Маркус Холл

Ремонт Земли

Трансатлантическая история экологической реставрации

Посвящается Елене

Маркус Холл благодарит переводчика Иннокентия Сергеева и всех сотрудников издательства Academic Studies Press

Список иллюстраций

Илл. 1. Улучшение Земли. Джордж Перкинс Марш. (Agriculture, Labourage, Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, Paris, 1751–1772).

Илл. 2. Портрет Д. П. Марша, около 1870 года (Вермонтский университет).

Илл. 3. Замок Пьобези, расположенный неподалеку от Турина. Здесь в 1863 году Марш работал над книгой «Человек и природа».

Илл. 4. Титульный лист итальянского перевода книги «Человек и природа» (1864), “L’Uomo e la Natura” (1870).

Илл. 5. Джордж Перкинс Марш на вилле Арривабене. Флоренция, около 1870 года (из архивов Вермонтского университета).

Илл. 6. Карта водораздела Валь-Нерайсса, Италия.

Илл. 7. Вид на долину Стура из местечка Винадио (Brockedon, Illustrations of the Passes of the Alps, 1828–1829).

Илл. 8. Затопленная деревня в провинции Кунео, около 1900 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 9. Строительство плотины в итальянских Альпах, около 1890 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 10. Плотина, построенная Итальянским лесным корпусом в водоразделе долины Нерайсса над местечком Винадио, около 1900 года (ACFC).

Илл. 11. Фотографии долины Нерайсса: слева – в 1900 году, справа – в 1993 году (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 12. Склон холма в долине Нерайсса, укрепленный с помощью подпорных стен и саженцев (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 13. Фотографии долины Нерайсса: слева – 1900 год, справа – 1993 год (ACFC).

Илл. 14. Диаграмма graticciata vivente, живой стены, применяемой для стабилизации горных склонов (Piano generale di bonifica montana comprensorio Valle Stura di Demonte, 1961).

Илл. 15. Карта водораздела каньона Ифрием, Юта.

Илл. 16. Наводнение в округе Санпит, Юта, 1900-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 17. Станция Грейт-Бейсин, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 18. Артур Сэмпсон изучает образцы травы. Юта, около 1915 года (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 19. Сбор семян в округе Санпит, Юта, 1938 год (USFSO).

Илл. 20. Контрольная система контурных траншей (R. Bailey and A. R. Croft. Progress Report. 1936. Davis County Watershed papers, USUA).

Илл. 21. Прокладывание контурных траншей на плато Уосатч, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 22. Истощение и мелиорация природных ресурсов. (Whitaker J. R. World View of Destruction and Conservation of Natural Resources. 1940).

Илл. 23. О. Леопольд (в центре) посещает немецкий лес, 1935 год. Примечания на обратной стороне оригинальной фотографии гласят: «Форштмейстер Брам (справа) рассказывает американским лесничим о заповеднике Кольдиц, расположенном между Лейпцигом и Дрезденом. Лесной заповедник Кольдиц был передан под интенсивное лесопользование знаменитым доктором Коттой в 1822 году». Фотография предоставлена Обществом лесной истории города Дарем, штат Северная Каролина.

Илл. 24. Изображение фасции на плотине в долине Нерайсса.

Илл. 25. Производство древесного угля в Италии, около 1900 года (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte).

Илл. 26. Три разновидности реставрации.

Илл. 27. Шкала «пустошь – сад».

Илл. 28. Аббатство и Лесная школа Валломброзы в провинции Тоскана (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte).

Илл. 29. Сбор семян в округе Санпит штата Юта, 1960-е годы (UDWR).

Илл. 30. Борьба с эрозией и восстановление почвы в долине Стура. Провинция Кунео, 1995 год.

Список таблиц

1. Крупные наводнения в долине Стура, Италия.

2. Наводнения в долине Нерайсса, Италия, 1906–1913 годы.

3. Население долин Стура и Нерайсса, Италия.

4. Зафиксированные наводнения в округе Санпит, штат Юта, 1849-1913 годы.

5. Население округа Санпит, леса Манти и каньона Ифрием, штат Юта, 1849–1955 годы.

Предисловие

По мнению ученых-биологов, мы живем в эпоху самого стремительного массового вымирания живых организмов со времен динозавров. Уничтожение лесов и опустынивание приводят к тому, что все бо́льшая часть поверхности нашей планеты покрывается бесплодными и заброшенными землями. Содержание углекислого газа в атмосфере растет, а количество пресной воды неумолимо иссякает. Этим неутешительным фактам бросают вызов биологи-реставраторы, которые стремятся не просто предотвратить ущерб, причиняемый природе, а обратить его вспять. Зоолог Э. Уилсон считает, что мы живем в эру экологической реставрации. Участники VI Всемирного конгресса дикой природы (World Wilderness Congress) в октябре 1998 года назвали XXI век веком восстановления Земли. Энтузиасты, такие как У. Джордан III, видят в экореставрации качественно новый уровень отношений между человечеством и природой. Парк Эверглейдс и устье залива Сан-Франциско – это лишь два примера недавних и наиболее дорогостоящих реставрационных работ. Но, кроме них, существует и множество других текущих проектов, таких как восстановление популяции атлантического лосося, возрождение птичьего миграционного маршрута над Тихим океаном, очистка Рейна и Восточно-Китайского моря, искоренение инвазивных видов на Галапагосе и в Новой Зеландии, высадка тропических лесов на Мадагаскаре, в Индонезии и Эквадоре, ревайлдинг североамериканских прерий. Призывы к реставрации сегодня звучат отовсюду.

В своей новой книге “The Restoration Economy” С. Каннингем перечисляет те замечательные перспективы, которые, по его мнению, открывает перед бизнесом экореставрация. Каннингем прогнозирует, что вскоре у человечества вовсе не останется другого выбора, кроме как начать обширно инвестировать в восстановление загубленных и близких к исчезновению экосистем. Он советует инвесторам и предпринимателям начать присматриваться к экореставрации как к возможности обогатиться, при этом помогая Земле. Как гласит обложка книги, перед нами крупнейший, важнейший, все еще не задокументированный сектор современной экономики, в котором более 1 трлн $ в год уже оседает в карманах организаций и частных лиц.

Конечно, Каннингем прав, если брать понятие «реставрация» в широком смысле этого слова. Оно может охватывать не только реабилитацию экосистем, но и экономическое переустройство целых стран или даже возврат к определенным духовно-нравственным положениям. Но если рассматривать понятие в узком смысле, чисто экологическом ключе, слово может иметь множество разных значений.

Конгресс США выделил 8 млрд $ на реставрацию тропических болот парка Эверглейдс, при этом крупнейшая доля этих расходов должна пойти на установку новых канализационных систем. Кто-то мог бы ожидать от подобной инициативы участия полчищ эковолонтеров, которые засаживали бы болота манграми и запускали туда ламантинов. Но бо́льшая часть бюджета уходит на простое рытье каналов и прокладку труб. Разумеется, качественное водораспределение – это тоже важная часть будущего экосистемы парка Эверглейдс. Однако создается впечатление, что этот проект мало чем отличается от предыдущих, которые просто назывались по-другому: амелиорацией, биоинженерией или природопользованием. То, что Каннингем называет регенеративной экономикой, – это по большому счету совокупность всевозможных реставрационных практик, которые и так уже давно распространены, но под другими названиями. И все же нельзя утверждать, что сегодняшнее движение за экореставрацию – это просто попытка вернуться к старому в новой «обертке». Стоит помнить, что многие из тех практик, которые в прошлом назывались реставрацией, существенно отличаются от того, что понимается под этим термином теперь. Как говорилось выше, экологическая реставрация – это обширное и сложное понятие. Реставрировать можно многое. Например, восстановлению могут подлежать целые популяции деревьев или рыб либо определенные качества видов, такие как здоровье или продуктивность. Целью реставрации могут быть отдельные редкие виды (вроде красного мангрового дерева или снежной цапли) или же целые совокупности биотических и абиотических элементов экосистемы водно-болотных угодий. Иногда реставрация рассматривается как процесс, а в других случаях – как самоцель. Некоторые реставраторы говорят, что лечат поврежденные экосистемы, другие – что восстанавливают здоровые. Те, кто называет своей целью просто воссоздание некоего первозданного облика природы, все только усложняют, так как природа – это капризная барышня, часто меняющая обличия или вовсе исчезающая из виду, стоит нам протянуть к ней руку. По моему опыту, два реставратора могут говорить одинаково, при этом преследовать абсолютно разные цели. Если мы действительно живем в эпоху экореставрации, нам просто необходимо лучше понимать суть этого явления.

Одна из главных целей этой книги заключается в том, чтобы доказать, что у экореставрации есть прошлое, поэтому абсолютно неверно представлять ее как некую относительно новую и современную форму природопользования, как делают некоторые. В разные времена существовали различные способы реставрации, которые менялись вместе с тем, как менялись человеческие знания об окружающем мире, предубеждения и даже мода. Еще более важно, что, раскрывая способы работы реставраторов прошлого, выявляя их успехи и неудачи, мы можем помочь работе современных реставраторов. Надеемся также, что это поможет профессионалам и будущим пользователям восстановленных земель быстрее найти общий язык. Экологи тратят много энергии на обсуждение другого модного в наши дни термина «устойчивость» (sustainability), но у нас нет никаких сомнений в том, что эти два направления тесно сплетены между собой. Реставрация – это механизм, через который воплощается экологическая устойчивость. Наша экономика, образ жизни, окружающие нас экосистемы могут оставаться стабильными только благодаря непрерывным восстановительным процессам. И неважно, играем ли мы в них активную или пассивную роль.

Я специально оставляю некоторые термины открытыми для интерпретации, как это делали авторы, писавшие до меня. Так, в главах работы слово «ландшафт» может быть заменено на понятие «пейзаж», однако обычно под ландшафтом мы имеем в виду землю, культивированную человеческими руками, а не участок природы самой по себе, в отрыве от нас. Когда мы используем слово «сад», то обычно представляем себе небольшой участок земли, на котором выращиваются овощи или фрукты. Но садом можно назвать и хозяйственное пространство покрупнее: кукурузное поле или (в более абстрактном ключе) любое симпатичное и ухоженное место (например, как штатом садов прозвали Нью-Джерси). Иногда садами Европы называют Италию и Великобританию. Определенную неясность вносят слова, заимствованные из разных языков. Так, английское слово landscape происходит от немецкого слова Landschaft. Изначально этим словом обозначался сельский округ. Эквивалентные слова во французском, в испанском и итальянском языках (paysage, paesaje и paesaggi) происходят от латинского корня pagus («село»). На основании этого экскурса в этимологию можно заметить, что в романских языках понятие «пейзаж» связано с деревней и тем самым более очеловечено, чем в германских. Затруднительно подобрать в романских языках эквиваленты английским словам wilderness («дикая природа») и wildlife («дичь»). Итальянское слово selvaggina («дикие животные») имеет корень selva («лес»). Таким образом, для итальянцев олени, волки, кабаны и прочие животные – это не столько дичь, сколько жители леса. Эти тонкие различия в значениях слов дают ключ к пониманию того, почему американское понятие ревайлдинга может сильно отличаться от европейской ренатурализации.

В моих попытках разобраться в сути явления реставрации я могу прибегнуть к обобщениям, способным оскорбить некоторых читателей. Мой подход заключается в том, чтобы внимательно рассмотреть несколько ключевых примеров реставрации, дабы понять, что они могут рассказать нам о более масштабных тенденциях. Хотя исторически реставрационные практики очень сильно различались как внутри отдельных стран, так и между ними, в них можно найти и определенные общие закономерности – вне зависимости от времени и места. Где возможно, я буду отмечать их. Иногда явление вполне можно обобщить как американское, а иногда его недостаточно сузить до итальянского, тосканского или даже флорентийского. Когда мы используем слово «лес», то можем иметь в виду как небольшую монокультуру ели, так и сложное «лоскутное одеяло» из множества различных деревьев, кустарников и полевых культур. Любое научное исследование содержит в себе определенный компромисс между обобщением и конкретикой, и я надеюсь, что в своем трансатлантическом подходе я смогу найти между ними устраивающий читателя баланс.

В этой книге мы будем постоянно возвращаться к двум дуальностям, таким как культивация и натурализация, создание и воссоздание. Экореставраторы занимаются (и занимались в прошлом) всем перечисленным выше. Кто-то ставит себе целью культивировать, «приручить» участок природных угодий, а кто-то хочет воссоздать определенный исторический ландшафт. Разница между подходами заключается в том, что культиваторы и натурализаторы участвуют в дискурсе человек – природа, а создатели и воссоздатели – в дискурсе прошлое – настоящее. Наши представления о месте человека в природе, чувство прошлого играют определяющую роль в разработке методов реставрации. Некоторые экореставраторы могут не иметь представления о связи своей деятельности с сельскохозяйственными практиками, ландшафтной архитектурой, сохранением исторических памятников или даже планированием развлекательных парков. Но эта связь присутствует!

Скорее всего, идея этой книги зародилась, когда я впервые столкнулся с защитной дамбой. Или, если быть точным, с тем огромным множеством защитных дамб, которыми заполнены Альпы. В моих родных краях, на западе США, горные реки также часто запруживаются в целях создания водохранилищ. Но вы не найдете там грандиозной системы из множества огромных ступеней и порогов, спускающих воду по отвесным каменным стенам, сдерживающим осадочные породы. Когда я впервые увидел такие дамбы в итальянских Альпах, то сначала подумал, что их построили для борьбы с наводнениями или водной эрозией почв. Но теперь я знаю, что история их появления гораздо глубже.

Реставрация, Джордж Марш, Альпы и Скалистые горы… Чтобы свести это все, потребовалось многое: участие, вера и терпение разных людей. Пройдя путь от проекта диссертации до готовой рукописи, эта книга претерпела не одну метаморфозу в соответствии с предложениями, высказанными множеством невероятно талантливых людей. Мне очень повезло, и я очень признателен тому, что Билл Кронон с самого начала согласился оказать поддержку моему проекту. В своих советах Билл сочетает стратегический ум с простым человеческим пониманием, и его предложения спасли меня от пути по многим тупиковым направлениям (хотя в результате таких направлений хватило). Майк Адамс, Арне Аланен, Эл Боуг, Том Вэйл, Нэнси Лэнгстон и Фахрие Санкар – все они заслуживают особой благодарности за поддержку, добрые советы и мое окончание докторантуры. За пределами Висконсина Дэвид Ловенталь и Дональд Уорстер дали ключевые комментарии к черновикам рукописи, и благодаря им книга, которую вы держите в руках, сильно отличается от своей первоначальной версии. Джеймс Аронсон и четыре анонимных рецензента также ознакомились с ее черновиками и внесли предложения, показав глубокое понимание целей работы. Во время своих размышлений об экореставрации я многое почерпнул из разговоров с Биллом Джорданом, Майклом Коэном и Эриком Хиггсом. Эти люди посвятили работе огромное количество времени и усилий – не ради чаяний одного автора, но ради общего благого дела.

Считаю большой удачей то, что мои исследования дали мне возможность пообщаться с людьми из самых разных сфер деятельности: лесниками, фермерами, мэрами городов, учеными и работниками архивов. В США особой благодарности заслуживают Бен Беннион, Артур Дюрэнт, Черил Оукс и Ричард Стевенс – за то, что помогли мне увидеть некоторые места и найти нужные документы.

В Италии Андреа Джиордано, Франческо Лорето, Джианни Мортара, Джулиано Панкальди, Патриция Росси, Паола Серено и Алессандра Занси Сулли оказали мне теплое гостеприимство и внесли неоценимый вклад в мои исследования. Не могу не высказать благодарности Франко Галларотти, который до сих пор настаивает на том, что реставрация – это на самом деле про рестораны. Проживающие в Италии мои соотечественники-американцы Пол Брэй, Джейми Сьеверт, Джон и Рита Элдеры помогли мне взглянуть на Италию глазами экспатрианта.

Во время работы над этим проектом пришлось перевести немало авиационного керосина. На различных этапах моих исследований мне сильно помогли награды от Программы европейских исследований Висконсинского университета в Мадисоне, Института экологических исследований Висконсинского университета в Мадисоне, Фонда Фулбрайта, Общества истории леса и Фонда Глэдис Крибл Дельмас. Я также был удостоен докторской стипендии от Германского фонда Маршалла и премии Жана Монне от Европейского университетского института во Флоренции. Я подготовил бо́льшую часть финальной рукописи, будучи научным сотрудником Швейцарского федерального исследовательского института в Цюрихе. Я глубоко признателен за то, что все эти организации оказались заинтересованы в том, чтобы узнать больше о реставрации по другую сторону Атлантического океана.

За то, что они увидели ценность в моем довольно необычном проекте, я выражаю сердечную благодарность трудолюбивым сотрудникам издательства University of Virginia Press, а также Джорджу Томпсону из Center of American Places и моему редактору Кэтрин Крайник. Я добавлю, что основная часть третьей главы была адаптирована из более ранней статьи, озаглавленной “Repairing Mountains: Restoration, Ecology, and Wilderness in Twentieth-Century Utah” в Environmental History [Hall 2001]. Читатель может судить, удалось ли мне представить этот региональный пример в международной перспективе. Zòccolo duro этой книги – это, конечно, моя семья. Тем, кто далек от университетских дел, трудно объяснить, чем мы, ученые, занимаемся по жизни. Даже несколько сотен страниц переплетенной бумаги кажутся неубедительным оправданием для недель и месяцев, проведенных вдали от дома. Мама и папа дали толчок моему делу, дедушка Лино и бабушка Сара поддержали его, а Олдо и Алекс, возможно, его завершат. Но настоящей попутчицей этой книги стала Елена. Она критиковала и хвалила ее, ненавидела и любила, и даже что-то из нее ей удалось прочитать. Эту книгу я посвящаю ей.

Вступление

За гранью консервации

Когда Папа Римский Иоанн Павел II увидел недавно отреставрированный «Страшный суд» Микеланджело в Сикстинской капелле, от изумления он чуть не упал. Торжественная месса в тот весенний день 1994 года была посвящена повторному открытию крупнейшей фрески капеллы после 14 лет кропотливых работ. Папа Римский объявил, что эти фрески были великолепным образом восстановлены мастерами-реставраторами, которые применили самые безопасные и передовые технологии. Под сводом храма, где туристов годами встречали металлические подмостки и смрад растворителя, теперь раскинулась палитра розово-голубых тонов, призванных повторить изначальную цветовую гамму произведения. Так как за 500 лет шедевр Микеланджело полностью покрылся копотью от масляных ламп и значительно потускнел, было решено провести самую неоднозначную реставрационную работу века.

Хотя большинство экспертов и обывателей высоко оценивают реставрацию фресок Сикстинской капеллы, у нее есть и ярые противники. Так, профессор Колумбийского университета и художественный критик Д. Бек утверждает, что реставраторы убрали тени и испортили цвета. Назвав дореставрационные изображения Христа и Девы Марии высшими проявлениями западной культуры, Бек добавил, что теперь их больше нет, так как светотень и объем всей работы были полностью изменены. Бек также выразил опасения по поводу непоправимых и непредвиденных повреждений и изменений, которым могло подвергнуться полотно из-за применения непроверенных растворителей и акрилового герметика. Сокрушаясь о бесцеремонности современных методов, автор вспоминает о безвредных, но ушедших от нас техниках реставрации, например об очистке фресок хлебом, смоченным в вине. Бек также напоминает, что реставрация Сикстинской капеллы – это не первая попытка восстановить ее первозданный образ [Shulman 1994; Beck 1987].

В прошлом люди уже подправляли фрески Микеланджело. Их периодически чистили, а всего через 23 года после того, как мастер закончил работу, поверх чресл обнаженных фигур были «благоразумно» добавлены набедренные повязки. Современные реставраторы вернули героям фрески изначальную наготу. Но остается множество вопросов относительно реставрационной этики. Что ценнее – утративший краски оригинал или качественная репродукция? Подлежат ли удалению любые элементы, дефекты и нововведения, не входившие в задумку автора, или же стоит оставить их до тех пор, пока новые технологии не смогут обеспечить более точный и надежный реставрационный процесс? Современные галогенные лампы – приемлемая замена средневековым масляным светильникам?

Споры вокруг Сикстинской капеллы находят отражение и в другой сфере реставрации – экологической. Во время своей деятельности экологи-реставраторы сталкиваются с подобными (и не менее сложными) вопросами. Это то, что иногда называют дилеммой Сикстинской капеллы: реставраторы задаются вопросом, в какой степени можно возвращать природным системам их первоначальные формы. Возможно ли восстановить высокотравные прерии на сельскохозяйственных угодьях, где уже больше 100 лет выращивают кукурузу и люцерну? Вернуть тропические леса на места, которые подсечно-огневым путем были превращены в банановые плантации? Возобновить ежегодную миграцию лосося и воссоздать условия для его жизнедеятельности в запруженных, загрязненных водах?

Философ-эколог П. Лосин утверждает, что и Сикстинскую капеллу, и природные системы лучше подвергнуть реставрации, чем допустить их дальнейшее разрушение, признавая при этом, что никакой реставрационный проект не может добиться идеальных результатов. По мнению философа, экореставраторы, как и их коллеги из мира живописи и архитектуры, должны сперва обозначить приемлемую конечную точку своей деятельности, отталкиваясь от которой, необходимо выбирать подходящие методы [Losin 1996]. Коллега Лосина – Р. Меллон – предупреждает, что природные системы по своей сути комплексны и более сложны, чем здания или произведения искусства [Mellon 1997], поэтому экореставрация представляет собой даже более трудоемкий процесс, чем реставрация продуктов человеческой деятельности [Losin 1988].

