опереться на людей этой славной профессии.

Леонид согласился, но внес одну поправку:

— Зато ты неоднократно опирался на подведомственных Мелкому девушек.

— Ну, не опирался, а так… в целях оперативной работы… — Василия охватили сладкие воспоминания…

— В целях оперативного отдыха, — уточнил Леонид. — Что делать-то будем?

— Надоели мне эти скрывающиеся бизнесмены, — признался Василий. — Устал я от них. Надо отдохнуть, переключиться.

— Позвонить Мелкому? — с готовностью предложил Леонид. — Он мне предлагал сегодня…

— Нет, — старший оперуполномоченный брезгливо отмахнулся. — Лучший отдых — это перемена рода деятельности. Вот что нужно.

— Пойдешь снег разгребать во дворе? — в голосе Леонида отчетливо прослушивалось недоверие.

— Нет. Займусь Саниными делами.

— Похвально. — Леонид хитро улыбнулся. — Атака номер два? Чем черт не шутит? Надежды юношей питают? Терпенье и труд все перетрут?

— Я сказал, что займусь ее делами, а не ею самой, — прервал младшего товарища Василий.

— Что так? — скорчил Леонид жалобную морду. — Думаешь, она тебя никогда не простит?

— Это никого не касается! — рявкнул старший оперуполномоченный. — И попрошу оставить ваши пошлые комментарии при себе!

— Ладно, ладно, ладно, — миролюбиво согласился Леонид. — Хотя…

— При себе!

Все в МУРе знали о трепетном отношении капитана Коновалова к Саше Митиной, но это бы ладно. Коллегам Василия был хорошо известен печальный случай, помешавший капитану довести свои ухаживания за Сашей до логического завершения.

Дело было так. После удачно проведенного расследования убийства бизнесмена Романа Гарцева (расследования, в котором Саша принимала более чем активное участие) Василий, в интересах ее безопасности, разумеется, уговорил Сашу перебраться к нему в квартиру и пожить там несколько дней. Как говорили в МУРе — совсем неплохая стартовая площадка для перевода формально-дружеских отношений в неформально-лирические. Саша с удовольствием приняла безапелляционное приглашение капитана, и на протяжении двух дней они мирно сосуществовали в холостяцкой квартире Василия, беспрерывно кокетничая друг с другом. Василий уже принимал поздравления от коллег.

Пошел третий день их почти семейного проживания, сотрудники МУРа умирали от любопытства и ожидания приятных новостей, в отделе по расследованию был организован мини-тотализатор — ставки в размере десяти рублей принимал Леонид, причем те, кто не верил в успех капитана, были в подавляющем меньшинстве. Они рисковали, но не зря. Все собранные в убойном отделе деньги достались скептикам, которые придерживались мнения, что Саша сбежит от Коновалова в самый неожиданный момент.

И этот момент настал. Саша готовила ужин, Василий млел и предвкушал, бутылка молдавского вина уже была откупорена и готова к опорожнению, и тут, совершенно неожиданно, на пороге кухни появилась Галя Сыскина, давнишняя подружка капитана Коновалова.

Против Гали как таковой Василий ничего не имел. Более того, бывали минуты, когда, томимый одиночеством, он приглашал ее к себе то «на кофе», то «послушать музыку», и она всегда любезно соглашалась. К числу ее несомненных достоинств нужно было отнести и то, что она ничего не требовала за краткосрочные, но полные страсти и огня командировки к Василию.

— Перестань, — томно говорила Галя, когда Василий предлагал ей награду за сговорчивость и безотказность. — Во-первых, для меня это не деньги, во-вторых, ты — мужчина моей мечты.

Остановившись в проеме двери, Галя придирчиво оглядела кухню, накрытый стол, Сашу. Василий, в свою очередь, мрачно уставился на гостью. «Кой черт тебя принес?» — подумал он.

— Что-то случилось? — спросил Василий вместо приветствия.

— Здравствуй, милый, — кровожадно улыбнулась Галя. — Мне передали, что ты звонил, что соскучился. И я, как всегда, готова упасть в твои объятья.

— Я не звонил, — обреченно возразил Василий. — Тебя обманули.

— Не страшно. — Галя вошла и села за стол. — Я и сама могу соскучиться. Я вижу, ты ждал меня: вино, фрукты, девушка вот ужин готовит. Хотя в прежние времена ты сам готовил для меня.

Василий скрипнул зубами, но только он открыл рот, чтобы поставить Галю на место, как та повернулась к Саше и развязным тоном поинтересовалась:

— Вы поужинаете с нами? Или сразу уйдете?

Саша замерла у плиты, и вид у нее был совершенно растерянный. Тогда Галя снова повернулась к Василию:

— Она не поужинает с нами? Алло, ты не в обмороке? Не будь хамом, пригласи девушку. Она же старалась.

Василий схватил Галю за локоть и поволок в коридор. Она упиралась и рта не закрывала:

— Милый, ты слишком нетерпелив. Так нельзя, у нас же гости…

Как только они оказались в достаточном отдалении от кухни, Василий яростно зашипел:

— Чего тебе надо?! Зачем ты приперлась? Что ты здесь устраиваешь? Зачем? Чего ты добиваешься?

— Не слишком ли много вопросов? — с видом оскорбленного достоинства прошипела в ответ Галя. — Ты приводишь в дом бабу, и ты же еще мне закатываешь истерики! Нет, милый, мы так не договаривались.

— Мы вообще никак не договаривались! И уж точно мы не договаривались, что ты будешь являться сюда без приглашения!

— Ой-ой-ой, как страшно. — Галя закатила глаза. — Я, может, все эти годы надеялась…

— Не ври! — заорал Василий. — Не ври! И уходи, не устраивай концертов.

— Фу, как грубо. — Галя поморщилась. — Приличные люди так с женщинами не разговаривают.

— Я — неприличный. Как хочу, так и разговариваю, поняла? — Василий потащил Галю к входной двери. Понимая, что сопротивляться стодесятикилограммовому натиску старшего оперуполномоченного бесполезно, она успела-таки крикнуть напоследок:

— Как скажешь, милый. Не волнуйся, завтра приду обязательно.

Хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка, Василий ринулся на кухню. Саша сидела за столом и сосредоточенно резала лук для салата.

— Ты плачешь? — Василий сел рядом с ней на корточки и ткнулся носом в ее бок.

— Я режу лук, — сказала Саша. — Как тут не плакать? Ой, Вась, щекотно, — она отодвинулась от него вместе со стулом.

Василий поднялся, прошелся пару раз из конца в конец кухни и сел за стол.

— Да что, собственно, произошло?! — рявкнул он и шарахнул кулаком по столу. — Ну, пришла одна моя знакомая шлюха, ну, попыталась испортить нам настроение, ну, стервозность в ней сегодня разыгралась…

— А так-то она — добрейшей души человек, — улыбнулась Саша, — это сразу видно.

— Нет, она стерва, ты права, но я ее не для душевного общения использовал. Ты же понимаешь, что в промежутках между женитьбами мне нужны были… — Василий замялся.

— Конечно, я все понимаю, Вась, не волнуйся. Только я растерялась немножко. Я ничего такого не ожидала… — Саша вздохнула и добавила: — Сегодня.

— Так и я не ожидал! — опять заорал Василий. — Не ожидал, не хотел, в мыслях не держал!

— Не кричи, — попросила Саша. — Что ты разорался-то так?

— Потому что! — Василий опять вскочил и подошел к Саше. — Ну, пожалуйста, не думай ничего такого. Я ее выгнал. Пусть все будет так, как должно было быть. Давай ужинать, а?

— Давай. — Саша взяла с плиты сковородку и принялась раскладывать еду по тарелкам. На Василия она посматривала слегка испуганно, вымученно улыбалась и дальнейший разговор поддерживала вяло. Через полчаса она жалобно попросилась спать, а на следующий день уехала к маме «повидаться».

Василий воспринял ее отъезд как истерический демарш и обиделся. Он искренно полагал, что несвоевременное появление Гали — сущая ерунда и что он ничем перед Сашей не провинился. Между прочим, и в Сашиной прежней жизни существовали мужчины. Некоторых он имел удовольствие лично наблюдать. Ну что сказать о них? Уроды. А он терпел. И ни разу не устраивал Саше допросов с пристрастием, и ни разу не ругался на эту тему. А она… Короче, Василий обиделся. И когда вечером, опять без звонка и без предупреждения, к нему «заглянула на огонек» Галя, Василий не стал сопротивляться.

Саша, в свою очередь, погуляла, подумала и тоже пришла к выводу, что не права. Ну, Галя и Галя, с кем не бывает? И, накупив еды, поехала к Василию, твердо вознамерившись искупить свою глупость приготовлением обильного и вкусного ужина.

Но когда она тихонечко вошла в квартиру, вопрос о вечерней трапезе уже не был актуален. К этому моменту Галя успела не только приготовить ужин, но и скормить его Василию. Разомлевший после сытной еды старший оперуполномоченный лежал на диване, а его подружка, облачившись в старый халат Василия, сидела в кресле и красила ногти.

Сашино появление внесло определенный дискомфорт. Василий впал в ужасное смятение и не смог вымолвить ни единого слова. Галя, напротив, была очень любезна и предложила Саше «поесть чего-нибудь там, на кухне, кажется, от ужина еще что-то осталось». Саша вежливо отказалась, извинилась и заверила, что она «буквально на минуточку, за вещами».

Вот и все. Василий потом рвал на себе волосы, проклинал судьбу вообще и Галю в частности, а Саша на довольно продолжительный период пропала и временно переквалифицировалась на описание трудовых будней Управления по экономической преступности.

Надо ли говорить, что в МУРе все были очень разочарованы?

Леонид, надо отдать ему должное, пытался Сашу вразумить. Он неоднократно звонил ей и рассказывал о переживаниях вплоть до страданий «товарища капитана», убеждал ее, что всякие «Гали-Вали — это полная ерунда, атрибуты далекого холостого прошлого и у каждого одинокого мента есть одна такая, но это не мешает им надеяться на большое и чистое чувство»; намекал на ее прежних возлюбленных, наличие которых не отпугнуло Василия. Саша слушала, кивала, благодарила за науку — и на этом все заканчивалось.

В конце концов Василий расстроился настолько, что стал грубить Саше больше обычного. Она восприняла перемену в его поведении позитивно, почти обрадовалась, и все решили, что песенка старшего оперуполномоченного спета и что дело не в Галином дурацком приходе, а в том, что Василий не в Сашином вкусе. Должны же действительно быть на свете женщины, на которых не действуют чары капитана Коновалова? Должны. И они есть, одна как минимум.

— Я намерен заняться Саниными делами, — с нажимом повторил Василий, — для особо тупых поясняю: она, как всегда, собралась с треском вляпаться в препротивную историю, а я хочу ей помешать.

— Возьмите меня в долю, дяденька, — попросил Леонид. — Мне Саня тоже не чужая, и мне тоже надоело искать пропавших «новых русских».

— Если будет необходимость. За предложение — спасибо. Бог наградит вас, лейтенант, за доброту и заботу о ближнем.

Старший оперуполномоченный на минуту задумался, еще на пару минут углубился в изучение своей записной книжки и позвонил в прокуратуру. Искомый абонент оказался на месте.

— Морг беспокоит, — басом произнес Василий. — Вскрытие показало, что жить вы будете, если, конечно, не помрете.

— До патологоанатома дослужился? — ответил Юра Журавлев, бывший однокурсник Василия, а ныне — следователь прокуратуры. — Поздравляю. Я всегда в тебя верил. Как дела, Васек?

— Видишь ли, Юра… — Василий протяжно вздохнул, — меня беспокоит ностальгия.

— А ты ее не чеши, — посоветовал Журавлев. — Что конкретно?

— Конкретно — Огурцов.

— Тьфу ты, гадость какая! — Журавлев выругался. — Зачем тебе он?

— Боюсь, нарушает правила дорожного движения и коммунального общежития. Надо бы проверить, что и как, — сказал Василий.

— Не удивился бы, — сказал Журавлев. — С этого гада станется. Кстати, видел его недавно — на «Лексусе», сволочь, ездит, представляешь?

— Да что ты? — обрадовался Василий.

— Говорю тебе. Ну, подворовываешь — бог с тобой, но зачем же выпендриваться? Я ему так и сказал: «Скромнее надо быть, Петюня». Он, по-моему, не понял, слово незнакомое. У тебя-то какой транспорт?

— «Жигули», не волнуйся, — успокоил приятеля Василий. — А у тебя?

— А у меня — трамвай. Так что там на Огурцова у тебя?

Василий на секунду задумался, пытаясь сформулировать, чем же провинился перед ним и перед законом его бывший однокурсник:

— Да так… пока ничего конкретного, но предчувствие есть, что рыло у него в пуху.

— Удивил! — Журавлев присвистнул. — У меня такое предчувствие появилось еще на первом курсе. И что же ты от меня хочешь? Ордер на обыск? Или сразу на арест?

— Нет, это позже. Пока я хочу пообщаться с ним в неформальной обстановке.

— Так пообщайся! — Журавлев явно не понимал, чего от него хочет Василий.

— Уже. Но я случайно на него нарвался и засветился. Если буду проявлять активность и набиваться на встречу, я его окончательно напугаю. Понимаешь? Встретиться мне с ним надо, но только как-то так, чтобы не спугнуть.

Журавлев помолчал.

— Не знаю даже. Ну… Давай устроим вечер чудных встреч. Заодно и повидаемся. Соберем пять-семь наших однокурсников, и Петьку тоже. Как бы нечаянно. Я всех соберу, чтоб он тебя не испугался. Давай в бане все это устроим, идет? Только… Новый год завтра. Отложить нельзя?

Василий протестующе заскрипел.

— К чему тебе такая спешка? — стоял на своем Журавлев.

— Надо мне! — рявкнул Василий. — Надо!

— Хорошо, хорошо. — Журавлев задумался. — Ну, тогда только завтра. В предновогодний вечер, очень романтично. Как раз по телевизору будут показывать «Иронию судьбы».

— Отлично! — Василий обрадовался. — Жратву я обеспечу.

— Жратва — дело десятое. Ты выпить приноси, — посоветовал Журавлев.

Старший оперуполномоченный Коновалов был человеком конкретным и аккуратным. Поэтому он взял ручку, бумажку и уточнил:

— Чего? Сколько?

— Ну, если нас будет человек семь, то, — Журавлев задумался, — ты сколько выпьешь?

— Если пива — то бутылок восемь. Если водки — то одну.

— Вот и все мы такие. Так что свою дозу умножай на семь.

— Плакала моя квартальная премия, — застонал Василий, но спорить не стал. Сам же предложил. А инициатива наказуема.

Глава 16

РЕДАКЦИЯ

Саша Митина была хорошей девочкой. У нее был легкий характер, доброе сердце, высокая работоспособность и редкая сила воли. Она была чудесной заботливой дочерью, надежным другом и бесконфликтным сослуживцем. Да что говорить — даже озверевшие сотрудники МУРа души в ней не чаяли — это ли не показатель? Но жил на свете один человек, который мог бы сказать о Саше, что она вредная и жестокая, бессердечная и эгоистичная. Он мог бы это сказать, но никогда не говорил, потому что любил Сашу без памяти. Звали его Сережа Абросимов, работал он в отделе экономики газеты «Вечерний курьер».

Сережа был единственным, на кого Саше не приходилось тратить ни капли душевных сил и на кого она могла выплескивать все то темное и вредное, что в сплющенном и угнетенном состоянии таилось в ее душе под грузом достоинств.

Он приходил к Саше в отдел раз или два в день, виновато улыбался, смотрел на нее преданно и нежно, разговор начинал с того, что страшно соскучился, потом усаживался в кресло для гостей напротив Сашиного рабочего стола и покорно подставлял голову под удары.

— Почему Серега так тебя раздражает? — спросил как-то Сашу Сева Лунин.

— Потому что он ничего не просит, не ставит никаких условий и не обижается на мое хамство, — объяснила Саша. — Потому что он все терпит. Потому что он меня развращает и не осуждает за то, что я так по-свински стервенею.

— Но ты ведь не развращаешься, — тонко польстил Сева.

— С вами развратишься!

Сережа должен был прийти с минуты на минуту, и Саше, как всегда перед его приходом, казалось, что он удивительно не вовремя. Редакция стояла на ушах по поводу статьи любовницы премьера. Большинство ликовало, но были и возмущенные. Танечка, секретарша главного, даже всплакнула. Не из-за премьера, понятно, а из-за Мохова.

— Юрий Сергеевич даже побелел весь, когда номер увидел. Как же можно было ему не сказать? — жалобно сокрушалась она.

То, что «ему не сказали», знали уже все. Хотя в эту версию за первые два рабочих часа были внесены некоторые коррективы. Оказалось, что Бороденков все же звонил вечером Мохову. Но изложил ему информацию несколько в ином ключе. Сообщил, что есть прекрасный материал о премьере, который идеально встает под рубрику «Год прошел, а мы живы». В этой рубрике разные известные личности — политики, писатели, актеры — подводили итоги года и рассказывали о себе смешные истории. Бороденков сказал главному, что история смешная, но рассказывает ее не сам глава правительства, а его очень близкий человек. Главный сказал: «Отлично».

— Он же не стал вдаваться в подробности, — объяснял Бороденков, — сам же поленился, сам получил.

— Он плохо себя чувствовал вчера! — кричала Танечка. — У него давление подскочило.

— Увы, — разводил руками Бороденков. — Увы.

Никогда ответственный секретарь «Вечернего курьера» Володя Бороденков не вел себя так нагло. Никогда он не позволял себе отзываться о главном редакторе пренебрежительно. А раз так, решили все, значит, потянуло сквозняком перемен, и Володя про это знает.

Дальнейшие события показали, что действительно Володя расхрабрился неспроста.

Экстренная редколлегия, посвященная изучению обстоятельств выхода в свет скандальной публикации, была назначена на 12.00. Когда все собрались и расселись, дверь с грохотом распахнулась и в зал вошел Серебряный.

— Разрешите поприсутствовать? — спросил он, и направился к столу главного.

— Конечно, Игорь Леонидович, — кивнул Мохов. — Милости просим. Но у нас тут предстоит не очень приятный разговор, так что… — Главный замялся.

— Вот как? — Серебряный сделал вид, что удивлен. — Тридцать первого декабря у вас неприятные разговоры? Но — дело ваше. А я, если позволите, как раз зашел сказать несколько добрых слов коллективу редакции.

— Пожалуйста. — Мохов сделал приглашающий жест рукой. — Давайте сначала добрые слова, а потом уж о деле.

— Так вот, — Серебряный встал. — От имени президента издательского дома и от меня лично примите поздравления с наступающим Новым годом и особенно благодарность за сегодняшний номер газеты. Браво! — Серебряный три раза медленно хлопнул в ладоши. — Браво! Материал «Здравствуй, о-па, Новый год» заслуживает самых горячих похвал.

В зале стало тихо. Мохов углубился в лежащие перед ним бумажки, члены редколлегии рассматривали лепнину на потолке, сотрудники, наоборот, орнамент на ковре.

Помолчав секунд двадцать, Серебряный обернулся к Мохову:

— Вы согласны со мной, Юрий Сергеевич?

Главный мрачно посмотрел на него и опять уткнулся в бумаги.

— Юрий Сергеевич! — Серебряный раздраженно дернулся. — Вы согласны?

— В части поздравления с Новым годом — абсолютно согласен, — сказал Мохов безжизненным голосом.

— А в части…

— Нет. Я не разделяю вашего мнения, — твердо сказал Мохов. — Но об этом, Игорь Леонидович, мы с вами можем переговорить позже и наедине.

Серебряный развернулся и вышел из зала.

— Итак, начнем. — Мохов отодвинул бумаги в сторону. — Я считаю, что статья, так полюбившаяся нашему с вами руководству, — Юрий Сергеевич выразительно посмотрел на дверь, в которую только что вышел Серебряный, — это редчайшая гадость и подлость. Я не собираюсь устраивать служебного расследования, не собираюсь выяснять, как она оказалась в новогоднем номере, не собираюсь никого наказывать. Но я считаю необходимым поставить вас всех — и причастных к этой истории, и непричастных — в известность: сегодня же от своего имени и от имени тех, кто захочет ко мне присоединиться, я намерен принести официальные извинения премьер-министру. Более мне сказать нечего, редколлегия закончена, всего доброго. И с праздником. Подарки для детей у меня в приемной, так что прошу всех Дедов Морозов зайти и взять их. И убедительно прошу Дедов Морозов держать себя в руках и знать свою меру. А то в прошлом году далеко не все дети наших сотрудников смогли насладиться общением с трезвым Дедушкой Морозом. Всех, кто имеет детей, в свою очередь, прошу Дедов Морозов не спаивать. Все.

Мохов собрал свои бумажки и вышел. Мертвая тишина немедленно сменилась шумом. Все что-то говорили, кричали, Кувалдин немедленно метнулся на редакторское место и застучал карандашом по стакану:

— Минуточку, коллеги, минуточку.

Шум не стихал.

— Я только хочу сказать, — кричал Кувалдин во весь голос, — что не стоит торопиться и присоединяться к запоздалому раскаянию нашего редактора.

В зале опять наступила тишина. Все посмотрели на Кувалдина с нескрываемым изумлением.

— Вы все слышали, что позиция издательского дома существенно отличается от позиции Мохова. Так что думайте хорошенько, прежде чем подписывать.

Сережа в это время покорно скучал в отделе происшествий, потому что на редколлегии он не ходил никогда. Он ждал уже полчаса, но готов был ждать сколько угодно, что и было написано на его лице.

Саня влетела в отдел крайне возбужденная, с горящими гневом глазами, и бросилась к своему столу.

— А, ты здесь, — мимоходом заметила она, — а у нас тут революция. Посидишь немножко? А то мне кое-что надо срочно сделать.

— Конечно-конечно! — Сережа был само терпение.

Саша схватила телефонную трубку, набрала номер и заговорщически, но страстно принялась рассказывать кому-то о драматических событиях в «Вечернем курьере»:

— Статья про премьера, да, та самая… не знаю… нет, главное, что Мохов не знал и сегодня на редколлегии сказал, что… что? A-а, не думаю, вряд ли, да, он сказал, что хочет извиниться перед премьером, а руководство издательского дома… ну, кто-кто? Серебряный, конечно, но озвучил Кувалдин, так вот, пригрозили всем сотрудникам, что типа не подписывайте или в противном случае пеняйте на себя. Представляешь, какие сволочи?! Да, сошлись на анонимный источник в редколлегии. Нет, в редколлегии, а не в редакции. Хорошо. Ну, так и напиши: «на сотрудников оказывается давление». А что? А что такого? Ладно, целую, пока.

Сережа горько вздохнул и спросил испуганно:

— Кому это ты звонила?

— Светке Мухиной из «Интерфакса», — ответила Саша. — А что?

— А у тебя не будет неприятностей? — заботливо поинтересовался Сережа.

— Будут, — уверенно пообещала Саша и тяжело задумалась. Через пять минут она подняла голову и заметила томящегося Сережу.

— Ой, извини, я про тебя забыла, — недовольно сказала она. — Никуда не торопишься?

— Нет-нет, не волнуйся, — горячо заверил Сережа. — Я ничем не могу тебе помочь?

Саша не ответила.

В кабинет влетел Сева Лунин.

— Давненько я не получал такого заряда бодрости. — возопил он. — Интереснейшая редколлегия, доложу я вам. Блеск!

— Скорее — жуть, — отозвалась Саша.

— И это тоже. — Сева сел за стол и запечалился. — Меня давеча в «Сегодня» звали, а месяца два назад — в «Коммерсантъ». Вот я и думаю — не сменить ли мне олигарха?

На пороге показалась искривленная в стиле Пизанской башни фигура Гуревича — музыкального обозревателя «Вечернего курьера».

— Э-э-э, такие шумовые эффекты, — проскрипел он, — вносят реальный дискомфорт. Позвольте поинтересоваться, э-э-э, что явилось причиной такой, э-э-э, какофонии?

Сева уперся в Гуревича тревожным взглядом, но до ответа на идиотский вопрос не унизился, а вместо этого, перегнувшись через стол, схватил коробку печенья, принесенную Сережей, и передал ее Саше. Она, тоже не говоря ни слова, положила коробку в ящик стола и заперла его на ключ. Вся эта пантомима означала буквально следующее: Пьер Гуревич, авангардист и эстет, был хорошо известен соратникам по журналистской деятельности своей скаредностью и прожорливостью одновременно. Деньги, заработанные нелегким творческим трудом, он предпочитал не тратить никогда и ни на что. Обстановка «Вечернего курьера» к этому располагала — в отделах всегда было чем поживиться.

— Там, э-э-э, кусочек, там — э-э-э, глоточек, — говорил он, — много ли художнику надо?

Проблема состояла в том, что художнику было надо много. Практически — все. Все то, что корреспонденты, стажеры и референты отделов покупали «к чаю», поедал один Гуревич, причем делал это с фантастической скоростью. Он никогда не предупреждал о предстоящем налете, не просил еды и якобы не проявлял к ней никакого специального интереса. Он заходил в отдел «пообщаться с коллегами» и за разговором кусочек за кусочком, бутербродик за бутербродиком съедал все, после чего моментально утрачивал интерес к беседе и, скупо поблагодарив за «э-э-э, милейшее гостеприимство», переползал в соседний отдел. К концу своей гастрономической прогулки Гуревич розовел, теплел глазами и живот его чудовищно раздувался. Хорошел ли он при этом? Ни в коем случае! Во-первых, потому, что это было в принципе невозможно — улучшить, подправить и хоть сколько-нибудь усовершенствовать музыкального обозревателя не смог бы ни один стилист и даже, пожалуй, ни один пластический хирург. Пьер Гуревич — тощий, кривой, патлатый, рыжий и оборванный — являл собой безнадежно законченный образ.

Судорожная попытка Севы уберечь печенье была вызвана не жадностью, а заботой о красоте Пьера Гуревича, которому, как уверял окружающих Сева, вредно мучное, рыбное, мясное, кислое, сладкое, жидкое и рассыпчатое и полезно треснуть хорошенько по голове, а потом еще и еще и выгнать эту гадину вон.

— Ко мне ходят посетители, — терпеливо объяснял Сева, когда его спрашивали, за что он так не любит Гуревича. — Я им втираю, что у нас солидная респектабельная газета, практически лучшее общественно-политическое издание страны; что у нас работают первоклассные журналисты. Они приходят и встречают в коридоре эту образину. Да ладно бы в коридоре! Он же, паскуда, так и норовит вломиться к нам в отдел! И еще, гнида, речи произносит, всякие свои «э-э-э… тупологизмы». Ну? Посетители сначала долго тошнят-ся в туалете, потом пьют валерьянку, потом деликатно спрашивают: «Что это было?!» — а я вынужден отвечать: «Это обозреватель нашей газеты». Какая, к ядре-не фене, респектабельность?

Гуревич, до которого регулярно доходили слухи о Севиных высказываниях, держался стоически и окатывал Севу ледяным презрением.

— Графоманы… э-э-э… — говорил он, — в силу своих, э-э-э, весьма ограниченных интеллектуальных потенций не в силах оценить… э-э-э, высокое художественное творчество Да, зависть, господа, это так не-эстетично.

Вот и сегодня, проводив глазами вожделенное печенье, Гуревич обиженно засопел, но не ушел, а с размаху плюхнулся на стул у двери. Он слишком симпатизировал Саше, чтобы обижаться на Севу.

— Концептуально я, э-э-э, готов солидаризироваться с нашими властителями, — перешел на фальцет Гуревич, — но протестует разум.

— О-о! — Сева взвыл и схватился за голову. — Я ухожу. Когда твой приятель очистит помещение, позови меня, я буду в «политике».

Гуревич дрыгнул ногами и, поудобней усевшись на столе, принялся загребать ими наподобие снегоуборочной машины. Сева, проходя мимо, угодил в центр ловушки и, споткнувшись о правую ободранную кроссовку Гуревича, с грохотом рухнул в коридор. Гуревич удовлетворенно крякнул и прикрыл дверь, чтобы ужасающие по своему напору Севины проклятья звучали не так громко.

— Пьер, ты не прав, — вздохнула Саша, — зачем ноги-то распускать?

— Лучше — распущенные ноги, чем распущенность вообще, — высокопарно ответил Гуревич. — Ты подписываешься?

— Конечно! А ты?

— В процессе обдумывания. — Гуревич придал своему лицу глубокомыслие. — Есть несколько аспектов…

— Иди на фиг! — взвыла Саша. — Одумаешься — приходи.

Гуревич обиженно сполз со стола:

— Обидеть художника может каждый.

— Примешь правильное решение — печенье дам, — пообещала Саша.

— Ага, э-э-э, подкуп, значит? Предложение оскорбительное, но убедительное, — с голодной дрожью в голосе подытожил Гуревич и ушел.

Тут и Сережа очнулся:

— У нас, я помню, была похожая ситуация…

— Сереж, — Саша посмотрела на него умоляюще. — Не мешай, а?

В коридоре опять послышался шум, Севины крики, и в отдел вальяжно вошел Майонез. Окинув Сережу критическим взглядом, он обратился к Саше:

— Значит, так, Митина, никаких подписей ни под какими воззваниями мы ставить не будем. Наш отдел — вне политики, и ты это должна понимать.

Саша, насупившись, молчала.

— Ни-ка-ких! — Майонез сел за стол. — У нас сейчас не тридцать седьмой год.

— Вот в тридцать седьмом как раз таки ничего и не подписывали, — пробормотала Саша.

— Хватит! — Майонез стукнул кулаком по столу. — Если подпишешь, ищи себе другое место работы.

Сережа смертельно побледнел, вжался в кресло, но, будучи истинным джентльменом, собрался с силами и бросился на защиту любимой девушки:

— Саша — прекрасный журналист, Александр Иванович. Вам такого вовек не сыскать.

— Ничего, сыщем как-нибудь. — Полуянов отмахнулся от Сережи и ушел к себе.

А через пару минут коридор наполнился оглушительной музыкой и по селектору всех пригласили в конференц-зал для торжественного выпивания шампанского.

— Сереженька, извини, солнце, но мне пора. — Саша чмокнула его в щеку и выскочила в коридор. Сережа смущенно заулыбался, погладил поцелованную щеку рукой и устремился за ней:

— Так я, собственно, тоже пойду туда, тоже шампанского выпью. — Саша не обернулась, и Сережа жалобно закричал ей вслед: — Саня, Санечка, я чего приходил: ты Новый год где встречаешь?

«А действительно, где? — подумала Саша. — Пора бы уже определиться, Новый год-то сегодня».

— У мамы, — крикнула она, не оборачиваясь.

— А-а, — разочарованно протянул Сережа и поплелся к выходу. Опять не повезло.

Глава 17

МАША

Маша Зуб (в девичестве — Курочкина) была очень жизнерадостным человеком. Ей следовало бы родиться где-нибудь в США или в какой-нибудь иной стране, где принято все время улыбаться и радоваться жизни, потому что российских граждан ее неизбывный оптимизм раздражал и настораживал: с чего бы? Жизнь трудна, мрачна, опасна, а Маша Курочкина веселится. Не от большого ума, видимо.

Но даже когда на нее показывали пальцем и называли жизнерадостной дурочкой, Маша не расстраивалась. Скорее, ее это смешило. Она вообще считала, что мир устроен самым забавным образом и поводов унывать крайне мало.

Когда ей было три года, отец принес домой абажур с кистями.

— Что это? — спросила Маша.

— Это абажур, — ответил отец, и Маша чуть не умерла от смеха. Название шелкового малинового купола с кистями показалось ей таким смешным, что еще долгие годы она не могла сдержать улыбки, слыша слово «абажур». Такой же восторг в шестилетнем возрасте вызвало у нее слово «фуфайка». Не оставили ее равнодушными и фамилии двух мальчиков из детского сада номер пять, куда Маша ходила с двух до семи лет. Одного звали Дима Слюньков, другого — Саша Моськин. Ну как тут не полюбить жизнь, которая дарит нам такие имена и такие слова?

Когда за Машей стал ухаживать удачливый торговец спиртным Павел Зуб, она восприняла это как очередное развлечение. Во-первых, сам Пал Палыч, надо отдать ему должное, выглядел анекдотически. «Все анекдоты про «новых русских» списаны с тебя, — говорила ему Маша. — Признайся, ты позируешь их авторам».

Во-вторых, фамилия ухажера, хотя и не была суперприкольной, но все-таки вызывала улыбку своей неординарностью. Неплохо звучали их имена вместе — Маша-Паша. Доходы Пал Палыча, немалую часть которых он тратил на Машу, также относились к разряду ее жизненных радостей. И уж совсем кстати пришлась идея покупки загородного дома. Все остальное, как-то: воспитание Пал Палыча, его сомнительные связи, блатную речь и тому подобное Маша близко к сердцу не принимала, а временами находила уморительными и их. И, наконец, Пал Палыч так трогательно за Машей ухаживал, так искренно стремился ее радовать и ублажать, что не оценить этого было просто невозможно.

Замуж за Зуба Маша вышла с удовольствием, невзирая на всеобщее недоумение: «Как же можно — он же чистый бандит». Она терпеливо объясняла, что академиков на всех все равно не хватит, к тому же редкий академик сможет обеспечить ей такой уровень жизни и такое количество карманных денег.

При этом Машу нельзя было упрекнуть в меркантильности — ничего подобного. Она рассуждала так: много денег — хорошо; мало денег — тоже ничего страшного.

Трудно сказать, как сложилась бы жизнь барака, если бы не Маша. Она в буквальном смысле спасла друзей по несчастью от тяжелейшей депрессии.

Павел Зуб и жена его Мария были похищены в конце декабря. К этому моменту в бараке уже обитали чета Тропиных и чета Максимовых. Причем более-менее владела собой только Люда Максимова, остальные же демонстрировали свою слабость ежеминутно. Сергей Тропин и Александр Максимов начинали пьянствовать с самого утра и продолжали до вечера — благо, водки арестантам давали сколько угодно. Жена Тропина Наталья как впала в тяжелую истерику в момент похищения, так и застряла в ней на целую неделю. Она бурно рыдала, била посуду, проклинала и обзывала всех, в особенности почему-то свою свекровь, и обещала «вот сейчас, вот сию минуту» наложить на себя рухи. Она пыталась оказывать давление на похитителей путем угроз и шантажа — дважды объявляла голодовку (что, правда, не мешало ей активно участвовать в трапезах) и трижды имитировала серьезный сердечный приступ, но неубедительно, из-за чего была уличена Психологом во лжи и подвергнута обструкции.

Машу и Пал Палыча тоже усыпили по дороге, как и всех остальных. Проснувшись в бараке, Маша спросила: «Где это я?» — и тут же добавила: «Как интересно…»

Потом, обойдя барак и заглянув во все щели, Маша удивила арестантов еще больше.

— Здесь миленько, — сказала она, — только очень неубрано. А быт нужно налаживать, ничего не поделаешь.

Сергей Тропин был поражен Машиным спокойствием настолько, что передвинул время начала ежедневной пьянки на середину дня, а потом и вовсе перенес ее на вечер. Наталья Тропина, хотя и обозвала Машу «клинической идиоткой, не понимающей, где она и чем все может кончиться», тем не менее убавила громкость своих истерик вполовину. Люда Максимова полюбила Машу всей душой и первые три дня непрерывно жаловалась ей на своего мужа и на Наталью:

— Вульгарнысллримитивные твари, — шептала Люда, — тупые эгоисты. Что мой, что эта. Если мы выберемся отсюда, неплохо было бы их поженить, уж очень они похожи.

Машу подмывало спросить, зачем Люда вышла замуж за своего «вульгарного примитивного» Максимова, но было неловко. Люду, впрочем, ничуть не меньше интересовал вопрос: как это Машу угораздило выйти замуж за приблатненного Зуба, но она, также из соображений такта, до поры до времени сдерживала свое любопытство.

Появление Маши внесло в барачную жизнь не только жизнеутверждающую ноту, но и упорядоченность. Был составлен график дежурств по кухне и по уборке помещения. График соблюдался не очень строго, главным образом по вине Натальи Тропиной, у которой в дни ее дежурств обязательно случалась мигрень или приступ ревматизма. Максимов тоже пытался отлынивать от своих обязанностей, но под натиском жены и Маши кое-что все же делал, хотя и плохо.

Но более всего Машин оптимизм поразил Психолога.

Всех вновь похищенных он приглашал «к себе в офис» знакомиться. Офисом называлась железная бытовка, стоящая в двадцати метрах от барака. Мрачный, но деликатный охранник сначала долго стучал в дверь, дожидался, пока все обитатели барака не начнут истошно орать; «Входи уже!», протискивался внутрь и торжественно, как ведущие концертов, объявлял: «Тропины». Или «Максимовы». Названная парочка неспешно (во-первых, торопиться некуда; во-вторых, надо же помотать нервы охраннику) направлялась на беседу.

Психолог в течение пяти минут излагал приглашенным свои требования, а на протяжении последующих полутора часов убеждал их в том, что жизни заложников ничего не угрожает, и уговаривал не затягивать с переводом денег.

Машу и Пал Палыча привели к Психологу утром. После их похищения прошло всего сутки, так что Психолог был готов к тому, что его собеседники еще не пришли в себя. Поэтому начал он со слов:

— Не волнуйтесь и постарайтесь выслушать меня спокойно.

Пал Палыч Зуб смерил его презрительным взглядом, а Маша немедленно начала возмущаться:

— Как это — не волнуйтесь? Вы что, серьезно полагаете, что создали нам приличные условия?!

Психолог растерялся:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — наступала на него Маша, — что ни веника, ни швабры, ни средства для мытья посуды — ни-че-го! Обалдели вы, что ли? Девочки все испереживались — чем мыть посуду, чем вытирать пыль? Дышать нечем, всюду грязь. Мы отказываемся вести с вами переговоры до тех пор, пока вы не выполните наши условия.

— Какие? — Психолог взял ручку и бумагу.

— Значит, так, — Маша на секунду задумалась, — полотенца менять каждый день, горячую воду приносить три раза в день, и вечером — побольше, людям тоже надо мыться. А, да — губку для посуды, и замените ложки, вы разве не знаете, что алюминиевыми приборами есть вредно?

Психолог записывал и тихо изумлялся: интереснейшие попадаются персонажи! Когда плотным почерком был исписан целый листок, Психолог взмолился:

— Имейте совесть! И знайте меру. Наши возможности не безграничны. Вы бы еще кожаную мебель и бронзовые подсвечники заказали.

— Подсвечники не обязательны, — серьезно сказала Маша, — а вот мебель…

— Хватит! — Психолог вскочил и стукнул кулаком по столу. — Не зарывайтесь. Скажите спасибо, что вас нормально кормят и не обижают. Только от вас зависит, когда вы начнете есть серебряными ложками.

И Психолог приступил к изложению своих условий. Маша тут же утратила интерес к беседе, зато оживился Пал Палыч. И хотя Зуб реагировал на речь Психолога очень эмоционально, тот так и не понял, что означали лаконичные реплики типа: «О, блин!», «Во падла» или «Ни хрена себе!».

Под конец беседы заскучавшая Маша, воспользовавшись случайной паузой, спросила:

— А вы и есть самый главный бандит?

Психолог ответил уклончиво:

— Разве я похож на бандита? — И выразительно посмотрел на Пал Палыча, намекая, что если кто из присутствующих может похвастаться уголовной внешностью, то это, бесспорно, Зуб.

— Похожи, — уверенно кивнула Маша. — Один в один.

— Да? — Психолог хитро улыбнулся. — Утешает только то, что внешность обманчива. В душе я — милый и добрый.

Маша тоже улыбнулась:

— Только добрый человек будет на свои средства организовывать приюты для предпринимателей.

Психолог позвал охранника, и Маша с Пал Палычем отбыли в барак.

— Смешная девчонка, — сказал сам себе Психолог, — смешная. Но не дура.

Глава 18

ВАСИЛИЙ

Местом встречи старых друзей была назначена Но-воселовская баня, а конкретнее — ее часть под названием «Кабинеты». Компания предполагалась проверенная — время от времени бывшие однокурсники, а ныне представители враждующих течений одной и той же юридической профессии: следователи, прокуроры, оперативники, адвокаты и чиновники от юриспруденции собирались в бане попариться и повидаться.

Спешно обзванивая друзей, Юра Журавлев испытывал немалые трудности, пытаясь объяснить им, почему встречаться нужно именно в новогодний вечер, ни днем позже. Главным и единственным аргументом Журавлева было то, что планируется не просто баня, и не просто пьянка, а проводы старого года.

Впрочем, студенческие друзья не особо ломались и быстро соглашались изменить свои планы на вечер. Спрашивали, кто придет. Юра Журавлев честно признавался: «все наши плюс Огурцов». Реагировали примерно одинаково: «Огурцов?! Это еще зачем?» или «Огурцов? Ну, вы даете!» Но категорически никто не возражал: надо так надо. О достигнутых результатах Юра уведомил Василия — все в порядке, народ не против.

— С кем проводишь старый год, с тем новый год и проведешь, — злорадствовал Журавлев. — Так что сидеть тебе в новом году с Огурцовым в одной камере.

— И тебе того же, Юраня, — веселился Василий. — Не один я в поле кувыркался.

Все собрались вовремя. Выпив, как положено, по две рюмки, отправились в парилку. За стол сели через час. Огурцова не было.

— Боится Петька тебя, — подзуживал Журавлев. — Не хочет твою поганую морду видеть.

— Еще не вечер, — утешал себя Коновалов.

И действительно, вскоре Огурцов влетел в предбанник.

— Кто выиграл?! — закричал он с порога.

— «Спартак», — ответили ему хором.

— Отлично!

— Ты-то что радуешься? — пожал плечами Василий. — Тебе, Пстюня, как менту, положено болеть за «Динамо».

— Я вообще-то за ЦСКА болею.

— Разумно. Правда, когда играют «Спартак» и «Динамо», вероятность выигрыша ЦСКА невелика. Зато и риска проиграть почти никакого.

Огурцов, натужно улыбаясь, источал радушие и теплоту. Он сразу же осыпал своих бывших однокурсников щедрыми дарами: выставил на стол бутылку «Хенесси» и две бутылки виски (блек, заметьте, лейбл). На фоне всего этого дорогостоящего великолепия непоправимо меркла и блекла принесенная Василием батарея бутылок кристалловской водки и пива «Балтика». Растерялся бы кто угодно, но не находчивый капитан Коновалов. Василий смог сохранить лицо и даже победить в непростом столкновении двух батарей спиртного, двух миров и двух весьма различных материальных достатков. На вопрос: «Что тебе налить?» — Коновалов гордо ответил: «Разумеется, водки». Журавлев его поддержал, попросив себе, «разумеется», того же. Остальные оказались не такими идиотами и налегли на виски.

— Ну, мужики! — Юра Журавлев поднял стопку. — Проводим старый год, пусть валит к чертям собачим. Помянем Славика, пусть земля ему будет пухом. Все там будем. (Слава Рамусов — оперативник РУОПа — был любимцем курса и три месяца назад погиб в перестрелке.) Пока живы, и хорошо. Денег мы за год не нажили и вряд ли разбогатеем в следующем году (Юра выразительно посмотрел на коньяк)…

— Не обобщай, — меланхолично перебил его Игорь Дробышев — удачливый и потому весьма состоятельный адвокат, — и типун тебе на язык. Пусть деньги будут, они еще никому не мешали.

Журавлев кивнул и продолжил:

— Лучшие из нас денег не нажили, чинов особых — тоже, зато людьми остались.

Тут вмешался Коля Кормухин, следователь городской прокуратуры:

— Интересно ты трактуешь. Получил бы майора — по-другому бы пел. Славик, кстати, успел звание получить. Давайте, не чокаясь.

Выпили, помолчали.

— Закусывайте. — Юра принялся раскладывать еду по тарелкам. — Коновалов предлагал сосисок сварить или мойву пожарить, но я проявил бдительность и пресек, потому как считаю, что травить вас пока преждевременно. Так что, заметьте, питание на уровне: винегрет, беляши, яблочки. Петюня, ты бы разделся, здесь, как-никак, баня. Костюмчик твой приличный все уже оценили и позавидовали.

Огурцов, который и до этого беспокойно ерзал и явно нервничал, залился краской. Он и вправду был разодет не под эту компанию и не под эту гастрономию, и уж совсем не под баню.

— Праздник все же, я думал… — он сбился.

— Да ты ешь, ешь. — Журавлев щедро шмякнул ему половник винегрета. — Кушай то есть.

— Петь, ты так на моего последнего насильника похож, — радостно хлопнул Огурцова по плечу Корму-хин. — Ну, один в один.

— Может, это он и есть? — предположил Игорь Дробышев. — Петь, я всегда к твоим услугам. Плати денежку, а уж мы тебя отмажем.

— Вот-вот! — Василий возмущенно ткнул в Дробышева пальцем. — Так это и делается. Работаешь, здоровье надрываешь, ловишь злодеев, а потом появляется Дробышев весь в белом или другая адвокатская сволочь — и отмазывает.

Игорь довольно улыбнулся:

— Стараемся. Не было бы нас, благородных защитников прав человека, ты бы так здоровье надорвал, что полстраны по тюрьмам бы сидело. Вам, ментам, дай волю…

— Убью, — нежно пообещал Василий.

— …Вот и я о том же, — торжествующе подытожил Дробышев. — Так что там Петюня натворил?

— Перестаньте, — Огурцов совсем скис.

— Чудная история, — Коля хлопнул в ладоши. — Шахтеры приехали в Москву искать правды. Не скажу, что шахтеров было много, но и не так чтобы мало.

Шахтеров вообще мало не бывает. В моем деле их оказалось сорок. Лапы — во! Мускулы — во! Сами, правда, мелкие, но жилистые. Простые ребята, незатейливые. Вечерком пошли прогуляться в Измайловский парк, чистым воздухом подышать. А там баба орет.

— Шахтеры испугались и убежали, — продолжил Юра.

— Типа того. Но на бегу, чисто из любопытства, раздвинули кусты, а там — девка полуголая.

— Прогулка удалась! — Игорь довольно крякнул.

— Не то слово! Но не одна.

— Плохие новости, — встрял Василий.

— Ну! Кроме девки — злодей-насильник. Увидел их, запенил силушку и не обрадовался, кричит: «По желанию, по обоюдному».

— Поверили?

— Поверили бы, но девка-то орет: «Помогите!» Злодей соскочил и бежать, дурачок. Они за ним. Он просто не сообразил, что если один не догонит, то другой, а если и другой не быстро бегает, то третий…

— Понятно, — перебил Игорь. — Догнали?

— А то! Еще как! Каждый и приложился. Всего по разику треснули, но не слабо, врать не буду, не слабо. И, что характерно, все. Каждый то есть. И того, в сумме — сорок шахтеров по одному разу, сорок по одному… семь на ум пошло. Ну, прилично накостыляли. Разозлились ребята и наказали.

— И чего? — Игорь любил такие истории.

— На допросе я все пытался ему в глаза посмотреть, а их не видно — сплошная лепешка. Допрашиваю — заходит начальник. Надо было его видеть. «Опера что, — говорит, — совсем сдурели?» Я говорю: «Да не они это». А злодей на ус мотает и, тварь бешеная, тут же накропал жалобу, вроде его так в милиции отделали.

— Затаскали? — Игорь не столько спрашивал, сколько утверждал.

— Нет. Всем понятно, что смысла не было его трогать. Зачем? Признание выбивать? Сорок свидетелей — на фиг нам его признание?

— А свидетелей ты не тиранил?

— Это невозможно. Ребята простые, добрые, сама правда. Я говорю: «Зачем вы его так-то?», а они: «Чего, да мы ничего, мы так только, убегал же…» — в таком вот ключе.

— Между первой и второй перерывчик… — Женя разлил виски. — За нас с вами и хрен с ними. И по-быстрому, парилка стынет.

Слегка перекусив, все переместились в парилку. В ячменном пару многих потянуло на философствование.

— Баня и пьянка — одно и то же, — рассуждал Женя Кисин, — действует так же — расслабляет и согревает, слова одинаковые — и там, и там поддаем, польза одинаковая — холестерин растворяется на раз, а если перепариться или перебрать — те же неприятности: тошнит, голова болит, дурь и муть.

— Но различия есть, — Юра махнул веником, — водка массаж не делает.

— Водкой можно растирать, — раздумчиво промямлил кто-то. — И делать из нее компрессы.

— Не богохульствуй!

— Да, — Василий мечтательно закатил глаза, — водка — это истинная ценность. Но с ней надо уметь обращаться. Она — и страшное оружие, и лучшее лекарство.

— Ты имеешь в виду, что надо знать меру? — встрял Огурцов.

— Не надо путать причину и следствие, — менторским тоном ответил Коновалов. — Особенно, как сказал писатель, не надо путать следствие. Кисин, ты следователь? Значит, должен под этой мудростью подписаться. Но главное — соблюдать святые правила пития. Водка должна быть холодной — раз; очень холодной — два; ее надо пить из правильной посуды — три.

— Из стопок! — констатировал Кисин.

— Не всегда, — возразил Василий. — Если домашнее застолье, семейный, допустим, обед — то из рюмок. Если неразборчивая пьянка и компания разнородная, то из стопок. В мужской компании — из маленьких граненых стаканчиков по сто грамм. На природе…

— …у костра…

— …да, под уху, под дымок — из стаканов.

Все одобрительно зашумели.

— В тяжелых, несовместимых с жизнью условиях, в виде исключения и при отсутствии альтернативы допустимо использовать железные или пивные кружки. Но — никогда! Никогда! Ни при каких обстоятельствах водку нельзя пить из чашек!

Упоминание о чашках, о самой возможности так обращаться с любимым напитком возмутило присутствующих чрезмерно. Чашка как таковая была обозвана последними словами, проклята и приговорена.

— Но это еще не все. — Василий встал, принял горделивую позу и закончил свою вдохновенную речь так: — Запрещено пить водку из пластиковых стаканов, фужеров для шампанского, емкостей из-под йогурта, тарелок, кастрюлек, чернильниц и пепельниц.

Парилка огласилась бурными аплодисментами. Василий раскланялся и лег на полку.

— Знаешь, — задумчиво заметил Кисин, — в одежде ты выглядишь менее удручающе. Когда ты лежишь, у меня почему-то возникает тревожное ощущение, что вас двое. Вот ты, а рядом — твой живот. Это результат усиленного питания или?..

— Кстати, о закуске, — перебил его Василий. — Есть уроды, которые закусывают водку пирожком. Поубивал бы.

— Это что! — Журавлев приподнялся на локте. — Бывает, что и виноградом. Правда-правда, сам видел!

— Конечно, горячий супчик — вне конкуренции, — Василий загнул большой палец, — традиционные закуски типа соленого огурца, грибов и квашеной капусты тоже хороши, — он загнул указательный, — ничего не имею против жареного мяса, рыбы и котлет.

— Но не под первую рюмку, — опять встрял Кисин.

— Конечно!

— Допустимы салаты, — Журавлев дотянулся до Василия и загнул ему еще два пальца.

— Все, больше не могу! — взвизгнул Кисин. — Хочу выпить и закусить.

Компания потянулась к выходу и, предварительно обмакнувшись в бассейн, вернулась к столу. На виски никто уже не реагировал, зато водка полилась рекой. Василий довольно потирал пузо и умиротворенно сопел. Хорошо! Все по правилам, все как у людей.

Часа через полтора Огурцов как бы невзначай подсел к нему и как бы вяло поинтересовался:

— Разобрались с бабушкой стажера?

Василий, сконцентрировав остатки воли и актерского дарования, удивленно уставился на него:

— Какая бабушка?

— Ты мне звонил про нее. — Огурцов явно нервничал.

— Да? — Василий страдальчески наморщил лоб. — Петюня, извини козла старого, не помню.

— Ты просил проверить одного нашего бывшего.

— Да? Петь, ну что ты, как маленький, не бери в голову. Ну, забыл я, забудь и ты.

— То есть проблемы уже нет? — Огурцов был сама настойчивость.

— Ни-ка-кой! Новый год, ежики зеленые, радуйся, празднуй. Видимся раз в сто лет, так ты и то умудряешься — бабулька, бывший, я просил. Прекрати.

— Ладно. — Огурцов слегка повеселел. — Я просто думал, тебе надо.

— А что там было-то? — вяло спросил Василий, и Огурцов опять затосковал.

— Да так…

— Напомни, а то меня чего-то мой склероз начинает беспокоить. Хероза прям какая-то. Звонил, тебя напрягал — и вообще ничего не помню, хоть убей. — Старший оперуполномоченный Коновалов был хитрым сыщиком. Огурцов заметался. Сам же виноват, сам разговор начал, и как теперь?

— Ты говорил, что бабулька твоего стажера повздорила с одним… ну, как сказать, ну с одним деятелем по поводу… ну, там с собаками что-то.

— Да? — Василий задумался. — Занятно. А что может быть с собаками? Покусали кого-то?

— Не знаю. — Огурцов обреченно налил себе водки и залпом выпил. — Ты не сказал.

— Но ты же узнавал про него? Про НАШЕГО бывшего, — Василий выделил «нашего», демонстрируя, что типа все свои.

— Да, он занимается благотворительной деятельностью, животных охраняет.

— От кого?

— От людей, надо думать.

— Смотри, какой молодец! Вообще удивительно, куда только судьба ментов не забрасывает. Интересно. Я тоже, пожалуй, потом к нему подамся. Словечко замолвишь? — Василий старательно изображал вдруг вспыхнувший интерес к странному зигзагу судьбы неизвестного ему человека.

— Замолвлю, — мрачно пообещал Огурцов.

— Ты чем так расстроен? — Василий заботливо заглянул Огурцову в глаза. — Случилось что?

— Нет, бог миловал. — Огурцов сделал еще одну попытку улизнуть. И — опять не удалось.

— А на что он живет? Благотворительность ведь денег не приносит, насколько я знаю.

Огурцов побледнел.

— Там, насколько я понимаю, есть платные услуги, есть бесплатные. Так и живет.

— А платные какие? — Василий тянул из коллеги информацию, наматывал ее на кулак, и Огурцову казалось, что каждый новый вопрос затягивает на его шее удавку.

— Вась, да не вникал я! Зачем? Мне-то что за дело?

— Ну, интересно же. Твой же приятель.

— Не приятель он мне, так, сослуживец.

— И все-таки?

Огурцов понял, что Василий не отстанет:

— Собачья гостиница вроде, если я ничего не путаю. Уезжаешь в отпуск, а собаку оставляешь. Ее там холят, лелеют, развлекают. Или поиск потерявшейся собачки, тоже платить надо, кажется… А может, все не так, кто его знает?.

Василий посмотрел на Огурцова ласково-ласково и именно с этим выражением лица нанес последний сокрушительный удар. Капкан захлопнулся, и деться капитану Петру Огурцову было больше некуда:

— Познакомь меня с ним, Петюня, будь другом.

Огурцов еще не понял, что попался окончательно, он еще пытался барахтаться, надеялся выплыть. Зря! Старший оперуполномоченный Коновалов расставил силки мастерски, и единственное, что оставалось в такой ситуации — покориться судьбе. Когда дар речи вернулся к Огурцову, он с потрясающе фальшивой легкостью, которая внешне выглядела как натуга, поинтересовался:

— Зачем?

— Мне интересно, как это делается. Я имею в виду, как регистрируются такие конторы? Честно говоря, я подумывал, не открыть ли частное сыскное агентство. Собачий бизнес, человеческий, куриный — какая разница, главное схему правильно придумать. Для меня твой сослуживец просто новогодний подарок. Мент мента всегда поймет и, я надеюсь, поделится частью секретов. Тем более ты говоришь, что он хороший парень. Не могу я больше, Петя, устал. Не уйду сейчас — через год меня этот МУР доконает. Я позвоню тебе второго января, и ты меня на него… как его фамилия?..

— Морозов, — просипел Огурцов почти беззвучно.

— …вот, ты меня на этого Морозова выведешь. Идет?

Огурцов попытался кивнуть, но шея не слушалась. Даже радикулит не смог бы придать ей такой стойкой неподвижности. Впрочем, Василия не очень волновало окостенение Огурцова, он трактовал происходящее однозначно в свою пользу.

— Вот и славно, трам-пам-пам. Я позвоню.

Из парилки доносилось равномерное шмяканье веников; из бассейна — плеск и сладостные стоны; из «комнаты отдыха» — чавканье и чоканье. Огурцов ничего этого не слышал. Он сидел бледный и жалкий; он проклинал судьбу и мучительно пытался понять, что бы все это значило и каковы истинные намерения Коновалова. Но не понимал, а потому еще сильнее боялся.

Глава 19

АЛЕКСАНДРА

Юрий Сергеевич — лучший главный редактор на свете, нас пожалел, за что ему, ненаглядному, спасибо. Он сам принес официальные извинения премьеру и не стал подвергать опасности сотрудников «Курьера». Проверки на вшивость не получилось, и все те, кто боялся подписывать покаянное письмо, вздохнули с облегчением. От всего этого делалось еще противнее, и смотреть на их мерзкие рожи было невыносимо. Поэтому, быстренько собрав манатки, я с отвращением покинула родную редакцию в четыре часа дня, хотя днем это темное время суток можно было назвать лишь условно.