Еще одна проблема с аналогией между Сикстинской капеллой и природными системами заключается в том, что произведения искусства обычно создаются одним или несколькими художниками за несколько дней или лет. Природные ландшафты же формируются в течение веков или тысячелетий усилиями бесчисленных естественных сил. Более того, для экологов-реставраторов функция часто важнее формы. Скажем, их интересует не столько определенный прежний вид степной травы, сколько ее способность удерживать влагу и предотвращать эрозию почв. Когда речь заходит о сильно поврежденных участках местности, таких как угольные разрезы или свалки токсичных отходов, землеустроитель может принять решение восстановить лишь элементы, необходимые для жизнедеятельности самых рудиментарных форм растительного и животного мира. Экореставраторы стремятся перезапустить естественные процессы, которые происходят внутри необыкновенно сложных систем, включающих в себя растения, насекомых, воду, почву и солнечный свет. Даже при наличии консенсуса биологов по поводу изначальных природных условий внутри определенной экосистемы реконструкция божественного творения в первозданных рамках – это очень нелегкая задача [Higgs 1991; Jordan, Gilpin 1987].

Она становится еще сложнее и все больше отдаляется от аналогий с миром искусства, если имеется несколько интерпретаций того, что такое природа и как должна выглядеть ее идеальная реконструкция. Общество экологической реставрации (организация, основанная в 1988 году и действовавшая преимущественно в Северной Америке) изначально заявляло своей целью воссоздание тех природных условий, в которых до прибытия европейских поселенцев жили коренные народы Америки. Однако вскоре стало очевидно, что этим условиям трудно дать определение и их часто невозможно исторически обосновать. Например, почему для реставраторов целевой датой должен быть 1492 год, а не 1792-й? Или не 25-тысячный год до нашей эры, когда в Америке еще не появились Homo sapiens? Когда европейцы стали пополнять ряды организации, впоследствии ставшей Международным обществом экологической реставрации, рассуждения о неких доколониальных условиях и вовсе потеряли всякий смысл. История интенсивного заселения других континентов человечеством гораздо длиннее, и определить, какие природные условия царили в доисторическом Старом Свете, часто просто невозможно. В 1995 году упоминания о коренных народах пропали из устава организации. Реставрация теперь определялась как процесс обновления и поддержания здоровья экосистемы. Пользуясь этим новым определением, американцы и европейцы могли заняться восстановлением своих любимых природных зон: американцы отдавали предпочтение дикой местности, а европейцы – пасторальным сельским пейзажам. Хотя с той и другой стороны Атлантического океана можно найти «диссидентов». Так, многие финны и шотландцы мечтают вернуть дикость северным лесам своих стран, в то время как жители американской Новой Англии предпочли бы навести порядок в своей сельской местности. Пытаясь привести природу в соответствие с идеальным ви́дением, реставраторы автоматически берут устоявшиеся представления о пейзажах прошлого и роли человека в их формировании. Для того, кто берется за реставрацию природы, основное значение имеют наши представления об истории.

С какой средой мы ни работали бы, реставрация всегда проводится с оглядкой на прошлое. Реставратор видит перед собой достойное прошлое, уступающее ему настоящее и обнадеживающее будущее. Принимая как данность то, что время играет решающую роль в создании и разрушении ландшафтов, реставраторы пользуются историей как для определения необходимости реставрации, так и для оценки ее успеха. Они задают следующие вопросы: в каком состоянии был участок местности до того, как пришел в негодность; что мы можем узнать из прошлых успехов и неудач реставраторов; как изменился подход к реставрации за последние несколько лет или десятилетий. Таким образом, для реставраторов история имеет критически существенное значение. Из истории мы черпаем знания о былых природных условиях и можем вносить коррективы в процесс реставрации, руководствуясь опытом прошлого. Сегодня, когда призывы к восстановлению здоровья Земли звучат как никогда громко, становится необходимым исследовать историю экологической реставрации во всей ее полноте. Эта книга – мой вклад в это начинание.

История экологической реставрации – это еще и приятная альтернатива популярному апокалиптическому нарративу о том, что человечество непреклонно убивает планету. Известный историк Алан Тейлор характеризует типичную трактовку истории расселения человечества как череду мрачных эпизодов, где люди приходят на изобильную землю, начинают осваивать ресурсы и в результате губят природу злоупотреблением ее дарами. Однако с незапамятных времен люди не только губят Землю, но и лечат ее. Воды озера Эри, волки Йеллоустона, воздух Лондона – всевозможные экосистемы и животные сообщества по всему миру сегодня представляются более здоровыми и разнообразными, чем были поколение назад. В одних случаях природа сама устраняла причиненный ущерб, стоило людям остановить разрушительную деятельность, в других – люди помогали ей восстановиться, когда ее сил не хватало. Я уверен, что недостаточное внимание к истории экологической реставрации обусловлено скорее нашим непониманием ранних реставрационных практик, чем их отсутствием. Как только люди начали осознавать, что причиняют ущерб окружающей среде, они стали предпринимать попытки компенсировать его. Для нас трудности, с которыми они сталкивались, будут увлекательным и поучительным опытом (наверное, даже в большей степени, чем их успехи)[1].

Историки обычно разделяют ранние формы природоохранной деятельности на два типа: консервационный, то есть мотивированный эстетическими соображениями, и утилитарный, исходящий из прагматических соображений. Грубо говоря, одни больше заботились о красоте природы, а других интересовало сохранение производственного потенциала Земли. Это разделение явно прослеживается в среде американских натуралистов начала XX века: сторонник консервационного подхода Джон Мьюир призывал к защите памятников природы, в то время как утилитарист Гиффорд Пинчот апеллировал к экономической выгоде от разумной эксплуатации ресурсов. Конечно, часто эстетические и прагматические мотивы переплетаются между собой: то, что приятно взору, может быть и полезным. Охрана природных угодий может осуществляться не только в эстетических, но и во вполне прагматических целях. Так, многих поборников национальных парков в США интересовали в первую очередь экономическая сторона вопроса и развитие туризма. Таким образом, вместо обоснованного мотивацией разделения на консервационизм и утилитаризм можно предложить разделение на консервационизм и реставрационизм, исходящее из методологии. Опирается ли природопользователь на пассивные, отстраненные или же активные и непосредственные методы хозяйствования? В этой новой парадигме Мьюир остается консервационистом, так как считал, что природу нужно оставить в нетронутом состоянии, а Пинчот становится реставрационистом. Призывая к восстановлению вырубленных лесов, последний показал себя реставрационистом, заинтересованным в возобновляемости лесных ресурсов. Или, если объединить оба дихотомических взгляда, Пинчота можно рассматривать как утилитариста-реставрациониста в противоположность тем эстетически настроенным реставрационистам, которые стремились вернуть былую красоту и величие лесам, дикой природе и даже городским пространствам. Акцент, который ранние представители движения по защите окружающей среды делали на экономической эффективности, можно переосмыслить как стремление к максимальной результативности в сохранении и восстановлении природных ресурсов. «Реставрация» была распространенным словом в ранней литературе по землеустройству, и оно должно быть снова вписано в историю природоохранного движения.

Разделение понятий «консервация» и «реставрация» также может помочь нам переосмыслить некоторые представления о месте человека в мире. Одни реставрационисты пытались подражать силам природы, в то время как другие стремились подчинить эти силы себе. Были те, кто позитивно оценивал влияние человека на природные формы и процессы, и те, кто считал, что люди больше склонны вредить окружающей среде. В целом я хочу показать, как на протяжении последних 200 лет развивались взгляды на проблему «натуры и культуры». Одни реставраторы видели своим основным союзником натуральные методы, в то время как другие отдавали предпочтение культурным. Важная цель этой книги – продемонстрировать, как выбор форм и методов экологической реставрации был продиктован взглядами на проблему «натуры и культуры». Хотя реставрацию лучше рассматривать отдельно от консервации (и в комплексе ее утилитарной и эстетической разновидностей), основное внимание мы будем уделять той роли, которую «натура и культура» играют в феномене реставрации.

Реставрация не ограничивается установленными человеком границами и часто оказывает влияние на людей и экосистемы за пределами того природного комплекса, на который непосредственно направлена деятельность. Таким образом, экологическая реставрация должна рассматриваться как международный, глобальный процесс, поэтому, рассказывая об ее истории, предпочтительно было бы охватить более чем один регион или страну. Особенно полезно рассматривать и сравнивать реставрационные практики в рамках нескольких исторических традиций, например североамериканской и европейской. Сопоставительный анализ реставрационных практик в Старом и Новом Свете особенно полезен нам тем, что он показывает, как предполагаемый возраст Земли мог влиять на подход к реставрации. Взаимосвязь между реставрацией и историей (усилиями по восстановлению окружающей среды прошлого и способами познания этого прошлого) может означать, что зе́мли требовали различных видов реставрации в зависимости от своего возраста. Американцы с самого начала стали заниматься воссозданием внеисторических условий, а европейцы – ренатурацией исторических, то есть американцы создают мифические просторы, в то время как европейцы воплощают на своих землях мифические истории. Однако предшественники каждого из этих стилей были более похожи друг на друга. Наш трансатлантический подход позволяет нам лучше выявить взаимозависимости между природой, временем и идеально восстановленным состоянием. Если мы рассматривали бы только американский опыт, то упустили бы значительную часть истории.

Нашим главным путеводителем в этом начинании будет Джордж Перкинс Марш (1801–1882) – американский натуралист, дипломат, лингвист и культуролог. С 1849 по 1854 год Марш присутствовал с дипломатической миссией в Греции и Константинополе, много путешествовал по странам Европы и Средиземноморья. Однако бо́льшую часть своей жизни он провел в Италии. В 1861–1882 годах, находясь в королевстве Италия в качестве посла США, Марш написал свой эпохально значимый труд «Человек и природа», ставший первым в своем роде всеобъемлющим предупреждением о негативном воздействии человека на окружающую среду. Выходец из штата Вермонт, в своей книге Марш уделяет внимание многим странам и народам, но особое – США (своей родине) и Италии (месту, где он работал). Сто лет назад историк Н. Гэй писал, что Марш понимал Италию и итальянцев лучше, чем любой другой иностранец его времени. Таким образом, Марш предстает перед нами как важный очевидец и летописец ранних реставрационных опытов в Америке и Европе (особенно Италии). Как Марш часто замечал в своих выступлениях и статьях, именно различия, а не сходства между американским и европейским землепользованием делают их сравнение столь поучительным [Gay 1907].

Важно, что сам Марш был твердым сторонником реставрационного подхода. Как он подчеркивает в самом первом предложении своей книги, одной из его целей было выяснить возможность и важность восстановления нарушенных порядков. Человек, по мнению Марша,

должен сделаться сотрудником природы в восстановлении разрушенного здания, которое, по небрежности или расточительности первых его обитателей, стало необитаемо. Он должен помочь природе снова одеть откосы гор лесами и плодородными почвами, восстанавливая ключи, предусмотрительно устроенные ею для их орошения [Marsh 1864, 1965].

Хотя Марш неизменно восхваляет способность человека к разумному распоряжению природными ресурсами, он также осуждает тех, кто пренебрегает своим долгом ответственного отношения к окружающему миру. Рассматривая историю взаимоотношений человека и природы, Марш выявляет чрезмерное множество случаев, когда безответственная эксплуатация ресурсов приводила к опустошению земли. Наблюдая причиненный таким образом экосистемам ущерб, автор делает вывод, что наиболее разумным было бы начать возмещать этот ущерб. Инновационным для своего времени было заключение Марша о том, что природа сама по себе не может справиться с тем вредом, который причиняет ей человек.

Придерживаясь компаративистского подхода, Марш в своей книге ставит рядом истощенные средиземноморские земли и относительно не тронутые американские в качестве предупреждения жителям Нового Света: если те не переосмыслят своего отношения к природе и не обуздают своей алчности, их зе́мли ждет такая же участь. Однако Марш также обнадеживает читателя, утверждая, что путем реставрации можно хотя бы частично устранить нанесенный природе ущерб. Марш обнаружил в Италии землю, не только страдающую от недобросовестного использования человеком, но и показывающую миру примеры успешной реставрации. Проекты, которые Маршу довелось наблюдать на своей второй родине (от лесонасаждений до ревитализации рыбных хозяйств и восстановления почв), убедили его в том, что итальянцы смогли добиться определенных успехов в реставрации.

Из книги Марша мы понимаем, что реставрация – это намного более древнее занятие, чем кажется. Задолго до основания Общества экологического восстановления, до того, как правительство США начало тратить миллиарды долларов на возрождение парка Эверглейдс или залива Сан-Франциско, человечество уже стремилось к возвращению поврежденных экосистем к первозданному, идеальному облику. Если мы рассмотрим взгляды Марша в сравнении с другими ранними теоретиками натурализма, то увидим, что они представляют собой важный поворотный момент в истории реставрации. Возлагая на человека вину за разрушение окружающий среды, Марш также взваливал на него ответственность за ее восстановление. До Марша человек не считался в большой степени ответственным за разрушение окружающей среды. Главным источником экологического вреда считались спонтанные проявления природных сил, такие как наводнения, засухи и природные пожары. Важно иметь в виду, что до XIX века было принято считать так: сильнее всего вредит себе сама природа, а не человек ей. Ранние реставрационисты ставили своей задачей устранять ущерб, причиняемый спонтанными природными процессами, часто воспринимаемыми как нечто сверхъестественное. Марш стал ведущим голосом нового, по-американски антропоцентричного убеждения, согласно которому именно человек был главным источником проблемы, так что как раз из-за него и возникала необходимость в реставрации. Возник новый взгляд на разрушение окружающей среды, а с ним – и новая парадигма реставрации. Каким бы странным и несостоятельным это ни казалось нам сейчас, но 200 лет назад преобладало мнение, что угрозу Земле несут не антропогенные факторы, а действия природных сил. Дикая природа казалась человеку чем-то зловредным и опасным, отнюдь не благотворным. Люди не стремились вернуться к природе – они пытались ее избежать или подчинить себе. Чтобы понять прошлое реставрации, мы должны сперва рассмотреть прошлое деградации. В следующей главе я предлагаю на рассмотрение читателя мысль о том, что экологический вред можно условно поделить на два типа: причиняемый природными факторами и наносимый человеком. Назовем их, соответственно, дегенерацией и деградацией. Затем (в контексте идей Марша) я рассмотрю два известных проекта по реставрации водоразделов. Один реализовывался в итальянских Альпах неподалеку от мест, где Марш писал свою книгу, другой имел место в Скалистых горах штата Юта и был одним из самых продолжительных таких проектов в Америке. С начала XIX века (в случае с Италией) и к концу XIX века (в случае с Америкой) интенсивные лесозаготовки и выпас скота уничтожили так много растительности на обоих водоразделах, что внезапные и разрушительные наводнения следовали почти за каждым сильным ливнем. Потоки воды стали регулярно заливать расположенные в предгорьях населенные пункты, и местные жители начали искать способы решения проблемы. Установив связь между оголением почвы и участившимися наводнениями, как итальянские, так и американские землеустроители поставили своей задачей восстановление популяции трав, кустарников и деревьев, чтобы те могли поглощать избыточные осадки.

О практиках намеренной культивации растений в горах с целью противодействия наводнениям известно как минимум со времен эпохи Возрождения. Сперва попытки предотвратить наводнения не увенчивались успехом ни в той, ни в другой локации. Обоим государствам приходилось вновь и вновь прилагать воистину титанические усилия. В результате оба водораздела стали своего рода испытательными проектами национальных масштабов в области гидрологической и растительной реставрации. История этих двух водоразделов и того, как лесоводы, инженеры и экологи отнеслись к задаче восстановления растительного покрова и почв в каждом из них, поможет нам выявить основные человеческие представления о роли «натуры и культуры» в реставрационном процессе. Во время реализации этих проектов итальянцы стали все больше возлагать вину за ущерб окружающей среде на человека, в то время как американцы начали все больше верить в способности природы к самовосстановлению.

После освещения этих примеров утилитарной реставрации, направленной на борьбу с наводнениями, в главе 4 я перейду к эстетической реставрации, обращая особое внимание на проекты ландшафтной архитектуры, направленные на усовершенствование окружающей среды. Во второй половине XIX века некоторые ландшафтные дизайнеры (сначала в Великобритании, а вскоре после этого и в Соединенных Штатах Америки) продвигали так называемые естественные стили, которые имитировали образцы нетронутой природы: необрезанные кусты, пасторальные тропинки, свободно растущие деревья и т. д. В последующие десятилетия появилась мода на еще бо́льшую естественность, достигшая пика в США 1930-х годов, в рамках которой отдавалось предпочтение коренным видам растений. Процесс дизайна ландшафтов в натуралистичном стиле стали все больше сравнивать с процессом восстановления первобытного, доколониального состояния природы, так как первобытность считалась лучшим мерилом естественности. Известные американские ландшафтные дизайнеры, такие как Фрэнк Во или Йенс Йенсен, видели смысл своей работы в восстановлении элементов исконных американских прерий и парков. Конечно, результаты их деятельности были далеки от идеальных исторических репродукций первобытных ландшафтов. Их нужно, скорее, рассматривать как попытки воплотить в жизнь представление об идеальном естественном пространстве. Появилась мода на всевозможные интерпретации естественности, но большинство этих творений, скорее всего, сильно отличались от тех ландшафтов, которые на самом деле покрывали Америку до ее заселения людьми.

Что касается Италии, ее садовники и ландшафтные архитекторы издавна славились садами с симметричными рядами равномерно распределенных деревьев и аккуратно подстриженными кустами. Натуралистичные сады в английском стиле часто являлись своего рода ответом итальянцам. Хотя в знаменитых флорентийских садах Боболи и саду римской виллы д’Эсте и присутствуют некоторые дикие элементы, в основном их планировка основывается на повторяющихся паттернах ухоженной растительности, которые олицетворяют собой власть человека над природой. В 1930-х годах ландшафтный дизайнер П. Порчинаи решил в рамках своих проектов вынести эти конструкции за пределы садовых стен, рекомендуя, к примеру, высаживать деревья вдоль дорог. Таким способом он хотел распространить сад на весь город, а то и на всю страну. У Порчинаи не было особого желания воспроизводить какие-то естественные природные условия.

Для итальянских ландшафтных архитекторов термин «реставрация» почти всегда означал наведение порядка в неухоженном саду. Можно сказать, что в отличие от своих американских коллег итальянские ландшафтники ставили своей целью восстановление культивированных, а не естественных первобытных условий. Такие разные взгляды на цели реставрации указывают на значительные различия между итальянским и американским ви́дением идеального восстановленного состояния. Итальянцы до сих пор считают свою страну садом Европы, в то время как американцы определяют себя как nature’s nation («нация природы»). По одним этим самоназваниям можно увидеть, насколько различается мифология природы двух стран, их коллективные представления об окружающем мире. Переплетаясь с социополитическими трендами, эти мифологемы оказывали решающее влияние на практику реставрации в обеих странах.

История реставрации дает прекрасную возможность взглянуть на развитие не только ландшафтной архитектуры, но и экологии, что является темой главы 5. По мере того как все больше землепользователей стремились вернуть прежние природные условия, они стали все больше полагаться на научные экологические теории для того, чтобы понимать, что, собственно, представляли собой эти условия. Особенно в выявлении задач реставрации помогают теории сукцессии и климакса. Теоретически, обладая точной информацией о растительном климаксе, реставратор может создать четкую модель той экосистемы, которую ему предстоит воссоздать. После того как Ф. Клементс, Г. Коулз и другие экологи в 1910-1920-х годах разработали теорию климакса, ее поспешили взять на вооружение как ландшафтные архитекторы, так и землеустроители-утилитаристы. В последующие 10 лет экологи занялись поисками идеального климакса – того естественного первобытного состояния окружающей среды, который существовал до вмешательства человека. Этот поворот американских экологов к историческому методу знаменовал растущий интерес Америки к своему прошлому. Распространение интереса к прошлому привело и к многочисленным попыткам что-то материально восстановить из него. Итальянцы, наоборот, были гораздо больше озабочены выбором восстановления одного среди многих образов прошлого. В то время как американцы стали более чуткими к своему прошлому, итальянцы стали более избирательными по отношению к своему.

Сегодня многие экологи-реставраторы продолжают работать с климаксной моделью, согласно которой почва, климат и огонь формируют определенное конечное состояние экосистемы, которое можно зафиксировать и воспроизвести. Однако появляется все больше свидетельств, что функционирование биотических систем может существенно отклоняться от простой климаксной модели и часто следовать сложным и непредсказуемым схемам, поэтому сегодня многие реставраторы ставят своей целью восстановление динамических биотических объектов, а не статического климакса, воспроизводя не только форму экосистемы, но и ее функции. Только специалисты-реставраторы, следующие новейшим теориям экологической науки, могут быть по праву названы экологическими реставраторами. Однако даже точное знание современных экологических принципов не может гарантировать, что реставраторы когда-либо смогут идеально идентифицировать те природные процессы и состояния, которые надеются восстановить. Экологи, вероятно, никогда не смогут предоставить реставрационистам точные описания истинных функций и форм природы.

Тут у читателя может возникнуть подозрение, что процесс реставрации мало чем отличается от садоводства. Садовники занимаются созданием красивых и функциональных ландшафтов, а реставраторы – воссозданием таких ландшафтов, вот и вся разница. Возможно, реставраторов, которые работают над восстановлением естественных (или диких) условий, можно рассматривать как садовников дикой природы. Титулованный эколог Д. Джанзен, например, называет реставрацию gardenification – процессом, в котором дикая природа культивируется, подобно саду:

Когда мы говорим о реставрации, мы говорим об огораживании, о засеивании, об удобрении, обработке и о прополке дикого сада. Иногда тут может пригодиться скальпель, иногда – бульдозер [Janzen 1998].

Тем не менее многие сегодняшние реставраторы заявляют, что они не просто садовники дикой природы. Реставрация, утверждают они, выходит за рамки садоводства, требуя от человека понимания, а затем – воспроизведения целого ряда тонких процессов, присущих нормальным, здоровым экосистемам. Садоводство, напротив, представляет собой подчинение экосистемы человеческой воле. Разумеется, реставраторы тоже в какой-то степени навязывают свою волю природе. Но многие из них считают, что их деятельность отличается от садоводства биоцентрическим мышлением: они восстанавливают экосистемы ради блага самих экосистем, а не человека. Такие аргументы подчеркивают важность рассмотрения землеустройства и ландшафтного дизайна с точки зрения места человека в природе, а не только с точки зрения эстетики или утилитаризма. Однако очевидно, что для того, чтобы в полной мере изучить историю реставрации, нам необходимо также узнать многое об истории садоводства.

Понятие «садоводство» – одно из ключевых, что стоит держать в уме при обсуждении реставрации. В узком смысле этого слова садоводство означает обработку небольшого участка земли для посадки семян и выращивания овощей или цветов. Однако, если рассматривать его в широком смысле, слово «садоводство» может означать всевозможные виды человеческой деятельности по трансформации природного мира в своих целях – от орошения пустынь для выращивания садов и расчистки лесов для создания пастбищ до посадок травы для борьбы с эрозией. Если рассматривать термин «садоводство» в еще более широком толковании, как это делает Джанзен, он может включать в себя также создание искусственной среды обитания, например затопление полей в целях создания водно-болотных угодий для разведения водоплавающей птицы. Фермеры, которые обрабатывают, засеивают и удобряют почву, по сути, такие же садовники, просто в более крупных масштабах. Первые европейские поселенцы в Америке, как и последовавшие за ними пионеры-фронтирсмены, видели себя садовниками, укротителями природы, покоряющими и мелиорирующими дикие земли. Сегодня европейские фермеры, обрабатывающие сельскохозяйственные угодья от Швеции до Италии, по-прежнему считаются садовниками сельской местности. Некоторые с готовностью навешивают на себя этот ярлык, получая значительные государственные субсидии на выполнение этой задачи.

Одной из ключевых задач почти любых сельскохозяйственных практик является сохранение благоприятных качеств земли, ее плодородности. Поскольку садовники и фермеры постоянно работают над восстановлением полезных свойств земли, в широком смысле этого слова их можно назвать первыми реставраторами. Французский философ XVIII века Ж. де Бюффон считал, что высшая цель человечества в отношении земли – возделывать и улучшать ее. «Дикая природа гадка и мертвенна, – писал он. – Я, только я могу сделать ее благоприятной для жизни». В этом (классическом для эпохи Просвещения) утверждении предполагается не только то, что природа приобретает ценность исключительно при участии человека, – в нем присутствует и понимание того, что любая мелиорация недолговечна. Спонтанные, энтропийные природные силы (как одушевленные, так и неодушевленные) постоянно атакуют сады, созданные людьми, приводя их в негодность и запустение. По мнению Бюффона, если люди не будут противодействовать этим злым силам, угодья будут чахнуть и зарастут бурьяном, становясь гадкими и мертвенными. Таким образом, самый первый и базовый вид реставрации – это процесс мелиорации пришедших в упадок садовых угодий, который мы можем назвать поддерживающим садоводством.

Второй вид реставрации – репаративное садоводство, популяризацией которого занимался Джордж Марш. Марш заявлял, что люди могут не только делать природу благоприятнее, но и вредить ей. Он брал за отправную точку нетронутые дикие земли, которые затем – в результате человеческой деятельности – могли быть как улучшены, так и повреждены. Революционность идей Марша заключалась в том, что человек часто вмешивается в естественные процессы непрямым и неочевидным путем, из-за чего возникают эрозия почв, разлив рек и сокращение поголовья диких животных из-за чрезмерного промысла, поэтому человек должен прилагать усилия по исправлению сложившейся ситуации. Его книга «Человек и природа» стала переломной. После ее выхода в свет люди начали видеть угрозу окружающей среде не только в действиях природных сил, но и в действиях человека. Конечно, многие продолжали руководствоваться философией Бюффона, но новый взгляд на экологический ущерб породил и новый подход к реставрации.

Подобно тому как пришедший на смену философии Просвещения романтизм столкнул Homo sapiens с пьедестала и подверг сомнению его способность ответственно распоряжаться природными системами, постромантические мыслители пошли еще дальше и оспорили саму мысль о том, что человеческое вмешательство всегда идет этим системам на пользу. Если Бюффон считал, что просвещенный человек всегда благоприятно влияет на природу, а Марш затем уточнил, что он может навредить ей, к XX веку некоторые натуралисты начали говорить о том, что сама природа лучше распоряжается землей, чем человек. Для этой растущей группы энтузиастов дикая, нетронутая природа стала мерилом нормального, здорового состояния земли. На основе этого убеждения в благотворности дикой природы возник третий вид реставрации, который мы обозначим как репаративную натурализацию. О. Леопольд является, наверное, самым известным пропонентом репаративной натурализации, которую еще можно назвать ревайлдингом – процессом восстановления поврежденных диких экосистем. Сегодня этот вид реставрации наиболее популярен, но далек от того, чтобы полностью заменить собой два остальных. Если для Бюффона «культура» являлась главным фактором спасения природы, а для Марша – ее главной угрозой, для Леопольда «натура» – главный фактор спасения. Каждый из этих деятелей работал в рамках парадигмы, установленной его предшественниками, при этом добавляя в нее новые элементы. Одна из задач главы 6 состоит в том, чтобы провести различие между тремя точками зрения, показав при этом, как их смешение может привести к недоразумениям на этапе планировки, непосредственно в процессе реставрационных работ.

Последней задачей книги является намерение выявить и показать читателю те тесные связи, которые существуют между движением в пользу охраны дикой природы и ревайлдинг-движением. Дикая природа – это объект, а ревайлдинг – процесс, который на нее направлен. Оба движения появились благодаря чувству восхищения неким идеалом (реальным или мифологизированным) нетронутой дикой природы. Вряд ли можно назвать совпадением то, что Леопольд стал одним из членов-основателей появившегося в 1935 году Общества дикой природы, будучи при этом одним из ведущих сторонников реставрации диких земель. В 1934 году Леопольд в должности председателя дендрария Висконсинского университета утверждал: его главной задачей в этой роли было «воссоздать… образец исконного Висконсина, того, как выглядел округ Дейн, когда наши предки прибыли сюда в 1740-х годах». Позже он писал в «Альманахе Сэнд Каунти», что «первым правилом умелого ремесленника является сохранение всех составных частей» [Jordan 1983]. Таким образом, для Леопольда умелым реставратором является тот, кто выявляет, сохраняет и собирает элементы экосистем прошлого. Советуя землеустроителям «думать, как гора», Леопольд тем самым предлагает им обращаться с землей так, как с ней обращалась бы природа в отсутствие людей. Леопольд считал, что и защита дикой природы, и реставрация поврежденных экосистем являются частями одного процесса по способствованию самоорганизации безлюдной природы. История реставрации может как помочь разобраться в наших представлениях о деградации окружающей среды, так и внести ясность в представления о дикой природе.

Как предостерегает нас историк окружающей среды У. Кронон, дикая природа не приемлет человека, а мы, поклоняясь ей, пренебрегаем близкими нам повседневными очеловеченными ландшафтами [Cronon 1995]. Когда активисты лоббируют сохранение дикой природы или работают над ее восстановлением, они в конечном счете больше доверяют природе, чем людям. Я считаю, что и Леопольд, и Марш придерживались типично американских взглядов на природопользование. Через 70 лет после того, как Марш призвал американцев скептически относиться к тому, как человек обходится с Землей, Леопольд сказал им доверять тому, как ей распоряжается сама природа. В то же время по другую сторону Атлантического океана итальянцы придерживались совершенно иного взгляда на мир, сохраняя веру в благоприятное влияние человека на окружающую среду. Таким образом, предостережения Кронона относятся скорее к американцам, чем к тем, кто сохраняет уверенность в способности человечества ответственно распоряжаться природой. Впоследствии мы увидим, что история реставрации предоставляет прекрасную возможность для изучения идей дикой природы, бытующих вне американского контекста.

В конечном счете может показаться, что реставраторы Сикстинской капеллы восстанавливали исключительно «культуру», а реставраторы дикой местности воссоздают только «натуру». На самом деле и в капелле, и в диком лесу «натура и культура» переплетаются в гораздо большей степени, чем может показаться на первый взгляд. Неважно, мыслим ли мы, как Бюффон, Марш или Леопольд. Любой реставратор имеет дело и с «натурой», и с «культурой». Но его взгляд на их роли в процессе реставрации зависит от того, к кому он себя относит – садовникам-культиваторам, восстановителям или натурализаторам.

Когда в 1960-х годах руководитель Сьерра-клуба Д. Брауэр боролся с беспорядочным массовым строительством гидроплотин, которым занималось Бюро мелиорации США, он использовал Сикстинскую капеллу в качестве метафоры Большого каньона. С точки зрения Брауэра, уничтожение природного наследия являлось еще бо́льшим преступлением, чем уничтожение цивилизационного наследия. Когда сторонники строительства плотины в Большом каньоне аргументировали свою точку зрения тем, что туристам станет сподручнее исследовать каньон на лодках, Брауэр ответил на это полностраничным объявлением в The New York Times. Оно гласило: «Может, и Сикстинскую капеллу следует затопить, чтобы туристы смогли лучше разглядеть ее своды?» Этими словами Брауэр фактически повторил аргументы Дж. Мьюира, который двумя поколениями ранее боролся со строительством плотины в каньоне Хетч-Хетчи Йосемитской долины. «Перегородить Хетч-Хетчи – святилище, которому нет равных среди воздвигнутых человеком! С тем же успехом мы можем затопить все церкви и соборы, превратив их в водохранилища», – сокрушался Мьюир. Сравнивая дикие каньоны и долины с человеческими святынями, эти активисты тем самым пытались открыть глаза на наши самые сокровенные представления о мире природы. Мьюир указал на то, что дикая природа может обогатить человеческий дух. Брауэр же напомнил, что творения природы могут соперничать с творениями человечества или превосходить их. В обоих случаях на кону стояло сохранение не просто каньона, а природной святыни[2].

Реставраторы и сегодня восстанавливают каньоны как природные святыни. В 1960-х годах на реке Колорадо, чуть выше по течению от Большого каньона, была построена дамба Глен-Каньон. Сейчас она удерживает более 200 миль глубоких вод в окружении высоких стен речного канала. Все больше любителей природы оплакивают погребенную под ними великолепную природную святыню. В 1996 году члены Сьерра-клуба единогласно и настоятельно потребовали демонтировать дамбу и осушить водохранилище [Brower 1997]. Однако, прежде чем обрушить ковши экскаваторов на Глен-Каньон, стоит обратить внимание на дискуссию вокруг реставрации Сикстинской капеллы. На сегодняшний день дно каньона покрыто толстым слоем черного ила, а его склоны окружены сплошным кольцом осадочных отложений. В этой ситуации вопрос демонтажа дамбы становится неразрывно связан с философией и целеполаганием экологической реставрации. Как и в случае с шедевром Микеланджело, возникают вопросы: можно ли в полной мере восстановить этот каньон, нужно ли это в принципе. В отличие от ситуации с Сикстинской капеллой мы можем задуматься, насколько природа способна сама по себе оживить Глен-Каньон и вновь наполнить его пением соловьев, смыть со дна грязный ил, очистить его склоны и заставить их вновь расцвести пенстемоном, гилией и цветами тополя.

Глава первая

Два мира Джорджа Марша

Одним октябрьским утром 1856 года на ярмарке штата Нью-Гэмпшир перед делегацией от города Конкорд собралась толпа, чтобы послушать приглашенного спикера. Достопочтенный Джордж Перкинс Марш, бывший конгрессмен из Вермонта, намеревался рассказать о некоторых заграничных сельскохозяйственных практиках, особенно о тех из них, которые было бы неплохо перенять жителям Новой Англии. Марш совсем недавно вернулся в Америку после почти пяти лет дипломатической миссии в Турции и Греции, успев посетить множество стран Европы и Средиземноморья. Он путешествовал по Альпам на повозках, пересек Босфор на каике, посетил Египет верхом на верблюде. «Англия не занимает заметного места в моих набросках», – так он начал свою речь. Поскольку характеристика почв и основных посевных культур, а также политические и религиозные институты в США и Англии довольно схожи, в обеих странах объекты и процессы сельскохозяйственного труда, по сути, одинаковы. Возможно, американцам и было чему поучиться у британских землепользователей, но Марш считал, что будет любопытнее обратить внимание на страны, чьи сельскохозяйственные культуры, способы обработки почвы, привычки сельской жизни, климат и земля больше всего не похожи. В поисках столь разительных отличий в способах хозяйствования необходимо было перенестись на юг Европы, ближе к Средиземному морю.

Именно резкий контраст между реалиями Новой Англии и Южной Европы делал их сравнение наиболее информативным. Иные культурные традиции, растительный мир и рельеф местности означали, что жители Новой Англии и Средиземноморья совершенно по-разному подходили к проблемам сельского хозяйства. Марш обратил внимание, например, на широкое распространение во Франции и в Италии многолетних культур, таких как виноград или яблони. В Вермонте и Нью-Гэмпшире же основой сельского хозяйства были однолетники – кукуруза и картофель. По его словам, хотя такие предпочтения во многом объяснялись климатом, традиции также играли немаловажную роль. Далее Марш описывал хитрый способ быстрой сушки сена, которым пользовались итальянские крестьяне: они выкладывали свежескошенную траву на крутых горных склонах, удерживая ее установленными по периметру вертикальными шестами. Кроме того, они знали способ заставить снег таять быстрее ранней весной – разбрасывали поверх него небольшое количество чернозема. Итальянцы придавали бо́льшую ценность определенным материалам, таким как древесина для растопки и навоз, и строили свои жилища так, чтобы тех не могли коснуться наводнения, оползни и прочие бедствия, которых американцы не привыкли бояться.

Для американца, путешествующего по южным регионам Европы, по словам Марша, самым поразительным будет полное отсутствие чего-либо напоминающего американское представление о лесе, поскольку европейцы уделяли гораздо больше внимания обновлению и сохранению лесов: «Сотни акров ежегодно засаживается дубами, соснами, лиственницами и прочими древесными породами» [Marsh 1856]. Марш хотел заставить своих слушателей задаться вопросом, почему европейцы, а не американцы первыми начали сохранять и восстанавливать свои леса.

В этой ранней экологической речи, произнесенной за восемь лет до выхода в свет книги «Человек и природа», Марш уже поднимал вопрос о способности человека, во-первых, наносить ущерб Земле, во-вторых, начать восстанавливать ее. Предвосхищая главы «Леса́», «Во́ды» и «Пески», Марш описывал, как на некогда густо покрытых лесами горных склонах Европы бурные потоки воды вызвали обширную деградацию почвы и обнажение горных пород. Во многих местах уже представлялось «невозможным вылечить причиненное зло и остановить будущие разрушения». И все же Марш оставлял место надежде. В дополнение к приведенным им примерам лесовосстановления Марш также описал работы по осушению болот, которые ему довелось посетить неподалеку от Флоренции. С XVIII века там трудились итальянские инженеры, которым в результате удалось рекультивировать обширные территории, «вернув им плодородие и благоприятные свойства». Здесь, в верховьях реки Арно, в Валь-ди-Кьяна, паводковый поток удалось отвести в низменные районы, чтобы занести туда целебный для земли ил. Марш высоко оценивал эти начинания итальянцев. «Предприятия, описываемые мною, есть одни из самых замечательных триумфов человечества над природой. Они представляют особый интерес, поскольку демонстрируют собой тот редкий случай, когда почва, которую человек когда-то использовал, истощал и наконец забросил, была бы возвращена под его власть». По мнению Марша, реставрация представляет собой процесс восстановления продуктивности, стабильности и эстетической ценности деградированных земель, в результате которого они снова могут приносить пользу людям. Хотя Марш стремился восстанавливать культивированные земли, а реставраторы будущего будут отдавать предпочтение естественным ландшафтам, их объединяет одна цель – восстановление земель, поврежденных человеком. Все современные реставраторы, которые стремятся вернуть природу в определенное состояние, существовавшее до разрушительного вмешательства человека, по сути, действуют в рамках парадигмы, заданной в свое время Маршем [Ibid.].

Окрещенный своим биографом Д. Лоуэнталем пророком консервации, Марш до сих пор упоминается в инновационных природоохранных проектах по всему миру, начиная с России, Индии, Австралии и кончая Соединенными Штатами Америки и Западной Европой. Тем не менее некоторые ученые утверждают, что Марша нельзя назвать основоположником нового консервационистского взгляда на защиту окружающей среды. Согласно им, он всего лишь синтезировал и популяризировал уже существовавшие до него убеждения. Исследователь Р. Джудд, к примеру, указывает на то, как в начале XIX века консервационистская этика получила развитие в среде обычных жителей Новой Англии. Р. Гроув же утверждает, что еще в XVII веке заселявшие тропические острова (например, Маврикий) европейские колонисты отдавали себе отчет в том, что их присутствие нарушало экологический баланс. Однако более важным, чем поиски пророков и апостолов консервации, является понимание основных изменений в природоохранной мысли, которые происходили в этот период. Каким было главное послание Марша (и не столь важно, было ли оно действительно первопроходческим или в чем-то вторичным), которое перевернуло человеческие представления о природопользовании? Чем взгляд Марша на место человека в природе существенно отличался от общепринятых идей до него [Lowenthal 1958; Judd 1997; Grove 1995]? В поисках ответов на эти вопросы можно сделать вывод, что философия Марша включает в себя три основных предположения:

1) человеческое вмешательство в природные системы может привести как к положительным, так и к разрушительным результатам;

2) способности природы к самовосстановлению поврежденных человеком систем ограничены;

3) люди могут вредить природе, даже когда уверены, что улучшают ее. Как мы видим из утверждений Гроува и Джудда, первые два взгляда существовали задолго до Марша. Однако мысль о том, что даже человек, действующий разумно и предусмотрительно, все равно способен нанести ущерб окружающей среде, представляется революционной для того времени. Идея непреднамеренной деградации окружающей среды человеком резонирует с восприятием дикой, нетронутой природы как в целом благодатной, которое получило распространение в Новом Свете во второй половине XIX века. Только после того, как люди пришли к представлению о том, что свободная от людей земля имеет свои преимущества, мог появиться такой мыслитель, как Марш, утверждающий, что человек часто не обращает внимания на наносимый им ущерб. В странах Европы, в которых побывал Марш, местные не видели ничего хорошего в земле, свободной от человека. Марш подвергнул сомнению их убежденность в том, что рациональный человек всегда действует на благо земле.

Позитивное и негативное влияние человека на землю

Постоянно предостерегая людей от пагубного воздействия на землю, Марш в то же время упорно проповедовал репарационный потенциал человечества. С каждой новой статьей или выступлением Марш все громче заявлял об угрозе деградации окружающей среды, а затем возлагал все бо́льшую надежду на ее восстановление. Через год после своего выступления на ярмарке в Нью-Гэмпшире Марш был назначен комиссаром по рыболовству штата Вермонт. Перед ним встала непростая задача по восстановлению опустошенных рыбохозяйственных водоемов региона. Будучи в юности заядлым рыбаком, проведшим немало времени у ручьев неподалеку от семейной фермы в вермонтском местечке Вудсток, Марш не мог не заинтересоваться исчезновением рыбы в водоемах родного штата. Сокращение численности сухопутных видов, таких как олень или заяц, легко объяснялось чрезмерным промыслом или недостатком прокорма, а вот падение вылова рыбы по тем временам было объяснить труднее. Примитивные решения вроде запрета на рыбную ловлю в установленных местах в определенные времена года мало чем помогали в восстановлении популяции рыбы. Тут требовалось нечто большее, чем простейшая консервация.

В своем официальном отчете Марш предположил, что резкие антропогенные изменения на суше, такие как обширная расчистка или вспашка сельскохозяйственных угодий, могли нанести вред не только сухопутным формам жизни, но и подводным обитателям. Сбрасываемые в воду вредные отходы жизнедеятельности близлежащих деревень, неестественный водоток в подвергшихся вырубке лесах, отвод воды из рек в каналы – все это Марш отнес к факторам, негативно влияющим на водные экосистемы. Будучи проницательным наблюдателем естественной истории, Марш подчеркивал зависимость между растениями и животными, осадками и почвой. Определив таким способом причины деградации, Марш выразил надежду на реставрацию водной среды:

В случае с наземными животными нам приходится принимать природу в том искалеченном состоянии, в которое привел ее человеческий прогресс. Но мы все еще можем что-то сделать, чтобы восстановить хотя бы долю того изобилия, которое в более примитивном состоянии обеспечивало водное царство [Marsh 1857].