Больше всего я обижалась на редакционных лицемеров за то, что они испортили мне Новый год. Мне казалось, что праздничного настроения мне теперь не видать, как своих ушей (дурацкое сравнение, потому что повидать свои уши я могу в любой момент, стоит только захотеть — они прекрасно отражаются в зеркале вместе со всей головой).

Как было хорошо раньше, лет двадцать назад, в пору моей первой молодости, когда было мне шесть лет и когда я благодаря гуманным советским законам, запрещающим труд малолетних, не работала в «Вечернем курьере». Еще за неделю до Нового года появлялось ощущение чего-то удивительного, и оно, это ощущение, с каждым днем нарастало, достигая к 31 декабря своего пика. Елка появлялась в доме всегда в последний день, поэтому она не успевала растерять своего чудного запаха. Мама страшно волновалась, понравятся ли нам с Дашкой ее подарки и догадаемся ли мы подарить что-нибудь друг другу, хотя не догадаться было трудно — начиная с середины декабря она начинала внушать нам, что в ТАКОЙ праздник просто необходимо сделать подарок ВСЕМ своим близким. И засовывала нам в карманы деньги: «На сладенькое, на то, на се».

Потом наступал новогодний вечер, мы наряжали елку, помогали маме готовить салатики, а часов в десять приходил Игорь, Дашкин папа. Сначала в костюме Деда Мороза, а потом — в своем настоящем обличье. Мы с Дашкой прекрасно знали, что Дед Мороз — это переодетый Игорь, но виду не показывали. Потом приходили гости, и нам разрешали сидеть вместе с взрослыми столько, сколько захотим.

…Я брела по улице, с упорством истинного мазохиста подогревая свое плохое настроение, и, для того чтобы, не дай бог, не отвлечься от мрачных мыслей, старалась нарываться на мелкие встречные неприятности: наступала в лужи, подходила поближе к краю тротуара, рискуя (подставляясь) быть обрызганной грязью, летящей из-под колес проезжающего транспорта, шла при этом по левой стороне дороги, чтобы меня пихали прохожие. И грязь летела, прохожие пихали, а ноги промокли и мерзли. И вдруг… Рядом затормозила упоительной красоты и чистоты машина, переднее стекло бесшумно сползло вниз, и я увидела Вениамина Гавриловича Ильина. Он был в льгжной шапочке, толстом белом свитере ручной вязки и выглядел очень уютно. К тому же он улыбался, как бы это сказать? — заразительно.

Конечно, найдутся люди, которые на полном серьезе начнут говорить, что заразительно можно только смеяться. Неправда. Практически все, что делается хорошо, выглядит заразительно. Кто-то заразительно ест, кто-то — спит, кто-то — работает, и все, абсолютно все умеют заразительно зевать. А Ильин заразительно улыбался, и я тоже не смогла удержаться. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом он протянул руку, взял с соседнего сиденья букет роз — так, на глазок, килограмма в три весом и протянул его мне.

— Кому-то этот букет не достанется, — сказала я, вроде бы жалея этого «кого-то».

— «Кому-то» — точно не достанется, — заверил меня Ильин.

— Нехорошо, — сказала я. — И вы нехорошо поступаете, и я, беря букет, который предназначался не мне.

— Хорошо, — возразил Вениамин Гаврилович. — Отлично!

— Что-то вы себе противоречите: то «хорошо», то «отлично». Выберите одно из двух.

Он расхохотался:

— Букет предназначался вам, Саша, и я исколесил полгорода, пока вас нашел.

Было совершенно ясно, что он врет и что встретились мы случайно, но такое вранье было приятно слушать.

— Вы думаете, Вениамин Гаврилович, что я живу на улице и что, прочесывая город, не наткнуться на меня невозможно. Что-то вроде бездомной собаки…

— Я, Саша, фаталист и твердо знаю, что если чего сильно-сильно захотеть, то оно обязательно случится. Можете не верить, но я захотел вас увидеть, купил цветы и поехал куда глаза глядят. Как видите — получилось.

— Спасибо. Розы классные. Мне таких никто никогда не дарил.

— Не верю. — Он открыл дверь и подбородком указал на сиденье рядом. — Заходите, гостем будете.

Я села в машину.

— Пристегнитесь.

Я перекинула ремень через плечо, и машина тронулась. Ильин сосредоточенно смотрел вперед, в салоне было тепло, играл джаз. Плохое настроение испарялось с каждой минутой, а точнее, с каждым километром, но мне оно уже не было так дорого, как полчаса назад.

— Куда едем? Случайно не знаете, Вениамин Гаврилович?

— На дачу. — Ильин не смотрел на меня. — Встречать Новый год.

— А если у меня другие планы? — я постаралась изобразить твердость.

— Придется отменить, — он пожал плечами.

Как должна была бы поступить в такой ситуации нормальная девушка? Она бы сказала: «Ах, оставьте, мы видимся с вами второй раз в жизни, какая дача? Какой Новый год? Остановите машину, наглый вы стоматолог, розы, конечно, возьму, кто же отказывается от такой красоты, а в остальном — ни за что!»

Да, только так и никак иначе. И потому, набрав в легкие побольше воздуху перед длинной тирадой, я сказала буквально следующее:

— А вкусно ли у вас кормят? И что там насчет развлечений?

Ильин опять рассмеялся:

— Вкусно. И развлекательно.

— Только мне надо позвонить маме.

Он кивнул и достал из бардачка телефон…

— А еще мне надо заехать за щенком.

— Уже едем.

Дома я быстро попихала в сумку все необходимое, схватила Георгина под мышку, и через полчаса мы уже были на даче. Все, увиденное там, потрясло меня до самого основания.

Если не считать большой кавказской овчарки, которая встретила нас во дворе и выказала настойчивое желание сожрать Гошу, компания насчитывала двадцать шесть персон. Именно персон, потому что назвать их просто людьми я бы не рискнула. Сначала меня познакомили с известнейшим политологом, который был чрезвычайно галантен, в меру любезен и бешено сладкоречив.

— Саша, моя гостья, — представил меня Ильин. — Прошу любить.

Политолог отставил в сторону лопату, которой он до этого чистил дорожку, стянул зубами пуховую варежку, согнулся в три погибели и поцеловал мне руку.

— Чтоб любить такую девушку, просьб не надо. Или под «прошу» ты подразумеваешь «разрешаю».

— Не разрешаю, — строго и серьезно сказал Ильин. — Даже и думать не моги.

— Понял, — политолог горестно вздохнул. — Жаль.

Далее мне были показаны и допущены Вениамином Гавриловичем к моей руке трое популярных артистов с женами, один телеведущий, пять (!) депутатов Госдумы и два чиновника высокого ранга, тоже все с женами, один народный художник России (без жены), один до ужаса известный адвокат, тоже, как и художник, без пары и один воротила нефтяного бизнеса. Просто вип-зал какой-то.

Самого по себе перечня гостей было достаточно, чтобы привести меня в смятение. Но куда сильнее их чинов и званий меня потрясло ТО, во что гости были одеты. Мне, по глупости, казалось, что загородная прогулка или дачное времяпрепровождение предполагают простую и удобную форму одежды — лыжные штаны, свитера, джинсы и т. п. Оказалось, что к бревенчатой избе, дубовым лавкам и просмоленным деревянным потолкам куда больше подходят смокинги, бабочки, вечерние платья, туфли на высоких тонких каблуках, жемчуга и меховые манто. Собственно, в свитерах и джинсах были только мы с Вениамином Гавриловичем.

Стол был под стать нарядам: икра, севрюга, языки, крабы, молочные поросята. Но, похоже, завораживающий продуктовый набор подействовал только на нас с Гошей. Он, кокетливо виляя задом (сам-то наверняка думал, что хвостом), прогуливался вдоль стола и со свистом принюхивался. Ильин взял с тарелки кусок языка и дал Гоше. Кусок был большой, а щенок — маленький, поэтому Георгин улегся под давкой и, урча, приступил к ужину.

— Для овчарки своей раскармливаете? — спросила я, но Вениамин Гаврилович с пылом запротестовал:

— У меня элитная собака, из суперпитомника! У нее на бездомных щенков аллергия!

— Он уже почти домашний, — возразила я.

— Вот когда будет совсем домашним, тогда поговорим, — пообещал Ильин. — А пока пусть погостит у меня пару дней, а там и достойные хозяева для него найдутся.

Что касается остальных гостей, то они собрались у стола в половине двенадцатого.

— За Россию! — торжественно поднял бокал политолог, причем тон у него был вполне траурный, такие интонации мне приходилось слышать только на поминках. Все встали. Да-а, такого Нового года у меня еще не было. Я совсем уже собралась выпить не чокаясь, но оказалось, что присутствующие не столь пессимистично настроены и, вероятно, питают все же некоторые надежды на то, что страна наша выкарабкается из вечного кризиса, после чего начнет процветать и плодоносить.

Ильин был серьезен и строг, и первый патриотически окрашенный тост воспринял как должное, но, допив бокал, скосил на меня глаза и подмигнул. Мне слегка полегчало. Далее последовал тост за Президента, тоже стоячий. Я шепотом спросила у Вениамина Гавриловича. «За какого?», он сделал мне страшные глаза и пожал плечами. Потом всех немного отпустило, и пошли тосты попроще: за курс рубля, за природные ресурсы, за отечественного производителя, за нас — хороших, за них — неплохих, за прекрасных присутствующих здесь дам (пили, заметьте, сидя), за здоровье…

— А можно я предложу тост за мирное небо над головой? — спросила я у Вениамина Гавриловича.

— Ну-ну, — одобрительно кивнул он, — попробуйте.

Я окинула взглядом аудиторию и не рискнула, хотя чувствовала, что моего небесного тоста явно не хватает.

Выпив за естественные монополии, гости приняли волевое решение перейти к танцам.

— Надо полагать, начнем с кадрили? — спросила я у Ильина.

— Не думаю, — серьезно ответил он. — Хотя… Господа! Предлагается кадриль!

И вот тут все они заметались. Среди них, таких про-российских, не нашлось ни одного, кто знал бы этот исконно русский танец.

Ко мне подскочил политолог и, щелкнув блестящими ботинками, заговорщицки прошептал: «Пошуршим кроссовками?»

— Он приглашает вас на танец, — перевел Ильин.

Политолог картинно расхохотался, но когда я вылезла из-за стола и он увидел, что на мне действительно кроссовки, страшно смутился.

— Угадал, — Ильин тоже рассмеялся. — Не в бровь, а в глаз.

— В Швейцарии, в кантоне Невшатель, строят точно такие дома, как у тебя, Веня, — хвалил между тем Ильина один из депутатов. — Ну, в точности.

— Кантон, — прошептал мне на ухо политолог, — слово-то какое неприличное.

Я согласилась:

— То ли дело «субъект Федерации». Швейцарии вообще до нас далеко.

— Вы были в Швейцарии? — Политолог явно ожидал утвердительного ответа. Но я врать не стала и честно призналась, что не довелось. «Все, знаете, дела, дела, все недосуг».

— Хотите? Можем съездить, — предложил он, и я, уже в восьмой раз за вечер, подумала: «Какой милый человек! И какие милые у них здесь нравы!»

— Вы всех, кто не был в Швейцарии, приглашаете туда на экскурсию?

Политологическая морда стала масляной и приторной:

— Нет, только таких очаровательных особ.

— А сколько особ вы можете потянуть за одну поездку?

Политолог опять осклабился:

— Предпочитаю одну.

Мне надоело с ним танцевать, и, как только он признался в том, что одной особы ему достаточно, я немедленно предложила выпить за здоровье всех присутствующих. Он обиделся и отстал, чему Вениамин Гаврилович несказанно обрадовался:

— Не понравился? И правильно. А со мной потанцевать не откажетесь, Сашенька? Только я кадриль тоже не умею.

— Жаль. Очень жаль. Но делать нечего.

Обиженный политолог громогласно заявил, что пришло время чаепития и лично он идет ставить чайник.

— Где мне взять воду? — раздраженно спросил он у Ильина.

— Из-под крана не пробовал? — миролюбиво спросил Вениамин Гаврилович.

— Я хочу отстоянную! — потребовал политолог.

— А-а. — Ильин понимающе кивнул. — Тогда из бачка, туалет прямо по коридору.

После танцев и десерта мы пошли гулять.

— Не вписалась я в вашу компанию, Вениамин Гаврилович, не тот у меня статус, — пожаловалась я. — В следующий раз приеду к вам в гости, когда дослужусь хотя бы до главного редактора.

— Вы толкаете меня на ужасный путь, — вздохнул Ильин. — Если вы ТАК будете ставить вопрос, то мне придется разогнать эту компанию, чтобы не откладывать встречу с вами надолго. Вы ведь можете не успеть стать главным редактором в течение недели, да? Хотя бы потому, что праздники.

— Да, такое возможно.

— Придется разгонять. — Ильин обреченно развел руками. — А не хотелось бы. Они — мои друзья, и я их люблю, несмотря на все перекосы и дурацкое кривлянье. Несмотря даже на то, что они вам не понравились.

— Да нет, почему… — неуверенно попробовала возразить я, и Вениамин Гаврилович опять рассмеялся.

Потом я рассказала ему о наших страстях-мордастях в редакции, он посочувствовал и рассказал мне об интригах в своей клинике. Потом я рассказала ему про маму, а он мне — про свою. Потом я рассказала ему про своего бывшего возлюбленного Валеру Синявского, а он мне — про свою бывшую жену Ирину. А потом мы замерзли и вернулись в дом. К этому времени почти все гости разбрелись по спальням.

— Не узнать ли нам, который час? — задумчиво спросил Ильин. — Раз все спят, значит, уже не рано. Примета такая.

Час оказался седьмой, и Ильин отвел меня в маленькую комнатку на втором этаже. Мне было страшно интересно, что же сейчас произойдет, и мысленно я насчитала двенадцать вариантов дальнейшего развития событий. Ни один из них воплощен не был. Вениамин Гаврилович пожелал мне спокойной ночи, показал, где ванная, поставил на столик у кровати стакан с соком и ушел. Просто ушел.

Спала я крепко и сладко, но, могу ручаться, дверь моей комнаты ночью ни разу не скрипнула по той простой причине, что никто не пытался ее открыть. Вот как бывает в жизни. А некоторые не верят. И почему девушки боятся зубных врачей? Не такие они страшные.

Утро принесло с собой тревогу и раскаянье. Я валялась в постели и клеймила себя. Что, в сущности, происходит? Я еду с незнакомым (ну, в утешение себе скажем — с едва знакомым) мужчиной за город с твердым намерением остаться у него на ночь (в утешение себе — Новый год встречают только ночью, и этим многое объясняется). Еду, вполне допуская, что на его даче никого, кроме меня и него, может не оказаться. Более того — принимая приглашение, я так и думала, а многочисленные гости явились для меня большим сюрпризом. Бедная моя мама, знала бы она! А сестра Даша — представляю, как бы она орала!

Итак, я еду, а значит, с самого начала ставлю себя в самое что ни на есть двусмысленное положение: сам факт того, что приглашение принято, может расцениваться хозяином загородного дома как карт-бланш, как некое обещание и даже гарантия послушания и сговорчивости. Да? Да.

Но далее этот малознакомый мужчина почему-то ведет себя безукоризненно, не пристает, не домогается, а мягко так ухаживает. Мне это нравится, но вместе с тем я не могу избавиться от ощущения, что меня хитро провели, щелкнули по носу. Я же ждала приставаний, стука в дверь, всяких «не позволите ли мне остаться? А тихонечко посидеть на краешке кровати? А постоять на пороге?». Не означает ли подобная деликатность, что меня просто недооценили и что вышеназванному мужчине не больно-то и хотелось?

Я с самого начала, еще с букета на сиденье автомобиля, была уверена, что грубости никакой, никакой навязчивости с его стороны не будет. Но не до такой же степени! Не до «спокойной же ночи» — и все. Я, как стало мне известно сегодня, распущенна настолько, что ждала жалобных завываний под дверью, заискивающих взглядов, просительных интонаций. Да что там ждала! Я этого почти хотела. Фу, какая гадость. Знала бы мама… Ах, да, это я уже говорила.

Кстати, о маме. Она бы все равно не поверила.

Но раз уж Вениамин Гаврилович оказался столь учтив, ему же хуже. Я буду вести себя соответственно и постараюсь оправдать его возвышенные (или завышенные?) ожидания.

Отправляясь в ванную, я твердо решила быть за завтраком милой, но строгой; легкой, но неприступной. Меня к этому вынудили, а бытие определяет сознание и поведение.

Глава 20

ВАСИЛИЙ

Саша позвонила Василию с тем, чтобы поделиться, как она выразилась, «гениальной идеей». Из ее сбивчивых и путаных объяснений старший оперуполномоченный понял, что она собирается заняться наружным наблюдением за живодером.

— Понимаешь, Вась, он очень удобно живет. Я съездила туда, посмотрела, адрес-то у меня был. Прямо от подземного перехода виден его подъезд. Можно легко проследить, кто к нему приходит, когда он сам уходит и в каком виде возвращается.

Василию идея не понравилась:

— Ты считаешь, что он возвращается с ног до головы окровавленный? И как ты узнаешь, кто к нему приходит? В подъезде, что ли, кроме него, никто больше не живет? Что ты несешь, Саня? Откуда ты узнаешь, к нему человек пришел или в какую другую квартиру?

— Вась, но попытка-то — не пытка? Вдруг я что замечу? — продолжала ныть Саша.

— А вдруг он тебя заметит? Нет, не делай этого, я запрещаю.

Саша с неожиданной легкостью согласилась не лезть, куда Вася не велит, но в душу старшего оперуполномоченного закрались смутные подозрения в ее неискренности. Поэтому на следующий день перед работой он завернул к станции метро «Перово». Перед входом в подземный переход он увидел знакомую фигуру. Саша сидела на туристском стульчике, а около ее ног стояло оцинкованное ведро, из которого торчало несколько засохших, недели две назад вышедших из употребления хризантем. Сама Саша выглядела немногим лучше, чем торчащий из ведра гербарий. На ней был серый пуховый платок, по-деревенски повязанный под подбородком. Половину ее лица закрывали огромные темные очки в роговой оправе, по-видимому мужские. Учитывая, что утро было пасмурным, к тому же еще не до конца рассвело, темные очки были как нельзя более кстати.

Подойдя к ней, Василий пощелкал пальцами и весело пропел:

— Еп-стоп, мы подошли из-за угла.

Саша испуганно замерла.

Василий заинтересованно ткнулся носом в ведро, изображая, что нюхает цветочки, но попытка оказалась неудачной — он сильно оцарапал нос о сухой ствол цветка.

— Почем розы, мамаша? — спросил он раздраженно.

— Розы кончились, бери, сынок, хризантемы. По пять рублей, — сдавленным голосом ответила Саша.

— Недорого для таких свежих цветочков. Они не замерзнут у тебя, не завянут на морозе?

— Эти — не завянут, — уверенно сказала Саша. — Не смогут уже при всем желании. — Она с жалостью посмотрела на засохший веник и бодро добавила: — Хризантемы очень морозоустойчивы.

— Собирайся, дорогая, — грубо велел Василий. — Со мной пойдешь.

— Это чего-то вдруг? — вспыхнула Саша. — Я с посторонними мужчинами никуда не хожу.

— Я, бабка, посторонний мужчина из МУРа. — Василий знал «Место встречи изменить нельзя» наизусть и с удовольствием использовал крылатые выражения фильма при общении с бандитами, хулиганами и просто уличными спекулянтами, как сейчас.

— Кто это — Мура? — Саша вцепилась в перила подземного перехода обеими руками.

— Из милиции я, арестовывать тебя пришел. — Василий вынул из кармана красную корочку.

— За что?! — в отчаянии закричала Саша. — Сижу тихо, никого не трогаю!

— Уличная торговля в нашем городе запрещена! — Василий схватил ее за локоть и поволок за собой. — Ты у меня сейчас получишь, елы-вилы, тебе мало-то не покажется.

К их душевному разговору внимательно прислушивались несколько старушек, торгующих сигаретами, несколько теток, торгующих мандаринами, и один нищий, которому, судя по плакату на груди, были необходимы деньги на операцию. После того как Василий громогласно обозначил свое отношение к уличной торговле, их всех как ветром сдуло, даже нищего, хотя он ничем и не торговал, ну разве что собственным жалким обличьем.

По дороге к машине Василий выбросил в ближайшую урну Сашин букет, на что она прошипела: «Ты за это ответишь, гад!», потом затолкал ее на заднее сиденье своего «жигуля» и повез в Управление.

— Я целый час втиралась к ним в доверие, — хныкала Саша, имея в виду товарищей из подземного перехода, особенно нищего, — они меня уже почти приняли за свою. Ты мне все испортил.

— Во-первых, я поднял твои акции процентов на сто. Во-вторых, ты там больше не появишься, а если появишься, я тебе все ручки-ножки пообрываю.

— Ты обращаешься со мной, как с вещью, — ныла Саша.

— Но как с живой вещью, правда? Но жизнь в тебе теплится до поры до времени. — Василий показал ей кулак. — Видела?

Саша притихла.

В отделе Гоша и Леонид играли в шахматы. Как только появились Василий с Сашей, Гоша предложил ничью, Леонид согласился, заметив, правда, что делает это только из гуманитарных побуждений и только потому, что давно не видел «нашу сладкую девочку Санечку».

— Где ты ее нашел? — умилялся Гоша. — Солнце наше, вот радость-то.

— Докатилась до торговли цветами в подземном переходе, — ответил Василий. — Взял с поличным.

— Где поличное? — уточнил Леонид.

— Выбросил.

— Грамотно. Боюсь, теперь тебе трудновато будет ее посадить. — Леонид погладил Сашу по голове. — Не бойся, Саня, ничего он не докажет. Слушай, начальник, а ведерко тебе идет, ты его прикупил вместо ридикюля?

— Он мне все испортил, — опять заныла Саша. — Я следила там за одним гадом, а он меня засветил.

— Следила она, елки-кошелки! — Василий швырнул ведро в угол, грохот превзошел все мыслимые ожидания. — Ведро Санино, вы бы видели, как на меня на вахте смотрели!

— Представляю. — Леонид развеселился. — Полный антракт! А зачем ты его нес? Оно же пустое, нетяжелое.

— Он же его конфисковал, — пояснил Гоша. — Это вещдок. К тому же баба с ведром — плохая примета.

— А опер с ведром — хорошая? — уточнил Леонид.

— Опер с ведром — к дождю и урожаю.

— Видишь ли, Саня, — ласково сказал Гоша, — наш с тобой общий знакомый Василий Коновалов, будучи сыщиком шестого разряда, и мысли не допускает, что кто-то в этом мире может следить лучше, чем он сам. Брать след — это его и только его прерогатива. И тебе не стоило утруждаться, здесь он прав. Только надо было дать товарищу капитану понюхать носок искомого гада, и Вася тут же взял бы след и загрыз бы его на фиг.

— Но у меня нет его носка! — жалобно сказала Саша.

— Нет носка? — Гоша возмущенно присвистнул. — Это черт знает что такое!

— Тебе все хиханьки, Гошечка, все хаханьки, — опять заорал Василий, — а она лезет в самое пекло, нарывается на неприятности, а вытаскивать эту дуру нам. Ведь у нее какой творческий метод? Сначала старательно вляпывается в какое-нибудь дерьмо, вопит: «Я такая самостоятельная, такая гордая!», а потом приползает сюда и начинает ныгь: «Спаси меня, Вася, мне страшно, меня сейчас убивать начнут».

— А что случилось-то? — поинтересовался Леонид. — Чем вы, граждане, так увлечены?

— Помнишь, — сказал Василий, уже спокойнее, — я тебе рассказывал о Пете Огурцове из N-ского райотдела? Однокурсник мой. У меня серьезные опасения, что под его прикрытием действует то ли мошенник, то ли жулик, то ли еще хуже того. Хочу проверить, а она мешается под ногами.

— Пусть проверяет, — кивнул Леонид. — Доверься ему, Санечка.

Саша сначала скорчила недовольную рожу, но, подумав минуту, согласилась:

— Ладно. Но ты мне все расскажешь.

— Она еще и условия ставит! — Василий был вне себя.

— Между прочим, — похвасталась Саша, — я его засекла. К нему пришли два амбала, побыли там полчаса и вышли вместе с ним. Сели в джип — заметь, Васечка, не в «жигуль» какой-нибудь драный, а в шикарный джип, и уехали. Номер я записала.

— Молодец! — Гоша захлопал в ладоши.

— Не влезай, убьет! — продолжал бушевать Василий. — И не стой под стрелой!

— Это ты, что ль, стрела? — Саша покачала головой. — Ты больше похож на бульдозер.

Эта милая беседа могла длиться бесконечно долго, если бы не появился стажер отдела Коля Бабкин. Коля сиял, как начищенная сковородка, и являл собой полное довольство собственной персоной.

— Задержали! — радостно сообщил он. — Мужика, который пришел в антикварный за деньгами. Прикажете доставить?

— А то! — Василий сел за стол и указал Саше на дверь: — Иди, детка, нам работать надо.

— Ах, ах, ах, ах! — Саша скорчила презрительную рожу Василию, поцеловалась с Гошей и Леонидом и потянулась за ведром.

— Ведерко оставь, — пресек ее попытку Василий, — а то нам по воду не с чем ходить.

Саша спорить не стала и удалилась. А через пять минут на ее месте уже сидел человек непрезентабельного вида, смутной внешности и крайне слабого психического здоровья. Настоящий городской сумасшедший.

— Ко мне подошел гражданин в пальто, — охотно рассказывал он, — в таком пальто ходят приличные люди. У меня был знакомый, и у него было точно такое же пальто. Он занимал крупную должность и получал очень приличную зарплату, такую, что даже детей отправлял каждый год на юг. В Крым. Там климат лучше, суше, чем на Кавказе. Я служил на Кавказе, знаю. Днем вообще невозможно, да и вечером — как мокрую подушку на тебя положили. Мокрую и мягкую. Вообще, мягкие подушки вредны для здоровья, особенно перьевые. К тому же у многих аллергия на перья. Годами люди мучаются от этой аллергии, никто понять не может — на что? А это на перья. Один мой знакомый врач это на раз определяет. Он хороший врач, редкость в наше время. За всю жизнь мне встретилось только два хороших врача — этот и еще был травматолог. Я в двадцать лет сломал ногу…

И в таком вот духе. С нечеловеческим трудом, настойчиво и грубо возвращая задержанного из его исторических экскурсов, Василию удалось узнать, что к нему подошел на улице совершенно незнакомый человек и попросил сдать брошь в антикварный магазин. Взял номер телефона, обещал позвонить и выплатить вознаграждение. Вот и все.

Задержанного отпустили, его телефон поставили на прослушивание. Слабая надежда на то, что ему позвонят и звонящего удастся засечь, у членов опергруппы оставалась. Василий, глядя вслед добытому Колей Бабкиным сумасшедшему, думал не о брошке и даже не о пропавших бизнесменах. Он вертел в руках листочек, на котором был написан номер джипа Сашиного живодера.

Глава 21

АЛЕКСАНДРА

Ильин позвонил мне четвертого января вечером. Паузу, которую он выдержал, я оценила по достоинству. Учитывая, что мы расстались днем первого, выдержке Вениамина Гавриловича можно было только позавидовать. Или выдержка здесь ни при чем? Могло же быть и так: жил себе человек, жил, и вдруг темным зимним вечером попался ему на глаза старый номер газеты «Правда», он хлопнул себя по лбу и воскликнул: «Ба, да у меня же была знакомая журналистка! Как же ее звали? Маша? Даша? Саша! Да, кажется, так. Позвонить ей, что ли?»

Ильин позвонил, и я как бы даже удивилась. Вроде — не ожидала. Рада, но обрадовалась только что, и не было трех вечеров унизительного сидения около телефона, не было истерического хватания трубки каждый раз, как раздавался телефонный звонок.

— Вениамин Гаврилович? Рада вас слышать. Как поживаете? Да, кстати, а как вы узнали мой телефон?

— Тоже мне теорема Ферма, — Ильин чуть-чуть смутился. — Но это вам упрек, могли бы телефончик и оставить.

— Вы не просили.

— Мы не увидимся сегодня? — В его голосе явственно слышались просительные интонации и даже волнение. Это притягивало, волновало, но не до такой степени, чтобы забыть о трех днях его вызывающего молчания. Какого черта! Тем более что сам Ильин обучал меня науке межличностного общения, про кусты рассказывал. Пусть теперь расхлебывает.

— Сегодня? Нет, конечно. Сегодняшний вечер у меня занят.

— Да ну? — он усмехнулся. — Уже девять часов, куда ж вы собрались?

— На свиданье, — ответила я с вызовом и тут же раскаялась. — Шучу. Просто спать хочется. Но спасибо вам за звонок, мне, правда, очень приятно.

— Не за что. Хорошо, что не на свиданье, это успокаивает. Ну, спокойной вам ночи, Сашенька.

Опять?! А настаивать? А умолять?

— Спокойной ночи.

Я положила трубку, нет, я швырнула трубку так, что телефон жалобно запищал. И тут же зазвонил опять.

— Да? — я вздохнула с облегчением. — Знаете, Вениамин Гаврилович…

— Вениамин Гаврилович? — Вася был явно озадачен. — Кто это?

— Да так, — разочарованию моему не было предела. — Один деловой знакомый.

— У тебя такой голос, как будто ты ждешь звонка этого Вениамина Гавриловича как манны небесной.

— Вась, давай ты не будешь вмешиваться в мою личную жизнь, ты и так там достаточно наворотил, — решительно пресекла я Васины инсинуации, потому как у меня были все основания для этого. Еще и полу-года не прошло с тех пор, как он выгнал из моего дома Валеру Синявского, какого-никакого, а все ж таки спутника моей многострадальной жизни. Да, бывают спутники и получше; да, я сама устала от этого романа; да, Валера меня порядком утомил своим ежедневным и еженощным присутствием, но ведь это не повод вмешиваться в мою личную жизнь и грубейшими методами добиваться того, чтобы я в самом расцвете лет и сил осталась в позорном одиночестве. Вася, понятно, для себя старался, и ради бога, каждый борется за счастье так, как умеет, но почему бы и моим мнением не поинтересоваться? И, заметьте, как только на горизонте замаячил Вениамин Гаврилович, Вася, еще ничего об этом не зная, страшно активизировался. То от него сухой корочки не допросишься, то названивает каждый день, выслеживает меня, ведра отбирает.

— А-а, — Вася кровожадно взвыл, — личная жизнь, значит! Не нагулялась?

— Что-о?! — слава богу, я еще в силах за себя постоять. — По-твоему, в моем преклонном возрасте уже пора покориться безрадостной судьбе? Ты еще посоветуй мне фикус купить и кошечку завести — в утешение.

— Не знаю, как насчет кошечки, а собачку ты завела, что уже доставило мне немало хлопот. И посему, чтоб все было по-честному и чтоб чужой дядя за тебя не делал всю грязную работу, я предлагаю тебе поучаствовать.

— Отлично. Я готова. — Вася, при всей противности, временами бывал мил и трогателен.

— Завтра, в 14.00, ты должна прийти в N-ское отделение милиции и напроситься на прием к капитану Огурцову.

— Именно к нему? — уточнила я. — У него что — завтра с 14.00 часы приема населения?

— Нет, к сожалению, — вздохнул Вася. — Теоретически его может не быть на месте. Тогда… — Вася задумался.

— Тогда мне нужно найти капитана Помидорова, — подсказала я.

— Ну… типа того, — кивнул Вася. — Тогда идешь к кому попало и оставляешь телегу на твоего живодера.

Все пишешь, как есть: берет щенков, вымогает деньги, имеет лицензию на отстрел… Но лучше, конечно, если ты оставишь свое заявление конкретно Огурцову. И ему же расскажешь, как ты разоблачила Морозова. Требуй немедленного реагирования. Спекулируй тем, что ты журналистка. Далее, когда выйдешь из кабинета, потусуйся в коридоре у окошка, и как только увидишь Морозова, а он где-то около 15.00 должен прийти в отделение, так вот, как только увидишь его, камнем падай вниз…

— …из окна?

— Нет, по лестнице, и выскакивай на улицу так, чтобы он тебя заметил. Столкнувшись с ним, изобрази панический испуг. Вот и все.

— А если он войдет в отделение пятью минутами раньше, чем я выйду от Помидорова?

— Твои проблемы. Не засиживайся у Огурцова, не тяни резину. Настучи — и к окошку. — Васе надоело быть трогательным, и он вернулся к своей любимой тональности. — Мне нужно, чтобы он увидел, как ты выходишь из милиции и как ты испугалась. Все. Привет Гаврилычу.

— Непременно. А зачем все это, Васенька?

— Затем, что лучший способ подтолкнуть подозреваемого к неосторожным, разоблачающим его поступкам, — это напугать. Мы заставим их суетиться, и они себя выдадут. Понятно? Это мой собственный метод, — хвастливо закончил Вася и повесил трубку.

На следующий день, без четверти два, я вошла в двухэтажное здание N-ского отделения милиции и для начала спросила у дежурного, на месте ли товарищ капитан Огурцов. Дежурный, окинув меня пристальным взглядом, ответил, что товарищ капитан на месте, но настоятельно просил его не беспокоить. И тут же поинтересовался, а по какому, собственно, я вопросу. Я, томно вздохнув и слегка изогнув спину, сказала, что по личному. Дежурный прореагировал странно. Он сначала нахмурился, потом криво улыбнулся, потом сказал: «Тоже? Во Петюня дает!» — и лишь потом ткнул пальцем куда-то в небо, бросив мне сквозь зубы: «Шестой кабинет».

Шестой кабинет оказался на втором этаже, и дверь его была заперта. Сначала я постучала слегка, костяшками пальцев — никакой реакции. Потом я треснула кулаком — в кабинете опять сохранялась мертвая тишина. Наконец мне пришлось прибегнуть к более сильнодействующим средствам, а именно к ногам: повернувшись спиной к двери с номером шесть, я начала долбить в нее каблуком. Кое-какой результат был — открылись двери трех соседних кабинетов и оттуда высунулись трое разного вида и возраста мужчин в милицейской форме.

— Ага! — сказала я как можно более зловеще. — Наконец-то. Я уж думала, что никогда не дождусь и что все у вас тут оглохли. Человек там почти уже помер, а вам и дела нет.

Менты переглянулись, и один из них неуверенно спросил:

— А кто помер-то?

— Кто, кто, Огурцов! — заорала я. — То ли сердце, то ли прободение язвы. К двери подойти не может.

Наверное, на милиционеров произвел впечатление набор диагнозов (все-таки язвенные симптомы несколько отличаются от сердечных), а возможно, я достаточно убедительно и громко орала, но один из них, разбежавшись, попытался плечом выбить огурцовскую дверь. Но не выбил. Отбежав назад, он совсем было собрался шарахнуть по двери своим крепким телом еще разок, но тут дверь распахнулась сама, и на пороге возник чрезвычайно недовольный человек. Впрочем, я никогда не удивлялась недовольным физиономиям — у нас такая жизнь, что удивление вызывают как раз радостные и счастливые лица. Огурцов (а я не сомневалась, что в дверях шестого кабинета стоял именно он) выглядел каким-то непричесанным. Волосы его были всклокочены, пуговицы рубашки застегнуты через одну, а галстук, красивый форменный милицейский галстук лежал на плече эдаким аксельбантом. На заднем плане в глубине кабинета металась крашеная блондинка, тоже как-то наспех одетая. Во всяком случае, заглянув за плечо Огурцова, я увидела, как блондинка судорожно застегивала «молнию» на правом сапоге.

Никогда не слышала, чтобы при входе в кабинет сотрудника райотдела милиции посетители снимали обувь. А еще говорят, что нашим гражданам культуры недостает. Вот, казалось бы, обычная посетительница, пришла сюда, чтобы оставить жалобу на соседа или заявление о пропаже кошелька, а боится наследить в присутственном месте.

Пока я мысленно восторгалась манерами крашеной блондинки, полузастегнутый Огурцов уже открыл рот и набрал полную грудь воздуха, и что-то подсказывало мне — не для того, чтобы поблагодарить своих товарищей за манипуляции с дверью его кабинета.

— Ну, что я говорила! — поспешно заорала я, обращаясь к несостоявшемуся взломщику и двоим его коллегам. — Еще бы минута…

И, пользуясь тем, что Огурцов так и замер в дверях с открытым ртом, я, не прекращая орать какую-то чушь, втолкнула его в кабинет и захлопнула дверь изнутри.

Не раз приходилось мне оказываться в таких веселых ситуациях, бывали истории и покруче. Жизнь научила меня, что главное — не делать пауз. Можно нести любую околесицу, любую чушь, орать, корчить рожи, но (!) беспрерывно. Поэтому, не давая Огурцову и его подружке, то есть пострадавшей, опомниться, я одарила их милейшей улыбкой, после которой у них не должно было остаться и тени сомнений в том, что я — клиническая дура, и принялась охать, ахать, закатывать глаза, вскрикивать: «какой ужас, вы просто не поверите», пока, наконец, не выложила на стол донос на Морозова.

Огурцов медленно, но все же пришел в себя, сухо попрощался с блондинкой, пообещав ей «заняться ее делом сегодня же», после чего задал мне три вопроса подряд:

— Кто вы? Что это вы здесь устроили под моей дверью? И почему вы ломились именно ко мне?

Я протянула ему руку и чопорно представилась:

— Александра Митина, журналист, газета «Вечерний курьер», отдел происшествий.

Он помялся, но руку мне все же пожал. Как я и ожидала, рукопожатие у него оказалось слабое, как кисель, а ладонь влажная и слишком мягкая.

— Под дверью мы устроили… простите, просто я такая впечатлительная. Там, внизу, ваш сотрудник сказал, что вы точно у себя в кабинете. Я постучала, а никто не открывает. И мы, то есть я и ваши коллеги, я с ними посоветовалась, вот мы и решили, что вам плохо. Только волнение…

— Понятно, — перебил он. — Вам нужен я?

— Видите ли, лично про вас я ничего не знаю. Но когда я решила обратиться в милицию, то позвонила и спросила, кто из сотрудников вашего отделения наиболее квалифицированный. Мне порекомендовали вас. Вот я и…

— Хорошо, — опять перебил он. — Что у вас?

— Тревожное заявление!

Далее я сделала все, как велел Вася, — вкратце рассказала о злодеяниях Морозова, потребовала зарегистрировать мое заявление, поблагодарила за понимание и чуткость, хотя это было чистым враньем: Огурцов во время моего монолога не произнес ни слова. Он сидел, упершись в меня мрачным взглядом, и тяжело дышал.

Прощаясь, я заверила, что намерена активно помогать ему в розыске опасного преступника Морозова, и выразила готовность выступить в суде общественным обвинителем.

Затем я заняла наблюдательную позицию у окошка, из которого хорошо был виден вход в здание. Уже вроде бы разыскиваемый милицией преступник Морозов не заставил себя долго ждать. Как только он приблизился к отделению на расстояние пятнадцати (примерно) метров, я метнулась к дверям, выскочила на крыльцо, уронила сумочку, и из нее высыпался в снег весь тот косметический хлам, который я натолкала туда утром: пудреницы, расчески, тюбики со старой помадой и прочее. Морозов при виде меня замер. Я же шустро запихивала в сумку все то, что из нее только что вытряхнула, и пока его вроде не видела. Но когда я поднялась с колен и встретилась с ним взглядом, испугалась страшно. Между прочим, я действительно испугалась. Последнюю (она же первая) нашу с ним встречу приятной назвать было трудно, к тому же за время разлуки я успела такого себе про Морозова напридумывать, что даже мысли о нем тревожили и напрягали.

Сначала я попятилась к дверям, но потом в ужасе рванула через сугроб вокруг отделения. Все, роль была сыграна, и талантливо. Забежав за угол, я поклонилась воображаемой публике и поехала на работу.

Надо сказать, обстановка в редакции была ничуть не менее интригующей и захватывающей, чем на крыльце N-ского отделения милиции. Новогодние праздники не успокоили народ и, похоже, чрезвычайно возбудили руководство.

Рассказывали, что генеральный директор издательского дома «Вечерний курьер» Игорь Леонидович Серебряный после шумной редколлегии 31 декабря вызвал к себе Мохова и два часа убеждал его не извиняться перед премьером. Мохов реагировал вяло, но Серебряный, неизвестно почему, решил, что ему удалось убедить собеседника и что инцидент исчерпан. Вечером, приехав к себе на дачу, директор издательского дома устроился у телевизора со стаканчиком виски, намереваясь посмотреть новости. И ему тут же сообщили, что главный редактор «Вечернего курьера» принес официальные извинения главе правительства, поклялся, что нашумевшая статья была опубликована без ведома главного редактора и что он чрезвычайно огорчен появлением этой публикации.

Серебряный, по слухам, чуть не упал с дивана, подавился любимым напитком, а когда прокашлялся, позвонил Мохову и, используя множество непарламентских выражений, сообщил, что тот уволен и что ему надлежит явиться в редакцию пятого января только за тем, чтобы сдать дела и освободить редакторский кабинет от своих личных вещей.

А еще Серебряному хотелось крови и публичного унижения непослушного Мохова. Ему хотелось с хрустом потоптаться на его остывающем прахе, хотелось гиканья и улюлюканья толпы и тухлых помидоров. Юрий Сергеевич, по сценарию Серебряного, должен был уйти с позором, а коллективу, собранному Моховым по крохам, отводилась роль палача. Руководство издательского дома проявляло невиданный доселе интерес к общественному мнению, сотрудников хватали в коридорах, нежно, но требовательно заглядывали им в глаза и спрашивали, будут ли они выступать на прощальной редколлегии и что именно они намереваются сказать вослед уходящему главном редактору. Тем, кто не выказывал желания выступить и сказать гадость, специальным тоном говорили: «Ну-ну» — и предлагали еще подумать, «если, конечно, вы намерены остаться работать здесь».

Сотрудники «Курьера» болезненно реагировали на столь грубое давление, однако примерно треть из них «волей-неволей» поодиночке и группами начинали копаться в своей замусоренной памяти и вытаскивать оттуда обиды на Мохова: снял гениальный материал, сократил статью вдвое, урезал гонорар, обругал на летучке…

Даже Сева Лунин (уж, казалось бы, совсем свой, совсем промоховский!) начал делиться со мной своими гадкими воспоминаниями;

— Вот однажды прихожу я к главному, а он…

— Мне совершенно неинтересно, — злобно перебила его я.

— Ты права. — Сева был печален и подавлен. — Но тогда придется уходить.

— Значит, придется. — Я демонстративно начала собирать вещи. — Надо где-то раздобыть коробку, а то макулатуры слишком много.

Сева со странным выражением брезгливости и ужаса на лице следил за моими манипуляциями:

— Ты не слишком торопишься? Все еще, возможно, обойдется.

— Что обойдется? — в дверях стоял сам Серебряный. Сева вздрогнул и дрожащим голосом объяснил:

— У Саши проблемы в личной жизни.

Я заняла оборонительную позицию и скорчила скорбную морду. Пусть попробует предложить мне, несчастной женщине с неустроенной личной жизнью, выступить на своей поганой редколлегии! Серебряный, наверное, почуяв мое настроение, ничего такого предлагать не стал. Цель его визита в нашу комнату была куда проще и конкретней:

— Завтра всем надлежит явиться в редакцию утром.

Я чуть не спросила: «С вещами?», но вовремя одумалась. Благодаря Севе, который раньше меня встрял со своим вопросом:

— Утром — это во сколько? В одиннадцать?

— В девять, — грубо ответил Серебряный и, пожелав мне успехов в личной жизни, отвалил.

— В девять?! — Сева схватился за голову. — Они совсем обалдели. В девять! Ни фига себе!

Не согласиться с ним было невозможно. Опять же и Серебряному верить на слово мы не привыкли. В девять утра, к тому же зимой, все сотрудники «Курьера» спят мертвым сном, и рассчитывать на то, что кто-то, цинично поступившись главными жизненными принципами, явится в редакцию в такое время, мог только идиот.

Вопреки всяким правилам на следующее утро я пришла на работу очень рано — в одиннадцать. Первое, что меня поразило, — это убранство нашего двора. Перед центральным подъездом издательского дома, где обычно стояло только несколько редакционных машин и догнивал неизвестно чей «Запорожец», сейчас яблоку негде было упасть. Весь двор был плотно заставлен иномарками всех видов и цветов. Такое мне доводилось видеть только на последнем автосалоне — ежегодном шоу «Автомобиль будущего», куда меня привела не любовь к транспортным средствам, а убийство главного администратора выставки. Поэтому, увидев такую скученность дорогих машин, я разволновалась: не случилось ли чего? не убили ли кого?

Оказалось, все совсем наоборот. Выставка машин во дворе свидетельствовала о том, что множество загадочных личностей, занимающих в издательском доме «Вечерний курьер» начальственные должности, вынырнули из небытия и дали возможность народу на них посмотреть. Здесь были те, о ком я когда-то слышана, но никогда не видела; о ком никогда не слышала и не видела; о ком даже не подозревала и, наконец, о ком твердо знала, что их не существует и существовать не может.

Первый помощник главного управляющего делами, вице-президент издательского дома по общим вопросам, специальный представитель президента издательского дома по международным связям, первый помощник президента по особым поручениям, зам. по протоколу…

Эти виртуальные личности интересовали меня мало, зато страшно любопытно было своими глазами посмотреть на самое ценное (судя по их зарплатам), чем владел издательский дом, — на «золотых перьев». Их было немного — всего семь человек, и считалось, что по публицистической одаренности, профессионализму, уму и пониманию текущей ситуации им нет равных. Если кто-то из простых и незатейливых писак вроде меня позволял себе недостаточно восторженно и без трепета отзываться об их творениях, обструкция не заставляла себя долго ждать. Читать творения «золотых перьев» можно было только с упоением и желательно со слезами гордости на глазах. Сравнивать их можно было только с великими писателями прошлого, но с учетом, что на пальму первенства замшелые классики никакого права не имеют. Двое из великих иногда появлялись в редакции, медленно и печально проплывали по коридорам, вид при этом имели отсутствующий, погруженный в себя. На подобострастные «здрасьте» отвечали редко и сдержанно; на истерические выкрики «ваш последний материал — ну просто гениальный» снисходительно улыбались.

Любить великих было легко и просто; сложнее было на них равняться. И не только потому, что стиль их нетленок не был однородным. Скорее потому, что руководство не дало себе труда внятно объяснить простым смертным, чем же так хороши «золотые перья». А огульные утверждения, что они — лучше всех, имели слабый педагогический эффект и порождали множество лишних и дерзких вопросов: чем лучше, что лучше, почему лучше? Запятые лучше расставляет? Чаще использует слово «электрификация»? Знает, как переводится с французского «буфет»?

Возможно, сегодняшний массовый приезд «золотых перьев» в редакцию носил просветительско-воспитательный характер — показать их нам с тем, чтобы мы убедились раз и навсегда, как прекрасны лица великих, а также тела.

Редколлегия началась в половине двенадцатого вопреки лживым указаниям Серебряного относительно девяти утра. Обстановка пугала своей скорбностью и зависшим в воздухе ощущением начала конца. Серебряный председательствовал, но вид имел такой, как будто он одной ногой прочно стоит в могиле и старательно подволакивает вторую туда же. Голос его дрожал и срывался, хотя металл в нем явственно прослушивался:

— Всего пять дней назад мы были веселы и счастливы, — начал он, — мы готовились встретить любимый праздник, готовились к новой жизни в новом году, хотели начать множество новых дел, наконец, мы мечтали сделать газету еще лучше. Могли ли мы тогда представить себе, что человек, которого мы считали за своего товарища, нанесет нам удар в спину? Может быть, он слишком увлекся политикой? Честно говоря, нам стало это мешать. Газету надо делать, а не выдрючиваться.

— Силен! — Сева присвистнул. — Так он далеко зайдет. Скотина!

— Я бы хотел, — продолжал Серебряный, — чтобы каждый из вас высказал свое отношение к поступку бывшего главного редактора Юрия Сергеевича Мохова. Прошу вас.

Он сел. По залу прошел шумок, но робкий и бесцветный. Юрий Ресторатов, старший в компании «золотых перьев», придвинул к себе микрофон:

— Для меня поступок Мохова не был неожиданностью. Политика главного редактора уже давно вызывала удивление, но он не считал правильным прислушиваться к коллективу. Верноподданнические тенденции, трусость, оглядка на сильных мира сего, желание угодить властям… Газета катилась в пропасть, я ловил себя на мысли о том, что мне стыдно публиковаться здесь.

И понеслось. Владельцы иномарок, стоящих во дворе, бодро выскакивали к микрофону, выливали на Юрия Сергеевича один ушат грязи за другим, и конца этому видно не было.

Особо хорош был Михаил Федорович Кузякин, известный правдолюб и смельчак:

— Сегодня у нас есть уникальная возможность сказать в лицо Юрию Сергеевичу все, что мы о нем думаем. Не шушукаться за спиной, не переглядываться, а прямо и честно выплеснуть накопившиеся претензии. Тот зажим, тот диктат, тот… ну, в общем, те ежовые рукавицы, в которых он держал редакцию, наконец сброшены. «Вечерний курьер» начинает новую жизнь, я чувствую, как повеяло свежим ветром. Наш коллектив достоин мудрого и чуткого руководства. Поздравим друг друга.

Отметился и Майонез:

— Какие вопросы задавал нам, мне, как руководителю отдела главный редактор? Дикие! «Зачем вы пишете о том, что задержана шайка контрабандистов? Зачем о поддельной водке? О рейде налоговой полиции?» Всем понятно — зачем, а ему непонятно.

Мохов не досидел до конца редколлегии и, сославшись на «срочный звонок» вышел из зала и больше уже не вернулся. Серебряный между тем разглагольствовал о «позорном бегстве», о том, что гадить мы все горазды, а слушать правду не каждому под силу. Вероятно, он бы многое еще сказал, если бы не Гуревич. Всю редколлегию Пьер занимался изучением своих кроссовок, теребил шнурки, завязывал и развязывал из них бантики и, наконец, намертво связал шнурок левой кроссовки со шнурком правой. В этот момент ему захотелось пересесть к нам поближе, потому что фраза Серебряного об «ответственности руководителя печатного издания за судьбу страны» почему-то задела его за живое. Гуревич решил обсудить этот тезис с нами. Перемещаться со связанными шнурками — задача не из легких даже для нормального человека, не говоря уже о Гуревиче, который и без дополнительных ограничений не умеет ходить по прямой. И когда Пьер в своих путах дернулся в нашу сторону, он мастерски опрокинул стул, на котором сидела спецкорша общества полоумная Света Мятлина, ненавидевшая Мохова всеми фибрами своей души за то, что он регулярно снимал из номеров ее восторженно-заунывные статьи на тему «Кому на Руси жить хорошо?».

После того как Гуревич выбил из-под Светы стул, она рухнула к ногам Серебряного, а из ее неизвестно какого цвета глаз брызнули ярко-фиолетовые контактные линзы и покатились к ногам «золотых перьев». Ресторатов почему-то испуганно поднял ноги вверх, хотя всем известно, что контактные линзы не кусаются и вообще для ног не опасны. Задирая ноги, Ресторатов запутался в шнуре от микрофона, резко дернул его на себя, и массивная железная подставка, на которой висел микрофон, с глухим и зловещим звуком ударила по лбу Володю Бороденкова.

Заорали все четверо одновременно: лежащая на ковре Света, сидящий с поджатыми ногами Рестора-тов, ударенный микрофонной подставкой Бороденков и стоящий в центре всего этого безобразия в позе выкорчеванной ураганом березы Гуревич. Получилось громко и убедительно.

Сева наблюдал заварушку с нескрываемым восторгом и бросал на Гуревича почти влюбленные взгляды. Было совершенно очевидно, что он простил ему недавнюю подножку, а также бисквитный торт, который Гуревич три дня назад украл из отдела происшествий.

— Квартет, — одобрительно заметил Сева. — Споются.

Крик оборвался так же внезапно, как и начался. И в наступившей тишине очень внятно и разборчиво прозвучал вопрос, заданный девочкой-курьером:

— А кто же теперь будет главным редактором?

Все в этом зале хорошо знали, что газету делал Юрий Сергеевич, и никто другой. Всем было известно, что без него все начнет сыпаться и разваливаться. Все понимали, что найти адекватную замену практически невозможно. И у всех, без преувеличения, возникло чувство, что только что здесь была сожрана корова, которая поила молоком, кормила маслом и творогом всю семью и к тому же на днях должна была отелиться.

В выразительных глазах «золотых перьев» появилась тревога. Немой вопрос «Где ж мы масло теперь возьмем?» натыкался не на ответ, а на встречный вопрос: «А молоко?! Молоко-то где?»

И тогда Серебряный медленно встал, одернул пиджак, поправил галстук и торжественно произнес:

— Возглавить газету мог бы я.

В сущности, такую фразу может произнести кто угодно. Есть у человека мечта, пусть он ее мечтает. В детстве мы все писали сочинения на тему: «Если бы директором был я», и взрослые не ругали нас за дурацкие допущения. Но — важна аудитория. Важно, кому вы это говорите. Все присутствующие в зале прекрасно знали, что Серебряный понятия не имеет о том, как делается газета вообще и хорошая газета в частности. Поэтому все замерли. Все, кроме Игоря Леонидовича, который, держа микрофон в руке, расслабленно прохаживался по залу и излагал свою «концепцию».

— Надо, надо все менять, — вещал он. — Мы должны делать другую газету — интересную, массовую, солидную, общественно-политическую.

— Так солидную, общественно-политическую или массовую интересную? — спросил кто-то из зала.

— И то, и другое. — Серебряный ткнул пальцем в вопрошающего. — Газета должна в кратчайшие сроки поменять свое лицо. Газета должна стать главным изданием страны, и мы имеем для этого все возможности.

— Простите? — редактор журнала «Бизнес-курьер» — одного из приложений к «Вечернему курьеру» — поднял руку. — Вы говорите: «газета, газета», а я вот возглавляю журнал. К нам, к журнальным приложениям, ваши слова не относятся?

— Правильно! — Серебряный хлопнул в ладоши. — Вы совершенно правы. У нас — компания, и мы должны реформировать все издания нашего издательского дома. Кстати, позвольте проинформировать вас о новых кадровых назначениях. Владимир Бороденков — встань, Володя, — новый редактор журнала «Курьер-Политика». И он готов изложить вам новую концепцию журнала. Пожалуйста, Володя, зачитай.

По залу пробежала дрожь. Нельзя сказать, что Володю не любили, нет, к нему относились лояльно. Но ему знали цену. Пять лет он добросовестно исполнял технические функции, собирал материалы в номер и даже мог вполне сносно сократить материал, если вылезал хвост. Володя никогда не прикидывался знатоком других областей газетной жизни и честно признавался: «Политика? Ничего в ней не понимаю. Экономика? Боже сохрани!» Его недоброжелатели распускали слухи о том, что Бороденков считает Черномырдина, Зюганова и Лапшина одним и тем же человеком, носящим по каким-то загадочным причинам три разные фамилии. Совершенно понятно, что лучшей кандидатуры, чем Володя, для того, чтобы возглавить политический журнал, не нашлось.

Бороденков ничего зачитывать не стал, потому что зачитывать ему было нечего. Оказалось, что концепцию он не написал, потому что у него «болел живот», но готов изложить коллективу свои соображения без шпаргалки.

Устная концепция Бороденкова дорогого стоила. То, что он говорил, было удивительно прежде всего потому, что Володя, при всей противоречивости своей натуры, в отличие от Серебряного, считался профессиональным ответственным секретарем и компетентным в этой области человеком. Но это ничуть не помешало ему нести потрясающую ахинею. Начал он с того, что приставка «Политика» в названии журнала совершенно лишняя и ее надо снять.

— Ну, действительно, — зашептал Сева, — зачем политическому приложению называться политическим? Было бы куда веселее, если бы политическое приложение к «Вечернему курьеру» называлось «Колокольчик» или «Чебурашка». Согласись.

Я согласилась. А Бороденков тем временем послал по рядам макет новой обложки журнала.

— Изменение названия влечет за собой перерегистрацию издания, а это морока и головная боль. Так что мы избавились от слова «политика» весьма остроумно. Посмотрите.

Все посмотрели. Остроумие заключалось в том, что сбоку от слова «Курьер», набранного крупными буквами, перпендикулярно ему малюсеньким, практически нечитаемым шрифтом было набрано «политика». Заметить эту приставку невооруженным глазом было невозможно.

Дальше — больше. Бороденков говорил об усилении фотослужбы, о том, что иллюстрации в журнале никуда не годятся, «а его ведь не только читают, но и рассматривают».

— Конечно, — бубнил поникший Сева, — политические издания покупают для того, чтобы картинки посмотреть.

Бороденков настаивал на создании отдела светской жизни и на перемене стиля: «Красные кирпичики в конце полосы — это дурной тон», и так далее и тому подобное. То есть — все очень концептуально.

— Вы полагаете, что изменение цвета отбивки — серьезный стилеобразующий фактор? — жалобно спросил его зав. отделом иллюстраций.

— Конечно! — радостно ответил Володя. По залу прошел тихий стон, но он его не слышал. Бороденков на ходу придумывал журнал, и мнение толпы его мало интересовало.

Глава 22

ВАСИЛИЙ

Кабинет капитана Огурцова мало чем отличался от кабинета капитана Коновалова. Тот же обшарпанный стол, тот же коричневый сейф, те же страшненькие занавесочки. Но дубовый канцелярский комплект — подставка под календарь, карандашница, полочка для папок и прочие штучки-дрючки намекали на то, что хозяин кабинета не такой уж аскет, как это могло показаться при взгляде на сейф.

После встречи на крыльце с Сашей Митиной Морозов не вбежал, а ворвался в кабинет Огурцова. Тот быстро поднялся навстречу бывшему сослуживцу, но поговорить они не успели: в дверях появилась мощная фигура старшего оперуполномоченного МУРа Василия Коновалова. Василий вальяжно вплыл в кабинет практически вслед за Морозовым.

Огурцов, с усилием согнав с лица мученическое выражение, принялся источать радушие. Василий — ответное. Оба делали это изо всех сил, напрягаясь и не жалея себя.

— Знакомьтесь. — Огурцов улыбнулся так, что даже клоун с нарисованной улыбкой позавидовал бы: — Валерий — Василий. Почти тезки.

Морозов, превозмогая себя, тоже улыбнулся:

— Рад, много слышал. Петр сказал, я вам могу чем-то помочь?

Василий, придерживаясь роли отвязанного хамоватого мента, лихо подмигнул Морозову:

— Чего, мы на «вы», что ли, будем? Будь проще, Валерка!

Огурцов вытаращил глаза на Василия, но комментировать не стал.

— Давай на «ты», — Морозов кивнул. — Чем могу?

— Хочу открыть частное сыскное агентство, но поджилки трясутся. Из моих никто не пробовал. Петюня рассказал про тебя, и я завелся — дай, думаю, гляну, как человек на вольных хлебах справляется?

— У меня не агентство, совсем не то, — попробовал возразить Морозов.

— Знаю, знаю, — перебил Василий, — не дурак, Петюня объяснил. Но все же, как ни крути, свое дело. Покажи?

— Пожалуйста, но это…

— Жалко тебе, что ли? — Василий сделал вид, что обиделся. — У тебя же не завод по производству секретного оружия. Поедем сейчас и посмотрим, а?

Морозов никак не предполагал, что экскурсия в его владения состоится сегодня. Он жалобно посмотрел на Огурцова, но тот сделал вид, что копается в бумагах.

— Сегодня? — Морозов пожал плечами. — Мне лучше завтра.

— Ну хватит! — Василий злобно передернулся. — Что ты ломаешься, как девица красная. Я на машине — подъедем, посмотрим, всего и делов-то на час.

Морозов понуро кивнул и показал на дверь:

— Пошли, раз ты такой настырный.

Они вышли во двор, сели в «Жигули» Василия и медленно тронулись. Так же медленно, как бы нехотя, за ними двинулась синяя «Волга», совсем недавно подъехавшая к N-скому отделению милиции.

Как только за гостями закрылась дверь, Огурцов бросился к телефону, набрал номер и нервно затарахтел:

— Они едут! Да, вдвоем. Готовьтесь. Сколько-сколько? Ну, минут сорок он его помотает, но не больше, так что поторопитесь. А я при чем? Я знал? Ну и все. Не надо. Хватит. Скажи спасибо, что я вас предупредил. Да, понимаю, да, да, ну давай.

Василий между тем уже заметил синюю «Волгу», по достоинству оценил ее черепашью скорость, плотоядно усмехнулся и переключился на Морозова:

— Понимаешь, друг, я хочу вникнуть. Документы финансовые хочу посмотреть. Мне, главное, алгоритм понять — как дело делается.

— Ты упертый. — Морозов недовольно повел плечами. — Ты поймешь.

— Не ругайся. — Василий пихнул Морозова локтем в бок. — Расскажи лучше, почему тебя конкретно в собачьи дела занесло?

— Я начинал кинологом. С тех пор и прикипел к ним. Тебя это удивляет? На светофоре — направо.

— Нет, — Василий замялся, — просто считается, что прибыльнее торговый бизнес или производство.

— Да что ты заладил — «бизнес, бизнес». Считай, что это душевное увлечение, которое не в убыток, — раздраженно ответил Морозов. — Здесь развернись, и в переулок.

— А, вон оно что…

Капитан Коновалов хорошо знал Москву и не мог не заметить, что едут они, мягко говоря, окольным путем. «Волга» делала то же самое, и Василия это чрезвычайно забавляло. Несмотря на многочисленные пируэты, бессмысленные развороты и блуждание по переулкам, через сорок минут они доехали.

— Здесь, — сказал Морозов и указал Василию место, где следует припарковаться.

— Похоже на завод, — сказал Василий, оглядывая высокий бетонный забор и массивные железные ворота.

— Был. — Морозов достал связку ключей и принялся бороться с огромным висячим замком. — Сейчас — мертвая зона.

Они вошли на территорию бывшего завода, миновали пару корпусов и вскоре уперлись в приземистое строение, где, вероятно, в былые индустриальные времена размещалась администрация. Морозов нажал кнопку звонка, и дверь открылась. На пороге стояла миловидная женщина лет пятидесяти, в синем рабочем халате, в руках у нее была швабра.

— Лидия Семеновна, наше почтение. — Морозов говорил ласково, но смотрел недобро.

— Валерий Юрьевич! — Женщина как бы смутилась и даже слегка испугалась. — Я вас сегодня не ждала.

— А уж я-то как не ждал. — Морозов косо посмотрел на Василия, тот виновато развел руками. — Покажите товарищу наше хозяйство, интересуется. Надеюсь, все в порядке?

— Да, да, да, — засуетилась женщина. — Но вы бы хоть позвонили.

— Считайте, что мы специально хотели застать вас врасплох, а то какой интерес? Начальству положено появляться без предупреждения.

— Ой-ой-ой, — женщина так старательно изображала неготовность к приему посетителей, что Василии даже залюбовался. — Что делать, пойдемте.

Они прошли через заставленную ведрами, мисками и швабрами переднюю и оказались в большой длинной комнате. Вся она была заставлена просторными клетками, большая часть которых пустовала, а в некоторых сидели, лежали, стояли собаки. Сказать, что собаки были ухоженными, чистыми и сытыми — ничего не сказать. Это были собаки для открыток или рекламных роликов. Вид они имели довольный и очень довольный, а сытость свою демонстрировали наглядно — у каждой в углу клетки стояла миска с едой, но ни одна из собак никакого интереса ни к миске, ни к ее содержимому не проявляла.

Василий шумно принюхался — в помещении пахло ванилью и свежим хлебом. «Спасибо, что не французскими духами», — подумал он, а вслух сказал:

— Бантиков не хватает.

— Чего? — женщина испуганно отпрянула.

— Я бы на вашем месте привязал им бантики к макушкам, — охотно разъяснил Василий.

— Дельное предложение, — Морозов кивнул, — но, как ты успел заметить, три пса — гладкошерстные. А девиз нашего приюта: «Все равны».

— Решаемая проблема. — Василия несло. — Гладкошерстным можно повязать бантики на шею.

— Возьмите на заметку, Лидия Семеновна. — Морозов открыл ближайшую клетку. — Животных опрашивать будешь? Или достаточно?

— Буду. — Василий решительно зашел в клетку и сел на корточки перед огромной догиней. — Дай, друг, на счастье лапу мне.

Собака поняла его буквально и положила огромную лапу Василию на колено.

— Душевная, душевная обстановка. Курорт типа санаторий. — Василия разбирали и злость, и смех одновременно.

— Куда прикажете дальше? — спросил Морозов, которому было не до смеха.

— Тебя завезу, и в родной МУР. У меня там, конечно, не так чисто и красиво…

Морозов пропустил реплику мимо ушей и вышел.

Василий тепло попрощался с Лидией Семеновной, поблагодарил ее за «их, собачек то есть, счастливое детство» и за «любовь к братьям нашим меньшим, а также сестрам», она в ответ лепетала что-то про бантики, про то, что они инструкцией не предусмотрены, да и собаки красоту не ценят, сдерут они бантики.

Морозов поджидал Василия на улице. На любезное предложение «подбросить, куда скажешь» ответил благодарственным отказом, сославшись на то, что раз уж он здесь оказался, то займется кое-какими делами. «Волги» поблизости видно не было.

— Документы когда проверять будешь? — спросил он.

— Не проверять, Валерик, а мудрости набираться. У тебя, я вижу, ее на пятерых хватит. — Василий хлопнул начальника приюта по плечу так, что тот чуть не упал. — В другой раз документы посмотрим.

— Дело твое. — Морозов уже не прикидывался радушным хозяином и раздражения своего не скрывал.

Отъехав от приюта метров на пятьсот, Василий спрятал машину между частных гаражей и пешком двинулся обратно. Не успел он выйти на дорогу, как за поворотом услышал шум мотора. С невиданной для такого весомого человека резвостью он перепрыгнул грязный сугроб и вжался в землю. Мимо проехала синяя «Волга». Как успел заметить из укрытия старший оперуполномоченный, водитель был прежний, а на заднем ее сиденье расположились двое — Морозов и Лидия Семеновна.

В отделе старшего оперуполномоченного дожидались Зосимов и Малкин.

— Где тебя носит?! — заорал Леонид. — Полковник уже восемь раз кулак об стол отбивал, а ты, видать, глухой, не слышишь.

— Был я, мальчики, в потемкинской деревне, — мечтательно запел Василий. — Класс! Как банку меда съел. Какие новости?

— Сергей Иванович тебя обыскался, — повторил Леонид.

— Тоже мне новость, он меня всю жизнь ищет.

— И не нашел, — продолжил Леонид.

— Да ну? — Василий удивленно огляделся. — Где ж я был?

— В деревне. — Леонид сложил над головой руки домиком. — Пусть клубится над твоей избушкой там какой-то и какой-то свет.

— Негасимый, — подсказал Гоша. — Гасишь его, гасишь, а он горит себе и горит.

— Тогда с пожарниками было худо. — Василий уселся за стол и отдал начальственное распоряжение: — Докладывайте.

— Тебя посетитель дожидается. Про наши дела. Так что радуйся, начальник.

— Ну, наконец-то. — Василий принял важный вид. — Зовите.

Посетителем оказался тихий скромный человек, дорого, со вкусом одетый, с портфелем и в фетровой шляпе.

— Я, знаете, долго думал, но все же решил зайти, — сказал он, смущаясь. — Если мои опасения надуманны, заранее прошу меня извинить. Я приятель Сергея Тропина, которого, я знаю, вы разыскиваете. И, судя по всему, я последним видел их с женой… господи, чуть не сказал «живыми». Вот они — речевые стереотипы. Нет-нет, не дай бог, они живы, я убежден.

…Сергей Михайлович Тропин — владелец сети магазинов, торгующих запчастями к автомобилям, пропал одним из первых вместе со своей женой Натальей. Их квартира была обчищена с особой тщательностью — вынесли все вплоть до мебели, благо мебель была эксклюзивная и страшно дорогая. Еще из собранного сыщиками досье явствовало, что Тропин чрезвычайно предприимчив и удачлив. Только за прошлый год он открыл вокруг Москвы вдоль основных шоссе тридцать два новых магазина запчастей, справедливо полагая, что какие бы ни стояли на дворе времена, а машины всегда будут ломаться, причем в самый неподходящий для этого момент. Жена его Наталья, по словам опрошенных, была красива, но неумна и активна, и главной, а возможно, и единственной проблемой Тропина было устроиться как-то так, чтобы она не очень глубоко влезала в его бизнес и не насаждала там свои порядки. Судя по всему, отношения их были настолько хорошими, что Сергей Михайлович не мог просто, по-бизнесменски потребовать от любимой жены: «Не лезь», и ему приходилось придумывать для нее множество отвлекающих от работы дел и развлечений. В качестве одного из последних таких дел, как сообщил оперативникам приятель Сергея Михайловича, Тропин придумал покупку загородного дома, ремонт и обустройство которого он планировал поручить жене.

— Он надеялся, — говорил посетитель, — что это надолго ее захватит и отвлечет от бизнеса. Тем более он и сам давно мечтал перебраться жить за город — ну, действительно, на работу ему каждый день не ездить, система налажена, ну, сами понимаете. Я тоже живу за городом, и Сережа был моим частым гостем. В тот день они тоже гостили у меня. Так вот, Сережа попросил меня быть его консультантом при выборе дома. Да, позвольте представиться — Марк Валентинович Певзнер, архитектор. У меня свое бюро, и я кое-что понимаю в строениях. Мы посмотрели несколько домов, но я их все забраковал. Последний дом, по описаниям, был хорош, правда цена называлась огромная, но Сергей собирался крупно торговаться и был почти уверен, что сможет снизить цену чуть ли не на треть. И вот что интересно — обычно мы ездили смотреть дома без хозяев. Узнавали, где они находятся, потом ехали на место, осматривали дом снаружи, и в большинстве случаев этого оказывалось достаточно, чтобы отказаться от варианта. Так вот этого последнего дома мы не нашли, хотя риэлтор нам достаточно подробно описал место, где он находится. Понимаете, мы не говорили никому из продавцов, что поедем смотреть без них. Но нас удивило, вот именно удивило, а не насторожило, что такого дома в указанном месте нет. Сергей с Натальей приехали ко мне в загородный дом в середине дня, мы съездили, поискали дом, не нашли и вернулись. Сергей предположил, что либо мы что-то напутали, либо риэлтор что-то неправильно сказал. Сергей позвонил риэлтору, и тот предложил посмотреть дом на следующий день. Сергей сначала отказывался, потому что в тот же день вечером они с Натальей должны были уехать в Сингапур. Но риэлтор его уломал. Я уже не мог поехать с ними, у меня была назначена встреча в городе. Я сказал: «Ты поезжай, посмотри, потом меня свозишь», дал ему все необходимые инструкции — на что обратить внимание, про что спросить. Риэлтор предложил прислать за ними машину, и Сергей с удовольствием согласился. Чтоб долго не мучиться и не объяснять водителю, как искать мой дом, я подвез их с Натальей к автобусной остановке на двадцатом километре Рублево-Успенского шоссе, а когда уже разворачивался, подъехал красный джип «Ниссан-Патрол», номер «у 125 уе 77». Я почему запомнил? Номер моей машины тоже 125, а буквы «уе» меня позабавили, потому как «условные единицы». Я не утверждаю, что Сергей с Натальей пропали в тот самый день, но он должен был мне перезвонить, рассказать о доме, сказать, ехать мне смотреть или нет, понравился ему дом или он и без меня его забраковал. Он не позвонил, и мне не удалось ему дозвониться — ни домашний, ни мобильный не отвечали. Тогда я решил, что он просто закрутился, какие-то неотложные дела, а потом отпуск в Сингапуре, а потом я сам уехал, а когда вернулся — узнал, что они пропали, и вот думал, думал и решил зайти к вам.

На лице Гоши в этот момент появилось специальное выражение, которое, обычно, предшествовало рождению на свет нового шедевра.

— «В бананово-лимонном Сингапуре он сгинул навсегда, в натуре», — продекламировал следователь Малкин с выражением.

— Не понял? — Посетитель жалобно посмотрел на Гошу.

— Не обращайте внимания, — успокоил его Василий. — Во всех учреждениях есть свои стихоплеты. Правильно сделали, что пришли. Жалко, долго думали.

Архитектор виновато потупился.

— Попробуй, — Василий дал отмашку Леониду, и тот отправился звонить гаишникам по поводу джипа. — Хотя…

— А вдруг, а вдруг… — пробормотал Леонид от двери.

Чуда не произошло. Под номером «у 125 уе 77» числился «Москвич», которым уже пятый год владел заслуженный пенсионер, ветеран войны.

— А лица продавца вы не разглядели? — спросил Василий.

— Это было невозможно технически, — развел руками архитектор. — У джипа тонированные стекла, а из машины он не выходил.

— Что-нибудь еще, кроме стекол, было в джипе необычного? Вмятина? Наклейки? Игрушка у лобового стекла? Хотя какая игрушка при темных стеклах…

— Мне кажется, на заднем стекле была наклейка «Авторадио». Хотя не уверен. Мне кажется… да, я удивился еще, потому что такие наклейки чаще на простых автомобилях, на «Жигулях», например.

— Спасибо. Оставьте свои координаты на всякий случай. — Василий взял ручку.

— Да, да, конечно. Я тоже буду позванивать, если позволите. Сергей довольно близкий мне человек…

— Звоните, какие проблемы.

Посетитель ушел, и Василий, уже не скрывая своего возбуждения, немедленно послал Леонида в квартиру Тропиных:

— Все бумажки перерой, календари, еженедельники. Ищи телефон продавца. Опроси секретаршу, у нее может быть записано. Ищи, Ленечка, внимательно ищи, будь хорошим мальчиком.

Ликующий Леонид вернулся гораздо раньше, чем его ждали. В правой руке он держал бутылку водки, а в левой — газету рекламных объявлений.

— В газетке колбаса завернута? — спросил Василий с надеждой.

— Вот оно! — потрясая газетой, крикнул Леонид с порога. — Вот оно наше сыщицкое счастье! За которое мы сейчас и выпьем.

— Продаешь чего или покупаешь? — спросил Василий, боясь спугнуть удачу. Ему так хотелось, чтобы Леонид действительно что-то нащупал и в деле о пропажах появилась бы хоть какая-то ниточка.

— Продаю? Покупаю? — У Леонида было настроение подурачиться. — Еще не решил. Так, заехал к Тропину, самого-то его дома не было, потому как он уже несколько дней в розыске, но газета на столе лежала. Я, понятно, решил ознакомиться. Читал в свое удовольствие, искал знакомые буквы. Мама дорогая — чего только люди не продают! Продажная у нас страна, скажу я вам, и люди продажные. Дошел до «куплю дачу», между прочим, захватывающий раздел. Их оказалось много.

— Дач? — уточнил Василий.

— Нет, тех, кто хочет их купить. А среди них — вот, глянь, — Леонид положил на стол старшего оперуполномоченного газету. Объявление, которое так полюбилось лейтенанту Зосимову, было подчеркнуто красным фломастером: «Куплю загородный дом, комфортабельный, можно дорого». Далее указывались три телефона.

— И что? — Василий сморщился. — Тебя травмировало слово «дорого»?

— Это тебя в ОМОНе травмировали на всю голову.

На номера телефонов обрати внимание, — Леонид ткнул пальцем в первый из них.

— Лень, перестань надо мной издеваться. Я наизусть помню только два телефона — свой домашний и наш рабочий. Чьи телефончики-то?

Леонид измученно повернулся к Гоше:

— Ну, скажи, как с таким работать? Как, я тебя спрашиваю, таких уродов в органах держат?

— Только таких и держат. — Гоша ласково погладил Леонида по голове. — Органы у нас такие.

— Да в чем дело-то? — Василий почти кричал. — Чьи телефоны?

— Тропиных! — торжественно произнес Леонид. — Видишь? Один домашний и два офисных. Я позвонил в его офис, мило побеседовал с секретаршей, и она мне все рассказала. Да, искал дом; да, она сама давала объявления в разные газеты; да, позвонил риэлтор Вадим из фирмы «Ключи» и предложил хороший дом. Дала телефон риэлторской фирмы, я звонил, но там автоответчик: «Оставьте телефон, мы непременно вам поможем…»

— Ты по адресу попал. Попроси их отыскать наших «новых русских». Ты оставил телефон-то? Оставил?

— Само собой. Нужна, говорю, дача, умираю как!

— Прозвони телефон, узнай — чей. И… — Василий задумался, — дай-ка мне досье наших пропавших. Всех.

Леонид бодро, высоко задирая коленки, побежал к сейфу и плюхнул на стол старшего оперуполномоченного кучу папок с детальным жизнеописанием исчезнувших «новорусских» пар. Василий углубился в чтение, и не прошло и десяти минут, огласил тесное пространство кабинета зычным криком:

— А-а-а! Идиоты! А аналитик этот гребаный? Онто куда смотрел?

Гоша с Леонидом старательно вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, что такого сенсационного нашел капитан Коновалов в читаных-перечитаных папках. Василий не стал томить коллег, не стал изводить их неизвестностью:

— Ни у кого из них не было загородного имения! Ни-у-ко-го! «Новый русский» — и без усадьбы, ну куда это годится? А мы проморгали. Это значит, что: а) либо похитители зачем-то выбирали только таких странных богачей, которым не мил свежий воздух; б) либо приманкой была как раз дача. Умно?

Леонид и Гоша молчали.

— Умно, — сам себе ответил Василий и тут же принялся раздавать распоряжения:

— Первую версию мы отметаем как дебильную. Вторую — разрабатываем. Смотрите: все наши пропавшие — в законном отпуске. Их никто не ищет. Понятно, что злодеи зацепили их на покупку дома и теперь вытрясают из них бабки. Просто и гениально. Так что давай, Лёня, обзванивай офисы остальных пропавших, бери у их секретарш телефоны этих риэлторов. Параллельно дай объявление в эту вот рекламную газетку: «Куплю очень-очень дорогую дачу, чем дороже, тем лучше, дешевых не предлагать, кто предложит — удавлю».

— Дорого купить, дешево продать и неудачно жениться может каждый, — философски заметил Гоша.

— Да? — Василий ехидно прищурился. — Неправда ваша, начальник. Дорого купить может только тот, у кого много денег есть.

— Да, — Гоша согласился, — у нас не есть много денег. У нас их гораздо больше нет. Но идея с объявлением хорошая.

— Придется мне Санины дела покуда отложить, — не без удовольствия сказал Василий. — У нас свои дела появились, ха-ха-ха. Хотя… интересно мне, куда подался мой новый знакомый после душевного общения со мной?

— К доктору, — предположил Гоша. — Или сразу в морг.

Следователь был не прав — во время торжественного рождения новой версии о пропажах состоятельных граждан Морозов сидел в просторном кабинете Зеленского в Окружной префектуре. Заместитель префекта гневался, а Морозов защищался:

— Зря вы так, Олег Наумович. Я тоже расстроен не меньше вашего, но вины моей здесь немного.

— А из-за кого, по-твоему, мы в такое вляпались! — Зеленский носился по кабинету и размахивал руками. — Из-за папы римского?

— Нечаянно вляпались. Но страшного я здесь ничего не вижу.

— Не видишь?! А ты разуй глаза-то! Все может рухнуть, все! Ты всю схему поставил под удар!

— Не должно. — Морозов покачал головой. — Так просто к нам не подберешься. А уж их топорными методами — и подавно. Этот опер и так меня стращал, и эдак, он действует в открытую, что очень похвально.

— А тебе не приходит в голову, что он может действовать и в закрытую? — Зеленский перешел на визг. — У тебя дурная привычка держать всех за идиотов.

— Не думаю. Вряд ли. — Морозов отпил из чашки остывший кофе и поморщился. — Зачем? Кто-то его на нас натравил, он, я уверен, заказ выполняет. На фиг мы сдались убойному отделу? Уверяю вас, он не занимается мошенничеством, тем более основанным на бездомных собаках. Мы не по его профилю.

— Тебя послушать — так большая удача нам выпала. Повезло Валере Морозову, что его МУР разрабатывает.

— Какое так разрабатывает! Щупает слегка. Я не говорю, что повезло, я говорю, что трагедии нет.

— Пока! — Зеленский опять завизжал. — Пока! Но вот-вот будет.

Морозов молчал, и по всему было видно, что больше он в дискуссии участвовать не собирается. Чего нельзя было сказать о Зеленском — он продолжал бегать по кабинету и орать. Собеседник, слава богу, ему нужен не был. Всего на проработку бывшего милиционера, а ныне благородного защитника животных у заместителя префекта ушло полтора часа, и у Морозова после этого едва хватило сил на то, чтобы доехать до дома и рухнуть в ванну.

А журналистка Саша Митина тем временем сидела у телефона и тщетно пыталась дозвониться до Вениамина Гавриловича Ильина с тем, чтобы попросить его о помощи. Каких-то пять минут назад Саша звонила своему другу Васе Коновалову, а он весело уведомил ее, что временно приостанавливает разработку Морозова, потому что на него, несчастного, обрушились совершенно неотложные дела.

«Хорошо, Васенька, — бормотала Саша себе под нос, набирая номер Ильина, — я и без тебя прекрасно обойдусь, сама за Морозовым послежу. Вот дозвонюсь только…»

Глава 23

МОРОЗОВ

Саша Митина с детства знала, что мир тесен; более того, она знала, что он очень тесен, но чтобы настолько? Нет, она и подумать не могла, что теснота окружающего ее мира сгустилась до патологической давки, сравнимой по насыщенности только с воскресной вечерней электричкой, идущей по маршруту «Тверь — Москва».

…Утром шестого января Саша приехала в клинику к своему новоиспеченному воздыхателю Вениамину Гавриловичу, где в течение часа обсуждала с ним дерзкий план выслеживания и выведения на чистую воду мерзкого живодера Морозова. Секретный план (скрыть его надлежало от всех, но в первую очередь от капитана Коновалова, потому что он гадкий предатель) был составлен, и Саша, вдохновленная, окрыленная и предвкушающая, двинулась в сторону редакции «Вечернего курьера». Ей и в голову не могло прийти, что женщина, с которой она столкнулась в дверях клиники, — подружка, или, пользуясь юридическим языком, сожительница живодера Морозова.

Ильин, как радушный хозяин, проводил Сашу до самого выхода. Лялька, заметив их, спряталась за дверью и вошла внутрь только после того, как Вениамин Гаврилович отбыл в свой кабинет. Убедившись, что Саша ушла, Лялька отправилась к Ильину.

— А твоя девчушка ничего! — заявила она прямо с порога. — Даже очень. Мне нравятся такие востроно-сенькие, светленькие. Ты ее уже совсем охмурил?

— Тебя это совершенно не касается, — мрачно ответил Ильин. — Насколько я помню, мы уже обо всем договорились, и мне было бы очень приятно, если бы ты не вмешивалась в мою жизнь так же, как я не вмешиваюсь в твою. Я же не спрашиваю, с кем ты живешь и как, так что и ты будь любезна…

— A-а, так ты уже с ней живешь! — Лялька хлопнула в ладоши. — Быстро. Шустро.

Ильин поморщился:

— Ляль, чего тебе надо? Что я сделал не так? Понравилась мне девушка, и что с того? Ты бы хотела, чтобы я всю жизнь сидел и оплакивал тебя?

— Чего меня оплакивать? Я, слава богу, жива-здо-рова. — Лялька плюхнулась в кресло и достала сигареты. — Доктор, у вас здесь курят?

— Нет. У нас медицинское учреждение. — Ильин с каждой минутой злился все больше.

— Вижу, вижу. — Лялька выразительно посмотрела на пепельницу с окурками. — Нельзя курить, говорите? А я покурю.

Пока она закуривала, в кабинете висело тяжкое молчание.

— Веня, познакомь меня с ней, а? — Лялька была настроена на хулиганский лад. — Я с ней опытом поделюсь, ей, да и тебе легче будет.

— Мне по-прежнему не очень понятна суть твоих претензий. Я должен согласовывать кандидатуры своих девушек с тобой? — Ильин смотрел на Ляльку тяжелым взглядом, но она упорно этого не замечала, была бодра и весела.

— Хм, неплохая идея. Кстати, и риска никакого. ЭТУ я бы одобрила. Хочешь, я тебе своего сожителя покажу? — Она открыла свою сумку и принялась что-то искать в ней.

— Фотографию ищешь? — ехидно спросил Ильин. — Или самого сожителя?

Лялька отбросила сумку, и вдруг резко, безо всякого перехода, запечалилась:

— Ты груб со мной.

— А ты чего ожидала? — Ильин вылез из-за стола, подошел к окну и открыл форточку.

— Ожидала? — Лялька задумалась. — Я ожидала любви и нежности. Ожидала сострадания. Хотя бы интереса к себе минимального ожидала.

— С чего бы? — Ильин смотрел в окно, а Лялька ела глазами его спину.

— С того, что так было. Было! — она закричала и тут же заплакала. Ильин повернулся к ней, но не подошел, остался стоять у окна.

— Ляля, прошу тебя, перестань, — он говорил уже не агрессивно, а устало. — Я отдаю должное твоей памяти, но не слишком ли ты себя изнуряешь? Умение забывать — залог психического здоровья. Тебе ведь не приходит в голову разыскать мальчика, в которого ты была влюблена в первом классе, и учинить ему скандал за то, что спустя двадцать лет после вашего школьного романа он завел семью?

— Через двадцать лет после нашего с тобой романа, — всхлипывая, сказала Лялька, — я и тебе бы ничего не сказала.

— Вот спасибо. Мне осталось подождать всего ничего, каких-нибудь пару десятков лет, и тогда уж заниматься устройством своей личной жизни. Извини, дружок, я уже не в том возрасте.

— Ты меня даже не поцеловал, — уже вовсю рыдала Лялька. — Ведешь себя, как чужой.

— Что значит — «как чужой»? А какой я тебе?

Лялька перестала плакать и заговорила быстро и зло:

— Имей в виду, Веня, я не намерена тебя отпускать. Да! Я, если хочешь знать, буду за тебя бороться.

— Тогда и ты имей в виду, Ляля, я не переходящий приз, и бороться за меня бесполезно. Равно как и не отпустить меня ты не можешь по той простой причине, что я не твой заложник, да и вообще ничей. И предпочитаю самостоятельно решать, как мне жить и чем заниматься. Поняла?

— Кое-какие возможности у меня все же есть… — попыталась встрять Лялька.

— … только две. Записывай, дорогая. Первая — не ссориться со мной, и жить себе припеваючи. Вторая — ссориться, вредить и трепать мне нервы, и тогда я тебе очень не завидую. Я отдаю должное силе, но только тогда, когда она сопоставима с моей. Боюсь у тебя, Ляля, силенок поменьше будет.

— Посмотрим. — Лялька встала и вышла, хлопнув дверью.

— Посмотрим, — сказал Ильин тихо.

А утром следующего дня Вениамин Гаврилович, сидя в своем роскошном «Саабе», уже сигналил под окном Сашиной квартиры. На заднем сиденье машины, как водится, лежал букет красных роз, а на переднем пассажирском — маленькая плюшевая собачка. Защитник животных дарит игрушечную собаку девушке, за которой ухаживает, — и трогательно, и символично.

Но Саше и Вениамину Гавриловичу предстояло отнюдь не романтическое свидание; они собирались шпионить и выводить на чистую воду Морозова.

— «Наружка» подана, — сказал Ильин, открывая Саше дверь машины.

— Норушка — это такая мышь? — уточнила Саша.

— Нет, — Ильин засмеялся. — Это такое наружное наблюдение. Поехали?

Саша кивнула, и они двинулись в путь.

К дому Морозова они подъехали около девяти часов утра и успели вовремя. Валерий Юрьевич как раз выходил из подъезда. Притаившись за торговыми палатками, Саша и Вениамин Гаврилович стали свидетелями целых трех встреч подлого живодера с доверчивыми гражданами, отдавшими ему на растерзание двух щенков и одну взрослую беспородную собаку. Морозов погрузил живность в свою красную «девятку» и медленно двинулся в направлении так называемого заводского квартала. Саша и Ильин поехали за ним. Впереди показался массивный бетонный забор, за которым, судя по всему, располагались заводские цеха. «Девятка» доехала до железных ворот, посигналила, ворота открылись, и Морозов с собаками исчезли внутри.

Саша выскочила следом, подбежала к воротам и пару раз стукнула по ним кулаком. Ворота отозвались гулким утробным звуком: «у-у-ух», и чуть приоткрылись. В образовавшуюся щель выглянул мирного вида старичок:

— Чего тебе, девочка?

— А там у вас — что? — спросила Саша.

— Склады, — ответил старичок. — Был завод раньше, а теперь — склады.

— И вот сейчас мужчина проехал — он тоже на склад?

— Этот? Нет. Этот в приют. Собаки у него там, — старичок пожал плечами, демонстрируя, что никакого смысла в «собаках там» он не видит.

— Живодерня?! — ахнула Саша.

— Что ты, что ты! — замахал руками старичок. — Гостиница. Живут в тепле, в сытости, сам видел.

Саша вернулась к Ильину в глубоком недоумении.

За бетонным забором Морозов не задержатся, вскоре его «девятка» выехата из ворот, собак в ней уже не было.

— Не густо, — подвел итог Ильин, подвозя Сашу к редакции «Вечернего курьера». — Но ведь это только начато. Завтра начнем шпионить спозаранку. В восемь утра я у ваших ног.

— Спасибо. — Саша посмотрела на Вениамина Гавриловича с благодарностью. — Мои ноги будут в восемь утра стоять у подъезда.

Договоренности выполнили оба, и в половине девятого ильинский «Сааб» уже притаился неподалеку от морозовского дома.

Морозов тоже не заставил себя долго ждать. Не прошло и часа, как он объявился около своей машины, немного повозился под капотом и отправился туда же, где был вчера. Там, забрав вчерашних собак, он, как принято выражаться у гаишников, двинулся в сторону области. «Сааб» дисциплинированно висел у него на хвосте.

Дальнейшие события удивили как Сашу, так и Ильина. Морозов не только не причинил никакого вреда собакам, не только не зарезал их в ближайшей подворотне, но даже не выбросил их по пути. Более того, он проделал довольно длинный путь до подмосковного города Видное и там, у входа на городской рынок, водрузил огромный плакат с надписью: «Объединение по защите животных с благодарностью отдаст в добрые руки собак, потерявших хозяев». Желающих предложить свои добрые руки было немного, и Морозову пришлось торчать на морозе целых два часа, пока нашелся претендент на первого щенка. А последнего забрали и вовсе через три часа. После чего Морозов с видимым облегчением уселся в «Ладу» и укатил домой. Все.

Подобное поведение живодера настолько не вписывалось в придуманную Сашей схему, что она впала в настоящую тоску. К тому же она чувствовала себя чрезвычайно неловко перед Ильиным. Вениамин Гаврилович тоже был определенно смущен. Он, правда, говорил, что рад за собак и что любой результат полезен. Он говорил, что, чем бы они ни занимались и за кем бы ни следили, главное для него, что ему посчастливилось делать это вместе с Сашей, и так далее, и такой же галантный вздор. Но, подвезя Сашу к дому, он все ж, отводя глаза, спросил:

— Сашенька, а может быть, он и не живодер вовсе?

Сашенька растерянно пожала плечами и извинилась за причиненные беспокойства.

— Я его не выгораживаю, нет, — начал оправдываться Ильин, — я понимаю, вас смутила бумажка о том, что он руководитель спецподразделения по ликвидации бездомных животных. Но я вот что думаю — среди собак, которых ему привозят, могут быть больные, бешеные, просто неуправляемые. Если бы у него не было такой бумажки, он не мог бы законным путем от них избавляться. А?

— Все может быть, — согласилась Саша. — Простите меня, Вениамин Гаврилович.

— Сашенька! Да что вы! За что? Не расстраивайтесь так, а то я сейчас заплачу. И вот еще что — полностью мы с этого типа подозрения не снимаем, правда?

Саша молчала.

— Правда! — ответил сам себе Ильин. — Подумаешь, разок сделал что-то полезное. Мало ли — почему? Блажь такая нашла. Мы еще понаблюдаем за ним.

Саша кивала, но выражение ее лица свидетельствовало о том, что никакого смысла в дальнейших наблюдениях она не видит.

Разочарование обоих доморощенных сыщиков было столь глубоко, что и Ильин, и Саша совершенно не обращали внимания на внешнюю среду. А между тем за ними внимательнейшим образом наблюдали. За рулем старенького «Опеля», припарковавшегося в ста метрах от «Сааба», сидела Лялька, которая тоже провела насыщенный и полный впечатлениями день. Она случайно выглянула в окно после ухода Морозова и с удивлением обнаружила на улице недалеко от дома знакомую машину Ильина. Трех минут ей хватило, чтобы одеться, выскользнуть из подъезда и сесть за руль своего автомобиля, очень кстати подаренного ей Морозовым на Новый год. И то время, как Ильин с Сашей следили за Морозовым, Лялька трудолюбиво следила за ними: от подъезда морозовского дома до приюта, от приюта до Видного, от Видного до Сашиного дома. Ляльку душила злоба, но не только: она явно была удивлена, и даже очень.

Как только Ильин, попрощавшись с Сашей, отъехал, она пулей выскочила из машины, добежала до подъезда, в три прыжка преодолела пролет лестницы и, задрав голову вверх, попыталась определить, на каком этаже остановился лифт. Саша в это время гремела ключами у двери в свою квартиру.

— Пятый! — уверенно сказала Лялька. — Значит, пятый.

Прозвучали эти невинные, в общем, слова более чем зловеще.

Глава 24

ВАСИЛИЙ

Объявление о покупке дорогой дачи появилось в рекламной газете уже на следующий день. Следователь Малкин трудился над текстом объявления целый час, хотел даже его зарифмовать, но Сергей Иванович Зайцев выразительно показал следователю кулак, и Гоша перешел на прозу.

Для того чтобы от объявления веяло настоящей крутизной и большими деньгами, сыщики потребовали от руководства выдачи им мобильного телефона, номер которого и был указан в объявлении. Начальник ХОЗУ, понося убойный отдел последними словами, телефон выдал, но пригрозил, что за каждую лишнюю минуту разговора им придется отвечать собственным рублем. Василий и Леонид не стали уточнять, какая по счету минута будет считаться лишней, и поклялись экономить время всеми возможными способами, вплоть до полного телефонного молчания.

Объявление гласило: «Куплю комфортабельный загородный дом в престижном месте со всеми удобствами, садом, участок не менее 40 соток, цена решающего значения не имеет». На встречу с предполагаемым бандитом решено было послать Колю Бабкина, которого в преступном мире столицы не знал никто.

— Будешь нашим Шараповым, — грустно шутил полковник Зайцев, глядя на Колю с тоской и нежностью одновременно.

Чтобы встретить врага во всеоружии, Василий приступил к созданию «легенды» для Коли.

— Не придумывать легенду, а взять ее из реальной жизни — вот наша задача! — с пафосом сказал он и принялся обзванивать своих многочисленных приятелей с просьбой найти ему «очень молодого, но очень состоятельного человека, бизнесмена, неженатого, и, главное, который в ближайшие день-два собирался бы уехать за границу дней эдак на семь, не меньше».

И, представьте, нашли. Человек, которого должен был изображать Коля, звали Роберт Кунц, он был владельцем огромного и процветающего автосалона. Кунц был постарше Коли, но ненамного.

Через день Роберт Кунц планировал уехать на охоту в брянские леса. Василий несколько минут подумал, подходят ли для их легенды отечественные охотничьи угодья, и решил не привередничать. В конце концов, почему обязательно за границу? Главное, чтобы его здесь не искали.

У настоящего Роберта Кунца были небольшие проблемы с Налоговой полицией, так что капитану Коновалову очень пригодился «блат» в этом ведомстве. Поломавшись для приличия, «старшая», то есть первая по счету жена Василия Елена, которая дослужилась уже до капитана в Налоговой полиции, пообещала проявить предельную лояльность к Кунцу и его финансовым грехам. В ответ на это бизнесмен с готовностью согласился одолжить свое имя, бизнес и вообще всю биографию юному оперативнику Бабкину.

Продавец позвонил вечером. Точнее, не продавец, а представитель риэлторской фирмы «Ключи». За каких-то жалких 450 тысяч долларов Коле, который уже привычно называл себя Робертом, предлагался роскошный дом в Барвихе. Коля-Роберт, страшно волнуясь, задал риэлтору сорок восемь вопросов относительно убранства дома, сорта мрамора, которым был отделан «зал», качества паркета и формы джакузи и договорился о встрече на завтра. Для правдоподобия Коля слегка поторговался и сбавил цену на пятнадцать тысяч, за что получил потом нагоняй от капитана Коновалова, который горячо заверил его, что покупатель начинает торговаться только после просмотра дома. Риэлтор оставил свой номер телефона.

— Вот будет цирк, — говорил Василий, — если окажется, что этот продавец — просто продавец. Но чует мое сердце…

Сердце старшего уполномоченного чуяло добычу в основном потому, что, как выяснили сыщики, риэлторской фирмы под названием «Ключи» в природе не существовало, во всяком случае, ни в российской, ни в московской гильдиях риэлторов о такой фирме никогда не слышали. Еще сердце капитана Коновалова пророчески замирало от цены домика. Но в особенности обнадеживал тот факт, что номер телефона, оставленный риэлтором, принадлежал глухой, как пробка, пенсионерке Грудиной. Посланный по месту жительства пенсионерки все тот же Коля Бабкин выяснил, что старушка живет одиноко, никто к ней не ходит и уж точно никакая риэлторская фирма в ее квартире угол не снимает. Между тем стоило набрать телефон гражданки Грудиной, как приятный мужской голос сообщал вам: «К сожалению, сейчас никого из сотрудников нет на месте. Поэтому оставьте, пожалуйста, свое сообщение и номер телефона, мы перезвоним вам в течение двух часов».

Василий достал калькулятор и тяжело задумался:

— Четыреста пятьдесят минус пятнадцать — это сколько ж будет? Посчитай, Гоша, это по твоему математическому профилю.

— Я уже посчитал — получается сумасшедшие деньги, — соглашался Гоша. — Мне бы такие.

— Нет — мне, — резонно возразил Василий.

— Поделим, мужики, — миролюбиво предложил Леонид, — не надо ссориться.

— На три не делится, — с угрозой сказал Василий, — так что ссоры не избежать.

Гоша, глаза которого уже подернулись сладкой поволокой в предвкушении своей доли, первым пришел в себя и напомнил присутствующим, что вышеназванные деньги им никто не предлагает.

— Я вижу, вы неправильно представляете себе процесс купли-продажи. Так вот: покупатель выкладывает денежки, а не наоборот. Мы должны платить, а не нам.

— Что значит — «мы»? — возразил Василий. — Платить должен Коля. То есть Роберт.

— Есть ли у него сейчас столько? — усомнился Василий. — Может, еще поторговаться, хотя бы до 400 тысяч?

Вызванный на ковер Коля честно признался в своей полной некредитоспособности, но успокоил старших товарищей тем, что у него послезавтра зарплата. На том и порешили.

Коля отправился в ближайший театр «Эрмитаж» к знакомой костюмерше за приличным костюмом, а каждый из сотрудников отдела внес свой посильный вклад в экипировку Коли-Роберта: Гоша отдал ему свою перьевую ручку фирмы «Монблан», Василий — желтый шелковый галстук, подаренный ему давным-давно тещей от второго брака, а полковник Зайцев — золотые часы «250 лет Российской прокуратуре», которые после ухода полковника Коле под страхом кровавой расправы запретили брать с собой на дело.

— Молодец наш Сергей Иванович, — восхищался Василий, — странно, что он не предложил Коле свои полковничьи погоны, а то пришили бы к пиджаку, получилось бы эффектно.

Особенно долго выбирали обувь. У Коли оказался маленький размер ноги, и никак не получалось найти владельца приличных ботинок соответствующего размера. Пришлось набить в носки ваты и положить по две стельки.

— Купила мама Зинке отличные ботинки, — декламировал Гоша. — Или нет: купила мама Зины отличные ботины.

Утром следующего дня к двенадцатому подъезду высотки на Котельнической набережной, где, по легенде, проживал молодой бизнесмен Роберт, был любезно подан бандитский джип с водителем. В том, что джип именно бандитский, сомнений не оставалось: эту марку, этот цвет и этот номер называли свидетели. Василий, карауливший представителей «риэлторской фирмы» в холодных «Жигулях», еле сдерживал охотничью дрожь.

— Может, прямо сейчас и повяжем, а? — предлагал он Леониду. Но тот был тверд: ни в коем случае! Выследим, гада, пусть в логово приведет, там и повяжем.

Коля в назначенный час вышел из подъезда, чинно поздоровался с риэлтором, и кортеж из роскошного джипа и грязных дребезжащих «Жигулей» Василия выехал из двора.

Коля, точнее, пуговица его пиджака была оснащена «жучком», а Василий, в свою очередь, радиоприемником, и весь экипаж «Жигулей» находился в предвкушении интересной радиопередачи.

Поначалу все шло хорошо: Василий держал джип в поле зрения, и, что приятно, тот не предпринимал никаких попыток улизнуть.

Коле было велено изображать клинического труса, который боится быстрой езды. «Сто десять — мой потолок, — напутствовал Колю накануне Василий. — Помни. Если он возьмет хотя бы сто пятьдесят, а я на его машине сделал бы это в обязательном порядке, то наш «жигуль» развалится, а пешком мы вас догнать не сможем. Понял? Для верности, как только разгонится до восьмидесяти-девяноста, начинай бледнеть и возмущаться».

С этого тезиса Коля и начал:

— Знаете, если можно, не очень быстро. Я не люблю, когда гоняют.

В ответ «риэлтор» разразился хриплым кашлем.

Василий и Леонид отпрянули от динамика и переглянулись.

— Если так пойдет, — недовольно заметили Василий, — он нам стажера заразит.

— Если так пойдет, — подхватил Леонид, — он нам «жучок» сломает. Прибор хрупкий, ломкий, срок годности вышел лет двадцать назад. Наша антикварная техника может не выдержать таких нагрузок…

Обсуждать низкое качество моратьно и физически устаревшей муровской прослушивающей аппаратуры оперативники могли часами, но «риэлтор» опять появился в эфире:

— Извините меня ради бога, — хрипло прорычал он, — я страшно простужен.

— Да ничего страшного! — ответил Коля бодро. — Я понимаю.

— Я ценю ваш такт, но, полагаю, деловым людям вроде вас тратить время на болезни совершенно ни к чему… — «риэлтор» опять зашелся в приступе кашля.

— Куда он клонит? — Василий с тревогой посмотрел на Леонида. Тот скорчил недоуменную мину и пожал плечами.

Кашель опять внезапно оборвался.

— Зараза к заразе не пристает, — сказал Коля, — если, конечно, вы это имеете в виду.

— Да. Я имею в виду это, — прохрипел «продавец», — и потому, если вы позволите, я хотел бы опрыскать салон нашего автомобиля эвкалиптовой настойкой.

— Опрыскать? — в голосе Коли явственно послышалась растерянность. — Думаю, это совершенно ни к чему.

«Риэлтор» расхохотался, и, естественно, хохот через несколько секунд перешел в кашель. Просмеявшись и прокашлявшись, он терпеливо объяснил:

— Моя настойка просто обеззараживает воздух. Запах у нее скорее приятный, впрочем, вы сами можете понюхать. Не понравится, захотите подвергать себя риску заразиться ОРЗ — ваше дело.

Далее динамик зашипел — этот звук вполне можно было расценить как помехи. Но Василий и Леонид хором крикнули:

— Брызнул!

— Ну как? — заботливо поинтересовался «риэлтор». — Запах не противный?

— Да вроде нет… — неуверенно протянул Коля, — но больше брызгать не надо. У меня аллергия на травяные ароматы.

— Аллергия?! — всполошился «риэлтор». — О господи! Что ж вы сразу не сказали? У меня есть «таве-гил», не хотите выпить таблеточку?

— Нет, спасибо, — твердо отказался Коля, и Василий с Леонидом одобрительно закивали:

— Правильно. Не пей отравы, Коленька, козленочком станешь. Только… чем он брызгал-то в него?

— Вряд ли это отрава, — неуверенно начал младший оперуполномоченный. — Он же и себя тогда траванет.

— Бывают же противоядия… — протянул Василий.

Далее события приняли не самый приятный для сыщиков оборот. «Риэлтор» посетовал на то, что с такой скоростью они будут добираться до места слишком долго. Коля сказал, что не видит в этом ничего страшного, потому что никуда не торопится. Голос его в динамике звучал как-то вяло и грустно.

Последующие десять минут прошли в тягостном молчании: джип скоростной режим не нарушал, ехал, в соответствии с пожеланиями пассажира, медленно, и Василий постепенно успокоился, расслабился. И вдруг джип, шустро прошмыгнув между двумя грузовиками, умчался вперед. Коля при этом не сказал ни единого слова. Когда Василий смог обогнать впереди идущий «МАЗ», ни Коли, ни умчавшего его в даль транспортного средства обнаружить не удалось. До поздней ночи Василий и Леонид прочесывали окрестности, но безрезультатно.

«Жучок» не подавал признаков жизни, и это значило, что в радиусе километра Коли нет. На следующий день от Коли тоже не было никаких вестей. Полковник Зайцев грозил страшными санкциями и служебными расследованиями, мама Коли оборвала все телефоны в МУРе, допытываясь, в какой это ее мальчик такой командировке, что не предупредил ее об этом заранее. А начальник ХОЗУ зловеще обещал, что, если мобильный телефон не найдется и не будет возвращен на склад, он за себя не ручается.

Василий попытался огрызнуться и, приняв величественную позу, голосом, полным страдания, ответил, что потеря Коли — неприятность покруче, чем какого-то телефона. Начальник ХОЗУ посмотрел на него, как на сумасшедшего, заметив при этом, что он не знает точно, почем нынче коли бабкины, зато хорошо знает, что мобильные телефоны тянут на несколько сот долларов. Когда взаимные обвинения и депрессия членов оперативной группы достигли пика, в отделе появился Всеволод Иванович Шкотов из городской прокуратуры — начальник управления по надзору за органами дознания.

— Над седой равниной МУРа злобно бдит прокуратура, — поприветствовал его Гоша.

— А вы бы как хотели? — Всеволод Иванович воспринял Гошино творение как выпад. — У вас уже не только богатеи пропадают, но и сотрудники. Совсем обалдели? Три дня вам даю на поиски мальчика, и ни минутой больше. Не найдете… Тогда… Ты, Коновалов, меня знаешь!

Глава 25

АЛЕКСАНДРА

Сказать, что мне было неловко перед Ильиным, — ничего не сказать. Я чувствовала себя полной дурой. Всех накрутила, напридумывала страшных историй, а все оказалось липой. И тем не менее я никак не могла убедить себя в том, что Морозов — хороший человек и что его рыло не в пуху. Нет, я не собиралась больше мотаться по префектурам и выводить на чистую воду всех встречных и поперечных, но понять, в чем же я ошиблась, хотелось.

И я решила избрать компромиссный вариант поиска истины — ничего не говорить Ильину, ничего не говорить Васе, ничего не говорить вообще никому и провести еще одну проверку Морозова на честность.

Впрочем, «никому» — это слишком сильно сказано. Напарник мне нужен хотя бы для того, чтобы не умереть со скуки. А самым надежным увеселительным персонажем в моем ближайшем окружении был, без сомнения, Пьер Гуревич. Ему-то я и предложила составить мне компанию.

— Подвергать опасности свое, э-э-э, бренное существование? — начал ломаться Гуревич. — Оправданна ли, э-э-э, цель?

— Да кому ты нужен! — утешила я его. — Мы же не на абордаж идем, а так, подсматривать.

— Сугубо, чтобы, э-э-э, защитить прекрасную даму, — милостиво согласился он. Под прекрасной дамой, что характерно, он подразумевал меня. И прав ведь.

Утром десятого января мы погрузились в мамин «Москвич» и поехали к дому Морозова. И хотя обычно присутствие Гуревича являлось залогом полной невезухи, в этот раз нам повезло. Не прошло и часа, как объект вышел из подъезда, сел в «девятку» и резко рванул с места. Мы сделали то же самое. По городу мы еще как-то ухитрялись за ним поспевать, а вот на шоссе нам пришлось туго. Мамин «Москвич», при всей моей любви и к нему, и к маме, трудно было назвать гоночной машиной. Зато «девятка» неслась как резаная. Наша машина надсадно выла в знак протеста против того, что я пыталась выжать из нее все и даже больше, но это бы ладно. Гуревич выл куда жалобнее, и чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем протяжнее становились его стоны:

— В такой, э-э-э, отдаленности от цивилизации… я просто не могу осознать… э-э-э, твой душевный порыв сопряжен… — и так далее, все жалобнее и жалобнее. Заткнуть его удалось только бутербродом с колбасой.

Но протестующие крики возобновились, как только «девятка» свернула на проселочную дорогу. Нам пришлось отстать, чтобы не засветиться. Настроение у меня упало, но решимости не убавилось. И надо же — через пять километров тряски по ухабам мы заметили «девятку» — она стояла около глухого забора, из-за которого виднелись крыши двух длинных бараков. Мне невольно вспомнилось стихотворение Гоши Малкина, посвященное гражданам, находящимся в местах лишения свободы:

«Белеет парус одинокий.

Вам не видать — забор высокий».

Мы остановились, и Гуревич, высунув из окна свою патлатую голову, пугливо огляделся:

— Похоже, геоморы, э-э-э, укрылись внутри своих владений.

— Кто такие «геоморы»? — уточнила я.

— Землевладельцы. Э-э-э, сейчас объясню поподробнее. — Гуревич открыл рот, принял важный вид, но с лекцией ему пришлось повременить. К нам направлялся сурового вида человек в телогрейке и кирзовых сапогах, а на плече у него, что было особенно приятно, болталось ружье. Откуда он взялся, было совершенно непонятно.

— Декорума ему недостает, — тоскливо прошептал Гуревич и принялся нервно крутить ручку, посредством которой открывались и закрывались окна в «Москвиче». Видимо, он всерьез полагал, что оконное стекло является непреодолимой преградой как для здоровенного мужика, так и для его двустволки.

— Не паникуй! — прошипела я. — Мы просто заблудились! Понял?

— Я… э-э-э… не посягаю на… э-э-э твою дискрецию, — застонал Гуревич.

Человек с ружьем между тем дошел до нас и постучал костяшками пальцев в окно, то самое, которое Гуревич только что закрыл. В ответ на это умный Гуревич быстро нажал на кнопку, блокирующую дверь.

— Перестань! — попробовала я призвать его к порядку, но Пьер в состоянии панического страха практически невосприимчив к звуку человеческого голоса. Пользуясь тем, что мужик еще не успел прореагировать на истерические жесты моего напарника, я выскочила из машины и, скорчив максимально страдальческую мину, принялась охать и ахать:

— Ох, как хорошо, что мы кого-то встретили, ну, слава богу. Вы нам не поможете? Мы заблудились, а бензин кончается. Деревня Чехвостово, вы не слышали о такой?

Человек с ружьем смотрел на меня безо всякого выражения и молчал.

— Там нам сказали — сначала через лес, потом — через поле. Мы ездим-ездим, и ничего похожего. И людей никого, спросить не у кого.

Мужик молчал. Я тоже замолчала. Гуревич возился в машине — судя по страшным противоестественным пируэтам, которые он там выделывал, целью его было забиться под сиденье. За забором, где-то в глубине, завыла собака, потом вторая…

Молчать долго я не могу по определению. Тем более — на холодном ветру, тем более — под прицелом. Поэтому я попыталась опять:

— Чехвостово, а? Не здесь?

Мужик переступил с ноги на ногу, перекинул ружье с одного плеча на другое, отчего Гуревич обвалился на пол «Москвича», и, наконец, произнес:

— Кто такие?

— Мы едем в гости к друзьям, заблудились, — я решила сильно не разглагольствовать и быть предельно краткой.

— Зачем здесь? — спросил мой очаровательный собеседник — с тех пор, как он заговорил, я имела полное право его так называть. Вместе с тем я поняла, что ответы на вопросы его мало интересуют. Но что тогда ему говорить?

Мужик тупо смотрел куда-то поверх меня, я тупо смотрела на него, а «Москвич» мелко содрогался от гимнастических упражнений Гуревича. Продолжаться это могло довольно долго, ровно до того момента, пока я окончательно не замерзну или Гуревич окончательно не выбьется из сил.

К счастью, человек с ружьем взял инициативу на себя. Он обошел машину и ткнул прикладом ружья в багажник:

— Что там?

Не имея ни малейшего желания продолжать с ним разговор, я молча открыла багажник. Он пошевелил рукой его пыльное содержимое, а именно домкрат, запаску и наполненную до половины маленькую канистру с омывающей жидкостью для лобового стекла, и отошел в сторону.

— Проезжайте. Здесь нельзя.

Сказано было без нежности, но интонация в данный момент значения не имела. Текст был хороший и правильный, вот что главное.

Гуревич, резко придя в себя, выскочил из-под сиденья, открыл окно и изобразил на своем лице гримасу восторга. Зрелище само по себе не для слабонервных, но я почему-то была уверена, что человека с ружьем этим не проймешь. Ошиблась. Мужик в ужасе отпрянул от машины, выставил руки вперед, как бы защищаясь, и даже чуть вскрикнул.

— Спокойного несения службы! — кричал Гуревич в окно, пока я разворачивалась. — Поменьше, э-э-э, делинквентов…

— Кто такие делинквенты? — поинтересовалась я, когда мы выехали на шоссе.

— Право… э-э-э… нарушители, — радостно ответил Гуревич. — Но мы не завершили с, э-э-э, геоморами…

Всю дорогу до редакции Гуревич тараторил без умолку, сожрал двенадцать бутербродов и восемнадцать раз с помощью разных иностранных терминов объяснил мне, что героически спас меня от неминуемой гибели. Мне было все равно, потому что бараки, забор, собачий вой, тупой охранник вкупе с морозовской «девяткой» меня очень заинтересовали. Под трескотню и чавканье Гуревича я раздумывала о том, что бы это все значило и что мне теперь, в свете этого, делать.

Место там неприятное, даже жутковатое, и лезть туда было страшно. Но не лезть — не в моих правилах. Оставалось найти нормального напарника. И я почему-то не сомневалась, что среди мужчин, работающих в «Вечернем курьере», найдется хотя бы один желающий совершить со мной загородную прогулку.