Илл. 1. Улучшение Земли. Джордж Перкинс Марш (Agriculture, Labourage, Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, Paris, 1751–1772)

Точный анализ причин «рыбного кризиса» в Новой Англии открыл возможности для успешной реставрации. Тут Марш учел европейский опыт. В Старом Свете разведение рыбы уходит корнями во времена Древнего Рима, а трудолюбивые средневековые монахи сделали из него целую науку. Американцам, заинтересованным в разведении лосося или форели, считал Марш, необходимо было присмотреться к европейским странам, где с бо́льшим успехом разводили рыбу. Их практики, соответствующим образом адаптированные к американским климатическим и природным условиям, могли бы иметь успех и в Соединенных Штатах Америки. Он надеялся, что в ближайшем времени в Америке будут приняты законы «о восстановлении первозданного изобилия общественных водоемов». Однако, рассуждая о возвращении водоемам былого изобилия, в конце своего рапорта Марш подчеркивает и техническую сложность широкомасштабной реставрации популяций рыбы. По его словам, такая реставрация была неосуществима на тот момент, хотя и возможна в теории [Ibid.].

Как лингвист и филолог, знавший более 10 языков, Марш любил размышлять о значении слов. Возможно, наиболее неоднозначным он считал improvement («улучшение»), которое часто подчеркивал или заключал в кавычки. Тем самым он хотел донести до читателя мысль, что вмешательство человека в естественные процессы (даже с лучшими намерениями) часто приносит больше вреда, чем пользы. Хотя в целом Марш был согласен с гуманистами эпохи Возрождения в том, что человек должен в полной мере пользоваться дарами природы, он подчеркивал, что попытки улучшить окружающий мир могут ему навредить. Так, во времена Марша существовали improvement societies (общества по благоустройству), состоявшие из садоводов и фермеров, которые искали способы увеличить свои урожаи. Кроме того, в европейских странах и их колониях были распространены так называемые общества акклиматизации, которые импортировали ценные экзотические виды и пытались адаптировать их к местным условиям. Марш скептически относился к деятельности подобных «благоустроителей» и «акклиматизаторов» и считал, что она приводит к уменьшению урожаев и деградации земли. В крахе рыбных промыслов Новой Англии Марш также видел провальный результат человеческой деятельности по улучшению окружающей среды. Вырубка лесов, запруживание ручьев и широкомасштабная обработка почвы хотя и обеспечивали некоторую выгоду, в значительной степени поспособствовали вымиранию рыбы: «Достаточно сказать, что человеческие улучшения привели к почти полному изменению тех условий, в которых привыкли жить рыбы». Даже инициативы, казавшиеся на первый взгляд однозначно полезными, в результате могли навредить. Например, создание искусственных резервуаров для разведения рыбы иногда приводило к затоплению плодородных земель. Такие необдуманные «улучшения» влекут за собой не восстановление, а, скорее, накладывание одной деградации на другую. В разговоре с одним из своих коллег Марш говорил, что написал книгу «Человек и природа» в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать «вред, который приносят так называемые улучшения и чрезмерная культивация» [Ibid.].

Мы видим, что Марш разделял улучшения на мнимые и настоящие. Хотя ученый всю жизнь считал, что человеческий прогресс невозможен без вмешательства в природу, он также скептически относился к далекоидущим и непредвиденным результатам этого вмешательства. Так, Марш положительно отзывался о строительстве туннелей через Альпы и ввозе полезных экзотических растений для внедрения в сельское хозяйство. Однако он демонстрировал и то, как подобные проекты могут навредить экосистемам, внедряя инвазивные виды или приводя к иссушению ручьев вследствие отвода почвенных вод. Его целью было заставить своих читателей и слушателей научиться проводить черту между настоящими и так называемыми улучшениями. В первых таилась надежда на восстановление окружающей среды.

Послание Марша об улучшении в конечном счете являлось призывом бережно относиться к миру природы. Когда Марш писал о том, что «улучшение» почвы человеком приводит к ее повреждению, он на самом деле предлагал сформировать более глубокое понимание последствий человеческого воздействия на землю. Когда он оспаривал отчет о землепользовании в Америке, в котором залежные поля и вырубленные леса были названы улучшенными землями, то призывал к лучшему пониманию позитивного и негативного воздействия человечества на природные системы [Marsh 1864].

Представив убедительные доказательства способности человека как совершенствовать, так и разрушать, Марш тем самым только укрепил древнебиблейские и ренессансные убеждения в том, что человек по своей сути отделен от природы. Р. Уильямс писал: «Прежде чем задасться любым вопросом о методах и об этике вмешательства в природу и управления ею, необходимо сперва отделить ее от человека». Таким образом, природопользователи, на которых оказал влияние Марш, стали еще сильнее отдалять себя от природы, когда оценивали свое воздействие на нее или искали соответствующие меры по ее восстановлению.

Само название книги Марша изначально стало объектом спора с издателем. Марш настаивал на названии «Человек – возмутитель гармонии природы», в то время как издатель предлагал более лаконичное и нейтральное «Человек и Земля», на что Марш ответил так: «Мне бесконечно чуждо убеждение, что человек есть часть природы и его действия управляются ею. Задача моей книги – утвердить прямо противоположное мнение и проиллюстрировать доктрину о том, что человек… есть свободный моральный субъект, действующий независимо от природы». Марш и его последователи стремились отдалиться от мира природы и возвыситься над ним [Williams 1980; Lowenthal 1864].

Медлительность естественного восстановления

Марш возлагал большие надежды на реставрацию природы человеком, поскольку считал, что сама она обладает крайне ограниченными способностями к самовосстановлению. Он писал, что естественные восстановительные процессы «могут в обычных условиях занимать не годы и десятилетия, а века. Человек не может просто покинуть Новый Свет, бежать на какой-то другой (еще не обнаруженный) материк и там дожидаться, пока естественным путем снова расцветет брошенный Эдем». С точки зрения Марша, человеческие силы отличались от сил природы и качеством, и степенью воздействия. И дровосек, и бобр валят деревья, но только человек создает необратимые изменения в экосистеме, в то время как бобр всегда дает лесу восстановиться. Естественные восстановительные процессы бессильны перед интенсивной деятельностью человека. Марш рассматривал реставрацию как акт компенсации за неспособность природы возместить ущерб, причиненный человеком.

Он считал, что природа не способна легко справиться с вредом, который причиняет человек, однако обычно может залечить повреждения, нанесенные самой себе. В качестве примера Марш указывал на то, как быстро возрождаются леса после природных пожаров. Столь велики восстановительные силы природы, отмечал он, что всего через 25 лет после катастрофического лесного пожара 1825 года в Мирамиши (Канада) на месте пожарищ вновь возвышались величественные деревья. При этом он приводит бесчисленные примеры антропогенных изменений лесов, в результате которых они утратили бо́льшую часть своей естественной регенеративной способности. Марш считал, что в сравнении с разрушениями лесов из-за естественных причин антропогенная дефорестация отличается кратно бо́льшим масштабом изменений и последующей потребностью в реставрации. Как свободный моральный субъект, действующий независимо от природы, человек обладает уникальной способностью трансформировать и разрушать землю, а также несет особую ответственность за ее восстановление [Marsh 1864].

Спустя более чем 100 лет идеи Марша продолжают удивлять нас своей проницательностью и актуальностью. Однако У. Мейер считает, что Марш все же ошибался, будучи уверенным в стабильности природных систем. Несмотря на это, следует понимать, что, рассуждая о врожденной стабильности природы, Марш не имел в виду, что природа по своей сути неизменна. Скорее, он подразумевал способность природы самостоятельно оправиться от естественных пертурбаций, будь то деятельность бобров, лесной пожар или даже извержение вулкана. Марш считал, что в безлюдных местах, где земля еще не подверглась воздействию человека, «природные гармонии» остаются нетронутыми. Врожденная стабильность природы в работах Марша противопоставляется потенциальной нестабильности, которая возникает во время деятельности человека. «Человек является повсюду как разрушающий деятель, – писал он. – Куда бы ни ступила нога человека, там гармонии природы обращаются в хаос». Восстановить эти «гармонии» может только разумная и кропотливая реставрация [Meyer 1996].

Илл. 2. Портрет Д. П. Марша, около 1870 года (Вермонтский университет)

Книга «Человек и природа» следует определенной схеме: сперва Марш рисует картину разрушения экосистем человеком, затем показывает, что природа сама по себе неспособна оправиться от причиненного ущерба; наконец, демонстрирует примеры того, как человеку удавалось устранять этот ущерб. «На этих скромных страницах я попытаюсь изложить наиболее важные практические выводы, вытекающие из истории усилий человека по восстановлению Земли», – так Марш заканчивает вступительную главу своей книги.

Аналогичным образом во второй главе Марш сперва описывает ту выгоду, которую человек получил от импорта экзотических растений, а затем указывает на то, как в результате американские и европейские угодья пострадали от инвазивных видов. Автор также рассказывает о том, как в Америку из Старого Света (намеренным или же случайным путем) попадали некоторые виды насекомых, что имело непредсказуемые последствия – как положительные, так и отрицательные. Бывали случаи, когда целые посевы уничтожались случайно завезенным из Европы вредителем. Так и привезенные из Европы стада овец продемонстрировали недюжинную способность вредить окружающей среде: «Дикий баран, казалось бы, не представляет собой особой разрушительной силы в отличие от своих одомашненных сородичей». Наконец, Марш перечисляет успешные действия человека по восстановлению природных систем, например различные программы размножения рыб [Marsh 1864].

В последующих главах, посвященных лесам и водоемам, Марш повторяет свои мысли о положительном и об отрицательном воздействии человека, о медлительности естественного восстановления и возможностях реставрации. На примере Новой Англии он показывает, как расчистка леса может привести к процветанию сельского хозяйства; как рытье каналов служит предотвращению наводнений, доставляя при этом людям драгоценную воду. Но за этим следует и рассказ о том, как уничтожение лесов приводит к наводнениям и лавинам, а канальное орошение – к накапливанию солей в почве и обмелению рек. Марш также приводит доказательства медленных темпов естественного восстановления лесов, особенно в регионах с деградированными почвами, таких как Апеннины в Италии. Он привлек внимание и к медленным темпам восстановления почвы, указав, что ливни могут вызывать наводнения даже спустя десятилетия после первоначальной эрозии верхних слоев грунта. В конце главы Марш опять обнадеживает читателя, приводя примеры успешных работ лесоводов и гидротехников по восстановлению лесных и речных систем.

Илл. 3. Замок Пьобези, расположенный неподалеку от Турина. Здесь в 1863 году Марш работал над книгой «Человек и природа»

В последней главе о «песках» Марш еще раз повторяет свои опасения насчет последствий безответственной эксплуатации ресурсов, а затем вновь дает пример успешной экологической деятельности, такой как противодействие дрейфующим пескам путем создания лесополос. Ближе к концу своей книги Марш пишет: «Как я уже отмечал ранее, вопрос огромной важности заключается в том, насколько возможным представляется восстановить тот сад, что мы погубили. И это проблема, на которую опыт проливает мало света. До сих пор было предпринято лишь несколько целенаправленных попыток в области физической регенерации в масштабе, достаточно большом, чтобы оправдать общие выводы». По мере того как Марш приближался к заключению книги «Человек и природа», он все усерднее искал убедительные примеры успехов крупномасштабной реставрации. Ученый закончил рукопись летом 1863 года, однако до конца своей жизни в работе над новыми изданиями книги, в многочисленных статьях и письмах, беседах с друзьями и дебатах с политиками Марш продолжал искать ответ на вопрос, может ли человек «восстановить тот сад, который погубил». Заявив о необходимости восстановления земного сада, Марш посвятил свою жизнь выяснению того, насколько это возможно [Ibid.].

Таким образом, книгу «Человек и природа» можно считать одним из первых манифестов реставрации. Хотя главным и непосредственным вкладом книги в историю экологии было прояснение формировавшихся в то время взглядов на ущерб окружающей среде, другим ее важным посылом был призыв к экологической реставрации.

Стоит отметить, что частое употребление Маршем термина «реставрация» было беспрецедентным для ранних работ об экологии. Цифровой поиск по подборке из более чем 100 текстов из Библиотеки Конгресса США, посвященных экологии и появившихся в период с 1850 по 1920 год, показывает, что книга «Человек и природа» содержит в себе более ¼ из всех упоминаний слова «реставрация». Изначально Марш хотел назвать свою книгу «Человек-возмутитель». Ей бы также подошло название «Человек-реставратор»[3].

Природа Европы и Америки

Еще одно ключевое понятие в работе Марша – дикой природы. За несколько десятилетий до воспевших дикую природу Джона Мьюира и его сторонников в идеях Марша уже проглядывало определенное восхищение ею. Само слово wilderness («дикая природа») лишь дважды появляется в книге «Человек и природа» (оба раза – в общепринятом в XIX веке значении «безлюдная пустошь»). Но гораздо чаще там встречаются такие смежные обозначения природы, как первобытная, исконная, необузданная, и автор придает им весьма положительные коннотации. До того как он побывал в Европе, Марш редко пользовался подобными терминами, что можно увидеть из его речи в округе Ратленд – одного из первых выступлений на тему охраны окружающей среды, сделанного в 1847 году. Однако, совершив путешествие по Европе и странам Средиземноморья, а затем осев в 1861 году в Италии, Марш начал часто размышлять о диких лесах, которые теперь представлялись ему одной из самых замечательных особенностей далекой родины. Это было не просто благоговение перед дикой природой или ностальгия по родным краям. Контраст между нетронутой природой Америки и укрощенной человеком природой Европы позволил Маршу с новой стороны взглянуть на вопросы охраны окружающей среды [Marsh 1847].

Как и многие писатели, работами которых он вдохновлялся, Марш видел важные отличия между очеловеченной историей Европы и естественной историей Северной Америки. В дикой, необузданной природе последней он видел молодость и энергию. В 1861 году эколог писал, что американцам, «привыкшим к зеленой и вечно молодой роскоши первобытных лесов, сама земля Европы кажется дряхлой и седой». В книге «Человек и природа» он добавил, что, хотя первобытные леса и не приносят прямой выгоды человеку, они не должны рассматриваться как что-то враждебное и даже заслуживают нашей защиты. Несмотря на то что Марш сначала заявляет: «Чем скорее естественный лес будет приведен в состояние искусственно регулируемого, тем лучше для всех заинтересованных лиц», – через 60 страниц он уже аплодирует усилиям по сохранению лесного заповедника Адирондак, будь то по эстетическим или экономическим мотивам («оба эти класса соображений имеют ценность»). Насмотревшись средиземноморских пейзажей, Марш по-новому восхитился природой своей родины, представлявшейся такой молодой, необузданной и дикой [Marsh 1864; Hall 1998].

Любовь Марша к дикой природе крепла по мере того, как он путешествовал там, где дикому не было и места, – в землях бывшей Римской империи. Эти земли веками обрабатывались руками местных крестьян: засеивались и вспахивались, выравнивались и террасировались, истощались и восстанавливались. Для Марша дикие леса Америки стали эталоном, с которым он сравнивал те земли, которые встречались ему во время его путешествий. Чем больше Марш путешествовал по Италии, тем чаще ставил под сомнение недоверие местных к безлюдным землям и сильнее начал защищать американское почитание дикой природы. Многие американские художники – современники Марша, в свое время очарованные пасторальными сценами старой Европы, начали поворачивать свои мольберты к свободным от цивилизации горным и лесным пейзажам. Марш присоединился к веренице таких деятелей, как А. Дюран, Дж. Иннесс и Т. Коул, которые в свое время тоже путешествовали по Европе, восхищаясь глубиной человеческой истории, и останавливались на месяц или даже год во Флоренции или в Риме, но в результате вернулись в своем творчестве к первозданной природе Северной Америки. Для всех этих экспатриантов сущность Италии была культурной, а Америки – естественной[4].

Всегда интересовавшийся крупномасштабными инженерными проектами, Марш не смог пройти в Италии мимо многочисленных мелиоративных работ, помимо той, что он наблюдал в Валь-ди-Кьяна. На западном побережье Тосканы, в области Маремма, на тот момент активно проводились работы по осушению болот для создания сельскохозяйственных угодий. Итальянский государственный деятель Беттино Рика-Соли, которому принадлежали обширные земли в Маремме, пригласил Марша посетить этот регион, снабдив его при этом всевозможной информацией о технических и об исторических деталях проекта. Рика-Соли и другие итальянцы, с которыми разговаривал Марш, не видели в Маремме ничего, кроме бесполезных и даже вредных болот, каковые необходимо было осушить. Они не задумывались о том, что эти болота могли служить убежищем для мигрирующих птиц, содержать редкие растения и просто предоставлять человеку необычные виды для созерцания. Для них это был регион, охваченный malaria – плохим воздухом, неблагоприятными миазмами, которые в теплые времена года разносили болезни [MAER-1; GMUV-4].

Однако Марш, проанализировав проект, пришел к отличным от выводов итальянцев мыслям. В то время как они видели в болотах Мареммы результат действий природных сил (ливней и естественной эрозии), Марш разглядел в них результат человеческой деятельности. Вырубка лесов в примыкающих высокогорных районах привела к смыванию верхнего слоя почвы осадками и спуску заболоченного грунта на прибрежные равнины. Как объяснял Марш, «западное побережье Тосканы не пребывало в столь плачевном состоянии до завоевания земли этрусков римлянами»: «Это было естественным следствием пренебрежения местными инфраструктурными проектами и даже их бессмысленного уничтожения… а также вырубки лесов на близлежащих возвышенностях с целью удовлетворить спрос на древесину в Риме». С точки зрения Марша, именно люди нанесли ущерб этой земле.

Итальянцы, напротив, читали, что нездоровье провинции было следствием, а не причиной ее депопуляции. Будь она густо заселена, стандартные сельскохозяйственные практики, тепло от многочисленных домашних печей вернули бы земле былое здоровье. Макиавелли советовал правителям Тосканы следить за тем, чтобы «люди восстанавливали плодородие почвы путем возделывания и очищали воздух с помощью костров».

Как видно, итальянцам была присуща точка зрения, что люди и их деятельность скорее помогают земле, чем наносят ей ущерб. В противоположность Маршу они восхваляли культуру и обвиняли природу [Marsh 1864].

Касаясь вопроса Мареммы, Марш считал, что чрезмерная человеческая активность привела к разрушению лесов и перемещению почв; итальянцы же, напротив, видели проблему в недостаточных действиях человека по культивации земли. Последние старались исправить ущерб, нанесенный природой самой себе. Марш же видел, что они пытаются устранить урон, причиненный человеком. Он наблюдал антропогенную деградацию, в то время как местные – дегенерацию, спонтанное, самостоятельное, энтропийное разложение земли. Когда итальянцы осушали малярийные водно-болотные угодья, французы засевали зыбучие дюны, а швейцарцы восстанавливали леса на горных склонах, подверженных сходу лавин. Все они видели себя улучшителями Земли, которые борются с природными силами человеческими средствами. Марш, напротив, усматривал в их действиях реставрацию нетронутых, первозданных земель, разрушенных людьми. Американское мировоззрение Марша с присущим ему почитанием дикой природы помогло ему по-новому взглянуть на первопричину ущерба, нанесенного окружающей среде.

Очевидно, Марш не только слепо восхвалял дикую природу, но и видел в ней положительные и отрицательные проявления: «Там, где [человеку] не удается стать ее хозяином, он становится ее рабом». Тем не менее Марш показал, что он остро осознает обоснованность сохранения нетронутых земель: «Желательно, чтобы какой-нибудь большой и легкодоступный регион американской земли оставался, насколько это возможно, в своем первобытном состоянии». Марш не доверял необузданной природе, но видел определенные положительные качества в нетронутой земле. Он любил дикие земли, но не доверял их дикости. Таким образом, в философии Марша можно увидеть некий баланс между страхом перед разрушительными силами природы и американской романтизацией диких земель [Marsh 1861; Marsh 1864].

Еще одним ключом к пониманию взглядов Марша является то, что он рассматривал природу скорее как силу, чем как место. Природа для него – это не сама земля, а сила, придающая ей форму; та сила, что прорезает реками каньоны и покрывает склоны холмов деревьями: «Во всех неорганических вещах Природа безошибочно достигает намеченной ею цели». Марш рассматривал природу не как материальную субстанцию, а, скорее, так, как ее определил Н. Уэбстер в своем словаре 1828 года: «Природа есть субъект, автор, создатель вещей или же сил, создающих их». Итальянские коллеги Марша, такие как К. Каттанео, подчеркивали, что ландшафты формируются скорее человеческими силами, чем природными. Философ и экономист, Каттанео писал, что пейзажи сельской Ломбардии были сформированы силами, которые на девять десятых были культурными и на одну десятую – природными. Марш помог популяризировать этот взгляд, согласно которому человек является доминирующей при создании ландшафтов силой. Но в отличие от Каттанео Марш подчеркивал, что человеческие силы могут также вредить Земле. Еще более радикальным для того времени было утверждение Марша о том, что человек часто не видит тех разрушительных процессов, которым дает ход [Marsh 1861].