Глава 26

МОРОЗОВ

Морозов подошел к сторожке, но она была закрыта. — Евгений! — позвал он охранника, только что впустившего его в ворота. — Женя, ты где?

Тот не отзывался. Морозов пошел обратно к воротам, но охранника не было и там. Он выглянул в поле и наконец увидел Евгения, который стоял и тупо смотрел вслед удаляющемуся «Москвичу». Стоп! У Морозова даже перехватило дыхание: так и есть, ошибки быть не может. Серый «Москвич» с битым бампером и с плюшевой обезьянкой, прилипшей лапками-присосками к заднему стеклу… Совсем недавно у своего метро он как раз по этой обезьянке пытался найти «Москвич», на котором уехали девчонки с его документами.

— Кто был за рулем? — спросил он охранника, хотя прекрасно знал, что услышит в ответ. Знал, но немножечко, капельку все же надеялся на чудо. «Девка… пигалица… худая… на актриску какую-то похожа», — как эхо повторял он за Евгением приметы своей недавней знакомой. И не выдержал, заорал на ни в чем не повинного охранника: — Не на актрису, а на крысу она похожа! На драную крысу!

Что же ему теперь делать? Что же делать?

Самым правильным и безопасным было бы срочно перевести базу в другое место. Да и не так это трудно — мало, что ли, по Подмосковью заброшенных ферм или заводов?

Но как объяснить шефу необходимость спешного переезда? Что он может ему сказать? «Меня опять выследила эта журналисточка, а я, старый мент, этого не заметил и привез ее прямехонько к базе?»

Правда, начал он утешать сам себя, она ничего не успела увидеть, Евгений ее прогнал. Но можно ни секунды не сомневаться, что девчонка заявится сюда еще раз! И самое неприятное, что невозможно предсказать — когда.

Зато реакцию шефа предсказать совсем несложно. Наверняка он скажет:

«Дорогой, решай свои проблемы сам. Семеро не должны за одного отдуваться. Создал проблему? Решай. Флаг тебе в руки по самое древко».

А раз так, то он и вправду сам займется решением своей проблемы, а шефу знать об этом вовсе не обязательно.

Морозов бросился за «Москвичом», но на узком загруженном шоссе разогнаться не удалось и погони не получилось. Домой он вернулся раньше обычного. Лялька, увидев его лицо, пулей выскочила из ванной, где она занималась мелкими постирушками:

— Ухожу, уже ухожу, вот тебе твоя ванна, Барбосина.

Лежа в ванне, он совсем не думал о том, что ему предстоит сделать сегодня вечером, и поэтому удивился, когда Лялька, заглянув к нему, сказала:

— У тебя сейчас такое лицо, Барбосина, как будто ты собираешься кого-то убить.

— А обычно у меня какое лицо? — спросил он сонным голосом.

— А обычно… — Лялька на секунду задумалась, — обычно такое, как будто ты уже кого-то убил.

Она засмеялась, а он разозлился. Впрочем, здоровая злость очень даже кстати, когда отправляешься на убийство.

— Ладно, — Лялька посмотрела на себя в зеркало и поправила челку, — я, собственно, заглянула сказать, что ухожу. Увидимся вечером.

Морозов дернулся было сказать ей, что вечером его не будет, но тут же передумал: Ляльку это никогда не интересовало, так зачем зря воздух сотрясать?

Собирался Морозов быстро, но тщательно. С собой взял традиционный шпионский набор, многократно описанный в боевиках, но не ставший от этого менее актуальным: пистолет, набор отмычек и трикотажные перчатки. Одежда соответствовала — темная куртка, спортивная шапочка до бровей, большие очки с дымчатыми стеклами, широкий шарф на шею, в который можно спрятать всю нижнюю часть лица аж до носа. Посмотрев на себя в зеркало, он остался доволен: грима никакого, а родная мама не узнала бы. И пойди разбери, какое лицо там за этими очками, шарфом и шапкой — человека, собирающегося кого-то убить или уже убившего?

Бумажку с адресом девчонки, написанным рукой ее же сестры, он сунул в карман куртки. К дому журналистки Морозов добирался на общественном транспорте и в восьмом часу был уже на месте. Окна ее квартиры были темными. Поднявшись на лифте на пятый этаж, он осмотрел площадку, дверь квартиры, достал связку ключей и отмычек и подобрал подходящую… В квартиру заходить не стал, а поднялся к окну между пятым и шестым этажами и пристроился на подоконнике.

У Морозова не было четкого плана, как именно он будет избавляться от девчонки. Но он твердо знал, что сделать это нужно как можно скорее. Иначе она сломает всю его жизнь. Не прошлую жизнь — убогую, ментовскую, а будущую, в которую он последнее время вкладывал все свои силы. И, что самое главное, в которую верил. И до которой оставалось всего ничего, последний рывок. А когда цель так близка, никто не останавливается.

Девчонка появилась около дома только в девятом часу. Морозов, до этого неуклюжим мешком сидевший на подоконнике, превратился в гибкую тень. Он еле слышно спустился по лестнице и притаился задворью, отделяющей лестничную клетку от мусоропровода. В подъезде было тихо, и он хорошо слышал, как Саша вошла в подъезд и открыла дверь лифта.

— Второй, третий, четвертый… — беззвучно шептал Морозов, отсчитывая этажи, мимо которых кабина лифта уже проехата.

Когда дверь лифта открылась на пятом этаже, он глубоко вдохнул, спустил пистолет с предохранителя и шагнул вперед…

Глава 27

ВАСИЛИЙ

— Телефон продавца принадлежит семидесятипятилетней пенсионерке Грудиной Евдокии Павловне, — безжизненным голосом докладывал руководству старший оперуполномоченный Коновалов. — История с телефоном темная, но ясная. То есть типическая.

— Ты злоупотребляешь лирическими отступлениями, — перебил Коновалова начальник отдела полковник Зайцев, который в присутствии руководящих лиц из прокуратуры был со своими подчиненными особенно суров.

— Пенсионерка Грудина слышит не очень хорошо, а если точнее — вообще ничего не слышит. Кроме того, она не обучена пользоваться такими сложными приборами. А аппарат действительно слишком сложный.

Зайцев ядовито ухмыльнулся:

— Редкий человек в наше время умеет пользоваться телефоном.

— Вы правы, Сергей Иванович, но лишь отчасти. — Коновалов скрипнул зубами, но внешне остался совершенно спокоен. — ЭТОТ, повторяю, очень сложен в обращении. Это телефон с большой памятью. Мы нашли инструкцию к такому типу аппаратов, разобраться в ней пытался следователь Малкин, вы знаете, он математик по образованию, но…

— Не удалось! — Полковник Зайцев не скрывал своего глубокого удовлетворения. — Пять лет он учился на математика, а инструкцию прочесть не смог!

— Разрешите, товарищ полковник? — Гоша Малкин приподнялся со стула и по-школьному вытянул руку. — Инструкцию мы прочли и все поняли.

— Ну слава богу! — Зайцев шумно выдохнул. — Светлые головы работают у нас в прокуратуре. Не зря штаны просиживали в университетах.

— Не зря. — Гоша вылез из угла, где сидел до этого, и встал рядом с Василием. Картина получилась уморительная — огромный тяжело и гневно дышащий Коновалов и маленький всклокоченный Гоша, который, даже когда вставал на цыпочки, мог достать Василию максимум до плеча.

— Но уверяю вас, — продолжал Гоша, — простой человек там все мозги свихнет, пока разберется. Схема такая: вы звоните, попадаете в квартиру к старушке. Грудина в силу своей глухоты к телефону не подходит, и общаются граждане с автоответчиком, то есть выслушивают мэсэдж и оставляют свой телефон. Причем и ваше сообщение, и мэсэдж записаны не на касету, как в обычных автоответчиках, а в электронную память, в компьютер.

— Мэ… сэ… Это кто ж такие? — поинтересовался Зайцев.

— Это текст, который вы слышите, когда звоните куда-то и попадаете не на живого человека, а на автоответчик: «Сейчас никто из нас не может подойти к телефону, оставьте ваше сообщение после гудка», и так далее в таком духе. А потом вам перезванивают.

— Но для того, чтобы прослушать мою запись, им надо старушку навестить, — уверенно предположил Зайцев.

— Отнюдь, — помотал Головой Гоша. — С помощью специального устройства — бывают такие приложения к автоответчикам — можно прослушивать записанные сообщения с другого телефона. Звоните бабульке, например, из телефона-автомата, прикладываете устройство к телефонной трубке и слушаете, что там записалось за день. Вот все.

— Старушка, конечно, не подозревала, что в ее квартире находится такое сложное устройство? — Зайцев устало откинулся на спинку кресла. — Она его на помойке нашла? Как дворник комбинезон?

Гоша отступил назад, освобождая авансцену для Василия.

— Почему же — подозревала, — капитан Коновалов вынул из папки лист бумаги. — Ей за это приплачивали, по ее представлениям, солидно — триста рублей в месяц. «Пришел, — говорит, — добрый человек, поставил новый телефон и денег дал». А потом раз в месяц клал конвертик в ее почтовый ящик.

— Как выглядит добрый человек, она вам рассказала? — спросил Всеволод Иванович Шкотов — начальник Управления по надзору за органами дознания из городской прокуратуры.

— A-а, никак он не выглядит, — махнул рукой Василий. — Неприметный.

— А что там было записано на автоответчике?

— Видите ли, Всеволод Иванович, — Василий замялся, — там был установлен код. Мы же говорим — агрегат сложный. Так вот, если влезть в аппарат и не набрать код, все сообщения стираются.

— Мастера! — Зайцев стукнул кулаком по столу. — Специалисты!

— У нас остается возможность устроить ловушку, — Коновалов заговорил быстрее и увлеченнее. — Мы оставляем сообщение на этом самом автоответчике и ждем звонка.

— Ловушки вы устраивать мастера, — Всеволод Иванович Шкотов горько усмехнулся. — Где стажер? Куда вы его запихнули?

— К тому же, — поддержал прокурора полковник Зайцев, — мы должны хотя бы приблизительно представлять себе, какого рода сообщение может привлечь внимание преступников.

— Понятно какое. — Василий протянул полковнику лист бумаги с возможными текстами сообщений. — Про загородный дом и про то, как мы хотим его купить. В случае с Колей это сработало.

— И ты думаешь, что будет срабатывать бесконечно?! У вас есть вопросы, Всеволод Иванович? — Зайцев повернулся к прокурору.

— Пока нет, пусть ищут. Два дня тебе даю, Коновалов, ты помнишь?

— Помню. — Василий вытянулся в струнку, что при его комплекции было непросто. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Коновалов с Малкиным вернулись в отдел, где их с нетерпением дожидался Леонид Зосимов.

— Ну? — Леонида просто трясло от возбуждения.

— Пока обошлось. — Василий плюхнулся на свое место. — Но копытом бьют. Давай, записывай сообщение и вали домой, жди.

— А вы?

— А мы будем прикрывать тылы. — Василий постучал пальцем по пустой кобуре, висевшей на спинке его стула. — Крепить законность, покой граждан оберегать. Короче, ты за нас не волнуйся.

— Слушай, Гош, он совсем плох. Заговаривается. — Леонид с тревогой покосился на Василия. — Крепит законность у нас прокуратура, а покой граждан оберегает противовоздушная оборона.

— Иди, не маячь, и так тошно. — Василий не стал спорить, потому что настроение у него было тоскливое. Всего час назад он имел очередной разговор с мамой Коли Бабкина, утешат ее, как мог, но добился, как обычно, противоположного результата.

— Я, например, — говорил ей Василий, — нисколько не волнуюсь за вашего сына и вам рекомендую поступать так же.

Колина мама, рыдая, настаивала на том, что волноваться надо:

— Почему он мне не звонит? В какую командировку вы его послали?

И так далее, все надрывнее и жалобнее.

— У меня хорошее предчувствие, — утешал Василия Гоша. — Что-то должно произойти, пора уже. Что-то, что прольет свет. Они уже два раза прокололись — с антикварным магазином и с ремонтниками, проколются еще, бог троицу любит.

Зазвонил местный телефон, и Василий, как коршун, бросился на него.

— Посетитель? Отлично. — Василий с благодарностью посмотрел на Гошу, и тот довольно заулыбался:

— Ну, что я говорил!

Посетителем оказался пенсионер союзного значения (так он себя называл) Гавриков Николай Андреевич. Он жил в деревне Жуки, которая располагалась неподалеку от Рублево-Успенского шоссе, и промышлял продажей экологически чистых дров для мангалов и каминов. На элитной трассе дрова покупали хорошо, и Николай Андреевич считал, что жизнь удалась. Его путь в отдел по расследованию убийств МУРа был долог и извилист. Став невольным свидетелем подозрительного события, Николай Андреевич сначала обратился к знакомому гаишнику, рядом с постом которого он приторговывал дровишками. Гаишник отослал его в ближайшее отделение милиции. Те предприняли попытку отослать Гаврикова совсем далеко, но не тут-то было. Дело в том, что отечественные пенсионеры союзного значения отличаются развитым гражданским самосознанием и стойкостью, граничащей с героизмом. Короче, Николай Андреевич добился от милиционеров, чтобы они навели справки по своим каналам и развеяли его, Гаврикова, подозрения или, наоборот, подтвердили их справедливость.

А подозрения Николая Андреевича базировались вот на чем.

Около недели назад, удачно продав дрова, пенсионер Гавриков завел свой «Запорожец» и собрался ехать домой, в Жуки. Прямо у поворота с шоссе его зверски подрезал красный джип. Уворачиваясь, Николай Андреевич въехал боком в сугроб и поцарапал левое крыло. Возмущению его не было предела, и он, ведомый гневом, отважно бросился в погоню за джипом. Можно долго и ехидно рассуждать о целесообразности подобного поступка: «Запорожец» гонится за джипом, ну разве не забавно? Но жизнь полна странностей и противоречий, а справедливость редко, но торжествует. Через пятьсот метров погони пенсионер одумался, решив, что жизнь все-таки дороже, и бог с ней, с царапиной, не стоит из-за такой ерунды связываться с бандитами (в том, что в подобных машинах ездят исключительно бандиты, Гавриков не сомневался). Но в этот момент джип проколол колесо и тихонечко так, еле-еле поехал к шиномонтажу, благо тот оказался в двухстах метрах от места прокола.

Николай Андреевич оказался человеком любознательным, и пока водитель джипа пропадал в шиномонтаже, Гавриков решил осмотреть его машину. И не только снаружи, потому что водитель джипа не удосужился запереть автомобиль. Осмотр изнутри испугал пенсионера до смерти, потому что на заднем сиденье он обнаружил двух людей — мужчину и женщину, которые спали мертвым сном.

— Я сначала подумал — померли. — Николай Андреевич рассказывал эмоционально и как бы вновь переживал увиденное тогда, на дороге. — Лежат вот так (он раскинул руки и запрокинул голову), тихонько, вроде не дышат. Не поймешь. Страшно. Я подергал ее, женщину-то, за куртку. «Але, — говорю, — але, гражданка». А она, когда я дернул-то, так набок и завалилась. Точно, думаю, неживые они. И тут он, мужчина, вроде замычал, рукой так — раз, раз, и опять тихо. Не помер, значит. Я ему: «Мужчина, мужчина!» Не отвечает. Я туда-сюда, а милиции нет, сказать некому. Понюхал их, думаю, пьяные сильно? Нет, не пахнет. Вином не пахнет, а так вонючая машинка, вроде травой какой или листьями пахло, это точно. Сильно пахло.

— Сколько же вы их осматривали? — спросил Василий.

— Да быстро, товарищ милиционер, раз-раз и все. Он же вернуться должен был.

— Почему же он дверь не закрыл, когда в шиномонтаж ушел? — раздумчиво спросил сам себя Гоша.

— О! Товарищ присутствующий прав! — Гавриков называл Василия «товарищем милиционером», а Гошу — «товарищем присутствующим» потому, вероятно, что Василий из-за утренней официальной встречи с начальством был в форме, а Гоша — в цивильном. — Прав, прав! Бандиты — они такие. Сами машины крадут, а за свои не боятся. Даже не закрывают.

— Сигнализацию, значит, он не включил, — задумчиво протянул Василий.

— Молчала она, — кивнул пенсионер. — Не включил, значит. Ни сирены, ни музыки. У меня было, помню, тоже дернул дверь одной машины, у нас, на Рублевке, а она человеческим голосом, противно так, как заорет: «Сеня, меня угоняют, Сеня!» Такую сигнализацию придумали. Стыд, да и только.

— Спасибо, Николай Андреевич, помогли вы нам основательно, — Василий пожал пенсионеру руку.

— Нет, товарищ милиционер, не все я сказал. Ваши, значит, из нашего отделения милиции почему смеялись надо мной? Я номер его машины записал и им принес. А они: «Не морочь, старик, голову, нет такого джипа, под этим номером «Москвич», тоже пенсионеру принадлежит». Но я-то все записал, как было. Вот бумага.

Василий с Гошей переглянулись.

— Тот же? — спросил Гоша.

— Еще как! — кивнул Василий.

Имелось в виду, что номер джипа, трудолюбиво записанный Гавриковым, совпадал с номером, который запомнил архитектор, друг пропавших Тропиных, и с номером машины, на которой увезли Колю Бабкина: «у 125 уе».

Глава 28

ЛЯЛЬКА

Их роман с Ильиным длился два года. По Лялькиным меркам — более чем достаточно. Хотелось уже определенности и официальности. Вениамин же не торопился оформлять их нежные отношения, и Ляльку это нервировало. Он, судя по всему, догадывался о причине ее переживаний, но правильных выводов делать не хотел, наоборот, посмеивался и подтрунивал над ней.

Однажды Лялька, доведенная сама собой до бешенства, наговорила ему кучу гадостей, обвинила в бездушии, эгоизме и поставила вопрос ребром: или женимся, или я ухожу.

Для доходчивости и для демонстрации серьезности своих угроз Лялька ушла, хлопнув дверью, и уселась дома у телефона ждать, когда он позвонит и позовет замуж.

А он не звонил. Прошло три дня, потом неделя. «Держит паузу, дурак, — думала Лялька, — ну-ну».

Через месяц она начала тревожиться. Одинокая жизнь ей не нравилась, но как заставить Вениамина пойти на попятный, она не знала. Требовалось сильнодействующее радикальное средство для просветления его мозгов. И Лялька его придумала. Тогда ей казалось, что средство классное. Она решила, что Ильина может заставить упасть к ее ногам только ревность.

Он действительно был ревнив, когда они жили вместе, и по-настоящему злился, когда мужчины оказывали Ляльке особое внимание. Ругался, если ее вовремя не оказывалось дома, и не переносил, если она кокетничала с его знакомыми. И Лялька решила наступить ему на больную мозоль. Так что Морозов подвернулся как нельзя более кстати. «Этот или другой, — думала тогда Лялька, — какая разница?» Она даже не старалась влюбить Морозова в себя, потому что была уверена, что связывается с ним ненадолго, впрочем, Морозов сам влюбился по уши без каких бы то ни было усилий с ее стороны.

Через общих знакомых Лялька довела до сведения Вениамина перемены в своей личной жизни. Сама заглянула в клинику «полечить зуб» и рассказала медсестрам о появлении нового возлюбленного. Те слушали с любопытством, задавали вопросы: «Какой он? Высокий? Красивый? Богатый? Похож на Вениамина Гавриловича?» Лялька загадочно кивала и ничуть не сомневалась, что сегодня же ему все доложат. Но время шло, а он все не звонил.

За несколько месяцев Лялька успела привыкнуть к Морозову.

Единственное, что ее смущало, — это неистребимая собачья вонь.

— Врут все, что деньги не пахнут, — говорила она Морозову. — Твои пахнут отвратительно.

Он обещал, что вот-вот перейдет на «руководящую работу» и перестанет возиться с собаками лично.

Лялька готова была бы подождать и потерпеть, тем более что в последнее время Морозов практически отделался от нелюбимого ею запаха. Проблема заключалась в другом: в качестве спутника жизни Морозов ее не устраивал. Как временный кормилец — да, но как постоянный мужчина — увольте.

Ей хотелось на чистую красивую дачу Ильина, она скучала по нему, ей было без него плохо. Она верила, что и он скучает, хотя за последние пару месяцев эта вера как-то ослабла.

Ляльку мучил один и тот же сон: они с Ильиным ужинают на даче у камина. Горит огонь, Вениамин подправляет поленья бронзовыми щипцами, подливает Ляльке красное вино, улыбается. Потом садится в кресло, протягивает к ней руки и говорит: «Иди ко мне, девочка». Лялька хочет броситься к нему, но делает вид, что ее разморило, и тянет время. «Сейчас? — сонно спрашивает она. — Прямо сейчас?» Он кивает и смотрит на нее голодными глазами: «Сейчас, скорей, я так соскучился». Мурашки бегут у нее по спине, живот сводит, но она держится из последних сил. Ей хочется сказать: «Как ты измучил меня, как измотал!», а голос срывается, не слушается. Лялька встает и на ватных ногах идет к нему. Он обнимает ее, а она утыкается лицом в его шею и плачет, плачет, а он гладит ее по голове, целует, говорит: «Ну, ну, хватит, ну все, все уже хорошо». А потом… потом Морозов будил ее, он пугался Лялькиных ночных слез и не понимал, как ей хочется досмотреть этот сон до конца.

— Приснилось что-то страшное? — заботливо спрашивал Морозов, а ей хотелось треснуть его по сытой морде. Дурак! Зачем же было будить?

Сон возвращался следующей ночью, и Лялька опять стонала и плакала до гнусного вмешательства Морозова, и приходилось ждать целый день, пока он приснится вновь. Так было до самого Нового года. В новогоднюю ночь Вениамин ей не приснился. Его место заняла светленькая худенькая девчонка, похожая на оленя из мультфильма. Она нагло и весело смотрела на Ляльку и говорила: «А что такого? Теперь он любит меня, и вы не должны сердиться».

Тогда Лялька хватала со стола длинный острый нож и всаживала его девчонке в сердце. Нож сразу исчезал, а сама девчонка сжималась, съеживалась, уменьшалась в размерах и превращалась в легкий дымок. Лялька дула на него и, глядя, как он развеивается, довольно смеялась.

Морозов просыпался от Лялькиного хохота, смотрел на нее с испугом, но не будил: не плачет — и слава богу. Пусть ей лучше смешное снится.

А Лялька просыпалась усталая. Сон про девчонку, как ни странно, тоже доставлял ей удовольствие. Он ее привораживал, не отпускал даже днем. Вот ведь как просто — дунула, и нет ничего.

Лялька помнила свое паническое состояние тогда, вечером 31 декабря. Она выскочила из магазина «Подарки» и побежала к морозовской «девятке», которую он ей любезно одолжил для поездок по магазинам. До Нового года еще многое нужно было успеть. И увидела знакомую машину — синий «Сааб». За рулем сидел Ильин, а рядом — девушка. В салоне машины горел свет, и Лялька могла свободно наблюдать за тем, что там происходит. А происходило ужасное — девушка то и дело тыкалась носом в громадный букет красных роз. У Ляльки не было и тени сомнения, что розы ей подарил Вениамин, а он сам вел себя как влюбленный студент: то осторожно дотрагивался ей до плеча, то просительно заглядывал в глаза, то виновато разводил руками. Короче, все было ясно. Ляльку парализовало. Она стояла посреди улицы с сумками и свертками, на нее натыкались прохожие, ругались, но она ничего не чувствовала и не слышала. «Я опоздала, — с ужасом думала она, — опоздала!»

Глава 29

АЛЕКСАНДРА

Мы с Гуревичем появились в родной редакции только в середине дня. Да и куда нам было торопиться? Работать под руководством Серебряного я все равно не собиралась. Мне было противно оставаться в «Вечернем курьере» после того, как отсюда так бессовестно выгнали Мохова. Значит, предстояли поиски работы, и я склонялась к «Мрачному будущему» Жоры Рахмалюка. Тем более он неоднократно зазывал меня в свою газету, уговаривал даже. Так что я ехала в «Курьер» в боевом настроении и с твердым намерением написать заявление об уходе.

Гуревич крайне отрицательно отнесся к моим планам, и, как только последний бутерброд исчез в его ненасытной утробе, он принялся зудеть и ныть на тему: «Начальство приходит и уходит, а жизнь продолжается».

Однако, переступив порог редакции, мы поняли, что там очередное ЧП. Народ толпился у «стенгазеты» — специального места в коридоре, где вывешивались все местные внутриредакционные новости. Сначала я не поняла, что так взволновало коллектив «Курьера»: справа — план завтрашнего номера; слева — перечень выражений, которые запрещалось использовать в своих материалах сотрудникам газеты («ничто не предвещало беды», «люди в белых халатах», «восток — дело тонкое» и так далее); рядом — «лирические мотивы» — когда-то мы с моей подружкой Юной Козыревой начали придумывать их в пику Майонезу, который был склонен ко всякой возвышенной пошлятине, а потом к нам присоединилась вся редакция. В результате стенгазету всегда украшали такие чудные словосочетания из трех слов (одного прилагательного и двух существительных), как: «Томительная нега грусти», «Трепещущая нить сопричастности», «Мучительное пламя страсти», «Стремительная череда событий», «Коварная сущность финансов», «Российская внезапность бытия» и т. п.

Сначала я было подумала, что стенгазета пополнилась новой порцией «мотивов», но, протиснувшись в первый ряд зрителей, я поняла наконец, что стало объектом их пристального и взволнованного внимания. В центре стенгазеты висел приказ президента издательского дома «Вечерний курьер» Валентина Корпикова. Да, я не сказала: во время пред- и посленовогодних драматических событий Корпикова не было не только в редакции, но и в стране — где-то он пут еще ствовал. Сейчас, по всему видно, вернулся. В наступившем году Корпиков, опять же по причине своего отсутствия, еще не издал ни одного распоряжения, и потому приколотый к стене приказ имел почетный первый номер. Говорилось там следующее: «Приказываю отменить распоряжение № 133\С об освобождении от должности главного редактора газеты «Вечерний курьер» Мохова Ю.С., отменить распоряжение № 134\С о назначении исполняющим обязанности редактора «Вечернего курьера» Серебряного И.Л., освободить от должности директора издательского дома «Вечерний курьер» Серебряного И.Л. и назначить на эту должность Мохова Ю.С. с сохранением за ним должности главного редактора газеты «Вечерний курьер».

Печать, подпись Корпикова.

— Жестокая шуточка, — сказал кто-то. — К тому же сегодня не первое апреля.

— А вдруг не шутка? — еле слышно пробормотал еще кто-то. — Вдруг?

Все зашумели, заспорили. В подлинность приказа не верилось. Во-первых, никому даже в голову не могло прийти, что Серебряный уволил Юрия Сергеевича Мохова без санкции президента издательского дома. Во-вторых, всем было доподлинно известно, что у Кор-пикова с Серебряным более чем тесные отношения, и не только личные, но и «по бизнесу».

Даже Гуревич, всегда критически относившийся к Мохову, возмутился:

— Типичная, э-э-э, инвектива! Черный, так сказать, юмор. Предлагаю, э-э-э, дезавуировать этот грязный листок.

Обидевшись на неизвестных и злобных шутников, многие решили не ходить на редколлегию — пусть эти гады сами обсуждают проблемы номера. Но не прошло и десяти минут — Сева только-только успел поставить чайник и спрятать от Гуревича конфеты, — как к нам в отдел вбежала секретарша главного Танечка:

— Что вы тут сидите? Редколлегия уже началась, бегите.

— Мы не пойдем. — Севины слова прозвучали грубо, хотя Танечка была ни в чем не виновата.

— Почему? Юрий Сергеевич просил вас позвать. — Танечка, казалось, не заметила Севиной грубости.

— Юрий Сергеевич?! — хором переспросили мы с Севой. Гуревич немедленно воспользовался нашим замешательством, проскользнул к тумбочке, достал конфеты и приступил к их стремительному поеданию.

— Да, Юрий Сергеевич ведет редколлегию. — Танечка смотрела на нас почти так же удивленно, как и мы на нее. — Вы что, приказа не видели?

— Так приказ — настоящий?! Не шутка?! — Сева все еще не верил. Я, признаться, тоже.

Танечка фыркнула:

— Не редакция, а сумасшедший дом.

И убежала. Мы рванули вслед за ней, но столкнулись в дверях с Майонезом и Савельченко. Вид оба имели бледный и пришибленный.

— Задержитесь, — тусклым голосом велел Майонез. — Обсудим сложившееся положение. Этот пусть выйдет.

Этот, то есть Гуревич, как раз дожевал последнюю конфету, а больше ничего съедобного у нас не было, поэтому отдел он покинул без возражений.

— Положение нормализовалось, — не скрывая злорадства, заметил Сева, — редактор, слава богу, вернулся, так что примите мои поздравления, Александр Иванович. И вы, Вячеслав Александрович.

Савельченко и Майонез посмотрели на Севу с ненавистью. Оно и понятно — они так блистательно играли роль гонителей Мохова, так старательно улюлюкали и кидали в него камни, что теперь, в «сложившемся положении», трудно было представить их сотрудниками «Вечернего курьера».

— Александра, как приближенный к главному редактору человек, сможет дать нам правильный совет, — сказал Савельченко.

Изумлению моему не было предела. С каких это пор я так уж приблизилась к редактору?! И с какой это стати я буду давать советы этой сладкой парочке?!

Вслух я, правда, ничего такого не сказала.

— Нам, вероятно, следует написать заявление об уходе? — Савельченко старательно изображал умирающего лебедя.

— Ой, бросьте! — Сева томно и манерно взмахнул правой рукой и перешел на доверительно-интимный шепот: — Все так стремительно меняется, Вячеслав Александрович, вы же видите. И двух дней не пройдет, как Мохова опять уволят.

— Вы думаете? — с радостью спросил Савельчен-ко. — А если нет?

— Надежда умирает последней, — твердо сказал Сева. — Это общеизвестный факт.

— Вот и я говорю, — оживился Майонез, — не надо торопиться. А Вячеслав опасается репрессий.

Я уже не могла молчать. Решили увольняться — отлично. На такую удачу я даже рассчитывать не могла. Я с блаженством представила себе, как прихожу в «Курьер» и не встречаю Савельченко. И он не пристает, не домогается, не зудит: «Александра, когда вы будете моею?» А потом я вхожу в отдел, а там нет Майонеза. И он не правит мои заметки, не говорит: «Бред, бред и бред». И не вписывает туда свои искрометные «душевные» перлы, типа: «Веселой стайкой выбежала к его ногам семейка красноголовых подосиновиков». Хорошо-то как!

Поэтому, приняв предельно сострадательный вид, я с горечью изрекла:

— Да, насколько я знаю, репрессии будут.

— Какого плана? — быстро спросил Савельченко.

— Самого разного, — уклончиво ответила я. — Говорили о сокращении…

— Брехня! — Савельченко отмахнулся от меня, как от мухи. — Это скольких же он собирается уволить? Полредакции? Всех «золотых перьев»? Двух замов? От-ветсека? Брехня!

Я пожала плечами — решайте сами.

— Надо с ним поговорить, — жалобно сказал Майонез. — В конце концов, мы не входили в число организаторов его отставки.

Савельченко вытянул голову вверх, как будто ему жал воротник рубашки, — видимо, он до недавнего времени как раз таки считал себя одним из организаторов.

— Не знаю, смею ли, могу ли, — он закашлялся, — но позвольте, Александра, обратиться к вам с нижайшей просьбой.

— Прошу вас, Вячеслав Александрович! — чинно проскрипела я.

— Не могли бы вы попросить аудиенции у главного редактора и ненавязчиво выспросить у него, что конкретно он намерен делать. — Савельченко перевел дух. — И с кем.

Такой наглости я не ожидала. Два года эти двое издевались надо мной, третировали, угнетали, обижали, пили мою кровь ведрами, а теперь пытаются нанять меня своим шпионом! Любой нормальный человек на моем месте плюнул бы в их поганые морды. Примерно так я и поступила.

— Для вас, Александр Иванович, а в особенности для вас, Вячеслав Александрович, я готова на все, — сказала я сладчайшим голосом. — Вот прямо сейчас пойду и все разузнаю.

Интересно, что они нисколько не усомнились в искренности моего порыва.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, — сказал Майонез. — Знал, что ты помнишь добро.

Сева чуть не упал со стула. Уж он-то своими глазами видел, как «добр» был ко мне начальник нашего отдела. Вербуя меня, Майонезу логичнее было бы упирать не на то, что я помню, а на то, что успела забыть.

— Пойду. — Я решительно встала и двинулась к двери. — Все разузнаю и замолвлю за вас словечко.

Я сказала это крайне ядовитым тоном, но Майонез и Савельченко прямо расцвели. Идиоты!

В приемной главного толпился народ, то есть редколлегия уже кончилась.

— Кто последний? — спросила я.

— Иди, он о тебе спрашивал, — сказала Танечка.

Юрий Сергеевич выглядел растерянно.

— Сашенька, спасибо, я знаю, ты за меня переживала, ты мне звонила в тот вечер перед новогодним номером.

— Поздравляю вас, Юрий Сергеевич, я правда очень рада.

— Как там Майонез? — Мохов посмотрел на меня виновато. — Сильно напуган?

Я пожала плечами. Конечно, хочется, чтобы Майонез ушел, но закапывать его у меня рука не поднималась.

— Понимаешь, — Юрий Сергеевич горько вздохнул, — я никого не собираюсь трогать, пусть себе работают. Я и раньше им цену знал. Но они, вот увидишь, не поверят в то, что я не собираюсь им мстить. Они уже чувствуют себя жертвами и ведут себя соответственно. Посмотри, что делается!

Он достал из папки пачку листов бумаги.

— Заявления об уходе. Уже шестнадцать.

— Ну и что? — Я посмотрела на политые слезами заговорщиков бумажки пренебрежительно. — Настоящих заявлений здесь, дай бог, если два-три. Остальное — блеф. Никто никуда уходить не хочет.

— Да, — Юрий Сергеевич кивнул, — я понимаю. Большинство рассчитывает на то, что я их заявления не подпишу. И я не подпишу, но они-то не успокоятся. Я даже думаю, что они воспримут мой отказ их отпустить, как изощренную месть: вот, сволочь, мы его уволить пытались, а он нас нет! Будут шарахаться по углам, смотреть на меня затравленно, тихо ненавидеть.

— Ну уж тихо! — запротестовала я. — Они вас будут ненавидеть люто.

— Да. — Он кивнул. — Извини, что я на тебя все это вываливаю. Просто я сегодня не в своей тарелке. Хочешь посмотреть, какое заявление написал Кузякин? Ты ведь испытываешь к нему пылкие чувства.

Мохов протянул мне листок, исписанный каллиграфическим почерком своего зама. К листку была приколота справка из поликлиники, датированная четвертым января.

— А это зачем? — не поняла я.

— Как зачем? — Юрий Сергеевич расхохотался. — Меня увольняли как раз четвертого. А в справке, ты посмотри, говорится, что у него было предынсультное состояние. Намекает, стало быть, что был не в себе, не отвечал практически за свои поступки.

Заявление было составлено грамотно, в стиле Михаила Федоровича:

«Уважаемый господин Главный редактор.

Во избежание возможного недопонимания, а также во благо неизбежного творческого процветания руководимой Вами газеты, считаю своим долгом уведомить Вас о своей готовности подчиниться Вашим обоснованным указаниям. Если Вы сочтете нужным рекомендовать мне освободить пост заместителя Главного редактора, то я восприму это с пониманием. Вместе с тем спешу заверить Вас, что готов исполнять свои обязанности ответственно и добросовестно.

С глубоким уважением к Вам лично

Кузякин М.Ф.»

— Класс! — Я отдала листок обратно. — Самое интересное, что просто подписать такое невозможно. Будет непонятно, с чем вы согласны — с продолжением «исполнения своих обязанностей» или с тем, что пост заместителя следует освободить.

— Дурак — дурак, а хитрый, — с одобрением заметил Мохов. — У тебя-то как дела? Проси, что хочешь, я сегодня добрый и тебе благодарный.

Наверно, правильнее было бы сказать: «Ах, нет, Юрий Сергеевич, мне ничего не надо, я люблю вас искренно и бескорыстно», но, с другой стороны, отнюдь не каждый день начальство делает широкие жесты. Не воспользоваться моментом — страшная глупость, хотя и благородная. Кстати, Савельченко многократно доказывал мне с цифрами и фактами в руках, что благородство и глупость — это одно и то же.

— Я веду одно расследование, очень важное, но технических средств не хватает. Мне бы машину на денек с хорошим двигателем, сотовый телефон и крепкого мужика, лучше — из нашей охраны, то есть с оружием.

Юрий Сергеевич присвистнул:

— Я думал, ты зарплату попросишь увеличить. А тебе мужика подавай.

— Зарплата — само собой, — быстро сказала я. — Но и без мужика, сами понимаете, жизнь не в радость.

Он махнул рукой:

— Ладно, иди. Получишь ты машину.

В отделе томились и обильно потели, несмотря на холод за окном, Майонез и Савельченко:

— Ну что?!

— Думаю, мне удалось его убедить, — важно сказала я. — Он согласился, что вас обоих просто вынудили пойти на поводу у заговорщиков. Он вас прощает. И намерен работать с вами и дальше.

Майонез расплылся в довольной улыбке:

— Конечно, он должен понимать, что без таких профессионалов, как мы, хорошей газеты не сделаешь.

Меня опять затошнило. Ну что за придурок?

Савельченко, однако, радоваться не спешил и отнесся к моим словам скептически:

— Вам он может сказать что угодно, а что он там себе думает — еще вопрос. Не исключено, что он просто пытается усыпить нашу бдительность, чтобы нанести удар неожиданно.

— Вас не поймешь, Вячеслав Александрович, — я обиженно насупилась. — Посылаете меня на разведку, получаете данные из первых рук и опять вам все не так. Странная логика.

— Нет-нет, Александра, к вам я претензий не имею, — заверил меня Савельченко.

— Спасибо вам большое! — с чувством поблагодарила я.

— Кстати, — Савельченко подошел ко мне, цепко схватил меня за плечо и, понизив голос до минимума, спросил: — Что вы делаете сегодня вечером?

Таким же заговорщическим тоном я ответила:

— Надо подоить корову, накормить поросят, прополоть огород и покрасить наконец забор.

— И что же растет в вашем огороде зимой? — Савельченко злобно прищурился.

— Снежные бабы!

Майонез заволновался:

— О чем это вы там шепчетесь?

— Вячеслав Александрович делает Сане последнее сто сорок пятое китайское предупреждение, — успокоил шефа Сева.

Развить мысль он не успел, потому что в отдел заглянула Танечка и радостно сообщила, что машина с охранником будет ждать меня завтра вечером у подъезда дома.

— Машина?! С охранником?! — изумлению Са-вельченко с Майонезом не было предела.

— Да. — Я гордо выпрямилась. — Вы разве не слышали? Меня назначили начальником Управления по борьбе с организованной преступностью МВД. Сегодня все только об этом и говорят. Или у вас телевизор сломался? Или вы новости не смотрите?

Судя по лицам, и тот и другой поверили.

А мне захотелось домой. Я вдруг почувствовала, что устала. День действительно получился тяжелый — и поездка за город, и переворот в редакции.

— Вечер уже, между прочим, — сообщила я коллегам. — Не пора ли нам, так сказать, на покой.

— Я дежурю по номеру, — грустно сказал Сева.

— А я нет! — радостно подхватила я и, послав один на всех воздушный поцелуй, покинула редакцию.

Когда я, еле волоча ноги, вышла из лифта, меня до смерти напугала соседка Галина Аверьяновна. Она, с шумом распахнув дверь своей квартиры, набросилась на меня:

— Сашенька, это что ж делается! Ты скажи своему молодому человеку, чтоб он так не поступал. Неправильно это.

Я с искренним недоумением рассматривала милейшую женщину, с которой у меня всегда были самые добрые отношения, и не понимала ничего из ее загадочных речей. Во-первых, своего молодого человека у меня не было, дай бог памяти, уже месяцев семь. Во-вторых, поступки моего бывшего сожителя Валеры Синявского, если соседка все-таки его имела в виду, никогда не были в пределах моей компетенции, а уж после нашего драматического расставания и подавно.

Пока Галина Аверьяновна отчитывала меня, а я тупо на нее таращилась, силясь понять, в чем же моя вина, на лестничную площадку вышел муж соседки Сергей Викторович с огромным букетом цветов и протянул его мне.

Если бы на свете существовали приборы, измеряющие человеческое удивление, то в этот момент они могли бы подтвердить, что я пошла на рекорд. Я не видела ничего более удивительного, чем мой шестидесятилетний сосед Сергей Викторович, слесарь по профессии и доминошник по призванию, стоящий передо мной в черной майке, тренировочных штанах с вытянутыми коленками, голубых носках и в тапочках, но с букетом из белых роз, белых лилий и белых хризантем. Да, он протягивал букет мне в присутствии, заметьте, собственной жены.

Что за день такой!

— Это… мне? — уточнила я.

— Ну не мне же! — ответила Галина Аверьяновна.

Действительно, если Сергею Викторовичу и дарить кому-то цветы, то не своей же жене.

Я взяла букет.

— Скажи ему, что нельзя такие дорогие вещи оставлять под дверью, — продолжала верещать Галина Аверьяновна. — Он что, дурак у тебя? У нас тут и бомжи ходют, и алкоголики. Если даже с кладбищ цветы воруют, то уж отсюда и подавно. А он — глянь! Положил цветочки НА ПОЛ и пошел.

Я наконец поняла, что случилось. Букет лежал у моей двери, соседи увидели, взяли его себе «на хранение» и теперь ругались на меня за то, что «мой молодой человек» позволяет себе такие дурацкие выходки.

Соседей можно было понять. Роскошные цветы действительно вызывающе контрастировали с обликом нашей лестничной клетки, и я впервые подумала: а не поменять ли мне дверь в квартиру на более приличную? А то уж очень она, дверь то есть, страшная.

Впрочем, «молодой человек» Вениамин Гаврилович, а я не сомневалась, что это он положил сюда букетик, наверняка не представлял, какой поднимется переполох.

Соседи, казалось, еще долго могли воспитывать меня, но, к моей великой радости, в квартире зазвонил телефон. Пока я возилась с ключами, Галина Аверья-новна продолжала еще что-то говорить, но уже вполнакала, без прежнего чувства, больше для проформы. Открыв дверь, я извинилась перед ней и бросилась к телефону, оставляя на полу грязные мокрые следы, но не успела. Телефон предательски замолчал, как только я протянула к нему руку. Ладно, в конце концов, если я кому-то сильно нужна — перезвонят. Долг вежливости, однако, требовал, чтобы я рассыпалась в благодарностях по поводу цветочков. И я позвонила Ильину на мобильный:

— Спасибо, Вениамин Гаврилович, вы необыкновенно милы. На такие розы я не рассчитывала даже на собственных похоронах.

— Саша! — Ильин старался говорить укоризненным тоном. — Разве так можно? Не мрачновато ли шутите?

— Какие уж тут шутки! Давайте серьезно, Вениамин Гаврилович. Бросаете дорогущий букет на пол, в грязном неохраняемом подъезде, у нас тут бомжи толпами ходят, ну куда это годится? Вы бы еще бумажник на коврике оставили.

— Не подозревал в вас такой рачительности, — Ильин вздохнул, — поверьте мне, букет цветов для очаровательной девушки мне по силам.

— Вам-то по силам, а я-то рисковала остаться без цветов! — Мне казалось, что я очень тонко и ненавязчиво внушаю Ильину простую истину: цветы, подарки и деньги следует вручать лично, из рук в руки. Но он не понял:

— В следующий раз приставлю к букету охранника, идет?

— Отлично. А какие вкусы у вашего охранника? Что он пьет — чай, кофе, лимонад?

— Воду из-под крана, — сердито сказал Ильин.

— Кстати, об охраннике. Он у вас только цветы развозит или еще охранять умеет?

— Умеет, — Ильин опять рассмеялся. — Я его не для развоза вам предлагал, а для охраны, как вы сказали, дорогущего букета.

— А в аренду вы охранника не сдаете? На тот период, когда букет уже не требует охраны и находится в безопасном месте?

— А что? — Ильин встревожился. — Вам что-то угрожает?

— Я тут задумала одно рискованное мероприятие, нет-нет, не опасное, но все же… С вооруженным человеком будет спокойнее.

— Саша! — Ильин заорал так, что я чуть не оглохла. — Что за глупости вы придумываете?! Какое рискованное… Я сейчас к вам приеду, я в двух шагах от вас.

Вот. Что и требовалось доказать. На самом-то деле мне охранник не нужен — Юрий Сергеевич Мохов позаботился о моей безопасности. Но, похоже, Вениамин Гаврилович готов проявлять ко мне интерес только в экстремальных условиях. В мирное же время я ему безразлична.

Ильин действительно примчался через пять минут. На лице его застыла мученическая гримаса, и, как мне показалось, он удивился, застав меня живой и здоровой.

— Что вы задумали?! — нервно спросил он. — Куда собрались?

Мне стало стыдно. Доводить до исступления хорошего человека — просто свинство.

— Я пошутила. Самое опасное, что мне приходилось делать в последнее время, — это ходить на работу. Там такие у нас страсти-мордаста!

Ильин грустно посмотрел на меня, помолчал и с некоторым усилием произнес:

— А вы жестокая, Саша. Пользуетесь… пользуетесь…

— Вашей доверчивостью?

— Моей… моей… впрочем, это неважно. Рад, что тревога оказалась ложной. Разрешите откланяться. — Он и вправду слегка поклонился.

— Нет, не разрешу, — я изо всех сил изображала раскаянье. — Останьтесь, пожалуйста, я вас чаем напою.

Ильин молчал и смотрел на меня как-то странно. «Уйдет, — подумала я, — сейчас уйдет. Обиделся».

— Не хотите чаю? — спросила я жалобно. — У меня хороший.

Выражение его лица свидетельствовало, что к чаю он равнодушен, во всяком случае сейчас.

— С вареньем, — прошептала я. — С вишневым.

Ильин молчал, и мне казалось, что молчать он будет вечно. Поэтому, когда он обрел наконец дар речи и спросил безжизненным голосом: «А кофе есть?», я вздрогнула от неожиданности.

— Есть! — Я схватила его за руку и потащила в кухню. Он подчинился, но из транса выходить не собирался. Выпив кофе почти залпом и молча, он опять засобирался уходить:

— Спасибо, мне пора.

— Ладно, — я развела руками, — пора так пора.

— Саша, — он замялся, — хотел вас попросить…

Ну вот, сейчас опять начнутся упреки, подозрения! Я уже открыла рот и собралась поклясться никогда больше так не шутить, но не успела.

— Саша, выходите за меня замуж, — сказал Ильин тихо. — Очень вас прошу.

От неожиданности я чуть не уронила на себя кофейник и только чудом спаслась от ожога второй степени.

— Так вам будет удобнее за мной присматривать? — пробормотала я и сразу пожатела о своей дурацкой реплике. Но Ильин, слава богу, меня не слушал:

— Не отвечайте! Не говорите сразу «нет», боюсь, сегодня для меня это будет чересчур. Подумайте. Пожалуйста. Пожатуйста. Не ругайте меня…

И ушел. Медленно и растерянно я занялась гаданием на хризантеме из букета: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет. Ободрав цветок до основания, я выяснила, что Вениамин Гаврилович меня то ли любит, то ли своей назовет. Должной ясности не было достигнуто, потому что последний лепесток хризантемы был очень маленький, какой-то неполноценный, и я никак не могла решить, брать ли его в расчет, подводя итоги гадания. Опять эта томительная неопределенность!

Из глубочайшей задумчивости меня вывел телефонный звонок. Я нисколько не сомневалась, что звонит Вася, — он поразительным образом чувствовал, когда именно мне не до него и, следовательно, ему нужно появиться:

— Саня, крошка, как жизнь? Замуж еще не вышла?

Васина хваленая интуиция, как всегда, произвела на меня должное впечатление:

— Пока нет, но раздумываю. Считаешь, уже пора?

— Да, можно, только закончу с одним тяжелым расследованием — и вперед. — Вася старался казаться веселым, но голос его звучал довольно тоскливо.

— А ты-то здесь при чем? — возмутилась я. — Я ведь не к тебе на прием набиваюся, а про «замуж» раздумываю.

— Довольно затруднительно, девочка, выйти за меня замуж, не набившись ко мне на прием, — назидательно изрек Вася. — Это все равно, что выпить водки, не раскрывая рта. Возможно при желании, но неудобно.

Препираться с Васей мне надоело — хотелось посидеть в тишине и подумать о Вениамине Гавриловиче. Но у старшего оперуполномоченного Коновалова была мертвая хватка:

— Девочка моя, не хочу, чтобы ты томилась у меня в приемной и дожидалась замужества в антисанитарных условиях нашей дежурки. Ты заслуживаешь привилегий. Так что сейчас я за тобой заеду.

— Зачем это? — Я насторожилась, потому что Вася редко баловал меня своими визитами.

— Затем, — торжественно сказал Вася, — что у меня сегодня день рождения. Отметить надо.

Ой, как неудобно получилось! Со всей этой собачьей суетой и разборками в «Курьере» я совершенно забыла о знаменательной дате. Закрутилась, забегалась. Впрочем, кому это я пудрю мозги? Себе? Забыла я про Васю по одной-единственной причине, зовут которую Ильин Вениамин Гаврилович. Пора признаться хотя бы себе самой, что Ильин вытеснил из моей памяти всех ее прежних привычных обитателей, а это уже симптом. Да, я старательно убеждала себя, что не отношусь к стоматологу серьезно, что мне просто приятны и забавны его ухаживания, что стоит мне только захотеть, и я перестану ждать его звонков и цветов… Все неправда!

О дне рожденья Васи я могла забыть только вследствие тяжелой контузии или… чего-то пострашнее.

Я начала жалобно ныть и врать, что вот именно сейчас собиралась позвонить своему ненаглядному Васеньке и поздравить его, а он, хитрец, меня опередил. Вася не поверил, но проявил несвойственное ему милосердие:

— Ладно-ладно, я не в претензии. Собирайся, поедем в кабак. Я совсем рядом от тебя, так что буду с минуты на минуту.

И этот «совсем рядом». Пока Вася ехал ко мне, я судорожно исследовала содержимое шкафов и комодов. Результат оказался неутешительным — из имеющегося в закромах имущества подарить имениннику можно было только бутылку армянского коньяка, заполненную на одну треть, полкило сосисок и старый шейный платок моего бывшего возлюбленного Валеры Синявского. И то, и другое, и третье показалось мне недостаточно элегантным, поэтому я приняла вынужденное решение совершить еще один некрасивый поступок — отдать Васе букет Ильина. Утешала я себя тем, что сегодня день такой и звезды велят мне делать гадости. Много гадостей. Зато — мелких.

На Васю букет произвел огромное впечатление. Он долго смотрел на него, вытаращив глаза, потом долго с таким же диким выражением рассматривал меня:

— Ты купила его мне? Вот это вот — мне?

— Вася! — я старалась, чтобы мои слова звучали искренно. — Ты заслуживаешь большего. Но, учитывая наши скромные возможности…

— О боже! — Вася в ужасе схватился за голову. — Что с тобой стало за время нашей разлуки! Как жизнь людей ломает! В мелкую капусту рубит!

— Мелкая капуста, — блеснула я эрудицией, — называется «брюссельская».

— Мелкая «капуста», — поправил меня Вася, — это дензнаки достоинством меньше ста рублей.

Он еще раз бросил бешеный взгляд на цветы, осторожно, словно боялся подцепить инфекцию, взял букет за кончик оберточной бумаги и сунул под мышку.

Кабаком, куда Вася меня привез, неожиданно оказался модный и дорогой ресторанчик в центре.

— Не хотите ли аперитив? — спросила милая официантка.

— Обязательно! — Вася одарил ее широкой улыбкой. — На аперитив мы хотим бутылку водки.

Официантка понимающе кивнула.

— Закуска по вашему усмотрению. Саша, деточка, что ты будешь на горячее?

Я углубилась в меню и полностью потеряла ориентацию. Хотелось обмануть судьбу и выбрать что-нибудь вкусненькое. Дело в том, что в течение последних лет я удивительным образом ухитрялась угадывать и заказывать себе в ресторанах самую гадость. Даже если ресторан был хорошим, даже если вся еда в нем была вкусной, одна какая-нибудь дрянь там все-таки находилась. Ее-то я и выбирала.

Видя мои непростые сомнения, официантка заботливо спросила:

— Вам помочь?

— Да! — охотно согласилась я. Не исключено, что и она предложит мне отраву, зато ответственность за этот выбор будет не на мне.

— Если вы хотите свинину… — начала официантка.

— …то бери баранину, — подсказал Вася.

— Не слушайте его, — взмолилась я. — Что у вас самое вкусное?

Официантка ткнула пальцем в меню, и я, не глядя, немедленно согласилась.

— И мне — того же. — Вася барским жестом отодвинул меню. — А на десерт — кофе с мороженым, как положено.

— Мороженого нет, — извиняющимся тоном сказала официантка.

— Нет? — Вася уставился на бедную девушку так, как будто она только что плюнула ему в тарелку. — Нет? А что же у вас есть на десерт?

— Все, кроме мороженого, — сказала официантка. — Фруктовый салат, торты, груша в сиропе, клубника со сливками… Будете что-нибудь заказывать?

— Обязательно! — Вася довольно хлопнул в ладоши. — Кофе с мороженым.

Официантка мученически закатила глаза:

— Мороженого нет.

— Ну хотя бы один шарик, — Вася скорчил жалобную мину…

Официантка, резко развернувшись, ушла в сторону кухни и через минуту появилась с прозрачной плошкой в руках. На дне плошки одиноко и сиротливо лежал шарик из крем-брюле, вкусное олицетворение Васиной жизненной силы и целеустремленности.

— Милая моя, — капитан Коновалов встал и поклонился официантке в пояс. — Вот спасибочки. Только зачем было так торопиться. Мы еще не закусывали, а уже десерт.

— Мороженное последнее, — злобно ответила официантка, — пока вы закусывать будете, его кто-нибудь съест.

В этот момент дверь в зал ресторана открылась и я увидела… правильно, Вениамина Гавриловича. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Васю, потом на букет. Надеяться на то, что он не узнал ни меня, ни букет, не приходилось — уж очень у нас запоминающаяся внешность. Вероятно, Ильин попытался соединить нас всех троих в одно логическое целое. Я же, похолодев и вжавшись в стул, пыталась представить себе ход его мыслей. Допустим, я встречаюсь с неким мужчиной в ресторане, но почему я приперлась сюда с букетом, который каких-то сорок минут назад мирно стоял в вазе у меня дома? Можно предположить, что я, оказавшись бездушной тварью, решила передарить дорогой букет кому-то… Но не этому же амбалу с короткой шеей и огромными бицепсами! И тут мне пришла в голову спасительная идея, которой я непременно поделюсь с Ильиным при первом же нашем разговоре: мне настолько дороги и милы подаренные им цветы, что я просто не могла расстаться с ними на целый вечер. Сегодня я взяла их в ресторан, завтра возьму на работу, и так и буду таскаться с ними повсюду, пока они не засохнут. Тем более что произойдет это быстро — не каждый букет в наше время способен выдержать подобные транспортные нагрузки.

Надеяться на то, что Ильин сам додумается до такой галиматьи, было бы наивно, и я молила бога только об одном: сделай так, чтобы он НЕ подошел к нашему столику и НЕ спросил: «Саша, что вы делаете здесь с букетом, который я вам только что подарил?»

Мне почему-то казалось, что Васе такой вопрос тоже может не понравиться.

Ильин не подошел ко мне, и я вздохнула с облегчением. Но, как только страх перестал застить мне глаза, я поняла, почему он этого не сделал. Вениамин Гаврилович был не один. Он был с женщиной.

Глава 30

ОБЩЕЖИТИЕ

Коля Бабкин по имени Роберт Кунц легко и быстро влился в разношерстный коллектив барака. У женщин он вызвал почти материнские чувства, они сразу бросились его опекать и развлекать. Особенно понравилось дамам то, что Роберт был один, без пары.

— В холостых мужчинах, даже таких молоденьких, как Роберт, есть что-то пьянящее, — томно закрывая глаза, прошептала Люда Максимова. — В них чувствуется полет.

— В том смысле, что пока они еще нигде не приземлились, — подхватила Маша Зуб. — Болтаются в воздухе неухоженные, неприкаянные и всегда готовые к спариванию.

— Вот! — Люда подняла указательный палец кверху. — Вот что нас манит — распахнутость объятий! То, что они всегда готовы, как юные пионеры.

— Да вы что, обалдели? — возмутилась Танечка, подружка Гинзбурга. — А женатые — не всегда готовы? Да они все, что хочешь, распахнут, еще больше, чем холостые. У меня спросите. Что женатые вытворяют… Вспомнить противно.

— Нет, повспомин-а-а-ай! — заныла Маша. — Ну, повспоминай, Танюш! А то мы тут совсем закиснем. Что они вытворяют?

Маша сделала большие страшные глаза, но Таня, давясь от смеха, отмахнулась от нее:

— Да иди ты…

Виолетта в разговоре участия не принимала и только недовольно фыркала, всячески демонстрируя, что ни сам малоприличный разговор, ни тем более новый юноша Роберт ее нисколько не интересуют.

— Впрочем, не так уж важно, женат или нет, — продолжала Люда. — Важно, чтобы в момент встречи он был без жены. Вы обращали внимание, как по-разному ведут себя мужики, пришедшие куда-то с женой и без жены? Да небо и земля! Если один, то легкий, свободный, адекватный, а если с бабой своей, то пугливый, как заяц, и такой же косой — зыркает по сторонам, но осторожно, как бы не застукали. Если и посмотрит на тебя одним глазом, то другим — обязательно на жену: видит — не видит? Вот так вот.

Люда ужасным образом скосила глаза к носу, широко раскрыла рот, сморщила нос и принялась, крадучись и озираясь, бегать по бараку. При этом она подволакивала правую ногу и конвульсивно дергала правой рукой, так что создавалось впечатление, будто ее частично парализовало.

— Тьфу, гадость какая, — захохотала Маша. — Ты преувеличиваешь, Людмила.

Виолетта больше не могла молчать.

— Что вы такое говорите? — строго, тоном учительницы со стажем, произнесла она. — Вы же все замужние женщины. И ваши мужья бывают на приемах без вас. Неужели вам хочется, чтобы они были, как ты выражаешься, «распахнуты для объятий»?

— Да, — задумчиво протянула Люда. — Бывают на приемах и без нас. Представляешь, Маш, какое это унылое зрелище?

— Мой-то на приемах не бывает, — тоже задумалась Маша, — хотя я могу себе представить.

Обе опять засмеялись.

Коля, сидя в окружении мужчин, чувствовал, что разговор в женской части барака идет о нем, и смущался. А когда дамы обращались к нему с вопросами, а они делали это каждые пять минут, он густо краснел.

— Роберт, миленький, — кричала ему Люда, — а сколько вам лет?

— Двадцать шесть, — врал он не моргнув глазом.

— Неужели?

— Просто я молодо выгляжу, — начинал оправдываться Коля.

— Отчего же, — возражала Маша, — я думала, что вам под сорок.

— Нет, правда двадцать шесть, — Коля заливался краской и старался говорить басом, причем прокуренным, — вы не представляете, как это мешает бизнесу. Потенциальные партнеры видят меня и сразу говорят: «Нет, с детским садом дел не имеем». Хоть паспорт показывай, ей-богу.

— И показываете? — с интересом спросил Тропин. — На переговорах, я имею в виду.

— Пока до этого не доходило, я так говорю, к слову, — пояснил Коля.

Тропин поглядывал на Колю с явной иронией и все время задавал вопросы о торговле автомобилями. Коля отвечал бойко — не зря он целый вечер накануне похищения провел с заместителем Кунца, внимательно слушая рассказы о деятельности автосалона.

— Роберт, миленький, а вам нравятся женщины ВАШЕГО возраста, — вклинивалась в разговор Маша. — Которым двадцать шесть.

— Нравятся, — Коля опять краснел.

— А мне как раз столько, — Маша старательно тупила взгляд, изображая девичью стыдливость.

— Я чего-то… ты чего… не понял, — растерянно, но с чувством грозил кулаком Зуб. — Я те дам!

Поздно вечером, когда вся компания заложников разбрелась по своим углам, Тропин взял Колю за локоть и тоном, не терпящим возражений, предложил:

— Пойдем покурим, бизнесмен. В предбанник.

Коля открыл было рот, чтобы сообщить об отсутствии у себя означенной вредной привычки, но Тропин не дал ему слова:

— Я тоже не курю, родной, но больше здесь посекретничать негде.

Они вышли в то помещение, где располагалась кухонька, и присели у стола. Через минуту к ним присоединился Илья Дмитриевич Гинзбург.

— Что скажете, доктор? — обратился к Гинзбургу Тропин.

— Скажу, что мальчику от силы двадцать два, — ответил гинеколог. — Заметь, волосы на подбородке у него еще не растут. Усики и те еле-еле пробиваются.

— Это у нас генетическое… — попробовал встрять Коля, но Тропин с Гинзбургом перебили его и продолжили беседовать, как будто его, Коли, здесь не было.

— А ты что скажешь, Сережа, как эксперт?

— А я скажу, — начал Тропин, — что никакой он не бизнесмен, в бизнесе ничего не смыслит, а особенно плохо разбирается в торговле автомобилями.

— И откуда ж на нас свалилось такое чудо? — строго спросил Гинзбург.

— Одно из двух, Илюша, одно из двух, — задумчиво ответил Тропин. — Либо бандиты его сюда заслали, чтобы провентилировать обстановку среди узников, либо менты. Бандиты, думаю, не такие идиоты, да и негде им было такой экземпляр достать, а вот с ментов станется.

И оба посмотрели на Колю. Он понуро сидел, вжав голову в плечи и глядя в пол.

— Ну? — Тропин слегка пихнул Колю в плечо.

— Менты, — признался Коля, не поднимая глаз.

— Идиоты! — Тропин вскочил и принялся ходить из утла в угол. Учитывая, что размеры кухоньки не позволяли особо разогнаться, Тропину удавалось сделать не более двух шагов в одном направлении, после чего он разворачивался, дважды шагал в другом направлении, опять разворачивался…. Так и мелькал туда-сюда, туда-сюда. У Коли, еще не вполне оправившегося от усыпляющего газа, закружилась голова.

— Идиоты! Они что же, думают, что Психолог его не расколет? Что он поверит в сказку про автосалон? Да одного взгляда на это недоразумение, — Тропин ткнул в Колю пальцем, — достаточно, чтобы убедиться: перед нами акула капитализма.

— Мы не думали, что я сюда попаду, — прошептал Коля. — План был другой.

— План! Плохи дела у нашей милиции, если у них теперь уже дети воюют.

— Я не ребенок! — возмутился Коля.

— А кто? — прикрикнул на него Тропин.

— Подожди, Сережа, не кипятись. — Гинзбург поймал Тропина за рукав и силой усадил рядом. — Раз мальчик здесь, значит, о нашем бедственном положении знают. Согласись, факт отрадный.

Тропин кивнул.

— И значит, мы можем выстроить хоть какую-то стратегию.

— Илья! — Тропин опять повысил голос. — Я уже подумал об этом час назад, когда он прикидывался автоторговцем. — Сначала обрадовался: вот хорошо, на воле про нас знают, а Психолог, судя по всему, не знает, что про нас знают… Тьфу, я уже заговариваюсь. Но ведь его же расколют!

— Тихо, тихо, тихо, тихо, — замахал руками Гинзбург. — Подумаем, покумекаем и выкарабкаемся.

— Рассказывай, мальчик, — попросил Тропин, — про кого из нас в вашей милиции известно и что.

— Про всех, — Коля улыбнулся счастливой детской улыбкой, — про всех, кто здесь.

— А ты говоришь, у нас милиция плохая, — бросил Гинзбург Тропину. — Вон, молодцы какие.

Коле хотелось немножко поваляться на лаврах, но врать он не стал:

— Случайности. Просто все ваши квартиры обокрали, и это заметили ваша домработница, — Коля кивнул Тропину, — и ваш сосед, — кивок Гинзбургу.

— Обокрали?! — вскрикнули оба.

— Да, — Коля виновато пожал плечами, — ничего не поделаешь.

— Так же и у других, — продолжил Коля. — Случайно наткнулись на кражу, потом выяснили, что вы никуда не уезжали, а просто растворились в пространстве.

— Ну?

— Потом догадались, что вы все искали себе дачи.

— Дачи, — высокомерно перебил его Тропин, — очень мягко сказано.

— Хорошо, — согласился Коля, — коттеджи. Нашли телефон риэлтора. Я прикинулся Робертом Кунцем — это настоящий владелец автосалона.

— А на самом деле как тебя зовут, — ласково спросил Гинзбург.

— Николай.

— Ясно. Иди-ка ты, дружок, спать, а мы тут с Сережей подумаем. Утро вечера мудренее. Только пока никому из наших ничего не говори. Роберт ты и Роберт.

Глава 31

ЛЯЛЬКА

Она подъехала к дому Ильина, достала пудреницу, помаду и только собралась подкрасить губы, как из подъезда выскочил сам Вениамин, пронесся мимо нее с перекошенным лицом, вскочил в свой «Сааб» и рванул из двора. Лялька быстро завела двигатель и помчалась за ним. Когда они друг за другом подъехали к уже известному ей дому, Ляльку просто затрясло. У нее задрожали губы, руки, стал дергаться глаз… «Ты у меня еще пожалеешь, — шипела Лялька, — ты еще получишь». Было не совсем понятно, кому адресовались эти угрозы, зато не вызывал сомнений тот факт, что настроена Лялька весьма решительно.

Ильин пробыл в доме своей подружки недолго. Медленно и как бы нехотя он подошел к «Саабу», сел в него и минут десять сидел неподвижно, глядя в одну точку.

— А у них все непросто, — сказала Лялька сама себе, и глаз ее перестал дергаться.

Потом Ильин поехал домой, Лялька, понятно, его сопроводила. При въезде во двор его дома она помигала ему фарами и, открыв окно, помахала рукой.

— Ты ко мне? — задал он ей идиотский вопрос, когда она вылезла из машины.

— Нет, я погулять в твой двор заехала, у вас песочница лучше, — огрызнулась Лялька.

— Зайдешь? — спросил он равнодушно.

— А то! — Она со страшной силой хлопнула дверью машины в надежде, что громкий звук разбудит бывшего любовника. Он вздрогнул, но в себя не пришел. Лялька взяла его за руку и повела домой. Ильин не сопротивлялся.

«Что же эта девчонка с ним сделала? — думала Лялька. — Как ей удалось настолько выбить его из колеи?»

Оказавшись дома, он растерянно огляделся, сел в кресло в передней, закрыл глаза и просидел так еще минут пять, после чего удивил Ляльку еще больше. Открыв глаза, он тупо посмотрел на нее и спросил:

— Ляля? А что ты здесь делаешь?

Ляльке стало не по себе. Она не знала, как нужно разговаривать с сумасшедшими, и она их боялась. Сначала тихий, сидит в кресле, несет чушь, а потом вдруг вскочит, схватит нож…

Ильин, правда, постепенно обретал черты мыслящего существа. Но вместе с разумом в нем просыпалась злость:

— Мне казалось, что мы с тобой обо всем договорились. Зачем ты пришла? Что тебе надо?

— Вот! — с облегчением сказала Лялька. — Узнаю друга Веню. Я пришла, потому что ты меня случайно встретил во дворе и позвал в гости. Пять минут назад. Был невменяем, правда, тусклый такой и замедленный. Но — что было, то было. Позвал? Теперь расхлебывай.

— Да, — тихо сказал Ильин, — только мне сегодня не до тебя, извини. И угостить тебя нечем.

— Не страшно, — перебила его Лялька. — Пойдем в ресторан.

Он явно собрался возразить, но Лялька не дала ему раскрыть рта.

— Пойде-ем, — протянула она жалобно, — посидим, спокойно поговорим, попрощаемся, как люди. Все-таки не один пуд соли вместе съели.

Ильин задумался:

— Попрощаемся? Ты серьезно?

— Абсолютно! — Лялька открыла дверь и почти вытолкала его на лестничную клетку. — Куда поедем?

В пути она без умолку болтала, боясь, что стоит ей замолчать хоть на секунду, стоит образоваться хоть маленькой паузе, и он потребует отмены мероприятия.

Только в гардеробе ресторана Лялька вздохнула с облегчением: слава богу, доехали, и у нее есть целый вечер на исправление собственных ошибок. Не много, но и не мало. Она очень надеялась, что сегодняшнего вечера ей хватит, чтобы вернуть Ильина, а вместе с ним и утраченное душевное спокойствие.

Они уже вошли в зал и ждали, когда к ним подойдет метрдотель и предложит столик. Вениамин слегка расслабился и даже сказал, что «он ничего не ел с самого утра…» и что «идея заехать перекусить была, наверное, правильной». А Лялька велела ему с пристрастием подойти к выбору столика, а сама побежала в туалет — привести себя в порядок. Она на секунду остановилась у большого зеркала в холле и замерла: опять она! Девчонка сидела за столом с каким-то устрашающего вида «быком» и сосредоточенно разглядывала содержимое своей тарелки. Вениамин тоже ее увидел, он дернулся и выскочил вслед за Лялькой в холл.

— Ты специально привезла меня сюда? — спросил он надтреснутым голосом.

— Я?! — Лялька даже пошатнулась от такой несправедливости. — Я?! Это ты меня сюда привез!

Ильин спорить не стал и попятился к выходу, где и был перехвачен метрдотелем.

— Вам столик на двоих? — ласково спросил он и протянул руку в сторону окна. Жест метрдотеля напомнил Ляльке памятник Ленина, указующий народу дорогу к светлому будущему. Ильин суетливо направился к столу, и только в этот момент Лялька увидела главное — девчонка была не одна, а с мужиком. Более того, он по-свойски хватал ее то за руку, то за плечо, а на столе лежал огромный букет цветов.

«Может, и неплохо, что мы сюда попали, — подумала Лялька. — Пусть Веня полюбуется на свою подружку».

Ильин между тем впал в беспокойство. Сначала он уткнулся в меню, потом отшвырнул его и приступил к изучению столовых приборов, потом долго боролся с накрахмаленной салфеткой, пытаясь, держа в правой руке солонку, а в левой — бокал, разложить салфетку у себя на коленях. Лялька сидела напротив и внимательно наблюдала за его манипуляциями.

— Тебе помочь? — спросила она наконец ледяным тоном.

— Боюсь, мне уже никто не поможет, — ответил он.

— Веня, — Лялька взяла его за руку, — давай уедем в другой ресторан. Так будет лучше.

Он посмотрел на нее внимательно, растерянно пожал плечами и вдруг быстро и сбивчиво стал изливать ей душу:

— Понимаешь, она еще маленькая девочка, но такая хорошая. Нет, что я говорю. Необязательно хорошая, она хитренькая, но есть в ней что-то такое… Я себя отговаривал вначале, а потом уже не мог остановиться. Мне показалось, что и она мною заинтересовалась. Да, говорю тебе! Точно! Я был сегодня у нее, сделал ей предложение, хотел позвонить попозже вечером и никак не ожидал…

Он резко замолчал.

— Какое предложение? — Лялька все еще надеялась, что речь идет не об ЭТОМ.

— Обыкновенное. — Ильин уже смотрел не на Ляльку, а куда-то сквозь нее. — Замуж позвал. И она не отказалась.

— Согласилась? — одними губами спросила Лялька.

— Она не сказала «нет», — на лице Ильина появилась счастливая улыбка.

— Хотелось бы понять, — с ненавистью перебила его Лялька, — зачем ты МНЕ об этом говоришь. Ты — свинья. Грязная жестокая свинья.

— Разве? — Ильин опять пожал плечами. — Впрочем, очень может быть. Дай мне, пожалуйста, сигарету.

— Ты бросил курить десять лет назад, — мрачно напомнила Лялька. — И то, что твоя возлюбленная не так тебе верна, как хотелось бы, не повод для возвращения к вредным привычкам.

— Понимаешь, Ляля… — начал он.

— Хватит! — Лялька сдерживалась с нечеловеческим трудом. — Достаточно. Пожалей меня, в конце концов. Позволь напомнить тебе, что я два года ждала от тебя подобного предложения. Два года! А дождалась только твоих поганых откровений. Мне неинтересно…

— Нет, я не хотел тебя обидеть, — до Вениамина, видимо, дошло, как он ошибся в выборе исповедника и что Ляльке больно слышать его признания, — ты тоже хорошая, и я не потому тебя не звал, что она лучше, а ты хуже. Просто, наверное, время пришло, я дозрел наконец до семейной жизни.

— А она оказалась рядом, — тихо сказала Лялька себе самой.

В этот момент зал ресторана сотряс зычный крик: «Вот они!» Лялька вздрогнула, оглянулась и увидела в дверях забавную парочку. Маленький круглый и белесый человек трогательно обнимал за талию высокого черноволосого юношу. Не ослабляя объятий, они проследовали прямиком к столику, за которым сидела подружка Вениамина со своим спутником, громко потребовали водки и закуски, перед тем как выпить, пропели «Если кто-то кое-где у нас порой» и вручили сидящему за столом мужику коробку с пылесосом. При этом маленький и белесый с выражением, прижав руки к груди, произнес странную речь: «Однажды в суровую зимнюю пору, я из лесу вышел, был сильный мороз. Смотрю, под высоким бетонным забором в коробке картонной лежит пылесос. Мы тебя поздравляем и желаем, чтобы грязи в твоей жизни было как можно меньше. Во всех смыслах этого слова».

— Смотри. — Ильин радостно дернул Ляльку за рукав. — Их там четверо. Так что это не свидание, как мы сначала подумали. Я ошибся, и не все еще потеряно!

— Это точно. — Лялька прищурилась. — Потеряно многое, но не все. Пойдем? Или ты будешь подсматривать?

— Нет-нет. — Ильин, тупо улыбаясь, вскочил и быстро пошел к выходу.

На улице он извинился перед Лялькой за то, что не удалось накормить ее ужином, но «сама понимаешь, неудобно, у людей торжество какое-то, вероятно, с работой связанное, это, наверное, ее коллеги». Лялька, впрочем, не настаивала на общении, извинения приняла молча и даже отказалась от того, чтобы он подвез ее к своему дому, около которого она оставила машину.

— Завтра машину заберу. Устала. Хочу домой, — сказала она совершенно искренно.

В такси Лялька мечтала только об одном: лишь бы Морозова не было дома! Ей повезло. В записке, приколотой к входной двери, он обещал вернуться «совсем скоро».

Лялька, едва переступив порог и не снимая шубы, бросилась на кухню, взяла тонкий нож, побежала к морозовскому письменному столу и, встав на колени, начала осторожно, чтобы он потом ничего не заметил, вскрывать нижний ящик стола. Она знала, что Морозов хранит там свой пистолет «Макаров». Замок не поддавался, Лялька нервничала, злилась, и в эту же самую секунду, когда замок наконец сдался, она услышала, как открывается входная дверь.

Поспешно выдвинув яшик, Лялька удивленно замерла: она увидела открытую коробку, масляный след на ее дне, но пистолета там не было…

Закрыв ящик, она выскочила в прихожую. Морозов стоял, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Он был настолько погружен в себя, что не обратил ни малейшего внимания ни на Лялькино испуганное бледное лицо, ни на то, что она в шубе.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила Лялька.

Он кивнул.

— Что-то болит?

— Я ничего не понимаю, — растерянно сказал он. — Я хотел сегодня… впрочем, это неважно, все равно мне помешали, но то, что я там увидел… Я ничего не понимаю.

— Не расстраивайся, — сказала Лялька, снимая с него куртку. — Потом разберешься. Ты ж, Барбосина, не дурак.

Она повесила куртку в стенной шкаф и зло добавила:

— Не то что я.

Глава 32

МОРОЗОВ

То, чего он так боялся в последнее время, все-таки случилось.

Вернувшись домой ни с чем, усталый и опустошенный, Морозов решил рассказать обо всем Ляльке. Зачем? Раньше он никогда не навязывался ей со своими переживаниями. Лялька предпочитала легкие разговоры, болтовню, но никак не копание в его темной душе.

Хотя бывали моменты, когда ему хотелось выговориться, хотелось излить душу, пожаловаться на обидчиков. Но, глядя в Лялькины холодные глаза, он замолкал на полуслове.

Сегодня все было не так.

— Мне бы поговорить с тобой, — несколько выспренно произнес он.

— Правильно, — кивнула она, — давно пора.

— Ты ведь представляешь, чем мы занимаемся?

— Собачьей смертью, — ответила Лялька, и он в который уже раз поразился точности ее определений. Действительно, можно долго объяснять, на чем он строил свой полукриминальный бизнес, но весь он легко подпадал под определение «собачья смерть».

— Рассказать как? — спросил он.

Лялька кивнула.

Начал Морозов издалека, с тех незапамятных времен, когда они с приятелем и сослуживцем Петей Огурцовым придумали чудную схему прикарманивания бюджетных денег. Огурцов предложил в качестве компаньона заместителя префекта Олега Зеленского — тот прозябал в своей Окружной префектуре при сильном префекте, взявшем всю власть в свои руки, и сильно страдал. Страдал он, по словам Огурцоза, как от вто-ростепенности своего положения, так и от недостатка обыкновенных дензнаков.

Схема была проста и гениальна: при префектуре создается предприятие, своего рода «Рога и копыта», но не совсем. Предприятие обслуживает округ и получает бюджетные деньги. Реально «на нужды территорий», как выражались московские чиновники, оно тратит десятую часть этих денег, а остальные честно делятся на троих.

Зеленский пробил статью в бюджете «на охрану животных», в которую входило: «отлов», «создание пунктов передержки», «стерилизация бездомных животных», «уничтожение больных и опасных животных», «утилизация трупов больных животных».

Прибыль делилась поровну: треть заказчику Зеленскому, который добыл деньги и нанял исполнителя благородной миссии — Союз по защите животных; треть автору идеи и «крыше» Союза Огурцову и треть исполнителю — директору Союза Морозову. Сам исполнитель считал, что на его долю выпадает несоизмеримо больше работы: он создал предприятие, нашел людей, оборудовал офис и показательный приют, куда всегда можно было привести любую комиссию; купил ловцам животных машины, снял за городом брошенную ферму для передержки собак, которая располагалась рядом с зоокрематорием Академии наук. В прежние времена там сжигали лабораторных животных, преимущественно крыс и мышей. Сейчас немногие институты могли позволить себе опыты над животными, и печь простаивала. Морозов нашел ее, заключил договор с хозяйственным управлением Академии наук, и его команда принялась создавать видимость бурной деятельности. Машины с красивыми надписями на боках «Зоопомощь» курсировали по территории округа, сонные ловцы иногда совершали набеги на окрестности гаражных кооперативов, где скапливалось много собак и возникала опасность образования стаи, собаки вывозились на ферму, где благополучно умирали и подвергались утилизации.

Дело приносило приличный доход и, как всякое успешное начинание, требовало расширения. Окружная префектура была пройденным этапом — впереди призывно сияли огни большого столичного города.

Однако стоило Огурцову дернуться в поисках подхода к префектуре соседнего округа, как ему вежливо, но твердо дали понять: место занято. А через неделю позвонили и предложили встретиться с неким серьезным человеком для обсуждения, как было сказано, «ваших благотворительных дел».

Огурцов, еще не потерявший надежду на расширение своего бизнеса за пределы одного округа, попытался изобразить крутизну, заявив, что в ближайшие три дня он, увы, никак не может, на что ему коротко ответили: «Вас ждут завтра там-то и там-то во столько-то» — и повесили трубку. Было в голосе звонившего нечто такое, что Огурцов не рискнул ослушаться и на встречу не явиться.

О состоявшемся разговоре Огурцов рассказывал другу Морозову сбивчиво и невнятно. Морозов понял только, что новый знакомый Огурцова — «не так прост», и даже «совсем не прост», и что «имеет концы повсюду». Морозов понял также, что этот загадочный тип уже прибрал к рукам не один округ и «охраняет там животных», подобно огурцовско-морозовско-зеленсковской шайке.

Стороны договорились о нейтралитете и непро-никновении на территорию друг друга, чему Огурцов был несказанно рад и на что, честно говоря, не рассчитывал. Казалось, все решено и волноваться не о чем. Но однажды в офис Союза по защите животных, где Морозов как раз в тот момент проверял липовую бухгалтерию, ворвался гневный гражданин и потребовал немедленного возвращения трех собак, проживавших на их автомобильной стоянке. Гражданин настойчиво порывался сначала «набить Морозову морду», а затем «задушить его своими руками».

В течение последующей бурной и нервной беседы, насыщенной взаимными обвинениями и оскорблениями, выяснилось, что собаки были любимы всеми автовладельцами, хранившими свои транспортные средства на той самой автостоянке. Более того, собаки охраняли этот объект и не вызывали никаких нареканий ни с чьей стороны. Но вчера откуда ни возьмись появился фургон «Зоопомощь», принадлежащий, как вскоре выяснилось, Союзу по защите животных, оттуда вывалились три запойных негодяя, поймали собак и увезли.

Автолюбители встали на уши и разыскали офис проклятого Союза. Представитель автостоянки обещал дойти до суда, если псы не будут немедленно возвращены на место прежнего жительства.

Морозов пообещал разобраться, намекнув, что придется ехать за собаками черт знает куда. Гражданин без разговоров выложил на стол деньги и ушел, хлопнув дверью.

Собак вернули. Морозов собрал всех ловцов, провел с ними совещание, и… собаки с автостоянок, гаражных кооперативов и просто из дворов стали пропадать в десятки раз чаще. Правда, на половине принадлежащих Союзу фургонов надпись «Зоопомощь» была старательно закрашена, а в газете бесплатных объявлений, в телефонных справочниках и в базе данных «09» появился телефон новой фирмы «Бюро поиска потерявшихся животных». А еще через некоторое время — телефон фирмы «Ищу хозяина», которая за деньги бралась пристроить щенка, взрослую собаку или кошку в «хорошие руки». Что интересно, организации были разные, а номер телефона у всех один и тот же.

Клиентов было много, особенно весной. Собаки в большом городе терялись часто, а обезумевшие от горя хозяева не жалели денег: «Только найдите!»

Морозов находил. Иногда тех, которых сам похищал; иногда тех, которые потерялись без его участия.

Таинственный незнакомец, так запавший в душу Огурцову, объявился через два месяца, и на этот раз пожелал встретиться с Морозовым.

Он оказался почти таким, каким Морозов его себе представлял: холеным, наглым, умным и жестким.

— Валерий, — представился ему Морозов.

Тот в ответ кивнул.

— Как мне вас называть? — спросил Морозов.

— Зовите меня просто — шеф, — ответил тот.

— Как? — растерялся Морозов.

— А так: здравствуйте, шеф, как себя чувствуете, шеф, не хотите ли чего, шеф? — Морозов, понимая, что над ним смеются, озверел, но виду не подал, наоборот, ласково улыбнулся и ответил:

— Понятно, шеф.

— Молодец, — было сказано ему. — Похоже, сработаемся.

Морозов кивнул, но про себя подумал, что при первой возможности, при малейшем проколе этого пижона он его достанет. А пока… сработаемся, конечно. Куда деваться.

Шеф наложил лапу на обе фирмы Морозова, и половина прибыли и от поиска потерявшихся зверей, и от их пристраивания уходила шефу.

На очередную гениальную идею Морозова опять натолкнул случай. Позвонила девица с просьбой пристроить «чудного песика», которого она нашла под дверью своей квартиры. Морозов сказал: «Привозите, только это будет стоить…» «Ах, оставьте, — томно сказала девица, — деньги значения не имеют. Только вот приехать я не могу, приезжайте вы».

Он приехал. Квартира, под дверью которой был найден песик, поразила его своим великолепием: картины, антиквариат, серебряная посуда. Золотые украшения хозяйки были набросаны повсюду, деньги за щенка она на его глазах вынула из верхнего ящика комода, где они, вероятно, и хранились.

— Красиво у вас, — искренне восхитился Морозов. — Ценностей много.

— Да, — согласилась девица, — вот думаю, не поставить ли квартиру на охрану. А то мало ли…

Накаркала! Через день все самое ценное было из квартиры вывезено. Идею подал Морозов, руководил операцией Огурцов, благо богатая девица проживала на подведомственной ему территории. Он же, кстати, прибыл потом на место кражи и возглавил расследование. Не халтурил, заметьте, не отлынивал — всех соседей опросил, все отпечатки снял, но никого так и не нашел.

Шеф и об этом узнал и страшно разгневался. Он кричал, что не допустит уголовщины, что не позволит дискриминировать благородное звание защитников животных и ставить под удар налаженное дело. Он говорил, что вычислить наводчика, на роль которого претендовал Морозов, — проще простого. Один раз выяснится, что незадолго до кражи в квартире побывал Морозов; второй раз выяснится, а на третий раз даже самые тупые менты сделают правильные выводы.

Огурцов выслушал все, согласился и пообещал, что это было в первый и последний раз. Но не прошло и недели, как в сети Морозова попался фантастически богатый человек, такса которого сбежала с кобелем неизвестной породы.

— Но вот что характерно, — рассказывал Морозов Огурцову, — сам мужик богат, как шах, а квартирка скромненькая, брать особо нечего.

— Почему ты думаешь, что он так уж богат? — спросил Огурцов.

— Потому что он собирается покупать загородный дом за пол-«лимона» баксов, — ответил Морозов. — Он сам мне сказал. Говорит: «Затянул я со сделкой. Вот если бы оформили все неделю назад, мы бы уже там жили, и Фуня бы не пропала. Такса то есть».

А через два дня шеф поинтересовался, не замыслил ли Морозов очередной кражи. Огурцов горячо заверил, что нет, ни в коем случае. И рассказал про таксу Фуню и ее хозяина — вот, попался, мол, богатый человек, а Морозов гордо и законопослушно прошел мимо. Шеф прореагировал странно. Он долго молчал, а потом похвалил Огурцова «за идею» и велел им с Морозовым прибыть к нему завтра.

Новый план шефа был прост и гениален: они дают объявления в газеты о продаже дорогих домов и ловят на эту удочку нуворишей. Из всех потенциальных кандидатов на похищение выделяют тех, кто собрался уехать куда-нибудь на Рождество.

— Сейчас это модно, редкий «новый русский» сидит во время рождественских каникул в Москве, — говорил шеф. — Так что исчезновения их, бог даст, никто не заметит. Если правильно проведем переговоры, они предпочтут отдать деньги, жизнь-то дороже. Позвонят, велят перевести на наш счет, мы деньги снимем — и заживем широко без собачьей помощи. Можете уехать, если захотите. Возьмете деньги, — и прощай страна огромная…

— Я вообще-то не собирался эмигрировать, — вслух подумал Морозов.

— Дело твое, — пожал плечами шеф. — Купишь себе домик за городом, живи, радуйся, забот не зная.

— А с этими? Которых мы растрясем?..

— Да пусть идут на все четыре стороны, — великодушно разрешил шеф. — Кто мы — им сроду не узнать. Что у них на нас? Номер телефона, по которому они будут с нами связываться? Да квартиру снимем у алкаша какого, или что-то в этом роде. А найти человека по лицу почти невозможно. В конце концов, тот из нас, кто будет вести с ними переговоры, может загримироваться — паричок там, очечки, бородка, все дела.

— А как мы узнаем, что они собираются уезжать на рождественские каникулы? — спросил Морозов.

— Тоже проблема, — фыркнул шеф. — Из разговора может стать ясно. Ты спрашиваешь, когда вам, дорогой товарищ, удобно посмотреть загородную виллу: завтра, через три дня или в конце недели? А тот отвечает: через три дня не могу, уезжаю. Или берешь у покупателя рабочий телефон и наводишь справки в офисе.

…Лялька слушала Морозова с каким-то болезненным вниманием, подавшись вперед и закусив губу. И когда он вдруг прервал рассказ, замолчал и опустошенно откинулся назад, она чуть не бросилась на него с кулаками:

— А потом?! Что потом?!

— Потом, — Морозов произнес это так, как будто ему было больно говорить и каждый звук доставлял ему физические мучения, — потом я все испортил.

— Как?

— Жадность фраера сгубила. А еще… знаешь, я все время боялся, что они меня кинут. Огурцов он… в общем, дерьмо он. А шеф… с ним тоже все понятно. Им ничего не стоило. Я все организовал, мои люди похищали, охраняли, а они возьмут деньги со своего счета где-то в Прибалтике — и адью.

— И что ты сделал?

— Я, чтоб добру не пропадать, грабанул квартиры всех похищенных.

Лялька не поняла:

— Ну и что?

— Может, и ничего. А может, кто-нибудь заметил. Но самое неприятное, что шеф, похоже, про это знает.

— Ты уверен? — Лялька покрутила головой, как будто у нее затекла шея. — Откуда ему знать?

— Без понятия. Но он сегодня со мной странно разговаривал. Он был злой, как собака, и пригрозил, что если я все испорчу, то плохо будет. Мне.

— А он… кто? — спросила Лялька.

— Не знаю, — Морозов пожал плечами. — Огурцов, по-моему, тоже не знает. Он возник ниоткуда и собирается исчезнуть в никуда.

— Я все равно не понимаю, что такого страшного ты сделал. Ну, вынес из пустых квартир имущество, и что?

— А то, что шеф строго-настрого велел ни к чему там не прикасаться.

— Ладно, — Лялька махнула рукой. — Не паникуй. Откуда ему знать? Так, для профилактики пугает.

— Надеюсь. — Морозов посмотрел на нее с благодарностью. — Но, видишь ли, сегодня я привел «хвост» к базе, где спрятаны наши надежды на лучшую жизнь.

Глава 33

АЛЕКСАНДРА

Миша, сотрудник охраны «Вечернего курьера», заехал за мной, как мы и договаривались, в пять вечера — я не видела никакого смысла ехать в то опасное место, где мы были с Гуревичем, при свете дня. Миша сам был за рулем и просто лопался от восторга. Он горячо заверил меня, что тихая сонная жизнь охранника редакции ему страшно надоела и что он жаждет приключений. Я пообещала, что опасностей и страхов будет в избытке.

К заброшенной ферме мы прибыли уже в полной темноте, причем последние два километра наш «жигуль» ехал с потушенными фарами.

— Класс! — шептал Миша. — Просто класс! Спасибо тебе, Сашка.

Для того чтобы он не разочаровался раньше времени, я всю дорогу сочиняла рассказы очевидца: что я якобы видела на ферме во время прошлого визита. В результате моих стараний количество вооруженных людей возросло с одного до трех, а двустволка одного из охранников объекта превратилась в три автомата «Калашникова».

— Разделимся на группы, — шепотом сказал Миша, — ты заходишь справа, а я — слева. Чуть что — кричи.

— Согласна, — я заговорщически подмигнула, хотя в темноте Миша все равно не мог увидеть моей гримасы. — Только чур командиром правой группы буду я.

— Разумно. — Миша вылез из машины и пошел к забору. Я — за ним. — Но сначала надо оценить обстановку. Итак, нам на руку, что здесь все затоптано, значит, следов мы не оставим. Темно, это тоже хорошо. Плохо то, что здесь негде спрятаться — ни сугробов, ни кустов. Поэтому, если кого увидишь, просто падай на снег и лежи неподвижно, как мертвая.

— Думаешь, посторонний труп, который валяется у забора, их не насторожит? — спросила я.

Миша посмотрел сквозь меня, сосредоточился и тихо скомандовал:

— Ну, вперед.

Он пошел «вперед», а я, соответственно, назад, поскольку двигаться нам надлежало в строго противоположных направлениях. Но не успели мы отойти друг от друга на пять шагов, как где-то совсем близко грубый и надтреснутый мужской голос злобно гаркнул:

— Куда?!

Миша немедленно продемонстрировал мне, как надо прикидываться мертвой — он как подкошенный рухнул в снег и замер в странной причудливой позе.

— Так ты больше похож на кучку мусора, — прошептала я.

Миша молча показал мне кулак и жестами предложил улечься рядом с ним. Пока я осматривала место для лежки, тот же голос, уже не столь агрессивно, произнес:

— Куда ты опять поперся? Хватит. Пошли греться.

Заскрипел снег, и через секунду я уже лежала рядом с Мишей. Кстати, я присоединилась к нему очень своевременно, потому что в то место, где я только что стояла, уперся луч фонарика. А еще через пару секунд мимо нас прошли два здоровенных амбала и, завернув за угол, исчезли в темноте.

Мы продолжали лежать, тесно прижавшись друг к другу, и со стороны (если бы кто-нибудь на нас посмотрел и если бы было не так темно) черт-те что можно было бы подумать. Не сказать, что настоящая эротическая сцена, но и не без развратного душка. Заботясь прежде всего о своей и без того подмоченной репутации, а также с целью не замерзнуть окончательно, я тихонько поинтересовалась:

— Миш, ты спишь?

Он не ответил. Я подергала его за куртку — и опять безо всякого толка.

— Они ушли, Миша, — сказала я злобно. — Ушли греться. Так что хватит здесь валяться. Если ты так страшно перепугался, иди в машину и отъезжай к дороге.

Этого доблестный охранник пережить не мог. Он вскочил и возмущенным шепотом принялся объяснять мне правила ведения зимней разведки. Оказалось, что эти правила предписывают нам двигаться не двумя группами, а одной, сплоченной, и не в разных направлениях, как было задумано первоначально, а в одном. Причем — ползком.

Ползти я категорически отказалась, но Миша обрадовался и тому, что мы пойдем на разведку вместе. Шли мы медленно, вплотную к забору, и вернулись к месту нашего недавнего залегания минут через десять.

— Большая территория, — констатировал Миша. — Солидная.

— Ценное наблюдение. Хорошо, что я взяла тебя с собой. Ты, Миша, молодец.

— Что ты злишься? — удивился он. — Я просто изучаю обстановку.

— А делать-то что будем? — Я решила быть требовательной. — Давай через забор перелезем.

Миша с сомнением посмотрел вверх:

— Метра два с половиной, однако.

Меня уже трясло от злости:

— Настал час, когда я должна признаться тебе во всем. Ты думаешь, мы зачем сюда приехали? Обойти вокруг? Полюбоваться зимним полем? Полежать в обнимку под забором? Мы приехали, чтобы узнать, что там у них внутри! И ты, напоминаю, горел желанием совершить подвиг. А вместо этого ты стучишь зубами от страха и дискредитируешь меня в глазах общественности.

Миша затравленно повел глазами вокруг, видимо, в надежде обнаружить общественность, мнением которой я так дорожу. Но расчет на то, что ему станет стыдно, не оправдался. Он по-прежнему не рвался штурмовать забор.

— Ладно. — Я решительно развернулась и пошла вдоль забора. — Завтра я попрошу Юрия Сергеевича выделить мне в помощь человека похрабрее.

Вот этого Миша уже не мог вынести:

— Похрабрее? — Он даже присел чуть-чуть от возмущения. — Похрабрее меня?!

— Думаю, это несложно, — грубо перебила его я. — И вот этот надрыв в голосе совершенно неуместен. Звучит так же глупо, как если бы ты сказал: «Похрабрее зайца?» или «Похрабрее болонки?»

— Болонки?! — Миша совершенно забыл о конспирации и уже почти кричал. — Ты меня… болонкой?!

— А ты претендуешь на звание бультерьера?

— Ладно, лезь. — Миша сел на снег и подставил мне свои плечи. Я быстро, пока он не передумал и пока боль от моих оскорблений не стихла в его душе, вскарабкалась ему на спину. Он с видимой натугой поднялся на ноги и уперся руками в забор. Пирамида оказалась не самой высокой, но у меня появилась возможность схватиться руками за верхний край забора и заглянуть на охраняемую территорию. Миша кряхтел где-то у меня под ногами, бетонный забор неприятно холодил руки, а глаза мои упирались в непроглядную темноту. Я могла еще сколько угодно «осматривать» окрестности (точнее, столько, сколько выдержит Миша) — толку в этом не было никакого. Я их, окрестностей, в упор не видела, хотя точно знала, что они где-то там есть.

— Придется перелезать, — проинформировала я отважного напарника.

— А как же ты обратно? — осипшим голосом спросил он. Характерно, что он ни на минуту не усомнился, что перелезать придется именно мне, а не ему, к примеру.

— Не знаю, — я пожала плечами, отчего Миша покачнулся и чуть не упал. Во избежание падения с высоты Мишиного роста, я подтянулась на руках и уселась на забор верхом. Миша с видимым облегчением вздохнул и уже вполне бодрым голосом пожелал мне успеха:

— Я подожду тебя в машине, Сашенька. В случае чего — зови на помощь.

— И ты придешь? — спросила я с сомнением.

Миша не ответил.

Бывают же на свете отважные люди! Больше мне не хотелось с ним разговаривать, к тому же сидеть на заборе было холодно и жестко, поэтому я осторожно легла на живот, перевалилась внутрь, потом повисла на руках и плюхнулась вниз.

В принципе все прошло нормально. Даже отлично.

Учитывая мою везучесть, внизу вполне могла оказаться куча металлолома с острыми краями, или бетонные плиты, или еще какая-нибудь жесткая дрянь. Но я упала в снег, чему несказанно обрадовалась. Радость моя, впрочем, была недолгой — сидя по уши в снегу, я вдруг со всей очевидностью поняла, что теперь я вряд ли могу назвать себя свободным человеком. Свобода осталась там, с Мишей, за забором. Если все нормальные люди стремятся убежать из тюрьмы, то я зачем-то с нечеловеческими усилиями следовала в прямо противоположном направлении.

Вообше-то, я никогда не отказываю себе в удовольствии, сидя в голоде, холоде и темноте, поругать себя за идиотизм, но сейчас я не успела как следует предаться печали и самобичеванию — меня отвлекли: где-то вдалеке загорелся огонек и послышались голоса. Туда я и пошла, причем вело меня не столько чувство долга и даже не желание показать этому жалкому трусу там, за забором, как надо совершать подвиги, а дурацкая надежда на то, что где огонек, там и тепло, а где тепло, там и люди добрые. Увы, но моя филологическая мама слишком часто читала мне, маленькой наивной девочке, сказки и добилась-таки того, что я полюбила сказочных героев, поверила им. А они все, как зомби, увидев огонек, бежали к нему. И вот результат — я иду незнамо куда и явно нарываюсь на неприятности.

Огонек погас так же неожиданно, как и зажегся, и темнота навалилась на меня с удвоенной силой. Теперь я уже совсем ничего не видела и брела вперед (хотя, может быть, и назад — в темноте разве поймешь?) безо всяких ориентиров.

Если бы я шла быстро, то непременно разбила бы лоб о неожиданно возникшее на моем пути строение. Глубокий снег опять спас меня от тяжелой травмы — из-за него скорость моя была совсем невелика. Но лбом я все же стукнулась, хотя и не сильно. Обойдя вокруг дома, или коровника, или барака, или… что еще бывает?., я окончательно вымоталась и присела отдохнуть у его стены и обдумать план дальнейших действий. План не давался, то есть не складывался. Запрокинув голову, я занялась изучением звездного неба и пришла к выводу, что зимой оно значительно менее привлекательное, чем летом, — звезды какие-то мелкие, тусклые, холодные и вообще паскудные, как сыпь во время ветрянки. Но, разглядывая небо родины, я вдруг заметила прямо над собой тоненькую полосочку света. Даже не то чтобы полосочку, а так, еле видимую щелочку, и не то чтобы света, а скорее полумрака, но на фоне окружающей полной тьмы она выглядела приветливо и притягательно. Я не стала противиться ее зову и, вскочив на ноги, прильнула к щелке. Оказалось, что свет пробивается из-под деревянной ставни, закрывающей маленькое зарешеченное окошко. Ставня была прибита к стене намертво, но она треснула посередине, и образовался просвет шириной в полсантиметра. Надо сказать, впервые в жизни я пожалела, что не похожа на рыбу «телескоп», у которой глаза неприлично торчат из ее рыбьего лица. Очень удобно — сначала плывут глаза, потом опять глаза, и только потом уже остальная рыба. Такое лупоглазое чудовище живет в нашем редакционном аквариуме, и зовут его Виталий Алексеевич. Примечательно, что в нашем аквариуме не может жить никто, кроме Виталия Алексеевича, — все попытки запустить туда еще каких-нибудь рыбок оканчивались плачевно — дохли моментально. Вывод прост: острота и выпуклость зрения идут бок о бок с умением выживать в экологически гиблых условиях.

У меня не было таких красивых глаз, как у телескопа, а потому увидеть мне ничего не удалось. Зато я кое-что услышала.

В доме были люди, и они разговаривали. Слов я не разобрала, но уловила интонации. Сначала до моего правого уха, прижатого к щели, донеслось монотонное «бу-бу-бу-бу» — говорил явно мужчина. Потом встряла женщина — она чем-то возмущалась и предпочитала изъясняться на повышенных тонах. Далее послышался глухой мужской голос, потом — женский смех… Интересно. Я пошла вдоль дома в поисках другой щели и нашла ее! Но по дороге я совершила еще одно важное открытие — нащупала дверь. Дверь была железная, и на ней висел огромный амбарный замок.

С новой позиции (через новую шель) я увидела очень занимательную картинку: в глубине помещения стоял стол, на нем — настольная лампа, а вокруг стола сидели трое мужчин и две женщины. Одеты они были по-рабочему — в телогрейках, тулупах и спецовках, но даже издалека не производили впечатления строителей или фермеров. Было в их облике что-то неправильное, нелогичное. Странно выглядела норковая накидка, закутывающая шею одной из женщин, в сочетании с телогрейкой. Не очень гармонировала женская ажурная шаль с тулупом одного из мужчин. Одна из женщин все время по-балетному отводила руку в сторону и вяло помахивала ею — нет, точно не доярка.

Лампа освещала только стол и небольшое пространство около него, и понять, что это за помещение, было трудно. Но складывалось впечатление, что все, сидящие за столом, что-то усердно рассматривают на его поверхности…. Да, точно, судя по жестам, компания играла в карты.

Я тяжело задумалась. Странные, по-клоунски одетые люди сидят в холодном (судя по тому, что все они в верхней одежде) помещении, мирно играют в карты. Снаружи — замок, вокруг — забор, а вдоль забора ходят вооруженные охранники. Что бы это значило?

Собственно, я пришла сюда искать несчастных собак — голодных и замерзших; я даже подготовила себя морально к тому, что найду горы собачьих трупов, но то, что я увидела, никак не вписывалось в придуманный мною сценарий.

Сбоку от меня опять зажегся огонек, и я наконец смогла разглядеть, куда меня так влекло последние полчаса. А влекло меня к покосившейся сторожке, или, как говорят иногда, к бытовке — в городах в подобных сооружениях обычно переодеваются строители, а в садово-огородных товариществах в них хранят лопаты. Сторожка, судя по всему, была пристроена к забору снаружи, но попасть в нее можно было только изнутри, войдя через ворота на охраняемую, огороженную забором территорию. Вероятно, поэтому охранники время от времени совершали внешние обходы. Сейчас оба охранника стояли на железном крылечке сторожки и подслеповато щурились.

— Колотун, — глубокомысленно заметил один из них. — Че-то я…

— Давай-давай, — подтолкнул его другой. — Погрелись уже. Не зли командира.

Вид у них был скорее жалкий, чем страшный. Одинаковым жестом натянув шапки поглубже, они побрели в темноту. Я побежала за ними.

Они дошли до ворот, долго возились с запорами, брякали ключами и лениво переругивались. Из их обрывочных реплик можно было заключить следующее: в сторожке сидит некий страшный шеф, который принуждает их совершать постоянные вооруженные прогулки вокруг территории, огороженной забором.

Вернувшись к сторожке, я заглянула в окно. В ней спиной ко мне сидел мужчина внушительной комплекции — на глазок килограмм под сто весом. Сказать о нем что бы то ни было еще не представлялось возможным, потому что сидел он неподвижно и лицо свое тщательно скрывал.

Я проторчала у окна минут двадцать в надежде, что он повернется, но мужик не шевелился.

Вскоре появились охранники, с громким топотом поднялись на крыльцо, отчего сторожка затряслась, как стакан в едущем поезде. Я своевременно спряталась и дождалась, когда они войдут внутрь. После этого, метнувшись к окну, я смогла насладиться только их синими мордами — командир по-прежнему сохранял неподвижность и демонстрировал мне только затылок и упитанную спину.

Между тем ноги мои уже потеряли всякую чувствительность по причине низкой температуры окружающей среды, и самое время было подумать о возвращении домой. Но как? Впрочем, особого выбора не было, и я решила дождаться очередного выхода в свет охранников.

На этот раз они засиделись в сторожке и выскочили на крылечко виноватые и взъерошенные, понукаемые выкриками изнутри.

— Давай, Евгений, шевелись! — неслось из сторожки. — Давай, давай.

Похоже, командир гневался и осуждал их пагубное пристрастие к теплу.

— Че… орать-то? — обиженно пробормотал один из них, вероятно, он-то и был Евгением. Другой злобно посмотрел на дверь сторожки и выразительно плюнул под ноги. Дальше мне оставалось уповать только на их тупость и замедленность реакции. Я надеялась на то, что поговорка «внешность обманчива» в корне неверна и что под их топорными мордами не может скрываться высокий интеллект.

Догнав охранников у забора в тот самый момент, когда ворота уже были открыты, я, не скрывая своего волнения, бросилась прямо под луч их фонаря:

— Ребята! Ребята! Женя! — крикнула я. — Командир просит вас вернуться! Скорей, там что-то случилось, скорей.

Тот, в котором я подозревала Евгения, понял меня буквально и крупной рысью понесся обратно. Другой же оказался не так прост. Он направил фонарь мне в лицо и неприятным подозрительным тоном спросил:

— А ты кто?

— Ну здра-а-асьте! — обиженно протянула я. — Ты что, совсем обалдел?

Лицо охранника исказила болезненная гримаса — он старался вспомнить, старался изо всех сил, но не мог.

— Да Зина я! — мне искренне хотелось облегчить его страдания. — Зина. Узнал?

Он неуверенно кивнул и тут же пошел на попятный:

— Не, не помню.

— Ладно, — весело сказала я. — Пойдем, сейчас вспомнишь.

И я бодро зашагала к приоткрытым воротам. Он протянул руку с тем, чтобы схватить меня за куртку, я сделала вид, что не замечаю его приставаний и еще более активно принялась зазывать его наружу:

— Пойдем, пойдем, не тяни.

У меня были все основания торопить его, потому что в глубине охраняемой территории уже явственно слышались шага.

— Чего ты? — Я капризно топнула ногой. — Мало тебя командир мордой об стол возил?! Еще хочешь?

Бедный охранник совсем запутался. Конечно, он не хотел сердить командира, но, видимо, не был уверен, что выполнение моих указаний полностью обезопасит его морду. Он робко двинулся за мной, потом остановился, отступил назад и оглянулся — услышал, гад, что к нам бегут, громко топая и тяжело дыша.

— Вот видишь! — раздраженно крикнула я, надеясь на то, что Миша за забором меня услышит. — Они уже бегут! Дождался?

В этот момент из темноты выскочил охранник Женя и еще некто в кроличьей шапке-ушанке и кашемировом пальто — видимо, здесь, на охраняемой территории, был принят смешанный стиль одежды: если телогрейка, то с норковым манто, а если смокинг, то с валенками.

Выбора у меня не осталось, и я рванулась к воротам с невиданной для себя резвостью, ни секунды не сомневаясь, что сейчас, вот-вот, за моей спиной послышатся выстрелы, после чего мой хладный труп рухнет к ногам кровавых убийц. Господи, грустно-то как! И как не вовремя!

Между тем за моей спиной послышалась какая-то возня, скрип снега, кто-то грязно выругался, и я поняла, что командир решил меня сначала поймать, а уж потом убить. Они бежали за мной, и бежали быстро, уж точно быстрее, чем я. Короче, надежды на спасение не было никакой, я так себе и сказала: «Ну, все», и тут кто-то схватил меня за руку и с силой рванул в сторону. Я упала и тут же провалилась в узкую яму. «Молчи, — прошептал Миша мне в ухо, — и пригнись посильней».

Я потом долго думала, как Мише удалось отыскать в кромешной темноте эту дырку, полностью к тому же засыпанную снегом? Похоже, здесь когда-то росло большое дерево, которое зачем-то выкорчевали или оно само ушло в ближайший лес, истосковавшись по общению с себе подобными. А в земле осталось приличное углубление почти в человеческий рост. Миша втолкнул меня туда и втиснулся рядом. На головы нам посыпался снег с краев нашего окопчика, и мы притихли. Преследователи мои продолжали метаться по полю, шарили фонариком и громко спрашивали друг друга, куда это я могла деться. Мерзкий Женя твердил: «Она где-то здесь, я прямо чувствую», его напарник орал: «Убью!», а шеф обещал, что жизнь их отныне будет очень пакостной, но одно утешение — недолгой.

Мы с Мишей в беседе участия не принимали по той простой причине, что находились в снегу по самую макушку и даже глубже, а говорить, уткнувшись лицом в сугроб, чрезвычайно неудобно. Кстати, и дышать тоже. Мне казалось, что, если эти трое не уберутся на свою ферму в течение пяти минут, мы задохнемся.

Устав от беготни, наши преследователи остановились в нескольких метрах от нас.

— Я знаю эту девку, — сказал кашемировый командир. — Я ее знаю. И она от меня не уйдет.

И тут я узнала голос. Морозов! Живодер! Так вот кто у нас здесь командиром работает! Только он сам на себя не похож — борода, волосы из-под шапки длинные торчат — чудеса!

Недооценила я скромного любителя ножа и топора, когда предлагала ему шенка. Я-то приняла его за «шестерку», за исполнителя, а он, гляди-ка, — целый командир!

Наконец наши преследователи ушли, а мы с Мишей, подождав для верности еще несколько минут, выбрались из окопчика, короткими перебежками добрались до машины и тихонечко поехали к шоссе. Миша держался хорошо, хотя его слегка потрясывало, я же впала в транс и первое, о чем попросила Мишу, — отвезти меня к маме. Сегодня мне хотелось, чтобы обо мне заботились, чтобы меня кормили и гладили по голове.

— Я не понимаю одного, — рассуждал по дороге Миша, — допустим, там собачья тюрьма, как ты говоришь. Но зачем так ее охранять и на людей с ружьями кидаться?

— Я думаю, что там живодерня, а не тюрьма. А издевательство над животными — это уже статья.

Миша бросил на меня косой презрительный взгляд:

— Саш, вроде взрослая уже девица, про бандитов пишешь, про криминал, про ментов, а чушь несешь несусветную. Где и кого у нас судили того, кто собаку убил. Бездомную. Не-ет, что-то там они посерьезнее прячут. В милицию поедем?

— Я сейчас туда позвоню, своему знакомому оперу, — ответила я. — Спасибо тебе.

— И тебе, — Миша по-отечески похлопал меня по плечу. — Развлекла, ничего не скажешь. О, да, этот бандюга сказал, что он тебя знает. Значит, и ты его знаешь. А?

— Знаю. Его-то я и выслеживала все время, но в шапке и в бороде не узнала. Потом только, по голосу.

Глава 34

ОБЩЕЖИТИЕ

А утром этого дня, еще задолго до приезда Саши, сразу после завтрака появился «тюремщик Евгений», как называли обитатели барака своего стража, и велел новенькому явиться на беседу. Ответом ему было гробовое молчание и скорбные лица.

— Видите ли, юноша. — Гинзбург взял тюремщика под руку и принялся прогуливаться с ним по бараку. — Психическая организация новенького оказалась слабовата. Вероятно, произошел иммунный сбой или что-то вроде этого. Стрессы, юноша, стрессы всему виной.

— Чего? — наконец очнулся тюремщик. — Чего?

— Он говорит, что все болезни от нервов, — крикнул Тропин из глубины барака. — И вчерашний наш гость слег. Заболел то есть.

Тропин показал пальцем на топчан, стоящий в темной части помещения. Тюремщик Евгений подошел к топчану и принялся внимательно разглядывать лежащего на нем Колю Бабкина. Зрелище было грустное. Тюремщика неприятно поразил цвет лица новенького — землисто-серый. Не лучше смотрелись бледные потрескавшиеся губы, темные круги под глазами и красные пятна на щеках. А уж нездоровый лихорадочный блеск глаз… Удивительно, но факт — болезненный вид состарил Колю на несколько лет, и скажи он сейчас, что ему двадцать шесть, Коле не просто поверили бы, но и запросто могли бы добавить: «А выглядите на все тридцать».

— А он не заразный? — заволновался тюремщик Евгений, с отвращением глядя на Колю.

— Нервы у него, тебе же объяснили, — раздраженно дернула плечом Люда. — А нервные болезни не заразные.

— Как сказать, — задумчиво протянул Тропин.

— А почему у него… вот здесь, — тюремщик ткнул себя пальцем в щеку.

— Пятна? — уточнил Гинзбург, а Маша испуганно замахала руками и закричала:

— Ой, на себе-то не показывайте, Илья Дмитриевич!

Тюремщик отдернул руку и совсем уже собрался уходить, и тут Коля подал голос. Слабый, но решительный:

— Я на все согласен, — четко произнес он. — Сколько нужно денег, я все переведу. Немедленно. Только бы здесь не оставаться.

После этой речи Коля зашелся в припадке хриплого кашля, под звуки которого тюремщик спешно покинул барак и уже через минуту докладывал Морозову:

— Парень-то вчерашний заболел. Страшный, как… Хрипит, трясется, говорит, согласный на все.

Морозов молчал и смотрел на тюремщика брезгливо. Тот помялся, повздыхал и счел нужным добавить:

— Заразный он, думаю. Как бы они не перемерли там все.

— Думаю! — Морозов плюнул на пол. — Заразный! Тащи его сюда, не мне же туда идти.

— Так он лежит, не ходит.

— Ясное дело — раз лежит, значит, не ходит. Пойди и приведи. Ноги-то у него не сломаны? Не может идти — приволоки. — Морозов уже почти кричал.

— Иду, — Евгений счел за благо не спорить. — Трогать его только боязно.

В бараке в это время царило радостное оживление.

— Молодец! — Тропин потирал руки. — Молодец, Роберт. Так держать. Умирай и дальше.

Женщин тоже распирала гордость.