Ущерб окружающей среде может возникать из-за многочисленных и часто невидимых взаимосвязей между растениями и животными, почвой и осадками. По крайней мере со времен Ф. Менготти в 1810-х или А. Сюрреля в 1840-х годах европейские инженеры и лесоводы знали, что горные леса служат для предотвращения наводнений вследствие ливней: корни деревьев закрепляют осыпающуюся почву, а их стволы замедляют течение ручьев. Марш приумножил это знание, добавив, что без деревьев листья и хвоя не могут накапливаться, образуя почву, а реки не могут течь четко и непрерывно. К этим экологическим факторам он присоединил экономические, социальные и политические: чрезмерная вырубка лесов приводила к заиливанию рек и обмелению гаваней, тем самым был уменьшен улов рыбы, у городов отнят выход к морю, была затруднена морская торговля, как следствие – были развалены империи. Ущерб, нанесенный лесу, непреднамеренно и часто неосознанно приводил к далекоидущим последствиям во времени и в пространстве. Марш полно и убедительно продемонстрировал, как человеческая деятельность наносит не только прямой, но и косвенный ущерб природе. До Марша были и другие мыслители, выявлявшие отдельные связи между действиями человека и разрушением окружающей среды. Но среди них было мало или вообще не было тех, кто настолько всесторонне рассматривал ситуацию и мог связать вырубку леса с рыболовством и становлением империй. Как выразился один из первых рецензентов книги «Человек и природа» в 1864 году, «основная мысль, проиллюстрированная в книге, не нова, но она изложена столь убедительно и сопровождена такими энциклопедическими познаниями, что обладает силой новизны». Только автор такой глубокой и неоднозначной работы, как «Человек и природа», мог сделать утверждение, что «человек является повсюду как разрушающий деятель». До Марша человек, как правило, считался улучшающим, а не нарушающим гармонию природы, которая, в свою очередь, угрожала ему со всех сторон [Surell 1991; Marsh 1861].

Поиск виновных

Всегда можно найти причину природных бедствий. В древности жертвы наводнений приписывали их вредоносным духам, злому року, Богу, божествам или же природным явлениям, например сильным ливням. В определенной степени вина возлагалась и на человека. Например, в стихийных бедствиях иногда обвиняли грешников, которые навлекали на себя гнев Божий. С началом XIX века вину за природные бедствия все чаще возлагали на человеческую бесхозяйственность, например, считалось, что наводнения возникают из-за того, что люди вырубают и сжигают защитные леса, не заботясь в должной мере о новых насаждениях. Потребовалось время, чтобы найти вину человека и в загрязнении воздуха. Когда смог впервые окутал английские города, местные жители стали винить качество угля, фильтров, конструкции дымоходов – что угодно, но не человека, который жег этот уголь. В 1661 году Дж. Ивлин пишет в своем знаменитом труде “Fumifigium”, что сжигание угля приводит к «недомоганию легких не только из-за удушающего изобилия дыма, но и из-за его ядовитости». Однако в своей книге Ивлин не критикует человека за неразумное пользование углем, а лишь сетует на смог и предлагает способы борьбы с ним. Марш же приумножил вину, возлагаемую на человека. В одной книге он собрал доказательства того, что наводнения, загрязнение воздуха и воды, эрозия, опустынивание, вымирание видов и уничтожение посевов экзотическими вредителями – все это связано с человеческими действиями, что во многих случаях этого можно было бы избежать. Казалось бы, Марш не стал вменять в вину человеку только извержения вулканов и землетрясения. Но даже их, по его словам, можно было избежать, выкопав каналы для отвода потоков лавы и пробурив глубокие скважины для снятия тектонического напряжения. Революционность идей Марша состоит в том, что он в полной мере возложил вину за естественный ущерб, причиненный окружающей среде, на человека. Возможно, именно опыт юриста позволил Маршу определить виновника в недоступной его предшественникам степени [Evelyn 1661; Marsh 1864].

Как показывает Т. Стейнберг на примере наводнений и торнадо, опустошавших Америку в XX веке, в таких катастрофах могли обвинять как людей, так и природу – в зависимости от политических и социальных соображений [Steinberg 2000]. То, что, с одной стороны, кажется естественным, с другой, может являться следствием человеческих ошибок или социальной несправедливости. К примеру, когда правительство США стало строить дамбы вдоль реки Миссури, приоритет отдавался защите пригородов, где жили зажиточные граждане; бедняки же продолжали страдать от наводнений. Пользуясь примером лавин в Швейцарии XIX века, историк К. Пфистер демонстрирует, что традиционно вину за природные катастрофы возлагали на Бога или самих жертв, которые согрешили и тем самым вызвали возмездие свыше [Pfister 2002]. Однако со временем начали появляться и те, кто утверждал, что такие лавины являются результатом необычных погодных условий, таких как продолжительный снегопад, что в таких случаях была виновата природа, а не Бог. Третьи же твердили, что главной причиной лавин была человеческая деятельность, а именно вырубка защитных лесов. Когда в 1881 году случился масштабный оползень в кантоне Гларус, местные жители обвинили в произошедшем добытчиков сланца и их неразумные методы разработки карьеров (хотя официально катастрофу объявили стихийным бедствием, чтобы привлечь материальную помощь от государства и других стран). Марш стал главным для своего времени поборником возложения вины за нанесенный окружающей среде ущерб на людей – независимо от того, был ли он постепенным или имел характер внезапной катастрофы. Те, кто прочитал книгу «Человек и природа», стали более склонны включать Homo sapiens в причинно-следственную цепь, ведущую к экологическому ущербу. Марш назвал человека непосредственным, а не косвенным виновником разрушения окружающей среды. Он указывал на то, что кажущийся «естественным» причиненный окружающей среде ущерб часто таковым не является.

Другим ключом к пониманию взглядов Марша является то, что он делал акцент на вине вместо причины. Экологический историк Дж. Тарр писал, что в XVIII веке загрязнение окружающей среды считалось неприятным побочным эффектом совершенно естественных и неизбежных процессов, таких как бытовое отопление или утилизация отходов [Tarr 1996]. Люди жгли уголь для того, чтобы согреться или приготовить пищу, а без дыма нет огня. Протекавшие рядом с городами реки были всегда полны нечистот (а куда еще их девать?). Вплоть до конца XIX века наличие смога над городами считалось, скорее, показателем развитой промышленности и экономического благополучия. Мы до сих пор считаем, что эрозия почвы – это обыкновенное и неизбежное следствие сельскохозяйственных практик, а не результат неправильного землепользования.

Действия аграриев действительно вызывают эрозию, но это не вменяется им в личную вину. Марш, напротив, возлагал на фермеров прямую ответственность за борьбу с эрозией. Он писал, что земледельцы могли бы предотвратить значительную часть ущерба, который они наносят почвам.

Во время написания книги «Человек и природа» Маршу довелось прочитать в The Times статью под названием «Об истощении почвенного покрова», в которой рассматривались причины эрозии. Анонимный автор статьи явно считал, что эрозия почвы во время сельскохозяйственных работ неизбежна и винить в этом земледельцев нельзя. Вина ложилась на фермеров только в том случае, если те пренебрегали ответственным отношением к земле: «Земледелец должен делать все, что есть в его силах, чтобы предотвратить истощение почвы». Точно так же первые колонисты на Маврикии могли предполагать, что их прибытие на эти острова стало причиной исчезновения птицы додо и редких местных черепах, но никак не могли винить себя за колонизацию новых земель. До Марша исчезновение видов и уничтожение экосистем, как на том же Маврикии, не считались чем-то неправильным или аморальным. Они были естественным следствием прихода цивилизации в новые, доселе не изведанные миры. Указывая на малозаметные и неочевидные на первый взгляд связи между человеческой деятельностью и такими процессами, как эрозия, Марш возложил вину за разрушение окружающей среды на человека и сделал из этого моральную проблему. Возможно, взглянуть на землепользование через призму морали его вдохновило пуританское воспитание[5].

В существовании множественных интерпретаций нанесенного окружающей среде ущерба можно убедиться в том случае, если прочитать хотя бы один отчет о лесном хозяйстве Италии XVIII века. В 1784 году К. Лепротти, лесной инспектор, отвечавший за участок Паданской низменности на севере Италии, представил своему начальству 90-страничный документ, в котором описывалось плачевное состояние лесов и предлагались пути его улучшения. Отчет Лепротти включал в себя длинный раздел, озаглавленный «Об ущербе, причиненном лесу». В нем он предложил определенную классификацию ущерба: de’ guasti per fatto d’uomo; de’ guasti per colpa d’uomo; de’ guasti per natura, что означает ущерб, причиненный непосредственно человеком; ущерб, причиненный человеческой халатностью; ущерб, причиненный природой. Таким образом, в этом документе явно проводится различие между естественным ущербом и ущербом в результате деятельности человека, а последний подразделяется на прямые и косвенные формы [AST-1; Bogge 1981].

В качестве примера ущерба, причиненного непосредственно человеком, Лепротти приводит вырубку леса местными фермерами в целях заготовки дров, строительного материала и сырья для производства древесного угля. К ущербу, причиненному по халатности, относятся случайные лесные пожары, а также повреждение почвенного покрова домашним скотом. В этом случае мы видим косвенный ущерб.

К XVIII веку человечество вполне осознавало тот непосредственный ущерб, который оно причиняет лесам. С давних пор существовали всевозможные законы, запреты и королевские указы, призванные защитить леса и ограничить их использование человеком. Например, в Венеции законы, регулирующие лесопользование, существовали по меньшей мере с 1600 года. Ими предусматривались как наказания за нарушение ограничений вырубки, так и материальные стимулы беречь лес. Гораздо менее распространено было понимание косвенного и незаметного ущерба, причиняемого лесу, что продемонстрировал Лепротти. Косвенное влияние человека будет более внимательно изучено более поздними теоретиками, такими как Марш [FUCB-1; Appuhn 2002].

И все же в отчете Лепротти самой обширной категорией является ущерб, причиняемый лесу спонтанными естественными процессами: «Природа портится (или, точнее, вырождается), когда растения стареют, достигнув определенной точки зрелости». Лепротти добавляет, что не всем деревьям удается достичь зрелости ввиду болезней, бедности почвы и прочих факторов, которые служат сокращению продолжительности их жизни. Другие деревья страдают из-за того, что растут слишком близко к соседним деревьям: света и почвы становится меньше, чем необходимо. Лепротти делает вывод, что больше всего ущерба лесам Пьемонта наносят спонтанные, естественные причины; устранение этого ущерба потребует широкомасштабных усилий человека. Для Лепротти, как и для любого другого человека XVIII века, энтропийное и стихийное разрушение леса казалось большей проблемой, чем антропогенная деградация. С его точки зрения, плохой менеджмент является меньшим злом, чем отсутствие хорошего, а нанесенный лесам ущерб возникал из-за того, что человек недостаточно ответственно относился к уходу за ними. Следовательно, жители подопечных Лепротти альпийских регионов просто не прилагали должных усилий по восстановлению земель, подверженных стихийной деградации.

Во времена Лепротти люди видели в природе главную угрозу ей самой, что теперь является для нас достаточно чуждой точкой зрения. По крайней мере в Америке сегодня мало кто допускает, что дикая природа приходит в упадок и разлагается, если ее оставить без присмотра. Большинству современных американцев будет чужд и взгляд, что деятельность человека, как правило, облагораживает природные системы, а не наносит им ущерб. Как показал один опрос, большинство американцев предпочли бы оставить свои национальные леса нетронутыми вместо того, чтобы доверить их человеческому управлению. Тем не менее европейцы, в частности итальянцы, продолжают верить в способности человека к управлению окружающей средой. Как будет показано в следующей главе, даже спустя 100 лет после доклада Лепротти итальянские методы ведения лесного хозяйства продолжали отражать его предположение о том, что природа наносит ущерб земле, в то время как человечество обычно улучшает ее. Большинство итальянцев продолжали смотреть на мир сквозь ту же призму, что и граф Бюффон, веря, что лишь вмешательство человека может сделать дикие леса пригодными и благоприятными для жизни.

Конечно, многие американцы тоже долгое время считали своей миссией укрощение грозной и строптивой природы. Как утверждают Л. Маркс и Д. Най, на протяжении XIX века в Америке доминировал культурный нарратив о поселенцах, которые приплыли на первобытный континент и подчинили его себе с помощью технологий. Затем, к началу XX века, все больше американцев стали следовать примеру Марша и рассматривать человека и культуру, а не природу как главную угрозу окружающей среде [Berlik 2002; Marx 1964].

Лепротти предложил ряд решений по восстановлению поврежденных альпийских лесов. Существует множество мер, но для ясности их можно разделить на три типа: позитивные, требующие действия; негативные (законодательные), препятствующие действию; сочетающие в себе оба типа.

Негативный подход, как объяснял Лепротти, включал бы в себя комплекс запретных и ограничительных мер, направленных против крестьян, живущих в альпийских горах, при этом он предупреждал, что такие запреты часто неэффективны, а жесткие меры наказания приводят только к заполнению тюрем: «Ущерб лесам наносят не злостные преступники, а отчаявшиеся люди». Вместо этого он рекомендовал снять вину с крестьян и положиться на позитивные меры или (по возможности) сочетать их с негативными. К позитивным мерам, писал Лепротти, можно было бы отнести восстановление лесов путем посадки деревьев в соответствии с оптимальными условиями произрастания каждого вида и в достаточном удалении друг от друга. Сюда же относятся меры по защите молодых растений от пасущихся животных: «Прежде всего лес должен храниться в чистоте». Для того чтобы хранить лес в чистоте (pulire il bosco), автор предписывает подстригать сорные травы, обрезать бесполезные ветви и удалять мертвые деревья. Этим Лепротти вновь транслирует распространенное в его время убеждение в том, что восстановление леса – это вопрос противодействия спонтанной деградации. В Италии XVIII века ответственность за разрушение окружающей среды в конечном счете возлагалась на природные силы [AST-1]. Утверждение о том, что мыслители эпохи Просвещения и другие домаршианские деятели всегда ставили природную активность выше человеческой при поиске причин экологических проблем, может показаться преувеличенным. Не только ущерб лесам, но и загрязнение воды, возникновение смога, истощение почвы и вымирание животных видов – все это в какой-то мере связывалось с человеческой деятельностью и американцами, и европейцами задолго до выхода в свет книги «Человек и природа». Г. Д. Торо, один из непосредственных предшественников Марша, в 1846 году сокрушался, что с тех пор, как он впервые сплавился на лодке по Уолденскому пруду и восхитился окружающими лесами, они были опустошены лесорубами. «Как нам наслаждаться пением птиц, когда вырубаются рощи, где они гнездятся?» – вопрошал он [Buell 1995]. В 1849 году один фермер жаловался, что земля близ Братлборо в штате Вермонт была столь истощена, что «пяти акров было недостаточно, чтобы прокормить старенькую овцу в течение лета» [Judd 1997]. К этому времени законодательными органами Массачусетса, Нью-Гэмпшира, Вермонта и Мэна были приняты законы, устанавливающие закрытые сезоны охоты на оленей в целях сохранения их популяции. Сам Марш признавал растущую обеспокоенность населения разрушительным влиянием человека на окружающую среду. В своей нью-гэмпширской речи 1856 года он говорил: «Я знаю, что в последнее время эта тема широко обсуждается в Соединенных Штатах Америки, но ее важность еще не оценена по достоинству». Таким образом, американцы и европейцы уже имели некоторое представление об ущербе, причиняемом природе человеком, однако большинство из них все еще не осознавали масштаба проблемы. В своей книге Марш показал, что ущерб был поистине ужасающим.

Ученый стал рупором нового (характерно американского) движения, которое ставило под сомнение убеждение в том, что разумная и сознательная человеческая деятельность всегда идет на пользу природным системам. Он предупреждал, что люди не только непосредственно вредят природе, но и делают это неожиданно, неосознанно и непреднамеренно. Ближе к концу книги «Человек и природа» Марш отмечает: «Я не раз упоминал о побочных и непрошеных последствиях человеческих действий как часто более весомых, чем непосредственные и желаемые результаты оных» [Marsh 1965]. Как мы можем видеть из отчета Лепротти, до Марша ответственность за деградацию природы в гораздо меньшей мере возлагалась на человека. Марш стал одним из первых проповедников защиты окружающей среды и реставрации как морального долга человечества. Марш, которого его жена Кэролайн называла последним из пуритан [Lowenthal 1990], подчеркивал, что человек неcет прямую ответственность за тот ущерб, который наносит природе.

Марш по ту и другую сторону Атлантики

Как американцы, так и европейцы обратили внимание на книгу «Человек и природа». Первый тираж в 1 000 экземпляров разошелся всего за несколько месяцев. Вскоре рецензии на книгу появились в американских, британских, во французских, в итальянских и русских изданиях. Хвалебный тон рецензентов по обе стороны Атлантики свидетельствовал о том, что идеи Марша нашли широкий отклик. Тема причиняемого окружающей среде вреда начинала будоражить умы человечества, и теории Марша о непрямом разрушительном воздействии человека на природу вкупе с его доказательствами медленных темпов естественного восстановления экосистем произвели на читателей должный эффект. В отличие от экологических фаталистов Марш предлагал конкретный план действий: человек как главный виновник деградации природы должен перейти к менее разрушительным методам землепользования и искать способы устранения уже причиненного ущерба.

Акценты, расставляемые европейскими и американскими рецензентами книги «Человек и природа», разнились. Американцы особо приветствовали предостережения Марша о склонности человека вредить окружающей среде, в то время как европейцы выделяли его высказывания о том, что человечество должно заняться восстановлением природы. Американские обозреватели сделали из книги «Человек и природа» вывод о необходимости создания заповедников и ограничения человеческой деятельности, в то время как их европейские коллеги призвали к более интенсивной реставрационной и мелиоративной деятельности. Таким образом, жители двух континентов по-разному восприняли идеи Марша.

Как отметил один из американских рецензентов, если задать кому-либо вопрос, чего своими действиями на планете Земля добился человек, в ответ мы, скорее всего, услышим привычные дифирамбы предприимчивости и техническому прогрессу. Автор отвергает эту оптимистичную точку зрения и приводит обширный список примеров того ущерба, который человек причиняет природным системам, а затем (вслед за Маршем) хвалит предложения по защите адирондакских лесов. Этот автор подчеркивает важность усилий по консервации и предотвращению деградации, но он едва ли упоминает о необходимости устранения существующих повреждений. Другой американский рецензент также обходит стороной призывы Марша к реставрации, повторяя вместо этого то, что человечество уничтожает дары природы, «которые при должной защите могли бы быть источником неиссякаемых богатств»[6].

Европейцы же сделали другие выводы из книги «Человек и природа». Один британский рецензент, признавая, что многое в книге «американского Ивлина» было правдивым и обладало практической ценностью, все же не был убежден в склонности человека разрушительно влиять на природу. Он сомневался, например, в том, что люди могут истребить целый биологический вид, несмотря на заявления Марша об обратном. Комментируя слова Марша о вреде вырубки лесов, этот рецензент скептически заметил: Марш «кажется, забывает, что сохранить первозданные леса для многих стран означает сузить пространство, отведенное человечеству Провидением. Слишком уж сильно он прислушивается к “гласу деревьев”, позволяя им говорить в свою защиту». Этот британец считал мелиорацию земли более важной, чем предотвращение деградации[7].

Французские и итальянские рецензенты также склонялись к положительной оценке человеческой деятельности, соглашаясь при этом с Маршем в необходимости реставрации. Они чувствовали, что продолжающийся упадок их садов требовал принятия решительных мер по восстановлению. Французский рецензент писал: «Наиболее важным сейчас представляется восстановление части полезных сил природы, ее плодородия… Общество вступает в эпоху реставрации, реконструкции и реплантации». Аналогичным образом итальянский рецензент вопрошает: «Кто не наслышан о наших многострадальных альпийских горах? Наш мудрый автор показал, почему все говорят о необходимости восстановления лесов». Другой итальянец также высоко оценил вклад Марша, с удовольствием отметив, что «восстановительным действиям человека» посвящен большой раздел книги. Третий связал призывы Марша к реставрации с процессом объединения и возрождения итальянской нации: «Теперь, когда Италия поднимается с колен, [Марш] заставляет нас задуматься над проблемой приведения земель Италии в состояние, более подходящее для процветающей и могущественной нации. Мы должны восстановить природу, которой позволили пойти прахом из-за недостаточного ухода». Французы и итальянцы, чьи страны страдали от истощения лесов, почв и рек, видели главный посыл книги «Человек и природа» в необходимости поиска новых методов восстановления пришедших в упадок земель[8].

Конечно, мы не будем делать широких обобщений из столь скромной выборки рецензентов. Однако можно заметить, что читатели разных континентов и стран неодинаково восприняли многогранное послание Марша. Американцам импонировал новый взгляд Марша на экологический ущерб, возлагающий особую вину на человека. Европейцев же вдохновил его призыв к восстановлению, который возлагал на людей особую ответственность. Итальянцам, в частности, было легко согласиться с Маршем в том, что люди должны прилагать больше усилий для восстановления поврежденных земель.