— Вот что значит правильный макияж, — с гордостью говорила Люда. — Только мой Максимов этого не понимает. Он, дурак, всю жизнь мне талдычит: что мажься, что не мажься, рожа та же самая.

— Руку, руку вперед протяни, — просил Колю Гинзбург. — Проверим.

Коля вытянул руку, и все захлопали в ладоши: рука тряслась, как у запойного алкаша перед опохмелкой.

— Отлично!

В офисе автосалона Роберта Кунца в это самое время мирно попивали кофе старший оперуполномоченный Коновалов и младший оперуполномоченный Зосимов. Секретарша Кунца Ларочка усиленно строила глазки обоим:

— Все-таки какая мужественная у вас профессия. И благородная, — мечтательно говорила она. — И опасная, правда ведь?

— Не то слово, — кивал Василий, недрогнувшей рукой беря седьмое по счету пирожное.

— Ужас! — продолжала восхищаться Танечка. — Ведь ни сна, ни отдыха…

— Ни росинки маковой во рту, — подхватил Леонид, выразительно глядя на горку вощеных оберток от пирожных около чашки Василия.

— Не могу принять твой несправедливый упрек, товарищ, — укоризненно качал головой Василий. — Тебя ведь тоже угощают. Ларочка — добрая душа. Кушай сладости, от них люди добреют.

Поедание дорогостоящих сладостей, однако, не принесло оперативникам долгожданного душевного покоя. Оба с тоской и надеждой поглядывали на телефон, вздрагивали от каждого звонка и матерились про себя по поводу того, сколько никчемного постороннего народа звонит в приемную Кунца и занимает линию.

В бараке между тем жизнь тоже не стояла на месте.

Тюремщик Евгений, оборвав своим появлением всеобщее веселье, виновато распорядился прямо от дверей:

— Командир велел ему прийти. — И тут же добавил нервно: — Ничего не хочу слышать.

— Ну, знаете, — возмутился Гинзбург. — Одного мы его не отпустим. Я как врач просто обязан сопровождать больного.

Тюремщик пожал плечами, но не нашел, что бы можно было возразить. А скорее всего не захотел — ему же лучше, не придется тащить парня на себе.

Коля с видимым усилием поднялся, встал, ноги его подкосились, но он не упал. Гинзбург кинулся к нему, подставил плечо, и они медленно двинулись на беседу. Тюремщик предусмотрительно держался чуть в стороне.

На Морозова внешний вид Коли тоже произвел впечатление. А поскольку почти каждое слово, сказанное Колей, сопровождалось отвратительным кашлем, Морозов согласился на посреднические услуги Гинзбурга. В результате Коля полусидел-полулежал на стуле, закрыв глаза, а беседу вел Гинзбург.

— Вы, надеюсь, сами видите, что срочно нужен врач, — агрессивно начал Гинзбург.

— Вам и карты в руки, — огрызнулся Морозов. — Насколько я помню, вы ведь не слесарь?

— Я гинеколог! — Гинзбург возмущался вполне искренно. — А перед нами, во-первых, мужчина, а во вторых, у него болезнь несколько иного рода, нежели те, которые приходится лечить мне.

— Ничем не могу помочь, — усмехнулся Морозов. — Считайте, что жизнь вашего товарища в ваших руках. Принимайте решение, соглашайтесь на наше предложение, и вперед. Но только все вместе, одновременно.

— Что ж, — Гинзбург гордо выпрямился, — теперь у нас нет выбора. Здесь собрались порядочные люди, то есть не здесь, а там, — он кивнул в сторону барака. — И мы не можем рисковать человеческой жизнью. — Гинзбург поддержал покачнувшегося и готового упасть Колю, посадил его поудобнее и продолжил: — Вот, Роберт предлагает начать с него. Он позвонит к себе на фирму и деньги вам тут же переведут.

— Нам без разницы, кто будет первым, — сказал Морозов. — Очередность не играет роли. Тем более что между первым звонком и последним, как мне кажется, не пройдет и нескольких минут.

Гинзбург подошел к Морозову и тихим, но злобным шепотом сказал ему в ухо:

— Пока молодой человек может разговаривать — ловите момент.

— Неужто помрет? — недоверчиво ухмыльнулся Морозов.

— Нет. Просто вырубится на недельку. Я видел, чем кончаются сильные потрясения у людей с подобной уязвимой нервной системой. Вы, надеюсь, понимаете, что реагирует на все происходящее он явно неадекватно. Явно чересчур.

Оставив Евгения присматривать за пленниками, Морозов с улицы позвонил шефу, и тот дал «добро» на звонок Коли на фирму.

— Ларочка, это я, — хриплым голосом сказал Коля, с трудом удерживая в руках мобильный телефон — руки его дрожали, пальцы не слушались, и трубка так и норовила вывалиться. Коле было бы легче, если бы он мог прижать трубку к уху, но Морозов категорически настаивал на том, чтобы телефон был повернут к аудитории, чтобы присутствующие слышали не только то, что говорит Коля, но и то, что ему отвечают на том конце провода.

— Кто это я? — строго уточнила секретарша Кунца Лариса.

— Роберт Михайлович, — рявкнул Коля.

— Ой, — Ларочка испуганно вскрикнула, — а я вас сразу не узнала. Голос какой-то охрипший.

— Я приболел, — сказал Коля жалобно.

— Вот беда, — заохала Ларочка. — Надо же, во время отпуска. Как же вы так?

— С погодой не повезло, — объяснил Коля. — Лариса, найди мне Фридмана.

— Он на месте.

— Соедини.

В трубке послушалась музыка — симфонический оркестр играл «У самовара я и моя Маша», и вскоре Коля услышал до боли родной голос капитана Коновалова:

— Слушаю, Роберт Михайлович.

— Марк Петрович, будь другом, переведи деньги с моего счета, с того, на котором деньги для покупки дома, в банк «Полаза». Сейчас скажу, на какой счет.

— Что-то срочное? — уточнил Василий.

— Да. Сегодня сделай, если успеешь.

— Чего ж не успеть-то, утро еще. Сколько денег?

— Все.

В трубке наступило глухое молчание. Гинзбург вжался в кресло и думал только об одном: только бы менты не переиграли. Только бы удержались в зоне золотой середины.

Впрочем, волновался гинеколог напрасно — пауза была в меру долгой, но не слишком.

— Все? — в голосе Василия было одно сплошное удивление. — Все? Там пятьсот тысяч долларов.

— Я помню. — Коля, справившись с очередным приступом кашля, заговорил строже: — Вы же знаете, я дом покупаю.

— В Брянской области? — Василий, прекрасно игравший роль коммерческого директора автосалона Фридмана Марка Петровича, не собирался сдаваться после первого предупреждения. — За такие деньги?

— Нет, дом в Подмосковье. Просто я не успел вас предупредить перед отъездом. — Коля вдруг заговорил быстро, судорожно. Он не сводил испуганных глаз с Морозова, и было видно, как он хочет убедить своего коммерческого директора, как хочет развеять его дурацкое упорство. — Сделать это нужно срочно, я хочу этот дом, а желающих на него много.

— На дом стоимостью в пятьсот тысяч? — продолжал упираться капитан Коновалов.

— Да!!! — заорал Коля. — Это, в конце концов, мое дело.

— Хорошо, Роберт Михайлович, — ледяным тоном произнес Василий. — Но я не могу это сделать на основании телефонного звонка.

— Вот как? — в голосе Коли появились ядовитые интонации. — Вы, может быть, сомневаетесь, что я — это я?

— Нет, не сомневаюсь. Но такие деньги…

— Мне это надоело. Делайте, что вам говорят.

— Только после письменного распоряжения.

Морозов интенсивно закивал головой: соглашайся!

— Хорошо, я перезвоню. — Коля нажал кнопку, отключающую связь и все-таки уронил телефон.

— Я вернусь к вечеру, — пообещал Морозов. — Вероятно, подобные проблемы могут возникнуть у всех, так что готовьте письменные распоряжения.

— А вы готовьте липовые договоры и счета, — подытожил Гинзбург.

Потом он, почти волоком, притащил Колю в барак, где их с нетерпением ждали. Операция единогласно была признана удачной, в связи с чем компания немедленно приступила к распитию спиртных напитков, и даже Виолетта милостиво разрешила налить ей «капельку».

Организатор и вдохновитель операции Сергей Михайлович Тропин был так доволен, что разрешил Коле называть себя на «ты», но, отведя его в уголок, попросил до поры до времени соблюдать бдительность. Дело в том, что никто из обитателей барака, кроме Тропина и Гинзбурга, не знал, что Роберт — это Коля Бабкин, стажер МУРа. Не сказали они и о том, что на воле знают об их принудительном заточении — вдруг кто-нибудь выдаст себя, не сможет скрыть радость. А игру с гримом под тяжелобольного и последующим скоропостижным согласием Роберта отдать последнюю рубашку бандитам Тропин объяснил сокамерникам так:

— Тяжелая болезнь одного из нас должна заставить их суетиться. Заодно и схему проверим — бог даст, кто-то из наших финансистов почувствует неладное. Не каждый день мы просим их перевести такие деньги неизвестно куда.

Василий с Леонидом тоже пребывали на седьмом небе от счастья. Развязка была совсем близко, им казалось, что осталось всего ничего: повязать гонца, который привезет письменное распоряжение Кунца на перевод денег.

Глава 35

ВАСИЛИЙ

Проклинать судьбу — занятие бесперспективное. И все же Морозов больше всего бесился от сознания близости развязки. Вот, все согласились, завтра, в крайнем случае — послезавтра все деньги должны были уйти в Литву в банк «Полаза». И тут эта девка! Что ей стоило явиться сюда на денек попозже?

Отдав распоряжение охране «готовить базу к эвакуации», он позвонил шефу. Разговор получился на удивление спокойным.

— Что я могу тебе предложить? — сказал шеф, после того как Морозов закончил свой рассказ о невесть откуда взявшейся и невесть куда исчезнувшей девчонке. — Вези базу ко мне на старую дачу. На старую, ты понял? В Заречное. В подвале их там размести.

— Спасибо, — неожиданно для себя сказал Морозов.

— Мне — не надо, — шеф был спокоен, но не ласков, — своему ангелу-хранителю спасибо скажешь, если твоя девушка не поняла ничего. Сомневаюсь, правда, что за такой дрянью, как ты, присматривает ангел.

Морозов пропустил оскорбление мимо ушей и пообещал разобраться с девушкой сегодня же вне зависимости от того, поняла она что-то или нет.

Он не участвовал в погрузке обитателей барака в машину, но внимательно наблюдал за происходящим издалека. Как только закрытый фургон покинул территорию фермы, Морозов бросился к своей машине и рванул к дому той, которая в последние несколько дней с таким сокрушительным успехом отравляла ему жизнь. На этот раз у него не было с собой пистолета, но он был уверен, что вполне хватит и ножа.

Но Сашу он дома не застал. В это время она, сидя на маминой кухне, запивала успокоительные таблетки водой и, действительно, как обещала Мише, пыталась дозвониться своим милицейским приятелям. Василия не было ни дома, ни в МУРе. И Леонид куда-то пропал. А у Гоши было занято.

— Мам, пока ты разогреваешь ужин, я полежу немножко, ладно? — спросила Саша, забираясь на диван. Телефон она поставила рядом с собой, намереваясь во что бы то ни стало дозвониться.

— Полежи, детонька! — донеслось из кухни. — Я тебя позову, когда все будет готово.

Но когда через пятнадцать минут мама зашла в комнату, Саша уже крепко спала. Переставив телефон на тумбочку, мама накрыла Сашу вторым пледом и решила девочку не будить.

Морозов между тем, убедившись, что окна Сашиной квартиры темны, тихо поднялся по лестнице, вставил в замок ключ, который он подобрал накануне, открыл дверь и вошел внутрь. Нож он держал в правой руке, а левой рукой шарил впереди себя, как слепой.

Прикрыв за собой входную дверь, он прислонился к ней спиной, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. И в этот момент в лицо ему грохнул выстрел. Потом еще один. Он умер почти сразу, но перед смертью все-таки успел удивиться: кто?

Он тяжело осел, привалившись к двери, и убийце потребовалось немало усилий, чтобы освободить себе выход из квартиры.

Следующим утром, разместив засады в офисах пропавших предпринимателей, оперативники Коновалов и Зосимов вместе с прилипшим к ним следователем Малкиным прибыли на совещание к начальнику второго отдела МУРа.

Полковник Сергей Иванович Зайцев угостил троицу чаем и проявил отеческую заботу. О субординации он временно забыл, что было ему свойственно в минуты удач, и сам ухаживал за подчиненными, подливал им чаек, намазывал хлеб маслом и хвалил, хвалил, хвалил:

— Можете ведь, если захотите. Но расслабляться рано. Думайте и над другими вариантами.

— Мы ищем джип «Ниссан-Патрол», — чавкая, докладывал Василий. — Оцепили все.

— Джип! — полковник всплеснул руками. — В Москве проще найти месторождение нефти.

— Что — и нефть пропала?! — трагически завопил Гоша. — Ну не город, а воровской притон.

— Не паясничай! — одернул его Зайцев. — Думай лучше. Что делать будем, если здесь не выгорит?

Гоша придал лицу задумчивое выражение, оперативники тоже попытались изобразить на своих лицах нечто подобное. В таком непривычном состоянии их и застала Саня.

— Ой, — она испуганно прижалась к двери. — Что это с вами?

— А что такое с ними? — спросил Зайцев.

Саня ткнула в Василия пальцем и спросила полковника:

— А что это у него с лицом?

— Он думает, — полковник смущенно улыбнулся.

— Он? Думает? — Саня недоверчиво покачала головой.

— А что ему остается? — сказал Зайцев. — Сегодня что — вторник? По вторникам у нас положено думать. А кто отлынивает, к тем приходится применять санкции.

— Лишите его полдника, — посоветовала Саня.

— Посмертно, — добавил Зайцев. — Ты, Санечка, мой принцип знаешь — сначала расстрелять, а потом разбираться.

— Кто тебя пустил сюда?! — заорал наконец Василий. — Ты уже к товарищу полковнику приходишь, как к себе домой!

— Я по делу, — быстро сказала Саня. — У меня оперативное сообщение.

— Сообщай, — разрешил полковник. — Нам все равно пора отвлечься.

Саня, показав Василию язык, быстро, но не опуская подробностей, рассказала о своей вчерашней прогулке за город. Она увлеклась собственным рассказом: о себе говорила с видимым удовольствием (вот какая я храбрая!), напарника Мишу описывала снисходительно, но с благодарностью; над людьми в бараке посмеивалась, над охранником Евгением откровенно издевалась… Прервалась Саня на полуслове, почувствовав, что вокруг творится что-то неладное.

Во-первых, все молчали. Молчал и не пытался подшучивать над ней Гоша; не просто молчал, а сидел, замерев с открытым ртом, Леонид; Василий, казалось, вообще не дышал, а Сергей Иванович Зайцев так вцепился в подлокотники кресла, что кисти рук у него стали похожи на двух раздавленных медуз.

— Что-то… не так? — испуганно спросила Саня.

— Какого черта ты не позвонила мне вчера?! — прохрипел Василий. — Сколько там людей? Которые в тулупах?

— Я звонила, но тебя не было… — начала оправдываться Саня. — А потом нечаянно заснула.

— А Коли? Коли Бабкина ты там не видела? — выдохнул Гоша. — Нашего Коли?

— А при чем тут Коля? — Саня ничего не понимала. — Коля — это же ваш стажер.

— Скорей! — заорал Василий. — Что мы тут рассиживаемся?! Скорей, берем омоновцев! Быстро, Саня, рисуй Гоше схему — где этот забор и этот барак, как туда добираться?

И уже не Саше, а в телефонную трубку:

— Две группы на задержание нам. Две! Что почему?! По кочану! Да! Потому что в два разных места.

— А в два-то места зачем? — спросил Гоша.

— Мы должны повязать тех, кто на ферме, и Сашиного живодера Морозова.

На Сашу никто уже не обращал внимания. Все вокруг суетились, Леонид уже кричал на кого-то по телефону, Гоша, наоборот, что-то шептал в трубку другого телефона, трагически вздыхая и закатывая глаза, а Сергей Иванович пил воду прямо из графина, демонстративно игнорируя стоящие рядом стаканы.

— Что случилось-то? — Саша нервно дорисовывала маршрут к собачьей ферме и в страхе поглядывала на истерзанного жаждой полковника.

— Потом, девочка, потом все объясним. Спасибо, ты умница. Иди пока, а там… — Сергей Иванович не договорил, взял листок со схемой и ушел.

Пока Саша гадала о причинах произведенного ею фурора, «Волга» с оперативниками и «рафик» с омоновцами неслись по шоссе со скоростью сто тридцать километров в час.

К месту они прибыли в рекордно короткий срок, но открытые настежь ворота, створки которых слабо покачивались на ветру и противно скрипели, как нельзя лучше свидетельствовали о том, что оперативники опоздали. Барак, правда, был заперт, но пуст — сбив ударом приклада висячий замок, Василий с Леонидом смогли в этом убедиться. Было понятно, что совсем недавно здесь находились люди; было понятно, что они жили здесь довольно продолжительное время — на маленьком столике стояла стопка посуды, на крючке висели два несвежих полотенца, на топчанах вдоль стен лежали одеяла и подушки.

— Тарелок, между прочим, одиннадцать, — раздраженно заметил Леонид. — Все сходится. Пострадавшие плюс Коля.

Мрачный, как туча, Василий изо всех сил треснул кулаком по притолоке, взвыл от боли и, с трудом взяв себя в руки, принялся раздавать распоряжения:

— Леня, собаку вызывай, будем обнюхивать. Рома, — Василий схватил за рукав эксперта-криминалиста, — осмотри каждый сантиметр. Перетряси одеяла, режь подушки, лупу в зубы — и под топчан. Они могли оставить весточку, нацарапать где-то что-то…

— Ладно, ладно, — эксперт недовольно высвободился из цепких рук старшего оперуполномоченного. — Не психуй. Пошукаем, чего-ничего найдем.

Непригодившиеся омоновцы вяло курили на свежем воздухе и, похоже, были вполне довольны мирным характером пейзажа. Нет бандитов — и отлично, целее будем.

Василий с Леонидом, оставив эксперту широкое поле деятельности, пошли к следующему бараку, стоящему на отшибе и призывно зияющему проемами окон, забитых фанерой.

Остановившись в двух метрах от некоего подобия двери, Василий перекрестился.

— Ого, — Леонид не верил своим глазам. — Давно ли о душе стал задумываться?

— Только что, — капитан Коновалов не решался сделать последние три шага. — Я только одного боюсь — как бы там не оказались все наши пропавшие, только… только…

— Нет, — Леонид решительно запротестовал. — Для того чтобы убить, не нужно тащить людей в соседнее помещение. Порешили бы прямо там.

— Ну, дай бог, — Василий открыл дверь и вошел внутрь.

Трупов там не оказалось, но картина, открывшаяся перед оперативниками, была более чем печальна. Вдоль стен барака стояли огромные клетки, а в них лежали собаки. Живые, но доведенные до крайней степени истощения. Когда Василий и Леонид вошли, овчарка в крайней клетке попыталась встать на ноги, но не смогла — лапы разъезжались, а голова болталась на тощей шее, как на ниточке.

— О господи, — Леонид отшатнулся к дверям. — Кто ж вас так?

— Пошли этих храбрецов, — Василий ткнул пальцем в сторону омоновцев, — за едой в ближайший магазин. Или нет — в том бараке есть еда, я видел. Пойдем чего-нибудь сварим, кашу, например.

Омоновцы проявили неожиданную сердобольность и занялись кормлением собак чуть ли не с ложечки. Было решено, что сразу много еды им давать нельзя, сначала чуть-чуть. Но главное, что несказанно обрадовало животных, — это вода. Все пили долго и жадно.

— Они их даже не поили, — зло сказал Леонид. — Твари! Хорошо, что в стенах щели огромные и снег задувало внутрь, а то бы они и двух дней здесь не прожили.

— Куда их теперь? Здесь бросим? — спросил один из омоновцев.

— Отпустим, — Василию явно не нравилось слово «бросим».

— Оки же на ногах не стоят.

Все задумались.

— Вернемся, позвоним Сане, она как раз влезла в собачью тематику, пусть занимается.

Эксперт между тем предупредил оперативников, что работы ему здесь на весь день, и Леонид с Василием решили его не ждать.

Перед отъездом капитан Коновалов еще раз посетил собачий барак, удовлетворился осмотром его обитателей, многие из которых уже ходили по своим клеткам, и, не удержавшись, забрал с собой маленького рыжего шенка.

— Ты становишься сентиментальным, — ехидно заметил Леонид, глядя, как старший оперуполномоченный трогательно прижимает собачку к груди, — это радует. Еще год-другой, и человеком станешь.

— Я? — Василий плотоядно усмехнулся. — Это совершенно исключено.

Глава 36

АЛЕКСАНДРА

Побег сотрудников убойного отдела из убойного же отдела произвел на меня неизгладимое впечатление, но сидеть и дожидаться их я, к сожалению, не могла. Вася на моем месте сказал бы, посмотрев на часы: «служба», в том смысле, что служебные обязанности зовут его в дорогу. Я же, посмотрев на часы, ничего говорить не стала, потому что некому было, и про себя решила немедленно отправиться на работу, а вечером вернуться в МУР и узнать, что это на них на всех нашло и куда они удрали.

Александр Иванович Полуянов, в просторечье — Майонез, встретил меня радушно, что не помешало ему дать мне восемнадцать поручений сразу и обозвать мой последний материал «дурью истеричной гимназистки», на что Сева Лунин громким шепотом тут же принялся зудеть: «Сама виновата, сама его отмазала…»

Не замедлил явиться и Вячеслав Александрович Савельченко, цветущий и довольный.

— Главный вас простил, судя по всему? — спросил Сева.

— На главного мне наплевать, — ответил Савельченко важно. — Простил не простил — это сто проблемы.

Мы с Севой переглянулись и уставились на Савельченко с большим удивлением — не с ума ли он сошел от страха?

— Но… — Сева мучительно подыскивал нужные слова, — все-таки вам с Моховым работать в постоянном контакте.

— Вы думаете? — Савельченко картинно дернул бровями. — Не факт, молодой человек, совсем не факт. Кстати, Сашенька, я сегодня собирался посетить Большой театр, не могу, знаете ли, без высокого искусства. Не составите компанию? Третий ряд партера.

— Конечно, опера, — уверенно предположила я.

— Отнюдь. — Савельченко выгнул шею и по-петушиному наклонил голову. — Отнюдь.

— Не опера? А что же? — изображая из себя полного кретина, спросил Сева.

— Балет. Раз не опера, значит, балет, — терпеливо разъяснил Савельченко. — В Большом, молодой человек, дают только оперы и балеты. Только их.

— И больше ничего? — разочарованно протянул Сева. — Вот фигня-то. А говорили: «хороший театр». Ну, можно верить людям, скажите, Вячеслав Александрович?

— Полагаю, у вас, Александра, такой же настрой? — спросил Савельченко.

— Абсолютно, — ответила я. — Балет терпеть не могу. Засыпаю.

— А оперу?

— Оперу тем более.

— Ну-ну, — Савельченко криво улыбнулся. — Наше дело предложить.

— А наш долг — отказаться, — радостно закивал Сева.

Савельченко окинул его высокомерным взглядом и со словами: «А вас никто и не приглашал, так что не примазывайтесь, юноша» — вышел.

— А что, — Сева повернулся к Майонезу, — грядут очередные кадровые перестановки в верхах?

Наш любимый начальник плотоядно улыбнулся. Мне это не понравилось.

— Каково, а? Я спрашиваю — как вам эти нововведения? — Лида Мещерякова из отдела общества стояла в дверях нашей комнаты, грозно сверкая глазами.

— Что? — чуть слышно прошептал Сева. — Что? Опять кого-то уволили?

— Если бы! — Лида решительно шагнула вперед и, картинно всплеснув руками, упала в гостевое кресло. — Пусть бы лучше всех уволили!

Теперь заволновался Майонез:

— А что случилось-то?

— Они ввели построчную оплату. И план. Каждый должен опубликовать тысячу строк в месяц. Если меньше, то будут вычитать из зарплаты. Например, написали вы, Александр Иванович, — Лида ткнула пальцем в Майонеза, — девятьсот строк, то есть на десять процентов меньше нормы, — у вас десять процентов из зарплаты вычтут. Я понятно объясняю?

— У меня? — Майонез от изумления не сразу обрел дар речи. — У меня?

— А что вы так удивляетесь? Если норму недовыполнили вы, то у вас. Если я, то у меня. Если Саша — то у Саши. Если Сева…

— Хватит! — гаркнул Сева. Испугался, наверное, что Лида сейчас будет перечислять всех творческих сотрудников «Вечернего курьера» — это могло бы занять довольно много времени, как-никак в штате восемьдесят шесть пишущих человек. А если еще посчитать внештатников…

Лида от Севиного окрика вздрогнула, но говорить не перестала. Обращалась она все время почему-то к Майонезу, и это явно действовало ему на нервы:

— Представляете, Александр Иванович, вы едете в командировку в «горячую точку». Да?

Майонез, судя по выражению его лица, не мог представить себя такую дикую ситуацию. «Я?! — было написано на его физиономии. — В «горячую точку»?! Чушь собачья!»

— И там сидите. То есть — работаете, — продолжала между тем Лида. — Собираете материал для большого очерка.

В этом месте Лидиного фантастического рассказа глаза моего любимого шефа не просто вылезли на лоб, но и увеличились в размере раза в три.

— Я?! Очерк?!

Действительно, Лида могла бы так не завираться. Майонез уже года три как не писал вообще ничего и не выезжал за пределы Московской кольцевой дороги, но даже в те далекие времена, когда он был еще в состоянии накропать некий текст для газеты, из-под его пера выходили только информационные заметки и подписи к фотографиям, но никак не очерки и не аналитические статьи.

Лида, однако, увлеклась:

— Да. Под пулями, в окопах, в тяжелейших условиях пишете два гениальных текста. А потом приезжаете в Москву, приходите в редакцию, а вам — здрасьте-нате, не орден, не медаль, не «спасибо-пожалуйста», а штраф! Ну как?

— Мне больше всего понравилось про гениальные тексты, — захлопал в ладоши Сева. — Ну ты, мать, дала! Такую картинку нарисовала!

Лида отмахнулась от Севы и опять вцепилась в Майонеза:

— Скажите, Александр Иванович, это нормально? Я вас спрашиваю как старшего товарища, как представителя руководства.

Майонез наконец отогнал от себя страшную картинку под названием: «Я в окопах», родившуюся в больном воображении Лиды Мещеряковой, и спокойно заметил:

— Это правило не распространяется на руководящий состав. Это только для сотрудников.

— Да?! — взвизгнула Лида. — А руководящий состав не относит себя к числу сотрудников газеты?

— Не надо так орать, Мещерякова, — повысил голос Майонез. — Мера, на которую пошло руководство с установлением обязательной нормы строк, — это мера вынужденная. Следует признать, что корреспонденты чрезмерно обленились, пишут мало и плохо, у них появилась дурная привычка возиться с одной заметкой по два-три дня…

— Так для вас все это не новость? — перебила его Лида. — Вы знали?

— Не только знал, — важно ответил Майонез, — но и был одним из инициаторов.

— А другим инициатором, разумеется, был Савельченко, — догадалась я.

— Ничего удивительного, — подключился к дискуссии Сева. — Но я не могу понять, как главный-то на это пошел?

— Он пока ничего об этом не знает, — сказал Май-онез и расплылся в илиотской улыбке. — Ничего.

Мы опять недоуменно уставились друг на друга. В газете введены новые правила оплаты труда сотрудников, а главный редактор ничего про это не знает? Что-то немыслимое.

Сева подбородком указал нам с Лизой на дверь, и мы тихонько, один за другим, вышли из отдела.

— Вы что-нибудь понимаете? — шепотом спросила Лида.

— Видимо, тучи опять сгушаются, и идет передел собственности без учета интересов нашего Юрия Сергеевича, — тоже шепотом ответил Сева. — Возможно, они боятся его увольнять, а хочется. Вот и решили создать ему невыносимые условия для работы. Будут вводить все новые и новые глупые правила, третировать его любимчиков, — Сева выразительно посмотрел на меня, — короче, сделают все, чтобы он сам хлопнул дверью и ушел.

Для того чтобы развеять ненужные опасения и все выяснить, решено было послать меня к главному. Повод у меня был — я пришла поблагодарить за автомобиль и за отважного Мишу.

Мохов был спокоен и уверен в себе. Он молча выслушал мои «спасибо, Юрий Сергеевич, вы меня просто спасли» и тут же, не дожидаясь, пока я уйду, углубился в лежащие перед ним бумаги. Меня это не то чтобы обидело, но уж точно удивило, потому что наш главный редактор не только считался, но и был на самом деле вежливым человеком. Потоптавшись перед его столом с минуту, я сочла за благо откланяться. Но когда я открыла дверь и решительно шагнула через порог, главный сказал мне в спину:

— Что бы ни происходило в редакции — не суетитесь. И не спешите с выводами и тем более с решениями. Все будет хорошо.

Я оглянулась, но он сидел в прежней позе, не поднимая головы.

Сидеть и дожидаться новостей на рабочем месте — занятие изнурительное и тягостное, поэтому я наврала Майонезу, что в МУРе — страшно важный брифинг, и поехала к Васе. Дежурный в пятом подъезде по-свойски подмигнул мне и, со словами: «Приехали, уже приехали», галантно распахнул передо мной дверь. В убойном отделе, однако, я никого не застала. Точнее, никого из сотрудников. Зато около батареи в картонной коробке мирно спал и похрапывал во сне рыжий щенок. Само по себе зрелище трогательное, но, вместо того чтобы умиляться, я замерла на пороге в полном недоумении и даже в тревоге.

Щенка, который храпел в коробке у батареи, звали Георгин, а по-простому — Гоша. Неделю назад мы вместе с ним встретили Новый год на одной гостеприимной даче, где Гоша и остался для последующей передачи «в хорошие руки».

Как, хотелось бы спросить, Гоша оказался в МУРе? Арестовали? Проходил свидетелем по делу? Явился с повинной?

Первое, что пришло мне в голову: Вася, ведомый тупой ревностью, выследил меня, втерся в доверие к Вениамину Гавриловичу и забрал у него Гошу. Зачем? Не знаю, но капитан Коновалов регулярно совершает поступки, в которых нет ни малейшего смысла. Щенка у Ильина он мог забрать просто из вредности.

Только вот… Если под «хорошими руками», куда был отправлен Гоша, Ильин подразумевал руки капитана Коновалова, то непонятно, почему Вася целую неделю молчал о своем приобретении? Если же щенок появился здесь сегодня, то, хотелось бы узнать, где он провел последнюю неделю и почему решил поменять свое место жительства и переехать в картонную коробку, расположенную в отделе по расследованию убийств?

— И что это ты здесь отсвечиваешь? — Вася вынырнул из темноты коридора.

— Вась, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ласково и проникновенно. — Это твоя собака?

— Типа того. — Вася с хрустом потянулся и, глядя на щенка с несвойственной ему нежностью, добавил: — Вот, имя придумываем. Хотели назвать Сережей, в честь товарища полковника Зайцева, но не рискнули. Ты какие еще хорошие собачьи имена знаешь?

Я присела на корточки около коробки.

— Имен собачьих много, но, видишь ли, этого шенка две недели назад назвали в честь следователя прокуратуры Георгия Малкина. И он на свое имя, кстати, отзывается.

— Кто, Малкин? — тупо спросил Вася.

— И Малкин тоже, — кивнула я. — И этот. Вот, смотри…

И я тихонечко позвала: «Го-ша!»

Гоша бодро, как будто и не спал, вскочил, завилял хвостом и полез ко мне целоваться.

— Ха! — Вася недоверчиво хмыкнул. — Я так тоже могу.

— Как? — уточнила я, в то время как Гоша слизывал с моего лица остатки утреннего макияжа.

— А так: подкрасться к собачке и гаркнуть у нее над ухом что-то. Конечно, животное проснется. Хотя потом, наверное, будет всю жизнь заикаться.

— Перестань, Вась, — я оторвалась наконец от Гоши и села за стол Леонида. — Перестань. Я не кричала, а тихонько позвала. Он откликнулся, потому что привык уже к своему имени. Верь мне. Имя, кстати, придумала не я, а вахтер газеты «Новости» Михаил Степанович.

— Это твой Гоша?! — наконец въехал Вася. — Твой?

— Да. Был мой. Теперь, оказывается, твой. Хотелось бы понять — как это получилось?

Вася вскочил и принялся нервно расхаживать по кабинету, бормоча, при этом: «Ах, вот оно… так-так-так… возможно, что… но тоже зацепка…»

Он так увлекся беседой с собой, что мне пришлось вмешаться и напомнить о своем присутствии:

— Вась, я тебе не мешаю?

Он посмотрел на меня раздраженно, но шастать по кабинету перестал.

— Кому ты его отдала?

— Одной зоозащитной организации, — не знаю почему, но мне категорически не хотелось называть Васе фамилию и место работы Вениамина Гавриловича. Вот не хотелось, и все тут.

— Поподробнее, — потребовал Вася.

— «Фауна», добровольная общественная организация, спасают кошек и собак. Им можно отдать животное, а они найдут ему хозяина.

— И как фамилия?.. — Вася смотрел на меня, как на врага. — Ну?

— Чья фамилия? — я продолжала прикидываться.

— Того человека, которому ты отдала Гошу.

Я сделала вид, что пытаюсь вспомнить.

— Хорошо. — Вася тяжело вздохнул, пересел на свой стол, открыл блокнот, взял ручку. — Я нашел этого щенка в том самом месте, откуда ты вчера еле ноги унесла. Ты там ползала около сарая, в котором люди были заперты. А рядом — такой же сарай с собаками. С умирающими от голода собаками. И Гоша твой тоже там был. Ну как, будем говорить, гражданочка?

Последнее было сказано вполне профессиональным тоном, именно так капитан Коновалов разговаривал надопросах с подследственными.

Я, конечно, растерялась. И расстроилась. И разозлилась на себя за дурость: ну зачем я сразу же сказала Васе, что Гоша — это Гоша? Правильнее было бы сначала все разузнать, а потом уже принимать решение. Попробуй теперь убедить Васю, что Ильин — хороший человек и что его скорее всего обманули — пообещали отдать собачку добрым людям, а сами сплавили ее в барак, умирать. Вася все равно не поверит и начнет портить жизнь Вениамину Гавриловичу. А уж если он узнает, что Ильин за мной ухаживает и замуж зовет… Я в ужасе зажмурилась, потому что будущее Вениамина Гавриловича представилось мне в совершенно кошмарном свете.

Вася уже разозлился не на шутку. Поигрывая желваками и похрустывая пальцами, он расхаживал по кабинету, потом резко метнулся ко мне, схватил за плечи и несколько раз тряхнул мое неокрепшее тело.

— Ты чего добиваешься?! — заорал он. — Ты хочешь, чтобы я к тебе «наружку» приставил? Чтобы все твои связи прошерстил?

— Все? Тут-то ты и сдохнешь, — пыталась сопротивляться я. — У меня о-о-очень широкий круг знакомых.

— Ничего, как-нибудь. В среде зоозащитных организаций не такой уж он широкий.

Я выразительно захлюпала носом, изображая готовность прямо сейчас залиться обильными женскими слезами. Прием не совсем честный, но испытанный: Вася моих рыданий терпеть не мог. Подействовало и на этот раз.

— Давай так. — Вася сел напротив меня, взял за руки и по-отечески поцеловал в лоб. — Я вижу, что тебе почему-то не хочется рассказывать мне всю эту щенячью историю. Ладно — не хочешь, не рассказывай. Но тогда обещай мне, что прощупаешь почву сама, но осторожно. Попроси того, кому ты отдала щенка и кого ты выгораживаешь, чтобы он устроил тебе встречу с Гошей. Скажи, что хочешь навестить бывшего воспитанника. А? Все правдоподобно.

Я кивнула. Кстати, идея мне понравилась — таким путем я смогу, не смущая Ильина, выяснить, кому он доверил Гошу. И кто, значит, его обманул.

— Только сделай это сегодня, очень тебя прошу, — велел Вася.

— Ладно, уже иду.

— Кстати, живодера твоего мы с минуту на минуту повяжем, так что радуйся. Я всегда тебе говорил, что наказание за преступление неизбежно. Так вот, на этот раз я оказался прав.

Звонить из МУРа Вениамину Гавриловичу я не стала, опасаясь чутких ушей старшего оперуполномоченного Коновалова, и позвонила ему из ближайшего телефона-автомата. Боже мой, как же он обрадовался!

— Сашенька, как хорошо, что вы позвонили! Я боялся, что смутил вас своей бестактной выходкой. И не решался позвонить, потому что… ну, вы понимаете. Прошу вас, выбросите из головы все, что я вам наговорил.

— Это что же? — возмутилась я. — Это означает, что вы меня больше замуж не зовете?

Молчание Вениамина Гавриловича, пожалуй, было слишком долгим и слишком выразительным. Сколько можно держать у уха молчащую телефонную трубку? Минуту? Две? Но не больше же! Я уже совсем собралась повесить трубку на рычаг, но Ильин вдруг очнулся:

— Саша. У меня чудная идея — угостить вас хорошим коньячком.

— Опять взятка?

— Разумеется. Приедете?

— Да. И прямо сейчас, — согласилась я. — Если не возражаете, конечно.

— Было бы смешно, если бы я сейчас сказал: возражаю. Но я даже в шутку ВАМ такого не скажу никогда. Жду..

Езды от МУРа до стоматологической клиники — всего минут двадцать пять, и тем приятней мне было видеть, что Вениамин Гаврилович успел подготовиться к нашей встрече. Он стоял на крыльце клиники с букетом цветов, как всегда, роскошным.

Я увидела его раньше, чем он меня. Наверное, он ждал, что я приеду на машине, во всяком случае, он всматривался во все подъезжающие к клинике легковые автомобили. А я приехала на автобусе и целую минуту стояла на остановке и смотрела на него.

Он стоял на крыльце без пальто и даже без пиджака — в одной рубашке. Букет он держал двумя руками перед собой, и в глазах проходящих мимо людей сквозило удивление: он действительно странно смотрелся на заснеженном крыльце без верхней одежды с цветами и совершенно растерянным выражением лица.

Я подумала, что он стоит так уже минут десять, потому что на волосах его и на плечах, да и на цветах тоже, был заметен слой снега.

— Простудится, — уверенно сказал кто-то у меня над ухом. Я вздрогнула и оглянулась. Сухонькая бабулька, вместе со мной только что вышедшая из автобуса, тоже, оказывается, рассматривала Вениамина Гавриловича. Причем, в отличие от других прохожих, весьма неодобрительно.

— Простудится, вот увидишь, — заверила она меня. — Нельзя так вот голым на улицу выскакивать.

В этот момент, как будто услышав ее слова, Вениамин Гаврилович повернулся к остановке. Я помахала ему рукой, он улыбнулся и пошел ко мне навстречу. А я к нему.

…Ужасно мешал букет. Он все время был между нами, и когда Вениамин Гаврилович пытался обнять меня, и когда пытался поцеловать. Ни из объятий, ни из поцелуев ничего не вышло, хотя порыв с обеих сторон был искренним, и даже очень.

— Ты не замерзла? — спросил он, хотя я-то, в отличие от него, была тепло одета. — Нет? Не замерзла? Пойдем скорей.

В его кабинете, как всегда, было тепло и уютно. Синие шторы, настольная лампа, мягкое кресло. Я почему-то подумала: «мое кресло», ведь в прошлый раз сидела в нем.

Ильин сел на пол рядом со мной (разумеется! Я почему-то не сомневалась, что он выберет именно это место и эту позу) и прислонился виском к моей поджатой коленке. Приглушенный свет настольной лампы добавлял обстановке интиму или как минимум возвышенной грусти.

— Давно вас не видела, — сказала я, — ровно с нашей последней встречи в ресторане. Кстати, ваша дама — очень привлекательна.

— Да, — Ильин кивнул, — мне раньше тоже так казалось. До встречи с тобой. Бог с ней, она та еще стерва и не заслуживает нашей жалости.

Он замолчал и задумался. Я ждала более подробных объяснений и потому тоже молчала. Прошло три минуты. Почему я говорю об этом с такой точностью? Потому что все это время я тупо смотрела на часы, висящие на стене, и ждала, когда Вениамин Гаврилович что-нибудь скажет. Правда, характер моих ожиданий быстро менялся. Первую минуту я ждала чего-то вроде «ты самая красивая и самая лучшая». Вторая минута понизила планку моих ожиданий: я уже готова была согласиться на просто «обаятельную и симпатичную». Не дождавшись ни одного не только ласкового, но и вообще какого бы то ни было слова к исходу третьей минуты, я окончательно разочаровалась в своих прежних представлениях о жизни.

Как все стремительно! Каких-то три минуты назад моя душа парила высоко в облаках и была полна чудесных ожиданий, волнений и предвкушений, и вот она неуклюже, стилем «мешок с тряпьем» плюхается на землю.

Как только секундная стрелка, болезненно задрожав, в третий раз миновала верхнюю точку циферблата и открыла счет четвертой минуте траурного молчания, я вдруг почувствовала себя скованно. Глядя на макушку Вениамина Гавриловича, на его руку, лежащую на подлокотнике моего кресла, я ощущала только неловкость, только ее, проклятую. А это труба. Я могу переломить любое настроение в себе — и гнев, и обиду, и радость, и даже раздражение. Я умею брать себя в руки и загонять эмоции туда, откуда они норовят выплеснуться. Но стыд, неловкость и скованность мне неподвластны. Я не знаю, как с ними бороться и куда их загонять.

Бесплатный совет всем трепетным девушкам: если во время любовного (или предлюбовного) свидания вы почувствовали себя неловко — немедленно уходите. Не тяните резину, не надейтесь, что «вот-вот пройдет», а уходите к чертовой матери! Своевременный уход нисколько не мешает вам встретиться с этим же самым человеком день-другой спустя. И наоборот, затягивая с уходом, вы ставите под сомнение вероятность последующих встреч.

…Поняв, что четвертая минута молчания меня добьет, я решила покинуть кабинет хозяина стоматологической клиники В.Г. Ильина. Но уйти, не попрощавшись, мне не позволяло воспитание, а прощаться, не успев прийти, тоже не слишком вежливо. Я на секунду задумалась, но, не найдя никакого внятного решения, совсем затосковала и мрачно спросила, только чтобы покончить с тишиной:

— Не покурить ли нам?

Ильин поднял голову и посмотрел на меня насмешливо:

— Отчего же не покурить? Покурим. — И протянул мне пачку сигарет.

Как же я возмутилась! Ни тени смятения, ни капли волнения. Да что там… ОН НАДО МНОЙ СМЕЕТСЯ!

Я, как дура, приперлась выслушать признание в любви, предложение руки и сердца, желательно срывающимся голосом, а здесь, оказывается, вечер сатиры и юмора.

Пока я придумывала, как достойно и гордо выйти из создавшегося положения, тишина опять обрушилась на нас. Курение, без сомнений, привычка вредная, но спасительная в тех ситуациях, когда нечего сказать. И я прикурила сигарету. Щелчок зажигалки в тишине прозвучал как выстрел — громко и зловеще. Во всяком случае, Вениамин Гаврилович вздрогнул так, как будто я изо всей мочи рявкнула ему в ухо: «Гав!!!»

Кстати, о «гав». Мне же Вася велел разузнать про Гошу.

— Я, собственно, к вам по делу, Вениамин Гаврилович. Помните моего шенка? Хотела спросить, где он, как прижился у новых хозяев? И можно ли его навестить? Если это удобно, конечно. Подрос, наверное.

— По делу? — удивился Ильин. — А я-то, старый дурак, размечтался. Напридумывал, что у нас чуть ли не романтическое свидание.

«Ага! — мстительно подумала я. — Неприятно? А мне каково?»

— Какое же может быть романтическое свидание в стоматологической клинике, — фыркнула я. — Под чарующие звуки бормашины.

— Ага, — он засмеялся. — И со стоматологом.

— И со стоматологом. Хотя даже стоматологи иногда ведут себя гостеприимно, — все-таки сорвалась я на выяснение отношений. — Развлекают гостей интересными рассказами о сложных кариесах. А вы молчите, как пациент вашей клиники, которому запихивают в зуб новую пломбу.

— Виноват, — Ильин прижал руки к груди и сокрушенно затряс головой. — Был не прав, вел себя, как свинья, обещаю исправиться и молю о прощении. Единственное, чем могу оправдаться — волнение, трепет и душевный надрыв.

— Ладно, мне пора, — я не считала нужным скрывать, что обижена. — Про щенка узнайте, пожалуйста.

— Сегодня же, — пообещал он, глядя на меня по-прежнему насмешливо. — Узнаю и доложу.

— А вы знаете, где он живет? — уточнила я, потому что Ильин никогда не говорил мне, что отдал Гошу своим знакомым. Согласитесь, что «в хорошие руки» вовсе не означает, что «в знакомые руки».

— Нет. Не знаю, к сожалению, — ответил он. — Знаю только, что это где-то за городом, недалеко. Но мы спросим у тех, кто осуществлял транспортировку.

— До свидания, Вениамин Гаврилович, — произнесла я подчеркнуто вежливо.

— До свидания, Сашенька, — тем же тоном ответил он. И протянул руку, которую мне, хочешь не хочешь, надо было пожать на прощанье.

Рукопожатия не получилось. Он мягко, но властно притянул меня к себе, обнял, поцеловал сначала в висок, потом в уголок рта, потом… А потом я перестала обижаться и злиться, мне стало хорошо и легко, и когда Ильин спросил, а не погостить ли мне у него в ближайшие дни, я уверенно кивнула: почему бы нет?

Глава 37

ИЛЬИН

Он оставил Сашу в директорском кабинете, а сам, сославшись на неотложные дела, ушел в свой врачебный кабинет. Рабочий день заканчивался, пациентов уже не было, и только молодой доктор рассматривал рентгеновские снимки.

— Ты еще долго? — спросил Ильин, и доктор, чутко уловив настроение начальника, стал спешно собираться:

— Нет-нет, Вениамин Гаврилович, уже ухожу.

После ухода молодого доктора Ильин снял телефонную трубку и набрал номер:

— Зоечка? Приветствую тебя. Как здоровье? Да? Рад, держать в том же духе. Я вас вот о чем хотел спросить — помнишь, я просил тебя пристроить щенка?.. Да, рыженького, да, да… Нет, не передумал, просто мне нужно уточнить — что да как… Что ты, я не сомневаюсь, просто его бывшая хозяйка спрашивает, нельзя ли навестить питомца… Я все понимаю, но это МНЕ нужно. Позвонишь? Отлично, и спасибо большое.

Посидев с минуту в задумчивости, он опять набрал номер:

— Олег? У меня сегодня гости. Будь добр, голубчик, подготовься там. Мы приедем около девяти вечера, так что… ну, сам знаешь. Нет, не много, один человек. Нет, еду я сам куплю.

Ильин опять погрузился в задумчивость. Казалось, он тянет время и почему-то опасается возвращаться к Саше. И вместе с тем одного взгляда на него было достаточно, чтобы уверенно сказать: у человека хорошее настроение.

— Седина в бороду… — сказал он сам себе и засмеялся: — Не ожидал.

После демонстративного ухода Ляльки, ухода, вызвавшего у него скорее досаду, чем огорчение, у Ильина, что называется, бывали девушки, но ни одна из них не вызвала у него не то что страсти, но даже интереса.

Так, как он говорил, для поддержания формы. И он успел привыкнуть к подобному порядку вещей и отчасти полюбить его — чем плоха размеренная, полная житейских удовольствий жизнь состоятельного и вхожего в высший свет человека? Он был сам себе хозяином, и ценил свою свободу очень высоко. Иногда он с усмешкой думал о том, что вполне мог в свое время жениться на Ляльке. Да что там мог? Женился бы обязательно, если бы она не давила на него с такой нечеловеческой силой. Но что ж тут поделаешь, если он с детства не мог ничего делать под нажимом, не переносил, когда его вынуждают. Лялька вовсе не была дурой, но стремление женить его на себе во что бы то ни стало пагубно сказалось на их отношениях. Как она не поняла, что перегнула палку?

Саша во время их первой встречи произвела на него двойственное впечатление и тем самым вызвала любопытство к себе. С одной стороны — хрупкая девочка, кокетливая, но ранимая, изо всех сил прячущая свое смущение под маской полной раскрепощенности. С другой стороны, он почувствовал, что девочка эта, если надо, пойдет на медведя с перочинным ножиком, и ведь завалит бедного зверя. Его удивило, как в ней странно сочетаются желание нравиться, причем всем подряд, даже самым второстепенным для нее людям, и свобода от мнения окружающих.

Но не это главное. Она ему ужасно понравилась: тоненькая, длинноногая, зеленоглазая, обаятельная. Он сам себя не узнавал и вынужден был признать, что испытывает к ней совершенно непривычное чувство: ему хотелось одновременно быть и ее отцом, и ее любовником. Ему хотелось оберегать и защищать ее, утешать и воспитывать, а вместе с тем обладать ею.

В новогоднюю ночь, стоя у дверей ее комнаты на своей даче, он не мог заставить себя войти. Почему? Сто раз он бывал в подобных ситуациях, сто раз заходил в эту самую комнату и всегда находил нужные слова, правильные интонации. И ни разу ему не показали на дверь, не сказали: «Как вы смеете!» или «За кого вы меня принимаете?» Да что там — он никогда не сомневался, что его ждут и что ему будут рады. Хотя девушки попадались очень непростые и очень строгих правил. Но он знал, как это делается, — нужно быть галантным и не прилипчивым, мягким и обаятельным, внимательным, но слегка отстраненным. Нужно заставить их проявить активность, слегка заволноваться и задуматься над тем, а достаточно ли он уделяет им внимания, нравятся ли они ему? Неплохо блеснуть знаменитыми друзьями — современные девушки любят звезд и способны оценить того, кто дружен с ними.

На Сашу его звездная компания не произвела должного впечатления, скорее наоборот. Но он оценил и то, что она старалась скрыть свое отношение к его приятелям, старалась не обидеть и не задеть его.

Стоя перед дверью ее комнаты, он боялся очень смешной вещи — вот он сейчас войдет, а она спит. Его бы это задело. Раньше он ставил своего рода эксперименты — заходил в комнату к той или иной своей гостье через час после официального: «Спокойной ночи», через два, через три. Однажды навестил девушку под утро. Она не спала! И другие не спали. Что и требовалось доказать.

Впервые в жизни он изменил своим привычкам и мирно ушел к себе, а утром, за завтраком, пялился на Сашу во все глаза, стараясь понять, как она отнеслась к его деликатности. И ничего не понял. Она весело болтала, строила ему глазки и вообще вела себя так, как будто ничего другого от него и не ожидала.

Дошло до того, что он попросил у заведующей регистратурой, которая выписывала «Вечерний курьер», несколько номеров этой газеты и целый вечер читал Сашины статьи.

Но больше всего его тревожило то, что он скучал по ней. Ему УЖЕ ее не хватало. Он неоднократно ловил себя на том, что тянется к телефону, чтобы позвонить Саше, просто позвонить, поговорить, услышать. Куда это годится? Да, определенно, сорокадвухлетний процветающий стоматолог и бизнесмен Вениамин Гаврилович Ильин не узнавал сам себя.

Бесцеремонное появление Ляльки поставило все на свои места. Как только он почувствовал знакомый напор, как только увидел тщательно ухоженное и некогда так нравившееся ему лицо, как только услышал резковатый низкий голос бывшей любовницы, он вдруг понял, как приятно иметь дело с совсем другой женщиной.

«Влюбленность, — говорил один его знакомый психиатр, — это чувство невротической привязанности».

Невротическая привязанность к Саше стоматологу Ильину нравилась, и он уже не мог и не хотел выздоравливать.

Глава 38

ВАСИЛИЙ

— Не советую вам вести себя так агрессивно, — капитан Коновалов ласково улыбнулся. — Бесполезно. Ваш муж — преступник, и мы не уйдем отсюда, пока он не вернется домой.

— Я не замужем, — Лялька скорчила презрительную мину. — Но это вовсе не означает, что я могу позволить себе проводить ночь вместе с незнакомым мужчиной. Тем более — с таким.

— Каким таким? — уточнил Василий. — Таким привлекательным?

— Ой, господи! — Лялька расхохоталась.

— Знаете, я иногда боюсь подвергать женщин такому искушению. Есть совсем необузданные. Видите, приходится все время носить с собой оружие, — Василий покрутил на пальце пистолет, — а то бросятся, бывало, на шею, и душат, душат меня в объятиях. Вся шея в шрамах.

— От объятий?

Василий заговорщически оглянулся и перешел на шепот:

— Некоторые, самые темпераментные, представьте себе, кусаются.

— За шею? — Лялька раздраженно отбросила в сторону диванную подушку и вышла из комнаты. Василий невозмутимо поплелся следом.

— Да. Во-первых, у меня это самое эротичное место. Вот, посмотрите. — Он задрал подбородок вверх, давая Ляльке возможность полюбоваться своей короткой и мошной шеей, которая, по словам следователя Малкина, была предметом зависти всех «мелких и тощих испанских быков», участников коррид. — Во-вторых, о другие части моего тела можно сломать зубы.

Василий проводил Ляльку до кухни и пристроился за столом, внимательно наблюдая, как она варит кофе. Он не мог отделаться от мысли, что сожительница Морозова нервничает несколько сильнее, чем того требует ситуация. Василий думал о том, что подобные девицы, как правило, достаточно легко переживают неприятности своих мужчин, тем более, как она сама справедливо заметила, не мужей. Такие холеные стервы вообще очень устойчивы к неприятностям, и любимое их занятие — выходить сухими из воды. А эта — ну просто места себе не находит. Почему?

— Ночь? Вы сказали — провести со мной ночь? — продолжал он зудеть. — И часто ваш… друт не приходит домой ночевать?

— Бывает, что не приходит, — мрачно ответила Лялька.

— А вы, конечно, не спрашиваете, где он был?

Лялька опять кивнула.

— Потому что доверяете ему на все сто, — серьезно сказал Василий.

Лялька кивнула.

— Завидую. — Василий посмотрел на нее с уважением. — Редкость, между прочим, в наше время. Современные женщины подозрительны и истеричны. На час позже мужик вернулся — она уже со сковородкой поджидает в передней. И — по морде, по морде, по морде: «Где был, где был, где был?!» Думаете, почему у наших мужчин такие тупые рожи? Да потому что по ним целыми ночами сковородками долбят.

— Вы меня утомили, — сказала Лялька. — Помолчать можете?

— Могу. Но не хочу. Вы мне врете, огрызаетесь, хамите, а я должен выполнять ваши просьбы. С чего бы? — Василий заговорил жестче.

— Я вру? С чего вы взяли? — Лялька налила кофе только себе и присела к столу.

— А вот это уже военная тайна, — капитан Коновалов опять перешел на шутливый тон. — Точнее, милицейская. Не могу сказать, как я вывожу врунов на чистую воду. Специальный метод, нас в школе милиции ему научили. Дедуктивный называется.

— Не буду с вами спорить, — Лялька отхлебнула кофе и закурила.

— Ясен пень! — Василий встал и сам налил себе кофе. — Спорить вы будете со следователем. Наше дело простое — задержать и доставить. Наручники там застегнуть, отстегнуть. Мордой в сугроб уложить. Коленкой по зубам.

— За что, хотелось бы спросить? — враждебно процедила Лялька.

— С удовольствием отвечу: за соучастие, за укрывание преступника, за отказ от помощи следствию, — елейным голосом ответил Василий и тут же рявкнул так, что его собеседница чуть не выронила чашку. — Понятно?!

Лялька молчала, а капитан Коновалов не переставал удивляться. Его хваленая интуиция настойчиво подсказывала: все не то, все неправда. Ей бы послать его куда подальше, рассмеяться ему в лицо, пригрозить жалобой прокурору. Между прочим, подобное поведение было бы не только естественным для такой девицы, но и правильным. Ничего у МУРа на нее нет, прицепиться не к чему, а сожительство с преступниками у нас ненаказуемо. Или она и вправду его подельница?

— Ольга Викторовна, — Василий опять перешел на отеческий тон, — давайте все же попробуем договориться. Вы взрослый человек и не хуже меня знаете, что помощь следствию — лучшая зашита от неприятностей. Вы поможете нам, мы поможем вам. Вашего друга мы все равно найдем, так что никакого смысла молчать и скрывать его местонахождение у вас нет. Помогите, а?

Лялька молчала.

Впрочем, у капитана Коновалова было такое хорошее настроение, что капризы и неадекватность морозовской сожительницы его задевали мало. Он, как охотничья собака, чувствовал близость добычи и наслаждался этим чувством. Он твердо знал, что Валерий Юрьевич Морозов, подозреваемый в похищении одиннадцати граждан, среди которых один сотрудник МУРа, будет задержан с минуты на минуту, а его жертвы, соответственно, вскоре выпущены на свободу.