Европейцы продолжали развивать древние традиции восстановления земель, которые Маршу довелось наблюдать и комментировать во время написания книги. Но в отличие от европейцев Марш скорее призывал к устранению деградации, вызванной человеком, чем к борьбе с естественным вырождением. Как мы рассмотрим далее в этой главе, множество новых природоохранных законов, которые будут приняты по обе стороны Атлантического океана, отразят эти разные взгляды на проблемы окружающей среды. Американцы, стремившиеся устранить угрозу со стороны человека, лоббировали консервационные меры, кульминацией которых стало создание национальных парков, а также закон о лесных заповедниках (1891), ограничивший деятельность человека в лесных угодьях. В 1887 году Канада основала свой первый птичий заповедник (на территории нынешнего Саут-Саскачевана), за чем в 1890-х годах последовало создание и ряда других новых резерваций. В то же время европейцы, видя угрозу со стороны природы, направили усилия на реставрацию. Так, ближе к концу XIX века некоторые европейские страны приняли законы о восстановлении лесов: Франция – в 1860 году, Швейцария – в 1876 году, Италия – в 1877 году. В 1882 году во Франции была создана Service de restauration des terrains en montagne, или Служба восстановления гор, занимавшаяся возрождением растительного покрова в горных регионах и укреплением подверженных наводнениям горных склонов. В 1888 году в Италии был принят новый (доработанный и улучшенный) закон о лесовосстановлении. Он был настолько передовым для своего времени, что немецко-американский эксперт по лесному хозяйству Бернхард Ферноу назвал его «одним из лучших законов такого рода, где бы то ни было существующих». Италия продолжала находиться на острие реставрации[9].

Итальянские заимствования

Полезным будет более тщательно изучить те итальянские контексты, из которых Марш сперва заимствовал, а затем продвигал свои идеи на их основе. Переезд Марша в Италию не только позволил ему ознакомиться с наиболее интенсивно обрабатываемыми землями Европы, но и дал ему возможность пообщаться со многими ведущими экспертами того времени в области гражданского строительства, лесного хозяйства, гидрологии и садоводства. Помимо посещения реставрационных проектов в Тоскане, Маршу также довелось наблюдать восстановление лесов близ Турина. Там он обнаружил, что на пустынных склонах холмов итальянцы активно культивировали робинию ложноакациевую – в то время экзотическое растение, происходившее из Северной Америки. Марш также живо интересовался разработками Национальной лесной школы, основанной в 1869 году в Валломброзе близ Флоренции. Он оставил ей в дар семена зимостойких сортов североамериканских хвойных, образцы которых растут там и по сей день[10]. Всякий раз, когда позволяли служебные обязанности (особенно в жаркие летние месяцы), Марш отправлялся в Альпы или Апеннины, где он присматривался к новым методам ведения лесного хозяйства [Fossombroni 1835].

Возвращаясь в уединенное пространство своего кабинета, Марш приступал к работе, неустанно проверяя собранные им факты и дополняя свои теории. Личная библиотека из 13 000 томов, которая после его смерти была отдана Университету Вермонта, содержала ошеломляющий ассортимент публикаций о взаимодействии человека и природы. Марш часто ссылался на немецких натуралистов, таких как Г. Ренч, а также французских и голландских инженеров, таких как В. Старинг и А. Сюррель. Таким образом, он не ограничивал себя лишь итальянским опытом. Однажды Марш даже писал Дж. Бигелоу, послу Линкольна во Франции, что французские мыслители внесли больший вклад в его идеи, чем представители любой другой страны. Тем не менее он в значительной степени полагался и на итальянских экспертов, повсеместно цитируя их в своих работах. Беглый просмотр каталога его личной библиотеки показывает, что по меньшей мере одна седьмая названий была на итальянском – больше, чем на любом другом языке, кроме английского. Более половины из этих итальянских книг были опубликованы после 1863 года, когда Марш начал уделять больше внимания реставрации. Итальянские эксперты в области землеустройства много писали о восстановительных практиках. Заметки, оставленные Маршем на полях их публикаций, свидетельствуют о том, что он позаимствовал немало их идей. Марш писал, что «ни одна страна не произвела столько способных авторов, писавших о ценности леса и общих последствиях его уничтожения, чем Италия»[11]. Особый интерес Марша вызывали статьи, написанные для различных конкурсов эссе, которые проводились итальянскими научными обществами. Задача многих заключалась в поиске новых идей в борьбе с наводнениями, засухами и обезлесением, что демонстрировало растущее для итальянцев значение защиты окружающей среды. Например, еще в 1792 году Флорентийское экономическое общество предложило премию за лучшее эссе на тему «Интеграция лесного хозяйства в общую экономику провинций» [Bene 1793]. Другие подобные конкурсы были напрямую посвящены проблеме реставрации. В 1844 году Ломбардский институт науки, литературы и искусств запросил предложения по тематике конкурса эссе, проводимого им дважды в год. Одной из предложенных тем была такая: «Растения Ломбардии, которые растут быстро и легко, а также обеспечивают хорошее топливо и прибыль». Кроме того, предлагалось, чтобы эссеисты посвятили свои работы «состоянию лесов в Ломбардии и тем мерам, которые следует принять для его улучшения». Еще одно предложение заключалось в том, чтобы авторы эссе обсудили вопрос, каким образом лучше заниматься выращиванием и сохранением горных лесов – посредством государства, деревни или корпорации. В результате институт предложил премию тому эссеисту, который лучше всего расскажет о «способах восстановления горных лесов в Верхней Ломбардии и о том, как впоследствии сохранить их и извлечь из них пользу» [Sulli 1985]. Всего на конкурс было представлено 25 работ. Победитель Ф. Мегушчер и занявший второе место П. Кайми написали (каждый) эссе объемом в книгу, которые Марш внимательно прочел и процитировал в книге «Человек и природа» [Caimi 1857]. Среди прочего Мегушчер писал, что расположение лесов влияет на местные погодные условия, а Кайми утверждал, что вырубка лесов изменила гидрологию альпийских гор. Объемная вторая глава работы Мегушчера, озаглавленная «Об искусственном воспроизводстве лесов», описывала различные способы размножения деревьев (семенами, луковицами, саженцами и т. д.). Возможно, именно благодаря ей Марш проникся большей уверенностью в возможностях реставрации [Meguscher 1859].

Еще одним свидетельством глубокого влияния итальянского опыта на деятельность Марша являются те похвалы, которые он расточал в адрес природопользователей и теоретиков-натуралистов этой страны. Он назвал речного инженера Э. Ломбардини, который проектировал акведуки Северной Италии, «высшим авторитетом в этом вопросе»; оценивал трактат К. Каландры по ирригационному праву как «один из самых передовых и всеобъемлющих», даже рекомендовав его Конгрессу США для изучения; счел учение Ф. Менготти о причинах эрозии почвы наиболее убедительным в своем роде. Многотомник А. де Беренгера “Studii di Archeologia Forestale” (1859–1863), вышедший в свет незадолго до книги «Человек и природа», возможно, был любимым произведением Марша: он называл его «самой глубокой работой по социальной истории леса из когда-либо опубликованных» [Marsh 1887].

В этой первопроходческой работе по экологической истории де Беренгер, бывший первым директором Лесного института Валломброзы, описывал то, как леса, когда-то покрывавшие обширные территории древнего Средиземноморья, пали жертвой римских захватчиков, которые впоследствии разработали объемный свод законов о пользовании лесом. Де Беренгер также проводит различие между искусственными и естественными лесами. Эта дихотомия встречается во многих итальянских трудах XIX века о лесном деле. Она основана на степени вмешательства человека: так называемые искусственные леса культивировались людьми, в то время как естественные росли спонтанно, служа запасом семян. Однако де Беренгер показал, что взаимодействие человека и леса может принимать различные формы, находящиеся между этими двумя крайними вариантами. К примеру, он отличал искусственное омоложение лесов от естественного: в первом случае люди самостоятельно высаживали деревья на лесных полянах, во втором – просто рыли борозды для опадающих семян и убирали листву вокруг проростков. Де Беренгер пояснял, что люди могут участвовать в восстановлении лесов прямо или косвенно, активно или пассивно. Некоторые виды реставрации требовали более активной роли человека [De Bérenger 1965].

Гидролог Менготти, писавший о способах восстановления растительности в холмистых местностях, помог Маршу развить понимание итальянских методов реставрации. Самая известная работа Менготти – “Idraulica Fisica e Sperimentale”, или «Физическая и экспериментальная гидравлика» (1816), – включает в себя главу под названием «Подражание природе», которая в принадлежавшей Маршу копии была прямо-таки исписана его заметками. В ней Менготти описывает то, как деревья, мхи, кустарники и прочие растения можно высаживать вместе таким способом, что образуется своего рода «лоскутное одеяло» из корней и побегов, которое служит укреплению сухой земли. Затем он демонстрирует то, как более крутой рельеф можно стабилизировать с помощью каменных стен или защитных дамб. В таком случае накапливающийся грунт будет образовывать ровные участки, пригодные для полноценного корнеобразования, а природа сделает все остальное. По словам Менготти, имитация природы требует особого подхода к земле и растениям, применения как сельскохозяйственных, так и инженерных методов [Mengotti 1816]. Проблема восстановления растительности на лишенных плодородия землях выходит за рамки одного лесоводства. Когда в XIX веке в Италии проводились горные работы по борьбе с наводнениями, в них участвовали смешанные команды из лесоводов и инженеров, которые занимались созданием защитных насаждений вкупе с водохранилищами. Итальянцы понимали, что лучших результатов можно добиться только в том случае, если обратить пристальное внимание на взаимосвязь между множеством природных элементов.

Еще одним термином, весьма распространенным в итальянских работах, которые цитировал Марш, был bonifica. Начиная по крайней мере с XVII века этим словом стала обозначаться совокупность способов мелиорации или улучшения качеств сельскохозяйственных земель, таких как осушение болот, внесение удобрений, посадка деревьев, строительство плотин и т. д. Современник Марша, флорентийский агроном Козимо Ридольфи расширил понятие bonifica, включив в него вышеупомянутые проекты по облагораживанию гор, обозначенные как bonifica montana. Гидрологи, агрономы и лесоводы вскоре стали называть практически любой проект землепользования, приносящий пользу людям, разновидностью bonifica. Осушение прибрежных болот в Маремме, строительство канала Кавур в Пьемонте, посадки робинии ложноакациевой на залежных полях Ломбардии и близлежащих горных склонах – все это стало считаться bonifica. Научные и сельскохозяйственные общества стали уделять большое внимание совершенствованию этих многочисленных методов мелиорации земель. Уверенность Марша в способности человека обратить вспять процесс деградации окружающей среды во многом проистекала из изучения понятия bonifica и связанных с ним полевых проектов. Тем не менее Марш неоднозначно относился к любому проекту, целью которого объявлялась мелиорация (или улучшение – лучший вариант перевода слова bonifica). Для Марша смысл реставрации был не в постоянном улучшении, а в устранении ложных и вредных улучшений [Sereni 1961; Casanova 1929].

Итальянцы также говорили о необходимости восстанавливать, менять и реставрировать землю, а не просто улучшать ее. Восстановление прежних условий, возвращение к более раннему, выгодному, иногда и романтизированному состоянию природы были целями землеустроителей почти столько же долго, как и bonifica. Итальянское руководство по теоретическому и практическому лесоводству 1833 года рекомендовало реставрацию популяций лиственных деревьев в целях повышения продуктивности и стабильности лесов. Член Комитета содействия лесным интересам Италии в 1866 году писал: «Хотя существует общее согласие о необходимости восстановления лесных хозяйств, присутствует также широкий спектр мнений о том, как именно это должно быть осуществлено». Однако, призывая к реставрации, итальянцы лишь косвенно критиковали влияние человека на природу: они считали, что проблема кроется в недостаточности действий людей. Марш, напротив, прямо винил человеческую деятельность, что видно также из подзаголовка его книги: «Человек и природа, или О влиянии человека на изменение физико-географических условий природы» [Salvarezza 1883; Simonetti 1866].

Стандартным ландшафтом для итальянца был средиземноморский окультуренный ландшафт, который без постоянной культивации человеком выродился и пришел бы в упадок. Для Марша же эталоном был дикий, первозданный североамериканский пейзаж, на который человек мог воздействовать как положительно, так и отрицательно. Итальянцы страшились стихийных изменений трепетно культивируемой земли. Марш опасался разрушительных антропогенных изменений дикой земли. Через призму своего американского мировоззрения Марш понимал, что далеко не все итальянские совершенствования на самом деле делали ситуацию лучше.

Марш также сомневался в возможности абсолютной реставрации. Он боялся, что естественное самовосстановление природы происходит слишком медленно, а полная реставрация может оказаться за пределами возможностей человека. Таким образом, Марш возлагал на реставрацию большие надежды и призывал к решительным восстановительным действиям, но не верил в то, что в большинстве случаев полноценная реставрация возможна. Он с горечью писал: обширные участки земли «в настоящее время слишком повреждены, чтобы быть восстановленными, и не смогут снова стать пригодными для использования человеком, кроме как в результате масштабных геологических изменений или под воздействием таинственных сил, о которых мы в настоящее время ничего не знаем». Вплоть до последнего лета своей жизни, встреченного в Тоскане в 1882 году, Марш изо всех сил старался найти какие-либо данные, способные изменить его пессимистичную оценку возможностей реставрации [Marsh 1864].

Наследие Марша

Марш, пребывая в Италии с дипломатической миссией в неспокойные времена объединения страны, несколько раз менял место своего нахождения: с Турина на Флоренцию и, наконец, Рим. В каждом городе он закончил по одному изданию книги «Человек и природа». В этих трех изданиях: 1864, 1874 и 1885 года – количество цитат из итальянских источников увеличилось в несколько раз, что отражает большу́ю осведомленность автора о местных экологических проблемах. Кроме того, в 1870 году вышел в свет итальянский перевод второго издания книги «Человек и природа». В результате Маршу удалось донести свое послание о разрушении окружающей среды, человеческой роли в нем и необходимости реставрации до широкой итальянской публики. Как оказалось, Марш сыграл значительную роль в том, что защита окружающей среды стала в Италии одним из острейших политических вопросов. В то время как многие американские эксперты обращались к изданию “Man and nature”, книга “L’Uomo e la Natura” стала настольной для их итальянских коллег [Lowenthal 1965].

Илл. 4. Титульный лист итальянского перевода книги «Человек и природа» (1864), “L’Uomo e la Natura” (1870)

Флорентийская публикация книги стала объемней на 95 страниц, приросла новыми заметками и цитировала все больше итальянских источников. В дополнение к уже упомянутым итальянским авторам Марш также цитировал и рекомендовал руководство по лесному хозяйству Дж. Симони [Siemoni 1864], исследование феномена bonifica за авторством Р. Парето [Pareto 1865] и заметки Дж. Дони о том, как леса влияют на течение рек [Doni 1865]. Таким образом, второе издание содержало оценку итальянских достижений в области лесных и гидравлических наук в конце 1860-х годов, а римское уже рассматривало аналогичные достижения 1870-х годов. Марш также изменил порядок подачи своих аргументов, будто бы отвечая на критику одного британского рецензента, который, похвалив книгу в целом, сетовал на ее разрозненную организацию. Помимо переноса большего количества отрывков, посвященных реставрации, в конец глав с целью придать им бо́льшую риторическую силу, во втором и в третьем изданиях автор добавил краткое предисловие, отсылающее читателей к труду французского географа Э. Реклю под названием “La Terre” (1869). Марш считал, что Реклю может предложить читателю более оптимистичную перспективу, так как тот обращал больше внимания на «оберегающие и восстанавливающие, а не разрушительные стороны человеческой деятельности». В этих поздних изданиях книги «Человек и природа» Марш стал еще более решительным поборником реставрации. Посетитель одного из книжных магазинов Турина, держа в руках экземпляр “L’Uomo e la Natura”, заявил: «Если множество людей придут купить эту книгу, у Италии есть надежда; в противном случае у нее нет будущего» [Marsh 1870].

Как заметил Д. Ловенталь, биограф Марша, перечисление итальянских знакомых ученого будет звучать как перекличка деятелей эпохи Рисорджименто [Lowenthal 2000]. Многие из них разделяли интерес Марша к землеустройству. Такие коллеги и частые корреспонденты Марша, как Б. Рикасоли, К. Селла и Л. Торелли (все – крупные фигуры в итальянской политике того времени), также писали о проблемах речного, лесного и сельского хозяйства. Они читали его труды с таким же интересом, с каким он читал их работы. Марш также разослал экземпляры своей книги во многие учреждения, такие как Сельскохозяйственная академия Турина и Итальянский альпийский клуб. Уже через несколько лет по всей Италии эксперты будут цитировать Марша на страницах своих работ.

Илл. 5. Джордж Перкинс Марш на вилле Арривабене. Флоренция, около 1870 года (из архивов Вермонтского университета)

Неполный список его поклонников включал в себя геолога Л. Бомбиччи, агронома К. Каландру, лесоводов В. Банди, Л. Савастано и Дж. Симони. Даже через 40 лет, в 1913 году, геолог М. Гортани все еще будет полагаться на доводы Марша о влиянии лесов на речной сток[12]. Многие из этих экспертов были авторами популярных работ или занимали крупные университетские и правительственные посты. Неудивительно, что работа «Человек и природа», имея такой широкий и влиятельный круг читателей, оказала влияние на итальянскую политику в области землепользования. Первый крупный закон Италии о лесном хозяйстве был принят при прямом содействии Марша. Как и следовало ожидать, в его основу легло понятие о реставрации, а не консервации.

После своего объединения в 1870 году Италия столкнулась с проблемой унификации правовой системы, в том числе бесчисленных региональных законов о землепользовании и лесоуправлении. Лесной акт 1877 года стал первой законодательной мерой, связавшей эти региональные законы о лесном хозяйстве в единый Национальный кодекс. Как в свое время писал Марш, «ничто, кроме союза всех итальянских государств под руководством единого правительства, не может сделать практически осуществимыми… сохранение и восстановление лесов». Своей книгой Марш не только повлиял на окончательное содержание итальянского Лесного кодекса, но и оказался непосредственно в центре дебатов вокруг принятия этого закона.

Например, Д. Балестрери, профессор Флорентийской академии Джорджофили (старейшего и наиболее выдающегося сельскохозяйственного общества Италии), обосновывал необходимость создания единого лесного законодательства, ссылаясь на Марша. Кроме того, пребывая в Риме в годы, непосредственно предшествовавшие принятию закона 1877 года, Марш часто обсуждал вопросы лесного хозяйства с итальянскими сенаторами. Рассматривая парламентские дебаты вокруг этого закона, историк Б. Веккио замечает, что сенатор Лампертико указал коллегам-сенаторам на личное разочарование Марша тем, что Италия до сих пор не приняла единого закона о лесном хозяйстве [Vecchio 1987]. Более того, во время этих дебатов Марш был одним из двух наиболее цитируемых экспертов наряду с итальянским ученым А. Месседальей. Однако внимательное прочтение работы Месседальи 1864 года показывает, что он не только цитирует и перефразирует вышедшую в свет всего несколькими месяцами ранее книгу «Человек и природа», но и обращается к тем же источникам, что и Марш [Messedaglia 1865].

Свободно владевшего английским языком Месседалью фактически можно считать первым переводчиком Марша на итальянский до выхода в свет в 1870 году местного издания книги «Человек и природа».

Таким образом, если и можно назвать одного человека, который оказал наибольшее влияние на становление первого общеитальянского закона о лесном хозяйстве, им, несомненно, будет Джордж Перкинс Марш. Ему посчастливилось лично узнать о принятии итальянского закона в отличие от закона о лесных заповедниках США, который он также помогал разрабатывать, но не дожил до его принятия в 1891 году.

Закон 1877 года, ставший кульминацией почти 10 лет обсуждений, касался нескольких вопросов лесоуправления. В нем были определены леса, подлежащие регуляции; уточнены приоритеты лесопользования, назначены лесничие, введены штрафные меры. Однако самый масштабный и самолюбивый пункт закона касался восстановления лесов. Для многочисленных районов Италии, часто подверженных оползням, наводнениям и лавинам, новый закон назначал обширные программы по рефорестации. Теперь, если землевладельцы пренебрегали посадками деревьев, местные лесные комиссии могли конфисковать их земли и сами провести необходимые работы. Таким образом, закон в первую очередь предписывал реставрацию с помощью новых насаждений, а не консервацию путем защиты существующих лесов. По словам Марша, европейские лесные законы и практики ведения лесного хозяйства «делятся на две ветви: сохранение существующих лесов и создание новых» [Marsh 1864]. Итальянский закон 1877 года относился к последней категории.

Принятие любого закона о лесном хозяйстве, как и разработка практически всякой новой земельной политики, всегда сопряжено с целым рядом политических, социальных и экономических вопросов, многие из которых не сводятся только к качеству землеуправления. Существуют всевозможные заинтересованные группы, которые могут как получить выгоду, так и многое потерять вследствие консервации или реставрации. В Йеллоустоне и горах Адирондак природоохранные меры привели к изгнанию местных землепользователей, будь то индейцы-охотники или белые лесорубы. Аналогичным образом во французских Пиренеях и Альпах правительственные меры по реставрации лишили местных жителей их земель. Тамара Уайтед демонстрирует, что мандат парижского правительства на восстановление лесов на горных склонах Франции в XIX веке был продиктован не только желанием вырастить больше деревьев и стабилизировать реки, подверженные наводнениям. Французские законы о лесном хозяйстве 1860 и 1882 годов во многом были также продиктованы желанием установить жесткий контроль над альпийским землепользованием, что настраивало местных крестьян против государственных лесничих. Правительственные меры по reboisement («лесовосстановление») часто приводили к конфликтам с местными скотоводами, которые предпочли бы, чтобы альпийские луга, где паслись их стада, оставались свободными от деревьев. Итальянский закон 1877 года в отличие от его французских аналогов уделял больше внимания интересам рядовых граждан. Согласно ему, лесные комиссии должны были избираться на местах, а не назначаться сверху. В целом Италия всегда была менее политически централизована, чем Франция. Благодаря системе местного лесоуправления итальянские законодатели были заинтересованы в экспроприации земель менее, чем в восстановлении продуктивности лесов и стабильности горных хребтов [Spence 1999; Jacoby 2001; Whited 2000].