Василий не мог ответить себе на вопрос: почему злодей такого масштаба, куш которого в случае успеха равнялся бы пяти миллионам долларов, занимался мелкими аферами с бездомными животными; и зачем в двух шагах от таких сумасшедших денег работать мошенником, обманывающим доверчивых сердобольных граждан, обещая им пристроить за гроши кошечек и собачек? Возможно, думал Василий, это синдром Шуры Балаганова, который, даже имея кучу денег, не может устоять перед искушением украсть пятачок в трамвае. Он думал о том, что Саня каким-то неведомым путем опять помогла им раскрыть преступление, и, конечно, она будет злорадствовать и говорить ему гадости: «Вот, Васечка, а ты отмахивался от меня». Ну и пусть. О Сане он думал с нежностью и надеялся, что она не откажется встретить с ним старый Новый год.

Короче, старший оперуполномоченный МУРа Коновалов был совершенно не готов к дурным новостям, и потому звонок младшего оперуполномоченного Зосимова совершенно выбил его из колеи:

— У нас ЧП, — траурным голосом сказал Леонид в ответ на бодрое «слушаю вас внимательно» Василия, — у Сани в квартире труп.

— Да что ж такое! — Василий выругался, не смущаясь присутствием дамы. — Сейчас еду. Пусть меня кто-нибудь подменит, омоновцев пришли, что ли. Злодея-то упустить нельзя.

— Боюсь, мы его уже упустили, — перебил его Леонид. — Потому что это он и есть.

Василий не понял:

— Кто — он и есть?

— Труп. Санин труп. Тьфу, господи, что я говорю, типун мне на язык, я имею в виду, что наш фигурант и покойник в Саниной квартире — это одно и то же лицо.

Смотреть на старшего оперуполномоченного в этот момент было просто страшно. Во всяком случае, Лялька испугалась по-настоящему. Она стала белее снега и вжалась в стул изо всех сил.

— Я уезжаю, дорогая, — мертвым голосом сказал Василий. — Но вернусь в самое ближайшее время. На прощанье могу пообещать тебе о-о-очень большие неприятности.

И Василий понесся к Саше. Вся компания была уже там: и Леонид, и Гоша, и эксперт Жилин, и какой-то неизвестный мужик, которого Василий сначала принял за врача. И даже успел задать ему несколько вопросов по существу:

— Огнестрельное?

Мужик кивнул.

— Когда наступила смерть?

— Я полагаю, около суток назад, — ответил мужик.

— Полагаю! — заорал Василий. — А ты поточнее определи, градусник в задницу вставь! У нас тут не «Что, где, когда».

— Прекрати, — одернул его Леонид. — Человек тут ни при чем, он Санин приятель и вместе с ней обнаружил труп.

— Пардон, — Василий сделал примиряющий жест руками, — обознался. А где судмедэсперт, мать вашу?!

— Едет. — Леонид потащил Василия на кухню, где сидела испуганная Саша с опухшим от слез лицом и мелко тряслась. Старший оперуполномоченный понимал, что девочку надо бы пожалеть, успокоить и забрать отсюда немедленно, но для этого он был слишком расстроен.

— Допрыгалась? — прошипел он. — Доигралась в сыщиков? Молодец. Трупов у тебя раньше не водилось. Так что растешь. Поздравляю.

— Я его не убивала, — стуча зубами прошептала Саша. — Это не я.

— Дура! — заорал Василий. — Что ты несешь?!

— Хватит орать, — попросил Гоша. — Мы все не в восторге от случившегося. Ори не ори, лучше не станет.

— Подожди, — Василий посмотрел на Сашу. — А где ты была прошлой ночью, когда его шлепнули? И что это за тип? — Василий кивнул в сторону двери. — Я так понял, что сегодня ты позвала его в гости на ночь глядя.

— Ну, самое время для сцен ревности, — протянул Леонид. — Я не устаю тобой восхищаться, начальник. Ты совсем сдурел.

— Вениамин Гаврилович меня проводил просто. — Саня испуганно глянула на дверь кухни. — Он мой стоматолог, я вечером была у него в клинике. А вчера я была у мамы. И мама может подтвердить. Еще меня видела соседка тетя Валя.

— Твой стоматолог? — возмущению Василия не было предела. — Твой? Bo-на какой сервис-то у нас теперь! У тебя так болел зуб, что ты идти не могла. А костылей под рукой не было, пришлось везти домой.

— Значит, так. — Гоша попытался перевести разговор в конструктивное русло. — Почему его грохнули здесь? И как он вообще сюда попал? Вот что неплохо бы понять. Хотели подставить Саню? Зачем? Значит, она им помешала. Вот отсюда и давайте плясать.

— У него при себе что? — Василий, наконец, взял себя в руки.

— Нож. — Гоша положил на стол целлофановый пакет. — Он залез сюда, будучи вооружен холодным оружием. Так-то.

— Так он убивать тебя пришел?

— Наверное, — кивнула Саша, и губы у нее опять задрожали.

— Интересное кино. — Василий вскочил и пошел осматривать труп. Осмотр его не удовлетворил. — Кустарщина. Один выстрел вообще никуда. Как с такого расстояния можно было попасть в плечо?

— Зато второй — в десятку, — возразил Леонид. — Видел дырку во лбу?

— С трех шагов даже эта курица, — Василий ткнул пальцем в Сашу, — не промахнулась бы.

— Я не убива-а-ала! — завыла Саша.

— Простите, — вступил в разговор Сашин приятель. — Вы не будете против, если я заберу отсюда девушку? Или она вам еще нужна?

— Как это — заберу? — Василий грозно выпрямился. — Куда?

— Неважно куда, — миролюбиво ответил незнакомец. — Важно, что отсюда.

И, чувствуя, что настроение вновь прибывшего опера довольно склочное, предложил всегда и всех устраивающий компромиссный вариант:

— К маме, например.

— Сначала мы запишем ваши показания… — начал было Василий, но Леонид опять не дал ему договорить:

— Уже. Все уже записали. Забирайте действительно Саню, нечего ей здесь делать.

— Сильно все жалостливые, — Василий все еще пытался огрызаться, хотя возразить ему было нечего.

Саша, узнав о том, что можно уезжать, обрадовалась, насколько это было возможно в ее состоянии.

— Здесь еда в холодильнике, — быстро заговорила она, с благодарностью глядя на Леонида. С Василием она старалась не встречаться глазами. — Суп, курица, ну, вы сами разберетесь. Если проголодаетесь, то кушайте. Пока. Спасибо. Целую вас всех.

— Завтра утром чтоб была у меня, — кровожадно сказал Василий на прощанье. И добавил, обращаясь к Леониду, когда за Сашей и Ильиным закрылась дверь: — Завтра все мне про этого типа узнаешь, все-все. Не нравится он мне.

— Не дури, — отмахнулся Леонид. — Если каждого, кто положил глаз на нашу Саню, сажать в кутузку, никаких изоляторов не хватит.

В машине Саша опять начала плакать. Ильин молча вел «Сааб» и время от времени гладил ее по плечу. Она успокоилась минут через пять и поняла, что едут они отнюдь не к маме.

— Вообще-то лучше было бы…

— Нет, — Ильин покачал головой. — Не придумывай. Зачем волновать твою маму среди ночи? Сейчас приедем на дачу, ты примешь душ, я тебя покормлю и уложу спать. Не волнуйся, все будет хорошо.

— Но…

— Все, дискуссия закончена.

Саша вздохнула с облегчением. Ей и вправду было спокойнее с ним.

Оперативники провозились в Сашиной квартире еще около трех часов, и лишь под утро Василий вспомнил про Ляльку.

— Что-то с этой девкой не то, — поделился он с Леонидом своими подозрениями. — И знает она много больше, чем говорит.

— Ты намекаешь, что и про убийство своего сожителя она знала?

— Нет, вряд ли. — Василий почесал лоб. — Но про делишки его — знала определенно. Колоть надо, хотя, чует моя поджелудочная железа — непросто нам придется.

Глава 39

АЛЕКСАНДРА

Еще не открыв глаз, я целую минуту уговаривала себя, что события прошедшей ночи — всего лишь кошмарный сон. Не уговорила. И мертвый живодер, и залитая кровью передняя моей квартиры, и разъяренный Вася — все это было, и последствия всего этого мне еще разгребать и разгребать. И все-таки я проснулась в хорошем настроении, потому что светило солнышко, на столе лежала трогательная записка от Вениамина Гавриловича, который уехал в клинику, и вкусно пахло кофе. Нет! Истинной причиной моего хорошего настроения было другое…

Вчера Вениамин Гаврилович был нежен и сумел меня утешить в полной мере.

Сначала я почти час отмокала в ванне, потом мы ужинали или завтракали, даже не знаю, как правильнее назвать нашу трапезу — дело шло к утру. Выпивали, разумеется, коньяк, и не просто так, а с тостами: сначала за нас; потом за прекрасных присутствующих здесь дам; потом за то, чтобы все неприятное осталось позади; потом за то, чтобы будущее было счастливым прямо с завтрашнего дня; потом опять за «прекрасную даму, почтившую своим посещением сей холостяцкий уголок». Странно, но всякие глупости, сказанные Ильиным в эту ночь, всякие там «ты моя ненаглядная, знаешь почему? потому что я не могу на тебя наглядеться» или «ты похожа на солнечного зайчика», слова, над которыми я вообще-то при привычном ходе вещей привыкла посмеиваться, сегодня пришлись как нельзя более кстати. Мне было невыносимо приятно, и, запивая коньяком каждое его признание, я сама не знала, отчего у меня кружится голова — от спиртного или от его слов.

Надо отдать ему должное — он ни на чем не настаивал и, если бы я хоть чуть-чуть возражала, ушел бы к себе, я в этом уверена. Но мне не хотелось оставаться одной, и, когда он присел на край моей кровати, чтобы, как он сказал, «рассказать мне на ночь сказочку», я сама попросила: «Не уходи».

Да, вот еще что — он ужасно волновался, наверное, даже больше, чем я. И старался быть очень бережным, очень осторожным, хотя я несколько раз повторила, что фактически уже была замужем и что мне не восемнадцать лет и даже не двадцать два. Но все же в каждом его прикосновении сквозило: «только бы не обидеть, не сделать больно, не испугать». Пожалуй, чуткости в его поведении было слишком много, и я с удивлением отмечала про себя, что роль хрустальной вазы мне не очень нравится. Мысленно я просила его быть поуверенней и не так уж со мной церемониться. В конце концов, никто никому не делает никакого одолжения, никто не приносит себя в жертву. Обоюдное согласие, как ни крути, предоставляет возможность нашим желаниям вырваться наружу.

Он был слишком гостеприимным хозяином и старался, чтобы мне было хорошо в его доме. Он весь вечер и всю ночь ухаживал, вот именно ухаживал за мной, а мне хотелось, чтобы он несколько иначе распорядился своими хозяйскими полномочиями.

Мне не хватало его иронии, и получалось так, что он и меня заставлял быть очень возвышенно-серьезной. Впрочем, все было замечательно, и мелкие придирки не в счет. Поругав себя за порочность, я заснула вполне счастливой.

Утром я поехала в редакцию, полностью проигнорировав Васино указание явиться к нему. Еще чего! Понадоблюсь — вызовет повесткой.

В «Курьере» я сразу окунулась в атмосферу затишья после бури. Все успокоились, вздохнули с облегчением, поздравили Мохова с возвращением и слегка заскучали: все-таки скандалы придают жизни специфическое очарование. Сотрудники сидели в отделах, в коридорах было пусто, только бледный Гуревич бродил из комнаты в комнату в поисках пропитания. На него-то я сразу и наткнулась.

— Как здесь, — спросила я его, — какие новости?

— Все, э-э-э, попрятались, подобно крысам, — шепотом доложил он. — Только я, аки буревестник, э-э-э, смело озираю просторы.

То, что Гуревич сравнил себя с буревестником, насмешило меня. Если и искать ему аналоги в мире пернатых, то скорее где-нибудь на заброшенной птицефабрике среди ободранных и совсем не бройлерных кур. Впрочем, как выглядит птица буревестник, я представляла себе слабо, вполне возможно, что она, то есть он, внешне чисто «аки Гуревич», такой же патлатый, неприбранный и всегда голодный.

— Что главный? — спросила я на ходу. Гуревич, мелко семеня за мной и принюхиваясь, выразительно пожал плечами. — Не от тебя пирожками пахнет?

Сева Лунин оказался не в пример Гуревичу более информированным.

— Главный доволен, — сообщил он. — Обещает прогрессивные реформы.

— Какие? — спросила я. — И когда?

— Говорит, скоро. Он сам мне сказал. Но по секрету. Уйди, гнида! — последнее относилось к Гуревичу, который просунул голову в дверь и выразительно уставился на бутерброд, лежащий перед Севой на тарелке.

Гуревич не ушел, а застрял в дверях, сопя и облизываясь. Сева от греха схватил бутерброд и принялся его есть, поглядывая на дверь.

— Майонез в панике, — чавкая, сообщил Сева. — Савельченко твой — тоже. Сволочи! — Сева от злости так впивался зубами в бутерброд, как будто это был не кусок хлеба с колбасой, а один из вышеназванных типов.

— Не люблю реформы, — вздохнула я.

— Нам-то чего? — Сева, наконец, дожевал бутерброд и говорил уже вполне внятно. — Тема хорошая, мирная — разборки, грабежи, контрабанда, убийства. Вот в «политике» все волнуются, им уже намекнули на перемену курса. А нам-то…

— Кстати, об убийствах, — вспомнила я, — вчера у меня в квартире нашли труп, представляешь?

— Да что ты?! — глаза Севы загорелись нездоровым огнем. — И тебя подозревают.

— Обалдел?

Но Сева меня не слушал. Он мечтал:

— Классная раскрутка нашего «Курьера»! Представляешь? Заметки во всех газетах: «Криминальный корреспондент «Курьера» Александра Митина обнаружила труп в своей квартире. Подозрение пало на нее. Адвокат, — это должен быть очень известный адвокат типа Резника, — решительно опротестовал постановление прокурора о взятии Митиной под стражу…»

— Ты хочешь, чтобы меня посадили в изолятор? — возмутилась я.

— Знаешь, — одернул меня Сева, — для раскрутки родной газеты можно было бы и посидеть недельку.

— Щаз! Ты был хоть раз в СИЗО? Я тебе предлагала, так ты ж нежный слишком: ах, я не могу выносить этого вида, этого запаха!

— Ладно, живи, — Сева махнул рукой и спросил вяло:

— Еще какие новости?

— Еще я замуж выхожу.

Сева опять возбудился:

— Да ну? За мента твоего?

— Нет. Совсем-совсем за другого человека.

Сева прореагировал странно:

— Жаль. Мент симпатичный, веселый. А он не обидится?

Этот вопрос занимал меня ничуть не меньше Севы.

— А мне наплевать. — Я старалась, чтобы в моем голосе было побольше бодрости и легкости. Но сама себе не верила. Как я скажу Васе о своих матримониальных планах? Как? Чем больше я думала об этом, тем больше злилась на Васю. Во мне нарастали агрессия виноватого человека и страх предателя. И, как всегда, в таких случаях мне хотелось, чтобы Вася в чем-то провинился передо мной, чтобы сделал гадость. И Севина идея о моем аресте вдруг перестала казаться мне бредом и начала обрастать привлекательными моментами.

И я позвонила в МУР. Вася снял трубку после первого же гудка и спросил устало:

— И где ты? Мы же договаривались, что ты придешь утром.

— Не «мы договаривались», а ты велел. Улавливаешь разницу?

Вася на провокацию не поддался, не завелся и не разозлился, а только переспросил:

— Так ты где?

— На работе. И знаешь, — я понизила голос и сказала заговорщическим тоном, — хотела тебя попросить об одолжении. Ты не мог бы стереть отпечатки моих пальцев со «ствола»?

— С какого «ствола»? — испуганно спросил Вася.

— С того, — продолжала я в том же похабном тоне, — из которого шлепнули живодера.

— A-а, с этого, — Вася развеселился. — В обязательном порядке, хозяйка. Не боись. А фальшивые кси-вы тебе во сколько подвезти?

— Я серьезно! — возмутилась я.

— Понимаю. — Васю кто-то отвлек, он извинился и попросил меня позвонить ему вечером. Сказал, что уезжает, и мне, следовательно, приезжать к нему сегодня уже не надо. Вот и пойми его: когда не надо — орет как резаный, а когда надо — сама любезность.

Разрядил обстановку Майонез, ворвавшийся в отдел с громкими проклятьями. Он был недоволен погодой, программой телевидения и политическим руководством страны.

— Давно хочу спросить у этих идиотов, которые окопались в «Вестях», — заорал он, — и когда наконец они будут делать нормальную программу!

— Да, — Сева важно кивнул. — Давно пора это выяснить.

— Невозможно же смотреть! — орал Майонез. — Уроды! Хоть телевизор выбрасывай.

— Зачем же так радикально, — возразил Сева. — Можно просто не включать его, когда идут «Вести».

Майонез сверкнул на него свирепым взглядом, а я судорожно схватилась за телефон.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась я с секретаршей шеф-редактора «Вестей», — вас беспокоят из редакции «Вечернего курьера». Нельзя ли переговорить с кем-либо из руководства программы?

— На месте только заместитель редактора, — ответила она. — Как вас представить?

— Александра Митина, корреспондент отдела происшествий.

— Происшествий? — девушка явно удивилась. — Хорошо.

В трубке заиграла музыка, потом смолкла, и я услышала грубоватое «Алло».

— Здравствуйте. Я беспокою вас по поручению моего начальника Полуянова Александра Ивановича, — сухо сказала я. — Не подскажете, когда вы наконец начнете делать нормальную программу «Вести»?

— Что-о?! — заместитель шеф-редактора, похоже, был сильно удивлен, не сказать хуже.

— Когда, когда? — Я взяла ручку и принялась рисовать каракули в блокноте. — Помедленнее, пожалуйста, я записываю. — Трубка выразительно молчала. — Так, так, так, а в котором часу? Благодарю вас, информация исчерпывающая.

— Я не понял… — начал заместитель, но я быстренько повесила трубку.

Майонез смотрел на меня с изумлением, но молчал. Никакого раскаянья в его взгляде не было. Имя человека, которому удастся смутить Александра Ивановича, будет занесено в Книгу рекордов Гиннесса.

— Ну? — спросил Майонез.

— Сказали, что через два месяца, то есть в середине марта, начиная с дневного двухчасового выпуска, программа будет уже нормальной.

— Ага, — Майонез кивнул. — Логично.

Сева закатил глаза.

— Позвонить в метеоцентр? — услужливо предложила я, намекая на то, что Майонез минуту назад проклинал погоду.

— А ты работать вообще-то собираешься? — ответил он мне. — Или будем дурака валять всегда?

— Собираюсь. Я хотела…

В отдел шумно, как всегда, ворвалась Лида Мещерякова:

— Вы видели? Видели? Она совсем с ума сошла!

Майонез поморщился и открыл было рот, но перекричать Лиду ему не удалось.

— Белая юбка на черные колготки! Кошмар! Только Машке могло прийти такое в голову! Я вся валяюсь…

Под шумок я выскользнула из отдела. Реформы еще не начались, можно и наплевать на работу. Мне хотелось съездить к маме. Предстояло решить важнейшую проблему — ехать ли мне сегодня к Ильину, и если ехать, то когда? Поехать хотелось, но, наверное, правильнее было бы дождаться его звонка с приглашением, а не являться туда, как к себе домой. В принципе я давала ему мамин телефон, но догадается ли он искать меня там? А, с другой стороны, где же мне и быть-то, как не у мамы? Не дома же, где вчера… Бррр, думать о вчерашнем было неприятно.

Погруженная в непростые раздумья о том, как мне дальше выстраивать свои отношения с Вениамином Гавриловичем, я вышла на улицу. В лицо ударил противный ветер со снегом, и я поглубже спряталась в воротник шубы — когда же зима наконец кончится? Сил уже никаких нет терпеть этот холод.

Резкий сигнал клаксона напугал меня, и я резко шарахнулась в сторону. Обернувшись посмотреть, что это за придурок разъезжает здесь по тротуару и пугает людей, я увидела знакомый синий «Сааб».

— Я испугал тебя, прости. — Ильин виновато улыбнулся и слегка стукнул кулаком по центру руля, вроде как наказывая клаксон за то, что он такой громкий. Машина жалобно вскрикнула, и еще пяток прохожих, вздрогнув, метнулись к стене дома. — Соскучился, — сказал Ильин. — Ужас просто. Быстренько разобрался с делами, и сразу к тебе. То есть — за тобой.

— А как вы узнали, что я уйду с работы так рано?

— Догадался. — Он пожал плечами. — Да нет, наверное, просто очень хотел, чтобы ты ушла пораньше. Зачем ты говоришь мне «вы»?

— Привыкла. Теперь трудно будет переучиваться.

— Постарайся, ладно? А то смешно получается, — он поцеловал меня в губы и сразу успокоился. — Едем?

— Куда? — кокетничать и ломаться, а также прикидываться дурочкой я всегда умела. Понятно же куда — к нему. Оказалось, не совсем так.

— Сначала в магазин, — сказал он. — За вкусной едой, достойной тебя. Согласись, наше посещение торговых точек — это уже начало ведения совместного хозяйства.

— Безусловно. Для закрепления эффекта можем сегодня постирать что-нибудь вместе или помыть полы.

— Нет уж, — он решительно замотал головой. — Стирать будет стиральная машина, а мыть полы — Нина Петровна, милейшая женщина, спасает меня от грязи и пыли уже не первый год. И даже белье гладит.

— Все слишком хорошо, — сказала я. — Так не бывает. Не стирать, не гладить, не убираться. Не знаю, по силам ли мне такая жизнь.

— Есть одна проблема. — Ильин хитро посмотрел на меня. — Ужин! Кто-то должен его приготовить. Я мог бы сам, но мне хочется заняться этим вместе с тобой. Ты готовить-то умеешь?

— Еще как!

— Вот и займемся ужином, если не возражаешь, конечно.

Я не возражала.

Глава 40

ОБЩЕЖИТИЕ

Переезд внес панику в ряды заложников. Женщины даже расплакались от страха, и убедить их в том, что перемена места обитания вовсе не равносильна смертному приговору, никому не удалось. Честно говоря, и представители сильной половины человечества были напуганы и озадачены. Никто не понимал — зачем? Трясясь в закрытом фургончике, где нещадно дуло из всех щелей, но ни в одну щель ничего невозможно было рассмотреть, заложники перебрасывались короткими репликами, смысл которых сводился к следующему: убить нас могли бы и на старом месте, а раз везут куда-то, значит, их спугнули.

Переезд занял около часа, но их еще заставили минут двадцать просидеть в машине после того, как они доехали до нового места. Потом, под дулами двух пистолетов, их вывели из машины и проводили в дом. По внешнему виду — типичная подмосковная дача. Над дверью — выцветшая вывеска: «Починка примусов».

Их провели в подвал и заперли там, сообщив на прощанье, что утром приедет человек и заберет письменные распоряжения на перевод денежных средств. Охранники оставили им стопку бумаги и ведро воды, а на вопрос: «Как насчет ужина?», вежливо ответили: «Обойдетесь».

— Заметьте, — сказал наблюдательный Тропин. — Психолог не участвовал ни в погрузке, ни в выгрузке.

Тропин хотел еще что-то сказать, но его совершенно неожиданно перебила подружка Гинзбурга Татьяна, чем всех несказанно удивила. Все прошедшие дни она была крайне молчалива, погружена в себя и в общих дискуссиях участия не принимала. И вдруг не только заговорила, но и перебила Тропина, к которому все и всегда прислушивались с особым вниманием:

— Я здесь была, — сказала Татьяна. — Месяц назад.

— Здесь живут твои знакомые? — быстро спросил Тропин.

— Нет. Меня сюда привезли. Двое. А потом выгнали, даже до станции не проводили. Вадим, наш сутенер, хотел потом с ними разбираться, ездил сюда, но никого не нашел, дом был пустой.

Все почему-то повернулись к Гинзбургу, чем невероятно его смутили.

— А я что? — забормотал он. — Я-то что?

Насладившись его потерянным видом, все опять обернулись к Татьяне.

— Два парня, студенты, кажется. Приехали сюда, выпили, потом… ну, как обычно, а часов в одиннадцать вечера, поздно уже было, они говорят: «Все, до свидания». Они уже пьяные были. Я им: «Довезите до станции, ночь скоро», а они: «Сама доедешь, здесь недалеко». Ну и вот. Сволочи. Зима же, холодно. И темно, страшно.

— Конечно, — гнусно пошутила Наталья, — еще изнасилуют.

И тут же замолкла под укоризненными взглядами присутствующих. Только Татьяна не обратила внимания на выходку Натальи и продолжила:

— Я попросилась переночевать, а они хохочут: «Ага, а потом мы без штанов проснемся, знаем мы вас». И я ушла. До станции — минут двадцать. Станция Веселовская, а деревня, где дом вот этот, называется Заречное.

— Еще что помнишь? — Тропина даже трясло от возбуждения.

— Ничего. — Было видно, что Татьяна действительно пытается вспомнить. — Ничего. Кажется, один из них говорил, что это дача его дяди. Кажется, но не уверена.

Тропин обменялся с Гинзбургом выразительными взглядами, и, прихватив Колю, они ушли шептаться в дальний угол.

— Думай, Сережа, думай, — наседал Гинзбург на Тропина. — Нам повезло, мы знаем, где находимся. Надо придумать, как послать весточку.

— Ясно как, — Коля радостно потирал ладони, — в платежных поручениях.

— Действительно, ясно. — Гинзбург поморщился, досадуя, что Коля преподносит в качестве собственного открытия такую банальную мысль. — Проблема одна: чтобы наши мучители ничего не поняли, а наши доблестные сыщики смогли расшифровать. Какие будут предложения?

— Есть такой старый учебник, — быстро заговорил Коля, — называется «Особенности шифровальной техники». У нас даже был такой факультатив.

— И что же вам приходится шифровать? Донесения начальству? — уточнил Тропин.

— Расшифровывать. Хотя донесения тоже можно, из камеры, например, куда тебя подсадили. Правда, никто не пользуется этим сейчас. Так вот, автор учебника Блюмберг. Если его упомянуть, могут сообразить.

— Допустим. — Тропин кивнул. — Но нам же ешс надо название станции, деревни, нужно сказать, что это Казанское направление и указать примерное расположение дома…

— Достаточно про починку примусов, — перебил Гинзбург.

— Да, но как?

— Разбросать по текстам. И надеяться, что в спешке они не заметят, — сказал Коля.

— Слово «примус» не заметят? — возмутился Тропин. — Или слова «станция Веселовская»?

— Во-первых, слово можно запрятать в текст так, что оно никого не насторожит. Во-вторых, часть географических названий можно замаскировать под фамилии. Фамилии бухгалтеров. Или еще кого. Могут и не заметить. Они торопятся, — Гинзбург ободряюще улыбнулся. — А что нам остается? Попытка не пытка.

Остаток ночи прошел в совместном, уже с подключением всех остальных, сочинении платежных распоряжений.

Коля давал указание своему коммерческому директору М.П. Фридману и главному бухгалтеру Ю.Э. Блюм-бергу срочно перевести на указанный счет пятьсот тысяч долларов. Если указанных денег не окажется на счету, он советовал попросить о помощи партнеров автосалона В.Ф. Коновалова и Л.Л. Зосимова. Тропин требовал от своего коммерческого директора пятьсот тысяч, но просил согласовать вопрос со своим компаньоном С.Т. Веселовским под его, Тропина, гарантии. Гинзбург написал более лирическое послание, в котором несколько раз извинился за то, что просит исполнить его просьбу срочно, и умолял не принимать в расчет возможные возражения «этой деревенщины Заречного, а то я знаю, как он относится к моим планам относительно покупки загородного дома». Кузнецов сухо и очень по-деловому приказывал перевести деньги на покупку дома. Он сообщал о том, что поселок, в котором находится покупаемый дом, находится всего в пятнадцати километрах «по нашему шоссе».

Но истинным шедевром стало послание Пал Палыча Зуба. Оно было пропитано блатной лексикой, приказаниями «метнуться Барсиками» в банк и «перевести бабки», обещаниями «порвать всех, как Тузик клизму» в случае задержки. Далее Зуб, пользуясь доступными ему лексическими средствами, запрещал принимать в расчет мнение некоего тухлого Петровича, а в случае, если тот начнет гнать, велел передать ему, что не намерен ни минуты больше оставаться в той жалкой загородной конуре, где он раньше проводил свои выходные дни, бегал в сортир на улице, топил буржуйку и разогревал харч на покоцанном примусе. «Петрович, — говорилось письме, — если ему не в падлу, пусть сам срет на холоде и чинит примус».

Решение о том, что слово «примус» должно быть упомянуто в тексте Пал Палыча дважды, было принято коллегиально, с перевесом в один голос.

В тексте Максимова подробно описывался внешний вид и внутреннее убранство замечательного трехэтажного коттеджа в ближайшем Подмосковье, такого, о котором он всегда и мечтал и за который ему ничуть не жалко пятисот тысяч долларов. Он сообщал своему финансовому директору, что окружающая коттедж природа напомнила ему пригороды родного города Казани, где он родился и вырос.

— Должны же они сообразить, что нет у нас таких бухгалтеров, что нет у Ильи никакого Заречного и что даже в самых глухих деревнях никто уже не пользуется примусами, — мечтал Тропин.

— Не знаю, как ваши, — протяжно пищал Максимов, — но в моей фирме каждая собака знает, что я родился в Москве и что первый раз меня кинули в Казани. Я до сих пор ненавижу этот город.

…Пока заложники сочиняли шифровки, Петр Огурцов сидел в кабинете заместителя префекта Окружной префектуры и нервно пил минералку. Сам Олег Наумович, как водится, носился по кабинету и орал:

— Ты должен мне все объяснить! Почему? Зачем? Кто? Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — слабым голосом откликнулся Огурцов.

— Так узнай! Подключись к расследованию! Найди концы! Кто из нас в милиции работает?

— Все, что связано с милицейской стороной дела, я узнал. Но она ничего не проясняет, — отмахнулся Огурцов.

— Тебе! — заорал Зеленский. — Тебе не проясняет! А мне, может быть, прояснит. Так что там?

— Его пристрелили, как собаку, в упор… — начал Огурцов.

— Не надо про собак, — взвизгнул Зеленский.

— …но не это самое интересное. Пристрелили его в квартире той самой девчонки, которая все время ему досаждала.

— Она и у меня была, — кивнул зам. префекта. — Хитрющая — ужас. Про собачек все расспрашивала.

— Не надо про собак, — улыбнулся Огурцов, но улыбка получилась жалкая и беспомощная. — Так вот, у него при себе была финка. В руке. То есть, видимо, он пришел ее подрезать.

Зеленский кивнул.

— Вы знали? — удивился Огурцов.

— Точно не знал, но он мне намекал, что собирается с ней «разобраться». Так что можно было догадываться. Ты ж его методы знаешь: ножом по горлу и в колодец.

— Чем же она его так допекла?

— Здрасьте! — Зеленский опять перешел на визг. — Она его выследила, он вынужден был базу эвакуировать на старую дачу. Куда уж больше!

— Сначала ведет себя, как последний обормот, — Огурцов стукнул кулаком по столу, — а потом разыгрывает супермена! Всех зарежу, всем кровь пущу! Лучше бы смотрел по сторонам, направо-налево, когда улицу переходит. Девчонка его выследила, ну это мыслимо?

— Что сейчас об этом говорить? — устало сказал Зеленский. — Ты лучше напрягись и подумай, кто мог его пристрелить?

— Я уже весь изнапрягался. — Огурцов обхватил голову руками. — И так прикидывал, и эдак. Знаете, что получается? Никто не мог. Никто. Он никому не мешал. Он всем был нужен. Он — та самая шестеренка, без которой все летит к чертовой матери.

— Но ведь его же убили?!

— Да. Более того — в чрезвычайно странном месте и при очень странных обстоятельствах. Загадка без разгадки.

— Загадок без разгадок не бывает, — оборвал Огурцова Зеленский. — Слушай, а эта девка не могла его шлепнуть? Ну, в порядке самообороны?

— Нет, — Огурцов покачал головой. — У нее алиби.

— Не липовое?

— Нет, самое что ни на есть. Я проверял.

— Слушай, — Зеленский опять принялся расхаживать по кабинету, — а почему он решил ее подрезать? Почему не взял пистолет?

— Не знаю!!! — закричал Огурцов. — Это еще одна загадка.

— Кому-нибудь он мог рассказать, что пойдет к ней вечером? Мог? — Зеленский уставился на собеседника воспаленным взглядом.

— Обычно граждане, решившиеся на преднамеренное убийство, не информируют окружающих о своих планах.

— Хорошо. — Зеленский заговорил спокойно и рассудительно. — Оставим пока шарады и ребусы, представим, что его шлепнул случайный грабитель.

Огурцов выразительно пожал плечами, в том смысле что в такую дикую версию он поверить просто не в состоянии.

— Что-то я не слышал, чтобы современных грабителей привлекали полунищие журналисточки. Да и зачем вламываться в квартиру с целью кой-чего украсть именно в то время, когда хозяева уже должны быть дома. Тем более что в течение рабочего дня ее никогда дома не бывает, а дверь в ее квартиру открывается ногтем.

— Но ничего другого мы не можем придумать! — возмутился Зеленский. — Думай, как быть. Нам-то ничто не угрожает?

— Надеюсь, что нет. — Огурцов протянул вперед дрожащую руку и принялся загибать пальцы: — Девчонка раскручивала собачью линию, так? Так. Следила за Морозовым из-за этого, так? Так. Собачек жалела, ой, извините, про собак больше не буду.

— Да ладно, — махнул рукой Зеленский.

— Рискнем. Надо ехать туда и брать у них бумажки.

— Зачем ехать? — насторожился Зеленский. — Пусть охранники подвезут.

— Они не соглашаются оставаться там поодиночке, — с раздражением пояснил Огурцов. — Боятся. Говорят, что и вдвоем им неуютно — не получается наладить охрану, как надо.

— Ладно, поезжай ты, — Зеленский не то чтобы успокоился, но поутих. — Поезжай. Но осторожнее! Осторожнее, прошу тебя.

— Сам боюсь.

Огурцов приехал на дачу ранним утром, бегло пробежал их послания, сквозь зубы заметив, что «слов многовато», но страх определенно застил ему глаза, и потому, наверное, он не насторожился и ничего не заподозрил. После его отъезда все заложники заметно повеселели, но нервы и у них были на пределе. Дошло до того, что Маша Зуб тихонечко начала бормотать «Отче наш» и креститься, а застарелый атеист Тропин Счел подобное поведение более чем уместным.

— Только бы пронесло, — говорил он, глядя вверх, — только бы поняли…

Глава 41

ВАСИЛИЙ

Саша не приехала ни в девять утра, как он ей приказал, ни позже, но Василий почему-то не удивился. Усталый и заторможенный после бессонной ночи, он вяло реагировал на окружающее, но спать не хотел. После убийства Морозова главной его надеждой стала ночная приятельница Ольга Викторовна Гузева, или, по-простому, Лялька.

— Сам поеду посмотрю за ней, — решил Василий.

И, разминая затекшие мышцы, пояснил коллегам: — Не доблести ради, а любопытства для.

— Зачем же самому-то мараться? — попробовал возразить Леонид. — Послать, что ли, некого?

— Поеду, — упрямо сказал Василий. — Да и здесь нечего высиживать, с тоски подохнешь.

— Не отговаривай его, — посоветовал Леониду Гоша. — Он же сам признался, что девица красивая, фигуристая, культура, образование, все дела. А товарищ капитан никогда таких фигурантов друзьям не отдает. Жадный. Все себе да себе.

Услышав злобный рык Василия, Гоша прикрылся папкой с «Делом» и тоненько заблеял:

— А мы что? А мы ничего. Дело-то молодое, оно и понятно.

Надо отдать должное терпению старшего оперуполномоченного Коновалова, Ольгу Викторовну он дожидался довольно долго, почти три часа. За это время его «Жигули» превратились в небольшой сугроб-чик, потому что снег шел не переставая. Впрочем, с точки зрения маскировки, осадки были только кстати.

Лялька вышла из дома, села в свою машину и рванула с места, как заправский гонщик. Василий висел у нее на хвосте и всю дорогу громко разговаривал сам с собой, возмущаясь и радуясь одновременно тому факту, что бдительность и осторожность девушке, судя по всему, неведомы — она даже не удосужилась проверить, следят ли за ней.

— Не чует она опасности, ежики зеленые, — радовался старший оперуполномоченный. — Молодая, необученная.

— Лялька привезла Василия к маленькому ресторанчику на западной окраине Москвы. Внутрь старший оперуполномоченный заходить не стал — помещение ресторана оказалось небольшим и спрятаться там было негде. Пришлось зажигалкой размораживать пятачок окна и подсматривать в образовавшийся глазок. Василий пережил немало неприятных минут, наблюдая, как сожительница Морозова ест горячий суп и выпивает водку. Что творилось в желудке промерзшего капитана Коновалова и в его бессмертной, но истосковавшейся по теплу душе, трудно описать словами. Правда, сам Василий, приникнув к заледеневшему окну, комментировал происходящее весьма красноречиво. Помимо настойчивых пожеланий обжечься и подавиться супом, Василий рекомендовал Ляльке «сдохнуть», причем немедленно.

Она вопреки пожеланиям вяло ела супчик, попивала водочку и вскоре разрумянилась и похорошела, что довело бедного старшего оперуполномоченного буквально до истерики.

— Гнида, — цедил сквозь зубы Василий, — только бы жрать!

Кульминация, как сказал бы бывший студент Школы-студии МХАТа Леонид Зосимов, наступила в тот момент, когда Ляльке принесли свиную отбивную. Капитан Коновалов был мужественным человеком, привыкшим легко и спокойно переносить тяготы жизни, но здесь и он дал слабину и чуть было не бросил наблюдательный пункт. Только чувство долга и страстное желание увидеть того, с кем Лялька назначила здесь встречу (а в том, что встреча-таки назначена, старший оперуполномоченный не сомневатся), удержало Василия на посту.

Каково же было ему, бедному, когда Лялька, доев и допив, преспокойно вышла из ресторана и уселась в свою машину.

— Что-о?! — заревел Василий. — Что происходит?!

Отчасти утешило его то, что после обеда Лялька поехала за город. Миновав две деревушки, расположенные прямо за Кольцевой дорогой, она въехала в коттеджный поселок и остановилась у большого красивого дома. Василий проехал дальше, оставил машину за поворотом и бегом вернулся назад. Ляльки уже видно не было. Василий прошелся вдоль забора и, убедившись, что улица пуста, легко, несмотря на солидный вес, перемахнул через двухметровое препятствие. Плюхнувшись в сугроб, он прислушался и аккуратно высунул голову из снега. То, что увидел капитан Коновалов, удивило его настолько, что он начисто забыл о конспирации и так и застыл в полусогнутом положении с торчащей из сугроба головой и с широко открытым ртом. А картина была следующая: у ворот стояла Лялька, прижав руки к лицу, будто защищаясь от удара, а на крыльце дома сидела Саня в накинутой на плечи пятнистой шубке и смотрела, как огромная кавказская овчарка поглощает что-то из миски, размером близкой к тазу. Ни Ляльку, ни Василия Саня не видела, вероятно, потому, что была всецело поглощена кормлением собаки, а Лялька, казалось, видела только Саню, никого и ничего больше.

— Все? — спросила Саня, когда собака, облизнувшись, просительно подняла голову. — Доел? Еще хочешь? Не знаю, не знаю, пойду спрошу у твоего хозяина.

Повернулась и ушла в дом.

Василий сел обратно в снег и обхватил голову руками.

«Ничего не понимаю, — сказал он себе. — Хоть убейте. Что она здесь делает? И почему эта сюда приперлась?»

Очнулся он от тяжких раздумий только тогда, когда створка ворот громко хлопнула — это Лялька выскочила за пределы участка и побежала к своей машине. Василий решил больше не лазать по заборам и последовал ее примеру. Крадучись, он добрался до ворот, вышел на улицу, надвинул шапку поглубже и медленно пошел в сторону Лялькиной машины. Ему удалось подойти достаточно близко, настолько, чтобы увидеть Ляльку, сидящую на водительском сиденье и бурно рыдающую.

— А веселенькая у них здесь жизнь, — заметил Василий, возвращаясь к своим «Жигулям».

Домой Василий вернулся, когда уже стемнело. Телефон разрывался, и звонил, разумеется, Леонид.

— У нас новости, — начал он, — сейчас расскажу, а лучше — подъезжай в контору.

— Плохие? — не столько спросил, сколько констатировал Василий.

— Нет.

— Хорошие? — Василий искренне удивился.

— Не знаю. Пришли распоряжения о переводе денег в прибалтийский банк «Полаза». От всех наших пропавших. И что делать теперь, не совсем понятно.

— Что значит «пришли»? Они с ногами или с колесами?

— Начальник, ты не о том думаешь. В один офис письмо принес мальчик, его наняли на улице за сто рублей. В другой офис — водитель такси. И так далее. Или ты надеялся, что сами злодеи явятся? — возмутился Леонид.

— Знаешь, я уже ни на что не надеюсь. Сейчас приеду.

В отделе народу было много. В центре комнаты, развалясь, восседал Сергей Иванович Зайцев, на подоконнике примостился Гоша, за столом Василия, прижавшись друг к другу боками, сидели два эксперта. Было шумно и накурено.

— О чем базар? — спросил Василий от дверей.

— О том, переводить деньги или нет, — пояснил Зайцев.

— Можно подумать, у нас есть возможность для маневра, — пожал плечами Василий. — Ясен пень — переводить. И караулить злодеев в банке. Арестовать счет, на который придут деньги, и все дела.

— А если их после этого — того? — крикнул Гоша с подоконника. — Они же уже будут не нужны. Злодеев-то мы повяжем, а людей можем утратить. У меня по этому поводу есть хорошее стихотворение: «Узелок завяжется, узелок развяжется, столько граждан пропадает, мало не покажется».

— Но и тянуть больше нельзя. Сроки их каникул практически истекли. Гинзбург должен вернуться на родину завтра, Тропины — тоже. А Максимовы послезавтра.

— Знаешь, мы что обсуждаем, — сказал Леонид. — Не перевести ли нам только часть денег. Мало ли — задержка при прохождении таких сумм весьма вероятна. Ну, не будут же они отстреливать людей по частям. Хотя я продолжаю надеяться, что таких планов у них вообще нет. Отпустят, думаю.

— Размечтался! — Василий жестом приказал экспертам освободить его рабочее место, и они послушно отправились к Гоше на подоконник. — Завтра утром переводим деньги, и спорить тут нечего. Фирмы готовы?

— Готовы, хотя и не в восторге, — сказал Гоша.

— Стоп! А Коля? Коля-то? — вдруг всполошился полковник Зайцев.

— Что Коля? — хором спросили все.

— За Колю-то мы денег перевести не можем! Старый я козел!

— Я не уверен, — мягко сказал Гоша, — но, в принципе, почему бы не попросить нашего приятеля Кунца сгонять денежки туда-сюда. Насколько я знаком с азами бухгалтерского искусства, фирма практически ничего не теряет от перевода средств со счета на счет.

— Теряет, — покачал головой Леонид. — И сумма слишком большая.

— Но делать-то нечего, — опять взялся за свое Василий. — Позвоню-ка я своему двойнику Фридману, навру, что, в крайнем случае, мы возместим им потери из бюджета.

Он набрал номер, извинился за поздний звонок и объяснил ситуацию. Фридман посочувствовал, пожалел бедного мальчика Колю Бабкина, но наотрез отказался принимать решение в отсутствие владельца фирмы и еще ряда лиц. Правда, пообещал завтра же утром обзвонить всех и тут же доложить.

— Если надо, я сам готов переговорить с каждым, — сказал Василий, — и Роберту позвоню в брянские леса, и Блюмберга вашего поуговариваю.

— Кого? — деловито уточнил Фридман.

— Блюмберга. Главного бухгалтера вашего автосалона, кого же еще?

— Не знаю, на что вы намекаете, — обиделся Фридман, — но нашего главного бухгалтера зовут Петр Петрович Иванов. До смешного наоборот.

— А кто такой Блюмберг? — задал Василий идиотский вопрос.

— Не знаю, — честно ответил Фридман. — У нас, во всяком случае, такого нет.

Василий растерянно посмотрел на коллег и, зажав мембрану ладонью, пояснил то, что и так всем было понятно:

— У них нет никакого Блюмберга. А Коля пишет…

— Мало ли? — пожал плечами полковник Зайцев. — Коля и тебя с Леонидом называет своими партнерами.

— Да? — Василий почесался, попрощался с Фридманом, пообещав перезвонить ему «в самое ближайшее время», на что Фридман ворчливо заметил, что в самое ближайшее время наступит глубокая ночь, а многие люди в это время суток имеют привычку спать. Василий пропустил справедливое замечание коммерческого директора мимо ушей.

— Сели, взяли тексты и тряхнули мозгами, — приказал полковник Зайцев. — Коля нам что-то хочет сообщить. Он, наивный мальчик, надеется, что не все здесь, — полковник выразительно посмотрел на Василия, — полные идиоты.

— Если мы, как вы выражаетесь, тряхнем мозгами, — обиженно возразил Василий, — то получим, соответственно, сотрясение мозга.

— Блюмберг, Блюмберг, Блюмберг… — Леонид принялся расхаживать из угла в угол. — У нас такого нет, факт. Книжек мальчик не читает, но любит американские боевики. Предлагаю заняться просмотром самых свежих шедевров.

— Ерунда! — Зайцев стукнул кулаком по столу. — На все готовы пойти, только бы не работать. Он не мог рассчитывать, что мы узнаем фамилию его любимого киногероя. Потому что он прекрасно знает — мы этих поганых фильмов не смотрим. Да? Это имя, которое должно быть нам известно!

— Но… — начал Василий.

— Никаких «но»! Думайте.

— Единственное, что приходит в голову, — Коля только что со студенческой скамьи. И Блюмбергом может оказаться его преподаватель, — предположил Гоша.

— Логично, — кивнул Зайцев. — Придется будить Петю.

Петя, или Петр Евгеньевич Дуров — заместитель декана Юридической академии, — был давним приятелем Сергея Ивановича Зайцева, но поздний телефонный звонок не вызвал у него никого воодушевления. Довольно злобно он сообщил, что «никаких Блюм-бергов нет и не предвидится», и посоветовал Зайцеву принимать на ночь снотворное: «И сам поспишь, и людям дашь возможность выспаться», — сказал Дуров и бросил трубку.

Приунывшие оперативники уже совсем было стали склоняться к тому, что Коля упомянул загадочного Блюмберга просто так, изображая свою осведомленность о служащих автосалона, но тут за стеной в кабинете полковника Зайцева зазвонил телефон.

— Двенадцатый час ночи, — с возмущением сам себе сказал полковник и, тяжело оторвав свое тело от кресла, пошел в кабинет. Все потянулись за ним — не столько потому, что возлагали на этот ночной звонок какие-то надежды, сколько потому, что хотелось размяться и сменить обстановку.

Полковник нажал кнопку громкой связи, и из динамика полилась квалифицированная брань в исполнении Петра Евгеньевича Дурова.

— Старый ты козел! — орал он. — Склеротик, каких мало!

Полковник быстро отключил громкую связь и снял трубку, однако вопреки ожиданиям подчиненных, не пресек сквернослова, не оборвал его и не ответил ему тем же, а, наоборот, расплылся в довольной улыбке и от души поблагодарил друга Петю за помощь.

— Так вот, — сказал он, повесив трубку. — Блюм-берг — это автор учебника по шифрованию. Поняли?

Всю ночь оперативники Коновалов и Зосимов, а также следователь Малкин провели за изучением пяти посланий, поступивших, как выразился Гоша, из мест лишения свободы. Василий, не спавший уже вторую ночь подряд, чувствовал себя отвратительно и утешал себя только тем, что не они одни провели эту ночь в бдениях: для расшифровки текстов сыщикам пришлось потревожить многих. Леонид звонил ближайшим коллегам Тропина, Зуба, Максимова, Кузнецова и Гинзбурга, зачитывал им послание шефа, спрашивал, нет ли в тексте какой-либо странности. То, что подсказки в основном спрятаны в фактах, противоречащих действительности, или в явно излишней информации, которую незачем было вставлять в распоряжение о переводе денег, сыщики уже не сомневались. Оставалось выяснить, где бизнесмены врут и где они слишком многословны. Сонные люди, которых Леонид поднимал с кровати, соображали вяло, но под натиском младшего оперуполномоченного кое-какие странности все же замечали. К утру был готов перечень подсказок.

Им удалось узнать, что никакого компаньона С.Т. Веселовского у Тропина не было. Ни о какой «деревенщине Заречном» в клинике Гинзбурга никто не знал. В послании Кузнецова сыщики выделили указание на пятнадцать километров от МКАД «по нашему направлению», а учитывая, что офис Кузнецова располагался на Рязанском шоссе, то направление поиска стало более-менее понятным: Ново-Рязанское шоссе и Казанская железная дорога. На эту же железнодорожную ветку указывала и выдумка Максимова, что он якобы родился в Казани. «Он не только не там родился, — возмущенно сказала секретарша Максимова, — но и ненавидит этот город всей душой. Его там крупно подставили». А вот из яркого письма Зуба они не поняли ничего. Дважды упомянутый в письме «покопанный примус» озадачил их более всего, но предположение Гоши, что под примусом Зуб подразумевает лидера «Отечества» Примакова, было решительно отвергнуто.

Станцию Веселовскую Казанской железной дороги Василий нашел на карте без труда. «Деревенщина Заречный» помог отыскать на той же карте деревню с аналогичным названием. Никаких указаний на расположение дома в посланиях бизнесменов сыщики так и не нашли. Оставалось надеяться только на то, что домов в указанном населенном пункте не так уж много — перспектива обыскивать все дома в большой деревне вселяла в сыщиков тревогу.

В седьмом часу утра «рафик» с омоновцами выехал из МУРа. Леонид, Василий и Гоша двинулись следом на «Жигулях».

— А за городом сейчас, наверное, рай, — сказал Гоша, залезая в насквозь промерзшие «Жигули» Василия. — Свежий воздух, прохлада.

— Да, — Леонид с хрустом потянулся, — давненько, ребятки, не выбирались мы на загородные прогулки.

— А ведь зря. — Гоша был странно весел. — Ведь как было бы хорошо пару раз в неделю в семь утра совершать вот такие романтические путешествия в окрестные деревни. Вот так, всем вместе, в дружеском, так сказать, кругу. Жалко только, что приходится путешествовать на этом раздолбанном керогазе. Я предпочитаю водный транспорт. Сели бы сейчас на речной трамвайчик, и с ветерком! Водная гладь так успокаивает.

— Это ты будешь рассказывать пассажирам «Титаника», — возразил Леонид. — К тому же я никогда не слышал, что по Москве-реке курсируют трамвайчики-ледоходы.

— Прекратите! — рявкнул Василий. — Рано веселитесь. Вот как обломится все опять…

На этот раз не обломилось. Деревня Заречное состояла всего из трех улиц, расходящихся тремя кривыми лучами от старого колодца с подъемным механизмом ведра типа «журавель».

Дом, украшенный выцветшей вывеской, сразу привлек их внимание, а навязшее за прошедшую ночь слово «примус» окрылило. Омоновцы ворвались внутрь с таким грохотом, как будто они штурмовали не небольшую дачку, а крепость с мятежниками. Когда они вышибли дверь, оба несчастных охранника предусмотрительно улеглись на пол лицом вниз, сцепив руки на спине. А заложники, сбившись в кучку в углу подвала, испуганно смотрели на дверь, не решаясь поверить в то, что кошмар уже позади.

А потом все было очень мило и трогательно. Женщины обнимали людей в масках, плакали у них на груди, мужчины жали всем руки, а Гинзбург все время приговаривал: «Жен своих, ребятки, ко мне в клинику в любое время. И рожать будем, и аборты делать, кто что любит. И без разговоров, только без разговоров, я вас прошу». Зуб, дабы не отстать от старшего товарища, пообещал залить всех водкой «по самые помидоры». Тропин не стал предлагать омоновцам по слитку цветных металлов, но заверил, что в долгу не останется и что давно уже подумывал об оказании спонсорской помощи родной милиции. Кузнецов с Максимовым горячо его поддержали.

Потом все принялись с нервным смехом обмениваться телефонами — оказалось, что за время заточения они не записали координаты друг друга.

— Даже жалко расставаться, — сказала Маша Зуб, целуя всех по очереди. — Просто не знаю, как я теперь без вас.

Наталья Тропина посмотрела на Машу, как на сумасшедшую, но улыбку на лице удержала.

— Извините, — расшаркивался Василий, открывая дверь «рафика», — не имеем технической возможности предложить вам иного транспортного средства, приличествующего вашему положению.

— Да о чем вы говорите?! — радостно воскликнул Кузнецов. — Мы сейчас с таким удовольствием!

На прощанье бывшим заложникам было предъявлено несколько фотографий. Огурцова они узнали сразу и стали наперебой рассказывать, что «вот этот, как раз этот приезжал к нам за письмами». Морозова тоже узнали, но с трудом: «Вроде похож на Психолога, только наш был с бородой, в очках…»

«Рафик» уехал, и Василий, Леонид, Гоша и Коля, а также пара омоновцев, которым предстояло остаться в доме в засаде, обосновались на кухне покурить и выпить по чашке кофе.

— Дело сделано, — вздохнул Василий. — Теперь, товарищи, остался сущий пустяк — поймать преступников.

— Преступники в наручниках валяются на полу автомобиля «РАФ», — сказал Гоша.

— На этом полу валяются два жалких наемника. А вот главные исполнители нам покуда неизвестны. — Василий вздохнул. — Ну, по коням. Сдадим Колю товарищу полковнику, пусть целуюгся-милуются, и спать!

…Доехав до дома, Василий как подкошенный упал на диван и сразу заснул. В это утро капитану Коновалову снились хорошие летние сны. Ему снилась Саша. Она сидела на заборе в коротком пестром сарафанчике и пускала солнечные зайчики, а Василий прикрывал глаза рукой и грозил ей пальцем. А она смеялась и все старалась попасть пойманным в зеркальце солнечным лучом ему в лицо. Хулиганка!

Глава 42

ЛЯЛЬКА

Ей казалось, что она сходит с ума. И некому было ее пожалеть, некому — защитить. У нее никого не было, кроме Вениамина. И никто, кроме него, не умел ее правильно слушать. В прежние времена, видя, что на душе у нее накопилось много всякой дряни, он усаживал ее в кресло, укутывал пледом, сам садился на пол рядом и говорил: «Ну, давай».

Морозов тоже готов был ее слушать столько, сколько надо, но не умел. Он либо сидел молча, пень пнем, если не знал, как реагировать на ее слова, либо начинал бурно утешать, что ее особенно раздражало. С таким же успехом она могла бы разговаривать с собственным отражением в зеркале, всяко было бы естественней.

Вениамин вел себя совсем не так. Он УЧАСТВОВАЛ в ее исповеди. Он слегка морщился, когда она уж очень злобствовала и обзывала людей, он кивал, когда ей требовалось одобрение, он нежно целовал ее ладонь, когда она плакала и хотела утешения. Потом, уже успокоившись и придя в себя, она говорила:

— Тебе бы не стоматологом, а психотерапевтом работать.

А он отвечал:

— Дурацкое дело нехитрое. Это психотерапевт не может стоматологом, а стоматолог психотерапевтом — легко.

Но к нему она поехала не столько за помощью, сколько с намерением разжалобить. Глупо было бы не воспользоваться таким кошмарным стечением обстоятельств. Ильин любил помогать, любил быть великодушным. И не было бы ничего странного, если бы он захотел все вернуть именно сейчас, когда ей плохо, трудно и без него не обойтись. Она хорошо знала его слабости, в том числе и эту: чувствовать себя незаменимым, благодетелем, спасителем. «Не устоит, — думала Лялька, — точно не устоит».

Входя в ворота его дачи, она чувствовала себя почти счастливой, а всего секунду спустя на свете не было человека несчастней ее: на крыльце сидела та самая девчонка и кормила собаку.

«Нет, — сказала себе Лялька, — только не это. Только не сейчас».

Как пьяная, на подкашивающихся ногах она добралась до машины и еще полчаса не могла прийти в себя.

Потом, кое-как собрав оставшиеся силы, она завела мотор и поехала в Москву. Не доезжая двух кварталов до дома, Лялька свернула в глухой двор, вышла из машины и поднялась на чердак старого дореволюционной постройки трехэтажного дома. Летом этот чердак был полон бомжей, и следы их пребывания сохранились здесь в изобилии: грязные матрасы, битые бутылки, пустые консервные банки. Но, поскольку чердак не отапливался, в начале зимы все бомжи разбрелись по теплым местечкам. Подцепив отверткой нижнюю доску стены, Лялька достала оттуда сверток, размотала промасленную тряпку, и пистолет «Макаров» с глухим звуком упал на пол. Лялька подняла его, положила в целлофановый пакет, а его засунула в сумку. Теперь она чувствовала себя намного увереннее. Оставалось дождаться утра и довести план по освобождению Вениамина от этой девки до конца.

Завтра суббота, и Вениамин обязательно поедет в клинику. Он не изменял своим привычкам долгие годы, и Лялька не сомневалась, что в середине дня девчонка будет на даче одна. Охранник жил по соседству и работал только тогда, когда дача пустовала.