Если отвлечься от тонкостей политической борьбы за природные ресурсы, остается мало сомнений в том, что американцы начали говорить о сохранении лесов в то время, когда французы и итальянцы заявляли в основном об их восстановлении.

Разница между европейской и американской точками зрения на консервацию и реставрацию проявляется также в лексике официальных документов и правительственных заявлений. В 1873 году на собрании Американской ассоциации содействия развитию науки Ф. Хафф произнес знаменитую речь «Об обязанности правительств по сохранению лесов». Именно сохранению, а не восстановлению. Американцы были настолько плохо знакомы с проектами широкомасштабной посадки деревьев, что в своем монументальном «Докладе о лесном хозяйстве» 1878 года Хью пользуется французским термином reboisement вместо английского аналога для обозначения лесовосстановления[13]. «Мы заимствуем это слово из французского, потому что в английском языке нет ничего, что так же лаконично выражало бы эту идею», – писал Хью [Hough 1878–1882]. В Италии же за законом о лесовосстановлении 1888 года последовали также закон о систематизации рек (1912), еще один закон о рефорестации (1923) и акт о bonifica integrale, или интегральной рекультивации (1928). В каждом случае итальянцы продолжали стремиться к улучшению сельскохозяйственных земель, будь то путем строительства каменных стен для предотвращения оползней, посадки деревьев для борьбы с наводнениями или интеграции мелиоративных решений в горах и на равнинах. Итальянцы продолжали решать свои экологические проблемы, улучшая пришедшие в упадок культивированные земли, а не восстанавливая диких [Trifone 1957].

Реставрационные мероприятия проводились в Америке и до выхода в свет книги «Человек и природа», но при большинстве из них руководствовались старой парадигмой спонтанной естественной дегенерации. Американские фермеры и лесники неустанно работали, чтобы сохранять те благоустройства и улучшения, которые их предки с таким трудом привнесли в дикие и безлюдные земли Нового Света. Сорняки, заполонившие их поля, насекомые, губившие их посевы, – все это казалось им результатом естественных процессов, даже если в реальности они имели дело с инвазивными видами, завезенными человеком и распространяемыми ввиду его действий. Реставрация для американцев того времени заключалась в постоянной борьбе с природой и ее направлении в правильное русло. Американские животноводы аналогичным образом противодействовали вырождению своих любимых пород путем постоянного селекционного разведения.

Только после 1864 года американцы начали рассматривать пагубное влияние человека на природу и противодействие ему как цели реставрации. Комиссар сельского хозяйства Ф. Старр-младший в своем отчете за 1865 год цитирует Марша и призывает к «немедленным действиям как по сохранению, так и по восстановлению» лесов [Starr 1866]. С. Бэрд, крупная фигура в Смитсоновском институте и уполномоченный США по рыболовству, благодарил своего хорошего знакомого Марша за проницательный взгляд на причины вымирания и методы разведения рыбы. Он также боролся за ужесточение законов о рыбном хозяйстве в интересах «восстановления численности рыбы до ее первоначального уровня» [Baird 1873]. Ч. Сарджент процитировал Марша в своей брошюре 1876 года о посадке деревьев и предупредил об «опасностях, которые следуют за уничтожением лесов, и о методах противодействия им» [Sargent 1876]. На Американском лесном конгрессе 1885 года Б. Г. Нортроп обосновал необходимость рекультивации некоторых обезлесенных прибрежных районов, ссылаясь на призывы Марша к восстановлению лесов [Northrup 1886].

В течение целого поколения после смерти Марша почти каждый крупный деятель американского лесного хозяйства, географии и геологии в той или иной мере подтверждал необыкновенную важность книги «Человек и природа». К американцам пришло понимание, что человек является источником ущерба Земле и что часть этого ущерба можно устранить.

После смерти Марша филантроп и лесной магнат Ф. Биллингс приобрел его гигантскую личную библиотеку и вывез ее из Италии в Америку. Кроме того, он купил бывшую ферму Марша в Вудстоке. Биллингс занялся восстановлением пришедшего в упадок поместья, засеяв его саженцами ели, лиственницы и ясеня. Через несколько десятилетий заброшенная ферма превратилась в пышный лес, который, в свою очередь, выкупил филантроп и эколог-энтузиаст Л. Рокфеллер. Не так давно он передал землю в дар Национальной парковой службе США. На этой земле появился один из самых современных парков страны, Национальный исторический парк Марша – Биллингса – Рокфеллера. Ферма Марша в Вудстоке стала памятником американской реставрации.

На рубеже XX века излюбленной темой американцев стал новый феномен – wasteland («пустошь»). Слово вошло в лексикон в 1844 году и поначалу означало просто бесплодную землю. Однако с течением времени оно стало все больше ассоциироваться с землями, опустошенными в результате человеческой деятельности. Р. П. Харрисон отмечает, что в начале XX века пустошь[14] стала одним из излюбленных пейзажей модернистской литературы и ее своеобразной эмблемой [Harrison 1992]. Если принимать как факт то, что и недобросовестное действие (а не только бездействие) причиняет вред окружающей среде, реставрация пустошей становится важной обязанностью человека. Как будет показано в следующих главах, некоторые энтузиасты соглашались с Маршем в том, что пустоши снова следует превратить в культивированные сады, в то время как другие хотели вернуть их в дикое состояние. Утилитаристам восстановленная дикая земля могла бы обеспечить бо́льшую продуктивность и стабильность или помочь выявить определенные экологические процессы; романтикам же первозданная дикость представлялась ресурсом, необходимым для сохранения земли.

Наблюдая за чужими землями

«Если и существует такая тема, которую газеты должны обсуждать изо дня в день, это должен быть вопрос восстановления лесов на оголенных горных склонах нашей страны», – писал Ф. Карега ди Муричче в 1880 году. Агроном, журналист и политик, Карега был одним из самых ярых сторонников реставрационной политики в Италии в годы, последовавшие за Рисорджименто. Подобно самому Джорджу Маршу, Карега читал много лекций, писал о неотложности восстановления лесов и необходимости более эффективных методов землепользования. Будучи редактором популярного Giornale Agrario Italiano, Карега положительно оценивал замысел лесного закона 1877 года на его страницах, но при этом сетовал на его недостаточную реальную эффективность. Правительство испытывало трудности с проведением закона в жизнь и не могло в полной мере обеспечить его соблюдение. Разочарованный этим, Карега недоумевал: «Зачем вообще тогда издавать законы?» [Carega 1875].

Карега тоже был путешественником и, как и Марш, придавал большое значение урокам, которые можно получить из наблюдения за чужими землями и за тем, как местные распоряжаются ими.

Между 1871 и 1872 годами Карега путешествовал по Соединенным Штатам Америки, где он сделал ряд наблюдений, которыми впоследствии делился со своими соотечественниками в речах, статьях и книгах. Одна из его самых ярких речей, которую он произнес в 1873 году перед ведущими агрономами Академии Джорджофили во Флоренции, напоминала речь Марша 1856 года на ярмарке штата Нью-Гэмпшир. Оба натуралиста рекомендовали своим слушателям обратить внимание на то, как управлялись земли по другую сторону Атлантики. Карега считал, что итальянцам следует видеть в Америке больше, чем просто далекую страну, из которой периодически привозят диковинные, экзотические растения. В США, писал он, «бытует сложная и рациональная система сельского хозяйства, которая заслуживает изучения и подражания». Описывая огромные размеры американских ферм, Карега восхищался и широким использованием на них достижений научно-технического прогресса. Он советовал итальянцам подражать американскому обычаю выращивать только одну культуру на отдельно взятом участке земли, а также хвалил американское правительство за помощь фермерам посредством технических публикаций и экспериментальных исследований. Кареге виделось, что итальянцы могли бы многому научиться у американских землепользователей [Carega 1871–1872, 1873].

Однако Карега также отдавал себе отчет в том, что из-за разительных отличий между двумя странами американские земли и традиции землепользования представляли ограниченный практический интерес для итальянцев. Американцы, чья страна без всякого вмешательства человека была покрыта бескрайними девственными лесами, мало что знали о лесоводстве и не были особо заинтересованы в нем, поэтому итальянцы вряд ли могли научиться у них методам посадки и культивирования деревьев. Что касается сельскохозяйственного производства, Карега отмечал, что американцы производили почти в два раза больше зерна на 1 га земли, чем итальянцы: «Девственная сила американской почвы настолько велика, что она превосходит даже самые обильно удобренные из наших истощенных земель». Карега также писал, что американцы редко используют минеральные удобрения для подпитки почвы и почти никогда не перерабатывают навоза. По его словам, это отсутствие заботы о поддержании плодородия земли являлось принципиальным отличием американского подхода к сельскому хозяйству от итальянского. Цель итальянской сельскохозяйственной школы состояла в том, чтобы «давать жизнь умирающей земле… восстанавливать и омолаживать почвы с помощью более рациональных и осмотрительных методов ведения сельского хозяйства» [Carega 1873]. Американцы, напротив, проявляли почти полное безразличие к восстановлению почвы. Карега читал лекции во Флоренции о необходимости продолжать благоустройство земель, в то время как Марш в Конкорде – о необходимости прекратить их деградацию. В качестве предостережения американцам Марш указывал, что вырубка лесов на склонах итальянских гор привела к «обширной деградации почвы и обнажению горных пород на больших высотах; пахотные земли целых провинций были опустошены», при этом он старался и вселять надежду, рассказывая о том, как итальянским инженерам в некоторых случаях удавалось изобрести средства «для устранения или по крайней мере компенсации этих разрушений» [Marsh 1856]. Карега, напротив, предостерегал своих слушателей, что невнимание к состоянию почв приводит к ущербу земле и только усилия человека могут сохранить и улучшить ее плодородие. Касаясь «умирающих земель» Италии, он заявлял: «Мы должны убедить землевладельцев в том ущербе, который может последовать, если земля не получит компенсации за свое использование в прошлом». Карега был сторонником постоянного внесения нововведений, а не борьбы с ложными улучшениями [Carega 1873].

Путешествуя за границу и наблюдая за чужими землями, Марш и Карега могли взглянуть на вопрос реставрации с новой точки зрения. Карега считал, что девственные почвы Америки были в состоянии послужить тем эталоном, до уровня которого могли бы улучшить свои земли итальянцы. Марш же полагал, что деградированные почвы Италии демонстрируют то состояние, из которого американцам, возможно, когда-нибудь потребуется вывести свои земли. Тот и другой сравнивали чужие пейзажи со своими (привычными, родными) ландшафтами. Италия Кареги с ее пустынными холмами, окруженными ухоженными садами, сильно контрастировала с Америкой Марша, полной густых лесов и диких животных. Две совершенно разные природы породили два совершенно различных взгляда на то, как следует восстанавливать землю. В Италии Марш наблюдал бо́льшую деградацию, чем в Америке, но он также заметил там большее стремление к реставрации.

Марш принес в Европу представление о том, что девственная дикость земли является ее нормальным состоянием. Он объяснял, что люди, вырубая нетронутые средиземноморские леса, спровоцировали ряд непредвиденных и катастрофических последствий. В отличие от итальянцев он считал, что культурные силы наносят ущерб естественному ландшафту, а не наоборот, что «натура» вредит «культуре». Эталоном нормальной земли для Марша были родные для него американские пейзажи. Эту первобытную, дикую местность (насколько бы реальной или мифической она ни была) Марш, как ему казалось, видел исчезающей в Вермонте времен своей юности. Мы можем предположить, что без своего благоговения перед дикой природой Марш, возможно, никогда бы не пришел к теории антропогенной деградации. Без должного почтения к дикости реставраторы до сих пор боролись бы только со спонтанным вырождением.

Глава вторая

Восстанавливая горы Кунео

Работая над книгой «Человек и природа» на своей вилле в Пьобези близ Турина, Джордж Перкинс Марш часто поглядывал из окна на горные хребты, которые дугой возвышались над Пьемонтом, чье название и означает «подножие горы». «Мы часто гуляем в Альпах, соблазняясь их невероятной близостью, – писал Марш другу. – Они столь близки, что, сидя на своем балконе, я часто развлекаюсь, сбивая камешками сосульки с отвесов этого солидного холмика под названием Монте-Роза. Когда погода стоит совсем ясная, я и вовсе могу протянуть руку и дотронуться до склона горы чубуком своей трубки».

Марш жил в получасе езды на экипаже от десятка долин, которые тянулись от французской границы до Паданской низменности. После своего прибытия в Италию в 1861 году Марш первым делом собрал коллекцию карт и путеводителей, изображающих и описывающих захватывающие дух альпийские долины Пьемонта. Растущий энтузиазм по отношению к горам, которые виделись европейской интеллигенции своего рода духовными убежищами, отразился в 1860-х и 1870-х годах в создании национальных альпийских клубов по всей Европе, в том числе в Италии. К. Селла и Л. Торрелли, члены нового итальянского правительства и друзья Марша, были активными членами Итальянского альпийского клуба. Эти альпинисты вторили призывам Марша к восстановлению лесов на крутых склонах холмов и борьбе с наводнениями, одновременно продвигая соответствующее законодательство (как, например, лесной закон 1877 года) в итальянском парламенте [SB-3].

Илл. 6. Карта водораздела Валь-Нерайсса, Италия

Кунео, одна из южных провинций Пьемонта, была во времена Марша местом, где активно развивались традиции экологической реставрации. Многие итальянские эксперты, повлиявшие на идеи Марша в области рекультивации и реабилитации поврежденных земель, были родом из этих мест. Дж. Микелини, ведущий местный политик и глава Комитета по лесному хозяйству Кунео, представил Маршу свое эссе 1833 года о необходимости более строгого регулирования лесного хозяйства. Несколько сенаторов цитировали эссе Микелини наряду с книгой Марша во время парламентских дебатов, приведших к принятию закона о лесах 1877 года. К. Каландра, юрист и президент Сельскохозяйственной комиссии Кунео, был автором “Manuale Idraulico Legale”, или «Руководства по ирригационному праву» (1871), которое Марш рекомендовал Конгрессу США как «самый свежий и наиболее всеобъемлющий» взгляд на ирригационное право – в свете того факта, что водный вопрос становился все более животрепещущим на подверженном засухе западе страны. Наконец, В. Перона – лесничий из Кунео, который впоследствии поднялся по карьерной лестнице до директора Института лесного хозяйства в Валломброзе. Он также снабдил Марша своими трактатами по лесопользованию. Местное правительство Кунео не только основало первый в Италии Комитет по лесопользованию (1872), но и дало ход одним из самых интенсивных и продолжительных проектов по реставрации горных водосборов в стране. Пейзажи Кунео и опыт местных землепользователей в немалой степени поспособствовали пониманию Маршем «возможности и важности восстановления нарушенной гармонии»[15].

Начиная по крайней мере с XVIII века горные катастрофы стали самой распространенной формой стихийного бедствия в Кунео. Сильные ливни, подверженные эрозии почвы в сочетании с обезлесевшими горными хребтами приводили к наводнениям, а также селевым потокам, оползням и снежным лавинам зимой. В густонаселенных долинах Кунео пастухи и фермеры использовали свои пастбища и леса так интенсивно, что в конце концов наводнения и лавины стали беспрепятственно обрушиваться с пустых горных склонов, ставя под угрозу многие деревушки, разбросанные по альпийскому ландшафту, а также низменные города, расположенные на берегах рек. Маршу довелось лично наблюдать за последствиями катастроф в Кунео. Совершив несколько поездок по долинам региона, Марш заключил: «Ни один внимательный наблюдатель не сможет в течение шести лет бывать на южном склоне Пьемонтских Альп или во французской провинции Дофини, не став свидетелем усиления горных потоков и образования новых. Я могу лично засвидетельствовать превращение травянистых склонов в русла яростных потоков вследствие обнажения лежащих выше холмов». Однако Марш был свидетелем не только того, как итальянцы разрушали свои горы, но и того, как они начали их восстанавливать. Опыт упорных лесоводов Кунео, которые начиная с 1860 года в течение века каждое лето восстанавливали растительность на склонах гор и реконструировали русла рек, представляется борьбой грандиозных масштабов за контроль над природой. Местные жители часто называли эту борьбу restaurazione montana («реставрация гор») [Marsh 1847].

Когда Марш посетил долины Кунео, он обнаружил, что местные землеустроители видели себя не соучастниками природы, как Марш представлял себе роль человека в реставрации, а, скорее, ее соперниками. С точки зрения жителей Кунео, их участок Альп страдал от воздействия ветров, дождей и снегопадов, приведение его в здоровое состояние требовало постоянной компенсации ущерба усилиями человека. Они считали, что их земля приходит в упадок из-за недостаточного ухода, а не из-за безответственного обращения со стороны человека: жители говорили не о том, как люди наносят ущерб горе́, а о том, как она причиняет вред им. В последующие десятилетия землеустроители Кунео будут постепенно перекладывать вину с бездействия человека на его действия. Как мы увидим далее в этой главе, наводнения и лавины, которые когда-то рассматривались как часть естественной дегенерации Альп (возможно, в чем-то усугубленной человеческой халатностью), постепенно стали рассматриваться как результат антропогенной деградации. История восстановления Альп Кунео – это история, как итальянцы пришли к согласию с Маршем в том, что в нанесенном окружающей среде ущербе виноват человек, а не природа.

Итальянцы, которые устраняли природный ущерб, использовали иные стратегии и создавали другие ландшафты в отличие от их потомков, которые занимались устранением культурного ущерба (и это имело драматические последствия для земли). Борясь с природными разрушениями в 1860 году, землеустроители Кунео полагались на инженерные принципы, восстанавливая горные склоны с помощью каменной кладки. Однако через 100 лет, уже во время борьбы с антропогенными разрушениями, они стали полагаться на экологические принципы, восстанавливая горы с помощью биологических, а не физических средств. Там, где реставраторы Кунео когда-то оставили неизгладимые следы своей деятельности, 100 лет спустя они научились делать так, чтобы их изменения легче вписывались в пейзаж горных хребтов. Несмотря на то что многие разрушения в горах Кунео в этот период были вызваны одними и теми же источниками, различные взгляды на природу ущерба привели к разным методам реставрации.

Глядя в сторону гор

Именно альпийские возвышенности, а не равнины Паданской низменности или холмы сельской Италии стали тем местом, где открывались и испытывались новые способы мелиорации лесных и водных угодий. Известный итальянский географ Л. Гамби писал, что вырубка лесов и возделывание земли на крутых склонах альпийской местности более резко влияли на состояние почвы и режим стока рек, чем на равнинах [Gambi 1974]. Таким образом, проживавшим в этих районах людям было проще наблюдать экологические последствия лесного и сельского хозяйства и делать соответствующие выводы. Верно и то, что в горах Италии имели место более значительные демографические изменения, чем в низменных регионах, приводившие к широким колебаниям в потреблении древесины и кормов и, следовательно, стремительным изменениям состояния земли. С середины XIX века началась массовая миграция из долин Альп и Апеннин, что привело к соответствующим экологическим последствиям – стремительному восстановлению растительного покрова в одних местах и быстрой эрозии в других. Можно сделать вывод: бо́льшая чувствительность горных экосистем в сочетании с бо́льшими демографическими колебаниями среди альпийского населения привела к тому, что итальянцы стали свидетелями особенно скорых биофизических изменений в своих горах. Таким образом, Альпы и Апеннины стали своего рода наглядными образцами для демонстрации того, как следовало управлять земельными ресурсами и восстанавливать их.

Хотя вся Италия обычно представляется как сплошная горная страна (с хребтом из Апеннин и короной в виде Альп), именно регион Западных Альп вокруг Кунео стал одним из наиболее важных мест для практического решения задач реставрации. Одно исследование показывает, что провинция Кунео получила непропорционально бо́льшую долю всех правительственных средств на проекты по sistemazione и rimboschimento («систематизация» и «лесовосстановление») между 1867 и 1950 годами, то есть около 68 % всех инвестиций в Пьемонт, или примерно пятую часть от 5 млрд лир (около 1 млрд $ США образца 1950 года), которые были выделены на аналогичные проекты во всех итальянских Альпах, вместе взятых. Долина Стура в Кунео, которая простирается на 60 км от французской границы до равнин Пьемонта, возможно, была в Италии самым затратным объектом реставрации. Как свидетельствуют архивные записи, Корпус лесничих и Корпус гражданских инженеров Италии выделили долине Стура гораздо больше ресурсов, чем любому другому району провинции: на нее ушло около ¾ всех денег, потраченных на местные экологические инициативы в период с 1868 по 1914 год. Благодаря статьям и фотографиям в популярных журналах и научных публикациях река Стура и ее притоки стали одним из самых известных мест в Италии, где наглядно демонстрировалось, почему и как следовало реставрировать земельные ресурсы [Patrone 1953].