Спустившись вниз, Лялька с минуту постояла в задумчивости у подъезда и отправилась искать телефон-автомат. Порядком намучившись с выпрашиванием жетона у редких в это позднее время прохожих, она набрала наконец номер, который помнила наизусть.

— Егор? — В ее голосе было столько ласки и сексуальной тоски, что курящий неподалеку местный алкаш даже выронил сигарету и уставился на Ляльку масляными пьяными глазками. — Егорушка, это я. Ты один? Ни на что не намекаю, просто спрашиваю. Ты один? Не возражаешь, если я сейчас приеду? Просто соскучилась. Представь себе. Никто мне ничего не скажет. Я — свободная женщина, и никто не может мне запретить приехать к человеку, который мне нравится. Вот так. Ты не против? Так я еду.

А через полчаса Лялька, прижимая к груди бутылку армянского коньяка и ананас, уже звонила в дверь своего давнего поклонника Егора Златковского, давно и безнадежно влюбленного в нее. Егор распахнул дверь в ту же секунду, и Лялька подумала с благодарностью: «Ждал в передней. Ну разве не милый?»

Егор бросился помогать Ляльке снять пальто, суетился при этом страшно и не сразу понял, что бутылка и ананас мешают процессу раздевания. Он взял у нее из рук дары, побежал в кухню, остановился на полпути, поставил все на пол, вернулся, снял с нее пальто, повесил в стенной шкаф. «Не верит своему счастью, — подумала Лялька. — Вот дурачок».

Она ошибалась. Егор уже поверил в свой звездный час, и мечты, одолевавшие его, были самыми смелыми. И уж, конечно, он не поверил бы, если бы ему сказали, что эта роскошная женщина приехала сюда только для того, чтобы обеспечить себе алиби. Впрочем, нет. Ляльке ни за что не хотелось проводить сегодняшнюю ночь в одиночестве, и обожающий ее мужчина был ей просто необходим. Именно сегодня.

Сеанс самолечения начался с того, что, войдя в комнату, Лялька скинула с себя всю одежду и, чувствуя на себе полубезумный взгляд Егора, медленно направилась в ванную. Он, как зомби, поплелся за ней. Лялька томно перешагнула через край ванны, тщательно контролируя каждое свое движение. Впрочем, она так часто выступала перед благодарными зрителями именно с этим показательным номером, что все у нее получалось легко и раскованно. Она включила душ и посмотрела на Егора через плечо. Он реагировал правильно — стоял, прислонясь спиной к горячей трубе на стене, но не чувствуя боли, и завороженно смотрел, как она моется.

— Полотенце дашь? — Лялька, как всегда, была деловита, но не забывала и о своей роли искусительницы. И когда Егор прибежал с махровой банной простыней, положила мокрые руки ему на плечи, отчего на рубашке расплылись два темных пятна, и нежно поцеловала его в губы. Егор задохнулся, закрыл глаза и замер.

— Нет, нет, нет, — запротестовала Лялька. — Не спать. Я сюда не затем приехала. Стели постель, готовься к оргии. Ночь коротка, а нам многое нужно успеть.

Егор улыбнулся, кивнул, но не вышел из ванной, пока она не закуталась в простыню. Не такой он был дурак, чтобы упустить возможность лишнюю минуту видеть ее, такую прекрасную и такую неодетую.

Ночь и вправду получилась бурной, хотя и не такой долгой, как обещала Лялька. Страсть, запитая коньяком, утомляет и отнимает много сил. Егор набрасывался на Ляльку с энергией голодного зверя, до синяков сжимал ее руки, плечи, бедра. Когда он блаженно замирал, Лялька, нащупав рукой стоящую около кровати бутылку, протягивала ее Егору и предлагала провокационные тосты: «За нашу первую ночь. За лучшего любовника на свете. За тебя и за меня». Коньяк они пили прямо из горлышка, закусывали, понятно, ананасом, но последний глоток Лялька предусмотрительно оставила Егору, незаметно бросив в бутылку две таблетки сильного снотворного. Егор уснул с детской улыбкой на лице, уткнувшись лицом в ее плечо и положив горячую руку ей на грудь. Когда дыхание его стало ровным и спокойным, Лялька тихонько высвободилась из его объятий, вышла на кухню и сунула пустую коньячную бутылку в свою сумку с тем, чтобы выбросить ее по дороге. Потом она отключила телефон и разъединила провода дверного звонка:

— Чтоб никто не мешал тебе крепко спать, мальчик, — сказала она. — Суббота для того и придумана, чтобы хорошенько выспаться.

Затем, быстро одевшись, Лялька взяла с тумбочки ключи от квартиры и, выйдя на лестничную площадку, аккуратно закрыла дверь. Был шестой час утра, и дом крепко спал, так что ее никто не видел. Именно поэтому она и отправилась в путешествие в такую несусветную рань, а то часом-двумя позже ее мог бы засечь какой-нибудь бессонный собачник или молодой отец, спешащий на молочную кухню.

Не зажигая фар, Лялька медленно выехала из двора, и вскоре ее машина влилась в поток немногочисленных автомобилей, непонятно зачем едущих в этот ранний час за город. Она не спешила и тщательно соблюдала правила дорожного движения, надеясь проскочить незамеченной мимо сотрудников ГИБДД — известных любителей проверять документы у слишком поздних или слишком ранних водителей. Ей повезло, гибэдэдэшники не обратили на нее никакого внимания, и в седьмом часу утра она прибыла к месту следования. Машину она оставила на проселочной дороге километра за два до поселка, так что ей еще предстояла бодрящая пешая прогулка. Впрочем, сегодня она была готова терпеть любые лишения. Потому что твердо знала: неприятности вот-вот кончатся, и начнется счастливая спокойная жизнь. Вот-вот. Через несколько часов Вениамин уедет в клинику, и тогда за дело возьмется она, Лялька.

Глава 43

ВАСИЛИЙ

Василий проспал три часа и проснулся оттого, что хорошие сны сменились кошмарами. Он потряс головой, медленно спустил ноги с дивана и несколько минут сидел в тяжелой задумчивости. Вопросов было много. Что могло связывать Сашу с сожительницей Морозова? Что делала Саша в том доме? Зачем туда явилась Ольга Викторовна Гузева? И почему она так испугалась и расстроилась, увидев Сашу?

Все было очень странно, и вывод напрашивался один-единственный: без Сашиного участия ему не разобраться. Значит, нужно встряхнуться, выпить крепкого кофе и ехать в тот самый загородный дом.

На всякий случай Василий позвонил Саше домой, но к телефону никто не подошел. Тогда он позвонил ее маме, но и там никого не было. И он набрал номер Даши, Сашиной старшей сестры.

Даша сначала объяснила Василию, что звонить людям по субботам в такую рань — гадство и свинство, и лишь потом, помявшись, раскололась:

— Насколько я знаю, она в гостях у своего ухажера. Или жениха, простите, Вася, за пошлость этого слова.

— Жениха? — Василий не верил своим ушам.

— Типа того. Насколько я поняла сбивчивые объяснения моей сестрицы, она собралась замуж.

— Она что, давно его знает? — спросил Василий упавшим голосом.

— Вась, вы прям, как наша мама: «Девочки, не надо торопиться, надо проверить свои чувства…»

— Чувства?! — Василию казалось, что его бьют ногами. — Но… ваша мама права!

— Наша мама всегда права, — согласилась Даша. — Но это не мешает нам с ней не соглашаться. А уж Шуруп-то всегда все делала наоборот.

— Вот и плохо!

— Телефончик дать? — хитро спросила Даша. — А то Сашка наверняка томится в отсутствие мудрых наставлений. Записывайте…

Василий позвонил.

— Але, — услышал он сонный Сашин голос, — але-але, вас не слышно.

— Привет. — Он старался, чтобы голос его звучал спокойно. — С трудом тебя отыскал. Ты что — в бегах? Боишься уголовной ответственности?

— Васька-киска, — обрадовалась Саша. — Вот что значит настоящий опер! Никуда от тебя не скроешься.

— А ты от меня скрываешься?

— Нет, — просто сказала Саша.

— Раньше ты мне оставляла свои телефоны и адреса.

— Не успела, а ты был занят. Кстати, как дела?

— Все отлично. Но мне срочно нужно кое-что прояснить, а без тебя не выходит. Ты не приедешь сегодня?

Саша молчала.

— Ты слышишь меня? Ты мне нужна.

— Слышу, — тихо сказала Саша. — Но сегодня мне бы не хотелось. Ой, если можно, конечно.

— Нельзя! — отрезал Василий. — И не прикидывайся, пожалуйста! Ты все прекрасно понимаешь. У тебя человека в квартире убили, а ты по дачам разъезжаешь. «Давайте, люди добрые, разгребайте грязь за мной!»

Саша тоже разозлилась:

— Ты, что ль, — добрый человек? Вот новость! Что ж ты раньше это скрывал?

Василий бросил трубку. Что делать?

Капитан Коновалов был гордым человеком и не мог позволить никому, даже Сане, говорить ему гадости. Вместе с тем он чувствовал, что во вчерашней реакции морозовской сожительницы Гузевой на Сашу скрывается какой-то подвох, что-то ненормальное, и разобраться в этом нужно побыстрее.

— Пусть Гоша расхлебывает, — сказал сам себе Василий. — Он-то вне подозрений.

Гоша был дома, но уже не спал.

— Видишь ли, тут наша Саня замуж собралась, — начал Василий.

— Поздравляю! — Гоша замурлыкал мелодию траурного марша.

— Не тот музон, — перебил его Василий. — На свадьбах играют Мендельсона.

— A-а, это смотря какая свадьба. Бывают такие грустные, такие безысходные. Впрочем, у вас с Санечкой, разумеется, ситуация другая. Поздравляю.

— Спасибо, — с чувством сказал Василий. — Тронут. Только замуж она выходит не за меня.

Гоша присвистнул:

— Опа! Непорядочек. На это мы пойтить не могем. Прокуратура «добро» не даст.

— Боюсь, прокуратуру никто не спросит.

— А прокуразуру и спрашивать не надо. Она сама приходит к людям, как праздник, как весна. — Гоша искренне хотел утешить, но не знал — как. — Раз ты мне звонишь, значит, я могу чем-то помочь?

Василий вкратце рассказал о вчерашнем приезде фигурантки Гузевой к дому, где сейчас гостит Саша. Гоша все понял и пообещал заняться проблемой немедленно.

Василий еще с час послонялся по квартире, выкурил с десяток сигарет и, плюнув на гордость, все же решил поехать проведать Сашу. И речи капитана Коновалова, которые он произносил в пути, были обращены к ней. К счастью, речей этих никто не слышал, а то наверняка бы подумал, что рассудок старшего оперуполномоченного помутился.

— Интересно, — выкрикивал он, — как ты мне в глаза смотреть будешь? Очень интересно. Поганка! За все хорошее! Что же со страной такое происходит? Устои, устои-то куда подевались? Молодежь выбирает безопасный секс! Вот куда дело зашло! Мелкие подлые людишки! Замуж за первого встречного. И, конечно, по расчету — домише-то какой себе отгрохал! Мы еще выясним, на какие средства!

Перед въездом в поселок Василий притормозил и задумался. Подъезжать к дому в открытую или понаблюдать из засады? Он выбрал второе и свернул на проселочную дорогу, ведущую в лес. Каково же было его изумление, когда он увидел на обочине дороги знакомый автомобиль, принадлежащий Ольге Викторовне Гузевой.

— Ба, так все уже в сборе! — воскликнул Василий. — Гости съезжались на дачу. Тем лучше. Люблю я очные ставки, хлебом не корми.

От дома, интересующего старшего оперуполномоченного, веяло покоем и благополучием. Подтянувшись на заборе, Василий убедился, что двор пуст, только кавказская овчарка грелась на нежарком зимнем солнышке, раскинув лапы в стороны. Дорожка к дому была расчищена от снега, так что определить по наличию следов, есть ли в доме гости, не представлялось возможным. Гоша, судя по всему, еще не приехал, хотя и пообещал «срочно подключиться».

Подойти к дому незаметно не удалось бы — овчарка, несмотря на ее нынешний мирный вид, все же вселяла тревогу. Не съест, так разорется. И Василий пошел вдоль забора, надеясь, что с другой стороны дом никто не охраняет. Он только-только свернул за угол, как услышал за спиной шум двигателя. Насколько можно было судить по звукам, машина остановилась как раз у ворот дома. Василий осторожно выглянул и чуть было не вскрикнул от удивления — да-а, плотность сюрпризов на один день превышала все мыслимые пределы: из роскошного «Мерседеса», украшенного двумя синими мигалками, медленно вылезал известный всей стране лидер одной из фракций Государственной Думы.

— Нормально, — сказал Василий. — Кажется, мы доросли наконец до большой политики. Вероятно, это такое место, куда приезжают все. Абсолютно все. Интересно, кто будет представлять на этой дачке Совет Федерации?

Депутат Госдумы между тем вяло топтался перед воротами, а его охранник жал на кнопку звонка. Овчарка, услышав звонок и почуяв постороннего, зашлась оглушительным лаем, но из дома никто не вышел.

— Странно. — Василий забеспокоился. — Почему Саня не реагирует? Не слышать это чудовище она не может.

В этот момент на улице появилась поцарапанная с многочисленными вмятинами на крыльях и дверях «Волга», которая последние двенадцать лет эксплуатировалась городской прокуратурой. Рядом с водителем сидел Гоша, а за его спиной маячил Леонид.

— Ну! Что я говорил! — сказал Василий.

Ему было страшно любопытно, как его коллеги будут разбираться с высоким думским чином, но, пользуясь тем, что внимание овчарки было полностью приковано к депутату, он быстро побежал вдоль забора, еще раз свернул за угол и перемахнул на участок. К его радости, дверь в дом была и с другой стороны. Легко открыв ее посредством карманного ножа, Василий крадучись пошел по комнатам. Нигде никого. Тишина пугала его все больше и больше, а увидев на вешалке у входа Сашину шубку, он испугался всерьез: значит, она здесь, но почему-то не подает признаков жизни.

И тут прямо над его головой что-то звякнуло. Василий вздрогнул и бегом бросился на второй этаж. Он шел на случайный звук, как на приманку. Дверь комнаты, откуда донесся звук, была приоткрыта, и он сразу увидел Сашу. Она стояла, вжавшись в стену, бледная как бумага и мелко мотала головой, а глаза ее были черными от страха. Василий улыбнулся, помахал рукой и сразу понял, что она его не видит. Она смотрела мимо него, в тот угол комнаты, который был скрыт от Василия дверью.

Раздумывать было некогда, и капитан Коновалов со всей силы ударил по двери ногой. Тяжелый ботинок капитана с таким убедительным грохотом шарахнул по двери, что звук падения безжизненного тела показался слабым шелестом листвы в безветренный день. Василий вбежал в комнату и осторожно заглянул за дверь. У его ног без сознания лежала Ольга Викторовна Гузева, и на лбу у нес стремительно набухала сизая шишка. Впрочем, большой знаток женской красоты капитан Коновалов не обратит внимания на изменения во внешности своей фигурантки, его гораздо больше заинтересовал пистолет, валявшийся в непосредственной близости от тела.

Саша стояла в той же позе, не шевелясь, только теперь она во все глаза смотрела на Василия.

— Все уже, отлипай от стены, — небрежно бросил он ей. — Хочу обратить твое внимание на то, что я тебя спас. От неминуемой смерти. Как ты есть тварь неблагодарная, приходится тебе все объяснять. Я! Тебя! Спас! Поняла?

— Я ничего не понимаю, — прошептала Саша. — Ничего. Кто эта женщина, Васенька? Почему она хотела меня убить?

— А-а, — кровожадно протянул Василий. — Уже «Васенька»? Не поздновато ли? Тамбовский волк тебе теперь Васенька.

— Кто это? — опять спросила Саша. — И что я ей сделала?

— Вот это предстоит выяснить следствию. — Гоша стоял на пороге комнаты и с любопытством смотрел на Ляльку, которая уже потихоньку приходила в себя. — Ты уверена, что она конкретно за тобой пришла?

— Она так сказала. — Саша пожала плечами. — Она сказала, что ненавидит меня и что я сама напросилась.

— Она обращалась к тебе по имени? — спросил Гоша.

— Нет. Она говорила «девушка». Хотя… мне почему-то знакомо ее лицо, где-то я ее видела. Не помню где.

— Так всегда, — опять зарычал Василий. — Наворотит делов…

— Хватит! — прикрикнул Гоша на Василия, обнял Сашу и повел ее вниз. — Менты — они, Санечка, все такие — нечуткие, грубые.

Надев на Ляльку наручники и положив пистолет в целлофановый пакет, Василий тоже спустился на первый этаж.

— А куда ты, жалобный наш, дел депутата? — спросил Василий у Гоши.

— Кого?

— Того типа, который у ворот торчал.

— На «Мерседесе»? — уточнил Гоша. Василий кивнул. — Отпустил на фиг. Я себе не враг. Увидел, что этот деятель отчаялся дождаться хозяев и собрался уезжать, и решил не мешать. Не гнаться же нам за ним.

— Жаль, — вздохнул Василий. — Я бы его проводил до дома. То есть — до Думы.

— И ты всерьез думаешь, что моя прокурорская «Волга» угонится за «мерсом»? — расхохотался Гоша.

— Не угонится — значит, не судьба. Потом и на «мерсах» не все гоняют как ненормальные. Бывает, люди соблюдают скоростной режим.

— Бывает? — Гоша почесал голову. — С мигалками? Ты, дорогой, или недоспал, или переел.

— Ладно, поехали, — велел Василий Саше. — Собирайся, дорогая. Возьмем сейчас твою подружку, и в тюрьму.

Саша безропотно пошла одеваться.

До МУРа они доехали быстро — суббота приятное время для вождения автомобиля: машин на дорогах немного, пробок нет. По дороге Василий рассказал Гоше об Огурцове и о его связи с покойным Морозовым. Когда Василий рассказывал, как Саша прорывалась к Огурцову с доносом на Морозова, она даже улыбнулась, хотя вообще-то была подавлена и молчалива.

В отделе Леонид тут же принялся варить кашу для шенка и очень при этом возмущался.

— Какие вы гады! — орал он. — Бросили собаку голодную, немытую. Он уже восемь раз описался.

Щенок радостно бросился к Саше и блаженно замер, обхватив ее ногу лапами.

Саша взяла щенка на руки и быстро заговорила, обращаясь именно к нему:

— Знаешь, Гоша, мистика какая-то. Сначала зачем-то убивают живодера, того, помнишь, который хотел тебя убить? Потом меня хочет убить его подружка. Зачем? Что происходит?

— Да, занятно. — Василий переглянулся с Гошей, не со щенком, конечно, а с Малкиным. — Знаешь что, красавица наша. Пока мы этот кроссворд разгадываем, ты, пожалуй, здесь посиди. Целее будешь. И щенком займись, а то он у нас в беспризорника превратится.

— Я его заберу отсюда, — сказала Саша. — Не место здесь приличной собаке.

— Так тебе его и отдали, — возмутился Василий. — В тех местах, где ты в последнее время бываешь, приличной собаке тем более не место.

Глава 44

ГОША

Следователь Малкин, песенник МВД СССР, был любителем находить красивые выходы из запутанных уголовных лабиринтов. Все это знали. И когда он выходил на финишную прямую, никто не смел ему мешать и навязывать свои варианты и версии. «Гоша взял след, — говорили в МУРе, — все быстро отошли в сторонку».

Вот и сейчас Гоша, почуяв близкую развязку, полностью взял инициативу в свои руки, а Василий, Леонид и даже Сергей Иванович Зайцев покорно и тихо выполняли все его указания. Строго говоря, с чисто процессуальной точки зрения, Гоша брал на себя работу оперативников — не положено следователю колоть подозреваемых и устраивать им ловушки. Но — так уж повелось, и начальство смотрело на эту самодеятельность сквозь пальцы.

— Веди сюда свою красотку, — велел Гоша Василию. — Посмотрим, что за птица.

Лялька вошла в кабинет полковника Зайцева и, не дожидаясь приглашения, села в кресло. Сергей Иванович засуетился, собрал бумаги со стола и со словами: «Не буду вам мешать» — вышел. Гоша взял стул и сел напротив подследственной.

— Как себя чувствуете, Ольга Викторовна? — заботливо спросил он. — Я готов пригласить врача прямо сейчас, если пожелаете.

— Вы очень любезны, — мрачно сказала Лялька. — Спасибо, пока не надо.

— Поверьте, — продолжил Гоша, — наш сотрудник не хотел причинить вам вреда. Просто он не знал, что за дверью находится очаровательная хрупкая женщина. Согласитесь, ситуация не оставляла ему выбора.

Лялька кивнула.

— Вы позволите несколько вопросов? Уточняющего характера, так сказать. Первый: почему вы хотели убить Александру Митину? Не из праздного любопытства спрашиваю, а потому только, что правильно выбранный мотив способен существенно облегчить вашу участь.

— Это та девчонка, которая была на даче? — глухо спросила Лялька.

— Вот те раз! — удивился Гоша. — Вы даже не знакомы с ней? Не знаете, как ее зовут.

— И знать не хочу! — огрызнулась Лялька. — Она сломала мне жизнь.

Гоша поежился — столько ненависти было в голосе подследственной.

— Представьте, Митина тоже утверждает, что не знакома с вами. Но я вот чего в толк не возьму: как можно, будучи совершенно незнакомыми, что-то там сломать. Жизнь, кажется, вы так выразились?

— Зато она знакома с близким мне человеком, почти мужем. И если бы не она… — Лялька прикусила губу и отвернулась.

— Понятно! — обрадовался Гоша. — Тогда у меня для вас хорошая новость — ревность является смягчающим обстоятельством при попытке убийства. Я так всем всегда и говорю — если убивать, то только из ревности. И только в состоянии аффекта. А ведь вы были именно в таком состоянии?

Лялька кивнула.

— Ага, ага, так и запишем. И еще вопросик: не знаете случайно, зачем ваш сожитель Валерий Юрьевич Морозов пытался убить Митину? Ему она тоже что-то сломала?

— Вот его и спросите, — огрызнулась Лялька.

— Он, знаете ли, мертв, — вздохнул Гоша. — И оттого неразговорчив. Мы лишены даже простейшей возможности привлечь его к ответственности за отказ от дачи показаний.

— С чего вы взяли, что он пытался ее убить? — враждебно спросила Лялька.

— А очень просто. Мы обнаружили в квартире Митиной его хладный труп… да-да, уже хладный, стадия окоченения к моменту нашего приезда как раз наступила, так вот, его хладный труп с ножом в руке. Подумали и решили: убивать пришел. Сначала, правда, предположили — может, капусту шинковать, но потом отмели эту версию, потому как сейчас не сезон.

Лялька молчала.

— Только не пытайтесь выгораживать эту вероломную Митину, — попросил Гоша. — Я ценю ваше благородство, но, согласитесь, человек, который направо и налево ломает всем жизни, недостоин сострадания. Итак, что она сделала Морозову?

— Очень жаль, что он ее не убил, — сказала Лялька. — Если бы он мне сказал, что собирается, то я бы… — она не договорила и испуганно посмотрела на Гошу.

— То вы бы… — Гоша понял, что подследственная едва не проболталась, и сказал первое, что пришло в голову, то есть ткнул пальцем в небо: — То вы бы не стали ему мешать?

Лялька молчала и уже не враждебно, а затравленно смотрела на Гошу.

— Пока вы не затянули петли на своей прекрасной шее, хочу вас проинформировать, — вдохновенно врал Гоша, и его в буквальном смысле трясло от близости разгадки таинственного убийства Морозова, — что баллистическая экспертиза подтвердила: Морозов убит из того самого пистолета, с помощью которого вы собирались пришить Митину.

— Я не хотела! — вскрикнула Лялька.

«Слава богу! — с облегчением подумал Гоша. — Вот ведь как я здорово попал!»

— Я все понимаю, — сочувственно сказал он. — Я уверен, что вы ЭТОГО не хотели. Но видите, как все ужасно получилось.

Он так горько и так натурально вздохнул, что Ляльку затрясло.

— Но я не хотела в него стрелять! — закричала она. — Точнее, я не думала, что это он. Я пришла к этой девчонке, ждала ее там, а пришел почему-то он. Темно было, вот и вышла такая глупость.

Гоша даже вспотел от радости — вот уж кого они никогда бы не заподозрили в убийстве Морозова, так это Гузеву.

— Да, кстати, а где вы взяли пистолет? — уточнил он.

— У него и взяла, у Морозова. В ящике стола. А потом спрятала его на чердаке…

— Ага, ага, стало быть, неумышленное убийство. Да вам сегодня определенно везет! Еще одно смягчающее обстоятельство. И последнее: как вы относились к противоправной деятельности своего сожителя по похищению людей и вымоганию у них денег? Вам ведь не нравилось то, чем он занят? Я прав?

Лялька внимательно посмотрела на Гошу и промолчала.

— Вы можете сказать, что ничего не знали о его проделках. — Гоша замахал руками, как бы защищаясь от такой наглой лжи. — Но — не советую. Ничего не видеть, ничего не замечать с вашим-то вниманием и вашим интеллектом вы не могли. А помощь следствию, как ни крути, еще одно смягчающее обстоятельство. Грех не воспользоваться.

— Всего не знала, — обреченно сказала Лялька. — Так, кое-что. Про собак знала. Про Зеленского. Про Огурцова.

— Вот-вот-вот, с этого места поподробнее, — обрадовался Гоша. — Кто такой Зеленский?

— Какой-то префект вроде, точно не знаю. А Огурцов — его бывший сослуживец. Морозов говорил, что он плохой человек, что может кинуть его, сбежать. Он им не верил.

— А кто у них главный? — безразлично уточнил Гоша.

— Не знаю. Морозов кого-то называл шефом.

— Ага, ага. Давайте так. Вы сейчас все напишете подробно, что знали, о чем догадывались. А я уж постараюсь создать вам условия. Кофе? Чай? Минералки?

— Сто грамм водки и пачку сигарет, — сказала Лялька. — «Яву» только не предлагайте, я не привыкла курить всякую дрянь.

— Ничего, дорогая, скоро привыкнешь, — тихо сказал Гоша, закрывая дверь кабинета. — «Ява» еще не худший вариант.

Огурцова взяли прямо дома. Он, правда, все отрицал, смотрел на Гошу высокомерно и зло и обещал, что дело развалится в суде, как карточный домик. Гоша хохотал до слез, выслушивая подследственного, чем разозлил того еще больше.

— Ты дурак, капитан, — сказал Гоша, вытирая слезы. — Тебя видели все ваши заложники, когда ты приезжал за их платежными поручениями. Подвел тебя Морозов, ничего не скажешь. Не вовремя отошел в мир иной, пришлось тебе за него работу доделывать. Они видели тебя и запомнили. Одиннадцать свидетелей — это серьезно. Ты ж сам юридически грамотный, понимаешь. Мне от тебя и показаний никаких не надо.

Огурцов тоже расхохотался:

— Ну, приехал за их бумажками, попросили меня. Знакомый попросил. Какой знакомый? Зовут Иван Иваныч, фамилии не знаю.

— И ты не заметил, что люди заперты в подвале и что их охраняют два вооруженных бандита?

— А вот это не мое дело! — заорал Огурцов. — Откуда я знаю, зачем они забились в подвал? Может, скрываются от налогового инспектора.

— Приятно посмотреть, как человек трудолюбиво роет себе могилку, — сказал Гоша. — Тебе ведь что надо решить? Сдать нам вашего шефа или взвалить на себя его вину. Вот так просто. Так кто у вас шеф?

— Мой шеф, как ты выражаешься, полковник Круш-кин, начальник нашего отделения. — Огурцов подмигнул Гоше. — Будете брать?

— Смешно, — согласился Гоша. — А кто твой неформальный шеф? Наставник не по правоохранительной, а по преступной деятельности.

— Такого шефа у меня нет! — гордо сказал Огурцов.

— Если даже допустить, что шефа никто не знает или что его вообще в природе нет, то ты и получаешься главный заказчик. Валяй, бери на себя, нам только легче. Дело закроем, благодарность получим. Думай.

Огурцов думал. И не торопился принимать решение. Он хорошо усвоил мудрую истину уголовников, прошедших через его милицейские руки: «Расколоться никогда не поздно. Главное не спешить».

Гоша, в свою очередь, понимал, что Огурцов не будет торопиться с чистосердечным признанием, но верил, что деваться ему некуда. Нужно подождать и заинтересовать подследственного.

В самый неподходящий момент в кабинет, где следователь Малкин допрашивал подследственного Огурцова, ввалился Василий.

— Я от шефа, — заговорщическим тоном сказал он, — он просил передать, что операция начнется завтра на рассвете. Сигнал к атаке — два зеленых свистка.

— Я дальтоник, — сквозь зубы ответил Огурцов. — Зеленый цвет не вижу.

— Ладно, красных, — легко согласился Василий. — Только давай позвоним в штаб, надо предупредить товарищей о твоем дефекте. Дальтоник! Как таких только в органы берут? Не дури, Петюня, кайся по-хорошему. Не сегодня мы твоего шефа возьмем, так завтра. Не завтра, так при получении денег. Лови момент.

Огурцов молчал.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Василий. — Я-то считал, что ты человек практический и от хорошей сделки не откажешься. Условия такие: либо ты каешься, и тогда я договариваюсь о четырехместной камере, сам привожу тебе классного адвоката, Гоша тебя проводит по делу как второстепенную фигуру, и все основное сваливает на шефа твоего и на Морозова. Он же сдаст тебя с рук на руки своему судье, ты знаешь, у него хорошие связи в судах. Вариант другой: ты молчишь, как дурак, и тогда проходишь по делу организатором похищения людей, подозреваемым в убийстве подельника…

— Вот этого — не докажете, — прохрипел Огурцов.

— Не докажем, — легко согласился Василий. — А может, и докажем. Мотив-то был — все деньги себе захапать. Не суть. Если доказательств не хватит, то такое подозрение наверняка украсит дело и настроит судью на кровожадный лад. Судью, кстати, мы подберем строгого, если, конечно, ты до суда дотянешь. Потому что во время следствия будешь ты, Петюня, проживать в камере на шестьдесят человек, тьфу, то есть что это я? Не человек, а уголовников. Как они ментов любят, ты знаешь.

— Предполагается, что я должен тебе верить, — медленно проговорил Огурцов.

— Не надо, Петя. Ты меня не первый год знаешь. Наверное, есть и у меня недостатки, хотя я лично пока не замечал. Но то, что я слово держу, тебе каждый скажет. Мы тебе поможем, но только при условии, что ты поможешь нам. Не просто все расскажешь, но и поможешь.

— Мне надо подумать, — уже безо всякой агрессии попросил Огурцов.

— A-а, это я понимаю. Сам любитель. — Василий уселся на диван и с видом мученика «начал ждать». Гоша показал ему глазами на дверь, и они вышли в коридор.

— Молодец! — похвалил Гоша. — Врал, как песню пел.

— Я и вправду ему помогу, — возразил Василий. — Все-таки не посторонний человек, хотя и гад.

— Да нет, — отмахнулся Гоша, — я об убийстве Морозова. Ловко ты ему чужое шьешь.

— Грех было бы не воспользоваться, — улыбнулся Василий.

В коридор выглянул Огурцов.

— Ладно, уговорили, — мрачно сказал он. — Пишите телефон. Вам ведь доказательства на него нужны, я правильно понял? Тем более что человек он влиятельный, с большими связями.

— Умник! — Василий послал Огурцову воздушный поцелуй. — Нам надо его с поличным взять. Давай, родной, оговорим подробности операции…

…Через полчаса Огурцов звонил по телефону шефу. Он был бледен, руки дрожали, но роль свою он сыграл неплохо, даже натурально:

— Алло. Это я. У нас неприятности. Евгений… да, охранник, сломал ногу. Плохо сломал, со смещением. Не знаю, говорит, с лестницы свалился. И Кирилл его увез в больничку и категорически отказывается возвращаться туда один. Не знаю! Ну, такие вот пуганые, других-то нет… Нет, выбраться они не выберутся, но и без еды-питья долго не протянут… Вот, я собрался поехать, но… Да, дело в том, что у меня тоже проблемы. Нет, нет. Касается моих прошлых дел. Нет, служебное расследование. Дело одно закрыл, хотя не следовало бы. Да. Меня пасут. Еще вчера заметил и через ребят выяснил — что, почему… Точно, за то дело, которое закрыл. Что, что! Взятку будут шить. Да.

Он помолчал, послушал и опять быстро заговорил:

— Нет, я ничего не предлагаю. Наоборот, я не могу придумать, как теперь быть. Да, да, деньги по идее должны прийти завтра… А как? Не-ет, вам я этого не предлагаю, но… Кого же я найду, когда за мной… У меня надежных людей нет… Думаю, не сложно. Там всего и делов-то — вывести их под дулом пистолета из дома и отвезти в лесок подальше. Сами поедете? Не советовал бы. Да, делать нечего.

Огурцов повесил трубку.

— Молодец, — похвалил Василий. — А чья это дача?

— Его, — ответил Огурцов.

— На него и записана?

— Нет, записана на его тетку. Он осторожный человек.

— Неужели ты всерьез надеешься, что он туда поедет? — спросил полковник Зайцев, только что появившийся в кабинете. — Ведь главным в его гениальной комбинации было как раз то, что никто из заложников его не видел.

— Поедет, — вяло сказал Огурцов. — Загримируется и поедет. Ему сложнее будет разбираться с одиннадцатью трупами, когда они все перемрут от голода и жажды. Вот и вяжите его с поличным.

— А кто будет получать деньги? — спросил Зайцев.

— Деньги будет получать не он, а подставное лицо. — Огурцов усмехнулся. — Вот с кем вы намучаетесь. Редкая гнида. Поляк литовского происхождения. Счет открыт на его имя. Кстати, шеф сегодня ждет его звонка.

Зайцев понимающе кивнул и пошел к себе — звонить прибалтийским коллегам, просить, умолять, договариваться. На долю Василия выпала задача посложнее — уговорить недавних пленников барака вернуться в место их заточения. Внутренний голос подсказывал ему, что услышать однозначное «да, когда ехать, начальник?» он может только от Коли Бабкина. Но ошибся. Маша Зуб не просто согласилась, но и несказанно обрадовалась предложению. Когда Василий позвонил Зубам, она взяла трубку и засыпала его вопросами:

— Уже всех поймали? А на суд можно будет прийти? Ой, как интересно!

— Почти всех, — сдержанно ответил Василий. — Остался самый главный злодей. Но без вас мы не сможем доказать его вину.

— Все, что угодно! — пообещала Маша.

— Задание сложное, — осторожно начал Василий.

— Ух! — Машу просто распирали восторженные чувства.

— Нам необходимо, чтобы вы все на полдня собрались в той самой даче, где вас держали…

— Ой, вот здорово! — перебила его Маша. — Повидаемся, воздухом подышим. Правда, Паша?

Пал Палыч что-то протестующе закричал в глубине квартиры, но быстро стих, и Василий от души порадовался, что начал переговоры не с ним, а с его очаровательной супругой.

Илья Дмитриевич Гинзбург тоже вызвался помочь:

— Было бы черной неблагодарностью отказать вам, после того как вы нас спасли. Конечно, можете на нас с Таней рассчитывать.

Зато Максимов отказался наотрез.

— Об этом не может быть и речи! — визгливо вопил он в телефонную трубку. — Я и так чуть живой, мне плохо, у меня одышка!

Бросив трубку, Василий требовательно уставился на Гошу:

— Что делать?

— Найди похожего жиртреста с красной рожей и подсунь вместо Максимова. Вряд ли наш любимый шеф знает каждого в лицо. А скорее всего вообще не знает, — беспечно посоветовал Гоша.

— Тогда зачем мы всех сгоняем в кучку? — обрадовался Василий. — Наймем маленькую актерскую труппу и разыграем спектакль с трогательным названием: «Мамочка, нас похитили!»

— Не перебарщивай, — погрозил пальцем Гоша. — Твой покойный живодер мог достаточно подробно описывать пленников, докладывая, как продвигаются переговоры по вымоганию денег.

Василий вздохнул и набрал номер кузнецовского офиса:

— Хочу пригласить вас завтра на дачу. — С женой, разумеется. Компания хорошая — Тропины, Гинзбурги, Зубы и так далее.

Кузнецов помрачнел:

— Не хотелось бы. Я бы еще ничего, а вот Виолетта… Она до сих пор в себя прийти не может.

— Поймите, Игорь Владимирович… — заныл Василий.

— Все понимаю. Попробую. Позвоню вам вечером.

Василий по крохам собирал команду заложников, был то покладист, то напорист, то грозен, но Александр Максимов и Виолетта Кузнецова не сдались и ехать на дачу категорически отказались. В результате роль Виолетты была поручена симпатичной лейтенантке из Управления по борьбе с экономическими преступлениями, а Максимова взялся сыграть приятель Леонида по Школе-студии МХАТа. Он работал в каком-то богом забытом маленьком театре и даже там почти не получал ролей, так что предложение сыграть «нового русского» воспринял как подарок судьбы.

— Гамлет отдыхает! — радовался он. — Вот роль так роль, предел мечтаний!

Леонид с некоторой тревогой наблюдал за артистом, когда тот сосредоточенно выписывал «концепцию образа» Максимова.

— Только не переиграй, — просил он. — Я думаю, что твоя роль вообще может быть без слов. Так, сидишь в углу, страдаешь.

— Без слов я уже в театре настрадался, — сердито возражал актер. — С меня достаточно. Нет уж — играть так играть.

…В маленькой кухоньке, где расположились оперативники и заложники, было жарко и пахло мятой. Василий давал участникам операции последние наставления:

— Вы смертельно устали, думаете только о том, как бы выбраться отсюда. Как можно меньше разговоров, чем тише вы будете себя вести, тем лучше. Появиться он может в любой момент — час назад ему позвонил его сообщник из Прибалтики и сообщил, что деньги получены, так что держать вас здесь дальше не имеет никакого смысла. Прямо сейчас вы спуститесь в подвал и затихнете.

— Вы уверены, что он приедет нас отпускать, а не убивать? — на всякий случай уточнил Гинзбург.

— Абсолютно уверен! — затряс головой Василий. — Он — не убийца, а просто предприимчивый человек, это во-первых. Он и стрелять-то не умеет — это во-вторых. И, в-третьих, подобная кровавая акция лишена всякого смысла. И, наконец, Колю Бабкина мы вооружили, так что вы не так уж и беззащитны. Ну, удачи!

Просидеть в подвале бывшим заложникам пришлось до вечера. И, если в первый час все были напряжены, взволнованы и вздрагивали от каждого шороха, то (так уж устроен человек) постепенно расслабились, отвлеклись и стали вести себя так же, как и раньше, когда запоры на дверях были не бутафорскими, а самыми что ни на есть настоящими.

Мужчины уселись играть в преферанс, женщины затеяли дискуссию по поводу конкурса красоты, показанного по телевизору вчера вечером.

— Королева красоты! — негодовала Наталья Тропина. — Только детей пугать. Рожа тупая, сама плоская, ноги кривые.

— Зато она намного выше человеческого роста, — вступилась за победительницу конкурса красоты Маша Зуб. — Так, на глазок, метра два с половиной.

— Зря вы, — Люда Максимова укоризненно покачала головой. — Польза от этих конкурсов огромная. Я вот смотрю и думаю каждый раз: какая же я красавица!

— А я! Я-то и вообще! — скромно заметила Наталья.

— Ты-то — конечно, — засмеялась Маша. — Ты — вне конкурса.

— Вот именно, что вне конкурса, — опять завелась Нататья. — В конкурсе принимают участие такие крокодилы, как вчера.

— Крокодилки, — поправила Люда. — Или кроко-дилицы. Как правильно?

— Правильно их вообще туда не подпускать на пушечный выстрел. А то у людей все ориентиры сбиваются, — опять завелась Нататья. — Им показывают черт-те что и говорят: вот как выглядит красота.

— Понятия о красоте со временем меняются, — философски заметила Маша. — Красавицы из прошлого века у нас были бы дурнушками. А красавицы с конкурса, не исключено, будут очень даже котироваться в следующем веке.

— Вот пусть их в следующем веке и показывают, — оборвата ее Наталья. — Нам-то зачем на них смотреть? Мы-то в нашем веке!

— Господи, да не смотри, — не выдержал Тропин, тасуя колоду. — Выключи телевизор и не смотри.

— Но мне же надо быть в курсе дел, — крикнула ему Наталья.

— А мне телки понравились, — пожал плечами Зуб. — Я бы их…

— Паша! — грозно крикнула Маша. — Замолчи.

— Зачем же? — Тропин рассмеялся. — Так вы бы их — что?

В подвале стало шумно, диспут на животрепещущую тему женской привлекательности набирал обороты. Поэтому, когда открылась дверь и на пороге показалась странная фигура в длинном плаще, никто ее не заметил. Наталья кричала, что мужики — грубые скоты, Маша ругалась на Зуба и требовала соблюдать приличия, а Гинзбург, как всегда, пытался всех утихомирить. Первым заметил гостя наемный актер, который в дискуссии не участвовал, потому что «настраивался на роль». Увидев человека наверху лестницы, ведущей из подвала к двери, он встал, расправил плечи, вытянул вперед руку и гортанно произнес:

— Входи, странник, преломи с нами хлеб.

Тропин удивленно вскинул брови и чуть было все не испортил:

— Коллеги, а наш вице-Максимов, похоже, с ума сошел. Фу, какая неприятность.

На Тропина зашикали, и Люда молча указала ему пальцем на пришедшего.

— С добром ли ты пришел к нам, о странник? — не унимался актер. — Нет ли у тебя, брат, камня за пазухой?

— Нет, — глухо ответил человек в плаще. — Зато у меня есть пистолет, о чем я вас и предупреждаю. Сейчас вы все выйдете, сядете в машину и поедете со мной.

— Не многовато ли переездов? — ворчливо спросил Тропин. — Надоели, знаете ли. Мы здесь только-только обосновались. Что вы нас таскаете-то туда-сюда?

— Я намерен вас отпустить, но не здесь, — ответил гость.

— О-о, добрый человек! — взвыл актер. — Красота души твоей мерцающим звездопадом…

— Извините. — Маша подбежала к актеру, зажала ему рот рукой и с мольбой заглянула ему в глаза. — Извините, он у нас не в себе.

— Вижу. — Человек сделал шаг в сторону и крикнул: — Выходите по одному с интервалом в десять секунд и садитесь в фургон.

— А вы кто? — спросил Тропин. — У нас теперь что ни день — то новый начальник.

— Я — никто. Выполняю поручение, не более того. Прошу, уже пора.

Заложники медленно поднялись по лестнице, дошли до машины и расселись в кузове закрытого фургончика. Лже-Максимов по-прежнему простирал руки к спасителю и с пафосом произносил странные тексты, надерганные, вероятно, из различных театральных постановок:

— Смею ли признаться в большой братской любви к тебе, о странник? Пусть благодарность наша, омытая слезами, сделает твой путь чистым и высоким.

— Чур я у окошка! — закричала Маша.

— Нет, я! — запротестовала Люда.

В фургоне не было окон, и, запирая дверь, человек в плаше горестно вздыхал: «Да они здесь все с ума посходили».

Машина тронулась, и все набросились на актера.

— О, дорогой мой, — прошептал Тропин, давясь смехом. — Боюсь, вы плохо знакомы с лексиконом современных предпринимателей. Настоящий Максимов изъяснялся несколько иначе.

— Да уж, — согласилась Люда. — Я бы сказала: строго наоборот.

— А мне кажется, я был неплох, — гордо сказал актер. — И зря вы пытались выдать меня за психа.

— У нас не было выхода, — сказала Маша.

— Дорогие мои, — Гинзбург хлопнул в ладоши, стараясь переключить компанию на другую тему. — Нам было велено его рассмотреть и запомнить. Но это весьма затруднительно, потому как он скрыл от нас свою внешность: темные очки, явно приклеенная борода, шляпа.

— А ты бы как хотел? — спросил Тропин. — Чтобы он специально засветился? И документы еще тебе предъявил? Вот, запоминайте, граждане, я такой-то и такой-то, выгляжу так-то.

— Я понимаю, — протянул Гинзбург, — но все же…

Машина резко затормозила, загремел замок, и поступила команда: «На выход». Заложники вышли и принялись растерянно озираться. Вокруг был темный заснеженный лес, над которым жутковато зависла огромная полная луна.

— Красота-то какая! — воскликнула Маша. — Просто дух захватывает.

— Я рад, что вам здесь нравится, — сказал загримированный «странник». Отсюда до ближайшей станции — пять километров. Больше я вас не задерживаю.

— Пардон, — Наталья вышла вперед. — Вы хотите сказать, что нам придется идти пять километров по сугробам? Да вы за кого нас принимаете?

— Необязательно по сугробам, можно и по дороге. Впрочем, как вам будет угодно.

— Ну уж нет! — возмутилась Наталья. — Мы не альпинисты и не полярники. Вы просто обязаны нас довезти до трассы.

— Увы, это в корне противоречит моим интересам. — Он достал из кармана пистолет и грубо скомандовал: — Отойдите подальше от машины.

— О, благодетель, не бросай нас здесь, в царстве тьмы и ветров! — взвыл актер, и бросился к машине. Маша побежала за ним, Зуб — за Машей. Орали они при этом как резаные. Все остальные с замиранием сердца наблюдали за возникшей у машины свалкой. Больше всех растерялся бандит. Он пятился назад и вертел головой то вправо, то влево, пытаясь удержать на прицеле всех, что было совершенно невозможно, потому что сплоченная прежде группа заложников распалась на две части. Прижавшись спиной к толстой березе, он изо всех сил закричал на Машу, Пал Палыча Зуба и актера, приказывая им вернуться к остальным. Они нехотя, но повиновались. Бандит немного успокоился и с видимым облегчением опустил руку с пистолетом.

— Так-го лучше, — сказал он.

И в этот самый момент где-то совсем рядом послышался шум двигателя, и из темноты на дорогу выскочил милицейский «УАЗ». Уж на что плохая машина, но фары светят ярко. Точнее, слепят. Переход от тьмы к яркому свету был столь резок, что ни заложники, ни бандит не увидели, как из двери милицейской машины посыпались на снег омоновцы, зато все услышали зычный крик капитана Коновалова:

— Всем лежать! Падайте на снег, на землю падайте!

Упали все, кроме бандита. Он, щурясь, как крот, принялся палить во все стороны и успел выстрелить четыре раза. Омоновцы, сопя, сжимали кольцо, и ближайшее будущее разбушевавшегося бандита уже не вызывало сомнений: считанные секунды — и он будет лежать на снегу лицом вниз, придавленный увесистым омоновцем. Но Василий Коновалов не относился к числу тех людей, которые легко отдают лавры победителя бодрым ребятам из отряда особого назначения. И ему смертельно хотелось лично заломать именно этого злодея, с которым у старшего оперуполномоченного были свои счеты. Поэтому Василий повел себя как полный дурак, хотя сам-то он полагал, что совершает подвиг. Он вошел в полосу света и, глядя бандиту в лицо, грозно скомандовал:

— Брось пистолет, сука!

В следующую секунду раздался еще один выстрел, и Василий упал. «Ой, мамочка, ой!» — крикнула Маша, и наступила тишина. Бандит неуклюже попятился и, развернувшись, побежал в лес. Омоновцы дернулись было следом, но капитан Коновалов неожиданно ожил, вскочил на ноги, велел всем «ждать! здесь ждать, я сказал!» и тоже понесся в темную чащу. Через минуту он вернулся с торжествующим видом, волоча за шиворот почти безжизненное тело. Театральным жестом бросив его к ногам омоновцев, Василий плюхнулся в снег, схватился за плечо и сказал обиженно и удивленно:

— Ну ты подумай — попал. Вот сволочь.

Пока Гинзбург и Маша хлопотали вокруг старшего оперуполномоченного, рана на плече которого оказалась пустяковой, омоновцы, весьма удивленные странной выходкой Василия, надели наручники на «клиента» и усадили его под березу.

— Вот и все, — спокойно сказал Василий. — Всем спасибо. Сейчас снимем с товарища грим, все друж-ненько посмотрим на него, запомним его неотразимую внешность — и по домам.

Самый молодой из омоновцев наклонился к человеку в плаще, резко дернул за фальшивую бороду, содрал с него очки и, присев на корточки, добродушно поинтересовался:

— Не ушиблись? Я не слишком вас помял?

— Безмерно рад нашей встрече, — сказал Василий. — Давно хотел познакомиться поближе. Ильин, если не ошибаюсь? Вениамин Гаврилович? Защитник всего живого?

Бандит пытался держаться мужественно.

— Давно бы и зашли, — ответил он. — Зачем же было себя сдерживать? Я работаю ежедневно с девяти до шести.

— Повода не было. Но зато теперь мы проведем вместе много упоительных часов. В беседах, конечно, поймите меня правильно.

— Только в присутствии адвоката, — голос бандита дрожал.

— Только не говорите, что дело развалится в суде, как карточный домик, — зло сказал Василий. — Я этого уже слышать не могу. Кроме того, дела о вооруженных нападениях на сотрудников милиции никогда не разваливаются. Никогда.

Эпилог

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— Зеленский Олег Наумович.

— Место работы? Должность?

— Окружная префектура, заместитель префекта.

— Вам знакомы эти люди? Посмотрите на фотографии и выберите тех, кого знаете.

— Вот, и вот, и этот.

— Кому из вас принадлежала идея создания преступного сообщества по похищению людей?

— Мне об этом ничего не известно. Сам факт знакомства с преступниками, насколько я знаю, ненаказуем. Я не имею к этому отношения.

— Ваши сообщники говорят обратное. Они называют вас…

— Они?! Они — меня?! Да как же так? Да они сами…

— Вы готовы дать показания о преступной деятельности этих людей?

— Да, конечно! Да, разумеется! У меня есть доказательства.

— Возьмите ручку и напишите, пожалуйста, все подробно…

* * *

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— К чему эти формальности? Вы прекрасно знаете мое имя.

— Я повторяю вопрос…

— Ильин Вениамин Гаврилович.

— Место работы, должность?

— Зубоврачебная клиника «Улыбка», директор и владелец.

— Не хотите ли, пользуясь случаем, передать кому-нибудь привет? Какой-нибудь своей знакомой?

— Надеюсь, она все сама поймет. Очень надеюсь.

— Ну-ну. А если чего не поймет, мы подскажем. Уж вы не сомневайтесь.

* * *

Из кабинета полковника Зайцева доносились странные речи:

— Вот скажи мне, дружище, можно ли работать с такими людьми? Ты уже в наших делах разбираешься и должен понимать, что это обормоты, а не люди. Третий час дня, а все уже пьяные. Ну? Поверь мне, Георгий, я их этому не учил. Они мне такие вот достались. Они радуются, видишь ли! Бандитов поймали! И раскололи! Все во всем признались, и даже стоматолог, который самым главным был в этой шайке. Вот они и радуются, и водку пьют. А трудовая дисциплина, я тебя спрашиваю? А другие дела? Не-ет, Георгий, они об этом не думают. Ну? А ты что такой вялый? Что ты улегся у батареи? Нет, дружище, мы еще не закончили. Иди-ка сюда, вот так. Теперь — лежать! Лежать, я сказал! Вот. А теперь сидеть! Сидеть! Молодец. На печеньице. Теперь стоять! Стоять! Что-о? Ты команды «стоять» не знаешь? Да это самая главная милицейская команда. Просто стоять. Я же не говорю: «Лапы за голову», я просто по-хорошему тебя прошу — встань на ноги. Вот, молодец.

Саша заглянула в кабинет полковника и тут же прикрыла дверь — Сергей Иванович наверняка рассердился бы, если бы она сейчас зашла. С минуту потоптавшись около кабинета, она громко постучала. Полковник Зайцев, который стоял на четвереньках посреди своего кабинета нос к носу со щенком Гошей, быстро вскочил, отряхнул колени и строго произнес:

— Войдите.

— Это я. — Саша выглядела смущенной. — Я заберу его?

— Нет-нет, голубушка. — Зайцев погрозил Саше пальцем. — Поздно. Покаты с бандитами романы крутила, мы тут успели подружиться. Да и куда тебе? А я уже с женой договорился, сегодня увожу собаку к себе.

— Ладно, — Саша кивнула. — Тогда я пойду…

— А чего ж не спрашиваешь, как дела у хахеля твоего?

— Он просто мой знакомый.

— Ну да, ну да. Хитрый, гад. Вертелся, вертелся, как уж, и не уцепишь. Ты, что ли, свидание с ним просить пришла?

— Да вы что?! — возмутилась Саша. — После того, как он Васю чуть не убил?

Полковник чуть не расхохотался — ну молодец, Коновалов, как свою царапину на плече преподнес, убили его прям. Но разоблачать подчиненного не стал:

— Ну, и правильно, нечего тебе стоматологов преступных навещать. — Полковник хитро прищурился. — Ранение у Василия серьезное, и злить его сейчас нельзя. Загрызет.

* * *

— Ты спала с ним? — Голос звучал грозно, но вид Василий имел жалкий — он смотрел на Сашу глазами побитой собаки и тоскливо прижимал к груди перевязанную руку.

— Я?! — Сашин возмущенный голос также плохо сочетался с ее испуганным видом. — Ты что, обалдел?

Она твердо решила ни при каких обстоятельствах не признаваться Василию в содеянном.

— Ты жила у него в доме и не спала с ним? — опытного сыщика Коновалова не так просто было обвести вокруг пальца.

— А Галя? — Саше ничего другого не оставалось, кроме как нападать. — Ты говорил, что она просто так заехала к тебе, погостить, голову помыть. Нет разве?

— Что ты сравниваешь? — ревел Василий. — Я — мужчина.

— Ах так?! Значит, ты мне врал?

— Нет, не врал. Галя вообще не в моем вкусе. А если бы даже и врал, что такого? Когда это было. Я, между прочим, тебя спас. — Аргументы капитана Коновалова, как всегда, были крайне логичны.

— А я, между прочим, помогла тебе раскрыть преступление.

— И ты признаешься, что спала с ним…

Разговор обещал быть долгим и содержательным, но на пороге кабинета неожиданно возникла бледная фигура Егора Златковского.

— Мне сказали, что у вас можно получить информацию об Ольге Викторовне Гузевой, — сказал он. — Я разыскиваю ее уже не первый день.

Егор действительно пережил два непростых дня. В субботу днем он проснулся с тяжелой головой и с удивлением обнаружил, что любимой женщины с ним нет и, что особенно странно, квартира заперта снаружи. Приехавшие по его вызову спасатели три часа срезали железную дверь с петель, и, выйдя на свободу, Егор пустился на поиски Ляльки. Не обнаружив ее дома, он обратился в милицию и там узнал страшную новость: она задержана и находится под следствием.

— Мне сказали, вы можете объяснить, что случилось.

Василий рассеянно посмотрел на посетителя и торжествующе ткнул пальцем в Сашу.

— Вот видишь, что бывает, когда спишь с кем ни попадя? Эта Гузева, может, потому и оказалась за решеткой.

— Я — с кем ни попадя?! — закричала Саша.

— Я — кто ни попадя? — удивился Егор.

Рабочий день убойного отдела МУРа начинался на высокой творческой ноте.

Content

Малышева Анна Жановна При попытке выйти замуж

Малышева Анна Жановна При попытке выйти замуж

Глава 1 АЛЕКСАНДРА

Глава 2 ВАСИЛИЙ

Глава 3 АЛЕКСАНДРА

Глава 4 КУЗНЕЦОВЫ

Глава 5 АЛЕКСАНДРА

Глава 6 МОРОЗОВ

Глава 7 АЛЕКСАНДРА

Глава 8 ОБЩЕЖИТИЕ

Глава 9 ЛЕОНИД

Глава 10 ВАСИЛИЙ

Глава 11 АЛЕКСАНДРА

Глава 12 МОРОЗОВ

Глава 13 ОБЩЕЖИТИЕ

Глава 14 АЛЕКСАНДРА

Глава 15 ВАСИЛИЙ

Глава 16 РЕДАКЦИЯ

Глава 17 МАША

Глава 18 ВАСИЛИЙ

Глава 19 АЛЕКСАНДРА

Глава 20 ВАСИЛИЙ

Глава 21 АЛЕКСАНДРА

Глава 22 ВАСИЛИЙ

Глава 23 МОРОЗОВ

Глава 24 ВАСИЛИЙ

Глава 25 АЛЕКСАНДРА

Глава 26 МОРОЗОВ

Глава 27 ВАСИЛИЙ

Глава 28 ЛЯЛЬКА

Глава 29 АЛЕКСАНДРА

Глава 30 ОБЩЕЖИТИЕ

Глава 31 ЛЯЛЬКА

Глава 32 МОРОЗОВ

Глава 33 АЛЕКСАНДРА

Глава 34 ОБЩЕЖИТИЕ

Глава 35 ВАСИЛИЙ

Глава 36 АЛЕКСАНДРА

Глава 37 ИЛЬИН

Глава 38 ВАСИЛИЙ

Глава 39 АЛЕКСАНДРА

Глава 40 ОБЩЕЖИТИЕ

Глава 41 ВАСИЛИЙ

Глава 42 ЛЯЛЬКА

Глава 43 ВАСИЛИЙ

Глава 44 ГОША

Эпилог