Илл. 7. Вид на долину Стура из местечка Винадио (Brockedon, Illustrations of the Passes of the Alps, 1828–1829)

Находясь на переднем крае усилий своей страны по восстановлению лесов и рекультивации земель, жители Кунео обратили особое внимание на восстановительные программы, проводимые непосредственно по ту сторону границы – во Франции. Долина Убайе в Провансе, соединенная дорогой через пологий перевал с долиной Стура, была местом реализации некоторых из самых известных проектов Франции по восстановлению водоразделов и предотвращению наводнений, особенно в боковой долине Рио-Бурду близ Барселонеты. Следуя самолюбивому закону Наполеона III о лесовосстановлении 1860 года, французские лесники начали высаживать тысячи гектаров хвойных деревьев на бесплодных склонах альпийских холмов, уделяя особое внимание предрасположенным к наводнениям ледниковым циркам в горах Прованса. В 1882 году французское правительство возобновило свои усилия по строительству дамб и посадке лесов, учредив Service de restauration des terrains en montagne (Служба восстановления горных угодий). Землеустроители Кунео часто ссылались на опыт своих французских коллег, и такие проекты, как восстановление долины Рио-Бурду, послужили источником вдохновения для аналогичных итальянских работ в близлежащей долине Стура.

Таблица 1. Крупные наводнения в долине Стура, Италия

Источники: * Govi. Cartographie. 1975; † ASC-3

Нерайсса, крутой боковой каньон посередине долины Стура, возможно, был объектом самых интенсивных восстановительных работ в истории Италии. На месте слияния проходящего по Нерайссе ручья с рекой Стура находилась укрепленная деревня Винадио, которая принимала на себя основной удар частых наводнений и селей. Начиная с 1869 года жители Кунео начали восстанавливать леса в верхней части долины Нерайсса, а в 1887 году стали укреплять ее русла, возводя защитные дамбы из камня. Реставрация Нерайссы шла на протяжении 100 лет. Огромные суммы были потрачены на эту боковую долину длиной всего в 7 км. В отчете за 1872 год указывалось, что землеустроители стремились предотвратить наводнения и оползни в Нерайссе путем восстановления «вотчинных лесов» и «первозданной растительности». Однако, как будет подробно описано на следующих страницах, реставраторы Кунео не ставили своей целью ренатурировать долину Нерайсса и вернуть ее к полудиким условиям – они стремились рекультивировать ее и вернуть во власть человека. Натурализация деградированных земель станет визитной карточкой типично американского подхода к реставрации [ASC-5].

Долина Стура и ее проблемы

Начинаясь в аллювиальных равнинах на высоте 500 м, горы провинции Кунео резко поднимаются до гранитных вершин и постоянных ледников высотой более 3 км. К югу от них известняковые долины круто спускаются к Средиземному морю; к северу осадочные и сланцевые хребты соединяются с высочайшими горами Пьемонта, такими как Монте-Визо высотой 3 800 м. Каждая из 8–9 основных долин Кунео обладает уникальным геологическим субстратом и находится на разном расстоянии от теплого моря.

Таким образом, каждая из них имеет свой растительный мир и соответствующие традиции землепользования. Древние петроглифы в высокогорных альпийских регионах дают нам представление о том, как долго наши предки взбирались по горам и спускались с них, гоняясь за дичью, пася животных и совершая сезонные миграции в зоны с более мягким климатом. В местах, где Приморские Альпы встречаются с побережьем Средиземного моря, археологами были обнаружены предметы быта, возраст которых насчитывает 35 000 лет. Пещерные жилища, найденные у южного подножия Валь-Нерайссы, показывают, что люди стали селиться в этих местах как минимум 5 800 лет назад [Mano 1986; Priuli 1984].

Стура – самая длинная из долин Кунео. Долгое время она служила ключевым транспортным маршрутом между Провансом и Пьемонтом. Середина долины представляет собой крутое и узкое ущелье длиной 20 км, в то время как ее верхняя и нижняя части просторные и солнечные, что позволяет заниматься там сельским хозяйством и пасти скот. Двенадцать побочных долин, подобных Нерайссинской, примыкают к Стуре, беря начало из высокогорных котловин, когда-то образованных краевыми ледниками. Ориентация Стуры с востока на запад также означает, что в ее северной и южной частях царит совершенно разный микроклимат. На северном склоне холма над Винадио растут молодые каштановые рощи, а густые хвойные и буковые леса на средних высотах переходят в кустарники и альпийскую тундру.

Южная сторона менее лесиста. Летом там жарко и сухо. Здесь преобладают возделанные поля, переходящие в пастбища, окаймленные веретенообразными дубами, ольхой и буком. Выше – хвойные деревья и альпийские луга. На них вдоль самой реки Стура иногда можно найти мощные и одинокие каштаны – памятники того времени, когда их орехи помогали сельским жителям пережить голодные зимы. Сегодня на эти каштаны со всех сторон наступают молодые заросли рябины, бобовника и бузины. Неподалеку бук осваивает заброшенные пастбища, которые уступают место зарослям ели, сосны и лиственницы. Некоторые из которых были посажены во время первых проектов по лесовосстановлению.

Эта сложная растительная мозаика, которую представляет собой долина Стура, сочетает в себе множество аспектов как человеческой, так и естественной истории.

Хотя Стура и является самой засушливой долиной провинции, в ней все же выпадает около 100 см осадков в год, бо́льшая часть – в виде дождя. С июля по ноябрь черные тучи надвигаются на горные вершины, почти ежедневно низвергая ливни. Примерно раз в 10 лет случается, что бо́льшая часть осадков приходится на несколько крупных шквальных дождей, а раз в 20–30 лет экстраординарные ливни могут произвести среднегодовую норму осадков всего за несколько дней. Массивные аллювиальные отложения, залегающие вдоль берегов реки Стура и в местах слияния с ее притоками, свидетельствуют о мощности наводнений, следовавших за чрезмерным выпадением осадков и внезапными паводками.

Таблица 2. Наводнения в долине Нерайсса, Италия, 1906–1913 годы

Источник: IRC-1, 21

Все, что находилось в пойме реки (будь то пастбища, мосты или целые дома), оказывалось смыто или засыпано грязью и гравием. Из-за высоких цен на землю и строгих границ собственности у жителей Кунео часто не было выбора, кроме как раз за разом возвращаться и вновь строить свои жилища на этих опасных местах до следующего наводнения. Недавнее наводнение в Кунео произошло в 2000 году, но особо разрушительные потопы охватили эти долины в 1957 и 1994 годах. Сверяясь с газетами и архивными записями, можно достоверно проследить историю наводнений в долине Стура вплоть до 1800 года.

Нерайсса затоплялась даже чаще, чем основная долина, иногда 3–4 раза в год. В одном источнике указано, что только в период с 1906 по 1913 год в Нерайссе произошло 11 крупных наводнений (табл. 1 и 2).

Жители Кунео пытались устранить риск возникновения наводнений, а также случайных лавин и оползней с помощью целого ряда методов, постоянно испытывая новые способы, если старые переставали обеспечивать защиту. В середине XIX века они большей частью полагались на лесовосстановление, прежде чем несколько десятилетий спустя перейти к физической реконструкции. К началу XX века были сформированы более изящные методы восстановления, которые включали в себя восстановление растительного покрова травами и кустарниками при одновременной стабилизации русла с помощью небольших подпорных плотин. Хотя в течение этого периода население Альп продолжало уменьшаться, наводнений от этого меньше не стало, часто они только усиливались. Это укрепило расхожее убеждение в том, что деятельность жителей горных регионов способствовала стабилизации местных экосистем. Только к 1950-м годам многие итальянцы стали считать деятельность человека потенциально более вредной для их гор, чем полезной.

Илл. 8. Затопленная деревня в провинции Кунео, около 1900 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente)

Восстановление лесов

Итальянцы не могли начать процесс реставрации гор до тех пор, пока не были определены причины возникновения проблем. Если стихийные бедствия вроде наводнений возникали случайно, можно было только винить невезение или разгневанное божество. Если стихийные бедствия возникали по воле природы, уже можно было делать некоторые эмпирические заключения (например, такие: наводнения случаются в сезон дождей, значит, к ним можно готовиться и принимать определенные меры, чтобы их избежать). В начале XIX века жители Кунео стали приходить к выводу, что к наводнениям приводят не только осадки сами по себе, но и недостаток лесов, которые сдерживали бы потоки воды и горные породы. Человек по-прежнему не рассматривался в качестве главного виновника бедствий. В лучшем случае он был ответствен лишь косвенно, пренебрегая посадкой деревьев. Различные эксперты сходились во мнении, что люди прошлых столетий действительно могли поспособствовать приведению горных экосистем в бесплодный и подверженный стихийным бедствиям вид, вырубая леса. Однако вряд ли они могли винить нынешних жителей региона за то, что произошло давным-давно. По словам Ф. Вальтера, до 1880-х годов восстановление альпийских лесов производилось с целью «уберечься от разрушительных последствий влияния природных сил» [Walter 1983]. Влияние человека все еще не считалось основной причиной горных катастроф. Даже в начале XX века (при всем развитии соответствующих наук) люди продолжали считать себя благодетелями горных экосистем.

Леса издавна играли важную роль в жизни обитателей Стуры. Хотя в долине имелись обильные водные ресурсы и обширные пастбища, лесные угодья в тех местах были скудны. Лес не только обеспечивал монтанари (жителей гор) строительными материалами и топливом, но и, как указывали такие эксперты начала XIX века, как К. Кастеллани и Ф. Менготти, укреплял склоны холмов и защищал деревни от схода лавин. Скудостью лесов Кунео объясняются технологии постройки местных жилищ, которые почти полностью сооружались из камня, за исключением деревянных свай, поддерживавших шиферные или соломенные крыши. Большу́ю нагрузку на леса создавала и потребность в топливе, в качестве которого обычно использовался древесный уголь, преимущественно буковый. Карбонари, или производители такого угля, зарабатывали неплохие деньги, сбывая свой товар на рынках Кунео и Турина, в то время как большинство жителей долины существовали благодаря натуральному обмену. Запреты на вырубку лесов с целью регуляции запасов лесоматериалов существовали в Италии издавна. Однако, как уже указывалось в главе 1, первые лесные инспекторы Кунео (например, Карло Лепротти) считали, что наиболее серьезный ущерб лесам возникает ввиду естественных причин, таких как болезни деревьев и спонтанное разложение. Если Лепротти и рассматривал деятельность местных жителей (например, рубку сухостоя) как разрушительный фактор, он все же считал, что бо́льшая часть наносимого человеком ущерба незначительна. Более того, с моральной точки зрения Лепротти не мог винить простых крестьян. Он считал, что «ущерб лесам наносят не злостные преступники, а отчаявшиеся люди» [AST-1].

В течение десятилетий, последовавших за отчетом Лепротти, эксперты по землепользованию Кунео по-прежнему рассматривали естественное разрушение лесов как главную проблему, а реставрацию – как процесс очистки и улучшения состояния загнивающих угодий. Но были и признаки того, что жители долины начинали все отчетливей видеть роль человека в причинении ущерба лесам. В 1802 году в связи с растущим в обществе беспокойством по поводу плохого состояния лесных угодий Туринская академия наук проспонсировала конкурс эссе, в котором рассматривались «физические и политические причины упадка лесов». Хотя из формулировки видно, что первостепенное значение придается физическим, или естественным, причинам упадка, в ней также признается наличие политических причин. К. Перотти из Кунео почти полностью посвятил свое конкурсное эссе политическим и культурным вопросам. В его стостраничном труде «О физических и политических причинах массового истребления лесов Пьемонта» перечислялись в первую очередь причины, относящиеся к человеческому фактору, например недобросовестное соблюдение лесного законодательства или высокие цены на зерно, побуждавшие фермеров вырубать леса, чтобы освободить место для посевов. Он рекомендовал охранять существующие леса с помощью более строгих ограничений на выпас скота и вырубку леса, а также возмещать ущерб путем посадки выносливых видов (таких как робиния ложноакациевая), способных быстро расти на крутых и неплодородных склонах. Человек для Перотти был частью проблемы [Perotti 1881].

Но большинство жителей Кунео все еще не разделяли антропоцентричных взглядов. Дж. Микелини, член парламента Кунео, который в свое время обсуждал лесное законодательство с Маршем, в 1833 году писал, что высокие цены на древесину спровоцируют людей сажать больше деревьев. Таким способом свободный рынок решит проблему нехватки лесоматериалов и поможет восстановлению лесов. Он утверждал, что запрещать вырубку лесов следует только в отдельных случаях (например, тогда, когда она может привести к угрожающим населению наводнениям или лавинам), при этом Микелини считал, что даже в таких бедствиях не было вины местных жителей. Настоящими виновниками наводнений и лавин, по его словам, были неблагоприятные погодные условия, к примеру, интенсивные ливни, приводящие к разливу рек. Как и большинство итальянцев того времени, он рассуждал о борьбе с наводнениями и «контроле над водами», но не о контроле над людьми, которые вырубают леса. В Италии XIX века наблюдать исчезновение лесов в реальном времени выпало небольшому количеству человек, потому что во многих местах они уже успели исчезнуть. Таким наблюдателям, как Микелини, наводнения казались проявлением спонтанных, неконтролируемых сил, наиболее очевидными из которых были шквальные осадки [Michelini 1833].

Микелини и его коллеги полагали, что Альпы страдали в большей степени от гидрологических факторов, чем от проблем с лесами. Если наибольшую угрозу для жителей и экосистем долины Стура представляли масштабные наводнения, было логичным, что за советом нужно идти к экспертам-гидрологам. Таким образом, жители Кунео в первую очередь обратились за помощью к экспертам в области гидротехники, а не лесного хозяйства. Итальянцы севера, жившие у подножия альпийских вершин, чьи снега поддерживали потоки рек даже жарким и сухим летом, имели богатую традицию ирригации и строительства каналов. Во времена Микелини также была распространена уверенность во всесилии технического прогресса, для демонстрации которого гидравлические решения подходили лучше, чем ботанические. Марш был не единственным, кто восхищался итальянскими каналами и ирригационными проектами, когда он восхвалял опыт К. Каландры и Э. Ломбардини. В начале 1850-х годов британское правительство направило специального посланника в Пьемонт для составления доклада о том, как новейшие достижения Италии в области гидравлической науки и техники могут быть применены в индийских колониях [Smith 1855].

Один из главных уроков, преподанных итальянскими экспертами-гидрологами, заключался в демонстрации ключевой роли растительности в регулировании стока рек. Это способствовало переключению внимания с самих рек на окружающие их леса, что в конечном счете вызвало бо́льший интерес к альпийскому лесному хозяйству. В своей работе 1816 года Менготти показывал, как мертвый покров защищает землю от осадков, корни поглощают избыток воды и стабилизируют почву, а стволы деревьев и побеги замедляют течение рек [Mengotti 1816]. Шесть лет спустя Кастеллани опубликовал еще одно крупное исследование о влиянии лесов на речной сток, написанное с целью «предотвращения ущерба, который вода наносит нации» [Castellani 1818–1819]. Затем, в 1841 году, французский инженер А. Сюррель произвел на свет свой “Étude sur les Torrents des Hautes-Alpes” («Этюд о потоках в Верхних Альпах»), к которому во время посадки лесов для борьбы с наводнениями стали обращаться землепользователи всей Европы [Surell 1841]. Утверждая, что первостепенная важность альпийских лесов заключалась не в запасах древесины, а в их роли в предотвращении наводнений, эти эксперты помогли катализировать движение за сохранение и восстановление лесов.

Каландра также указывал на то, что наводнения и редеющие леса – это не отдельные, а неразрывно связанные явления. В своем руководстве 1871 года он утверждал, что «значительная часть процветания и будущего богатства нации зависит от восстановления лесов в ее горах, надлежащего управления ее водами и их использования». Обращаясь к правительству провинции Кунео после разрушительного наводнения 1879 года, Каландра высоко оценил деятельность местного лестного комитета и новый закон о лесном хозяйстве, заявив, что эти меры помогут «предотвратить упадок водных ресурсов» путем «упорядочения и совершенствования лесов». Тем не менее он также призывал к более активным и непосредственным усилиям. Ссылаясь на Марша, Каландра делал вывод, что его провинция станет похожа на пустынную Персию и Палестину, если не будут приняты меры по реставрации сельской местности. Только благодаря мерам по «реанимации и рестабилизации» го́ры Кунео могли избежать подобной участи. «Мы должны постараться сохранить наш итальянский сад в хорошем здравии и не допустить, чтобы он пришел в столь печальное состояние», – увещевал Каландра [Calandra 1879]. По крайней мере с 1868 года правительство Италии и провинциальные власти предпринимали попытки реанимировать и стабилизировать некоторые районы долины Стура. В течение четырех сезонов в низовьях долины были посажены деревья, включая склоны холмов близ деревни Винадио. В архивных записях указано, что на площади в 242 га были высажены молодые дубы и каштаны. Посадки были сосредоточены в южных районах над деревнями и дорогами с тройной целью: предотвратить наводнения, защитить от лавин и сохранить лесное наследие. Но многие из саженцев не пережили и одного сезона. К 1872 году лесники стали пробовать другие породы деревьев и размещать саженцы в местах, расположенных все выше по течению, например в Нерайссе. С тех пор каждый год в течение следующих 100 лет землеустроители Кунео будут пытаться улучшать результаты своих реставрационных практик [ACFC-1; AV-1].

За эти 100 лет изменятся и взгляды людей на первопричину наводнений. Изначально жертвы потопов винили сами реки, потом – редкие леса, а затем, наконец, пришли к пониманию роли человека в разрушении лесов. Вина была перенесена с природных процессов на деятельность человека. Только в середине XX века итальянцы стали обозначать поврежденные леса в официальных отчетах как degradati («деградированные»), а не как deteriorati («испортившиеся»), что подразумевало под собой естественный, спонтанный процесс порчи. Привычка итальянцев видеть себя в качестве садовников, культивирующих густонаселенные земли, мешала им принять на веру утверждения Марша о том, что человек являлся «возмутителем природных гармоний».

Реконструируя горы

Несмотря на эти ранние проекты по посадке деревьев в долине Стура, ливни все еще продолжали выводить реки из берегов, разрушая жилища и мосты. С крутых вершин Альп продолжали сходить лавины и накрывать собой близлежащие деревни. Те дубки и каштаны, которым удалось выжить, росли медленно и не представляли собой серьезной защиты, хотя первоначальные расчеты лесоводов были достаточно оптимистичны. В то время как некоторые эксперты считали, что лучшим решением является посадка более выносливых и быстрорастущих пород деревьев; другие указывали на необходимость совершенствования методов посадки или обеспечение лучшей защиты лесного покрова от пасущегося скота; третьи рекомендовали более радикальные меры по борьбе с «коррозией» и «разложением» горы: они считали, что решение лежит в сооружении каменных подпорных стен, земляных дамб и деревянных опорных ограждений: traverse, briglie, serre. Они рассуждали так: если у лесников не получается стабилизировать горные склоны посадкой деревьев, следует непосредственно стабилизировать их инженерным путем – с помощью дамб и стен. Оправдывая усилия по восстановлению лесов в долине Стура, местный фермерский журнал напоминал читателям, что «долгом человека… является управлять природой и господствовать над ней, чтобы использовать ее силы для собственных нужд» [Pogetti 1871]. Плотины из цемента и камня, таким образом, виделись как дающие землеустроителям бо́льшую власть над природой, чем древесные заграждения.

Инженерные работы начались в 1870-х годах со строительства относительно скромных защитных дамб и переправ вблизи дна долины. К концу столетия итальянцы научились возводить вместо маленьких дамбочек целые монументальные произведения искусства (opera d’arte), продвигаясь при этом все глубже в боковые долины, включая Нерайссу. Грандиозные каменные плотины могли теперь достигать 10–15 м в высоту и простираться на 50 м в ширину, при этом они размещались на равных промежутках таким образом, что напоминали ступени огромной лестницы, ведущей к вершине горы. Руководил строительными работами Гражданский инженерный корпус (Genio Civile). Всего в рамках проекта в долине Кунео было построено несколько сотен дамб. Возносясь равными промежутками вверх по горным склонам, они напоминают ступени на гигантской лестнице.

Люди издавна строили оградительные дамбы с целью создать на крутых склонах пологие участки, пригодные для хозяйства и менее подверженные наводнениям, путем фиксации осадочных пород с помощью стен и террас. Такие «ступени», проделанные в склоне горы, образовывали площадки, где можно было безопасно выращивать посевы и пасти скот. Они обеспечивали более равномерное распределение водостока и лучшую аккумуляцию почвы. В течение веков строительство террас позволяло жителям гор создавать на маргинальных землях продуктивные участки. Террасы, выходящие на южную сторону, часто были даже более продуктивными, чем поля в ровных низменностях, поскольку получали свет и тепло, недоступные на более низких высотах. Конечно, плотины строились не только для образования террас. Они также служили для отвода воды из ручьев в каналы, ограждения мест выпаса скота, защиты от наводнений и схода камней на лежащие ниже поля. В горах Кунео можно увидеть всевозможные вариации подобных заграждений: от замысловатых террас на склонах обращенных к Средиземному морю холмов и загонов для овец, пересекающих осыпные скаты, до высоких защитных дамб, построенных Genio Civile с целью укрепления подверженных наводнениям участков.

Илл. 9. Строительство плотины в итальянских Альпах, около 1890 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente)

Одним из самых ярых сторонников строительства горных плотин в провинции был А. Арно, преемник Каландры на посту президента агрокультурной комиссии Кунео с 1869 по 1892 год. После двух крупных наводнений, которые обрушились на долину Нерайсса в 1884 и 1885 годах, Арно обратился к префекту Кунео с публичным письмом, опубликованным в Il Coltivatore Cuneese:

Любой, кто путешествует по долине Стура, чувствует тяжесть на сердце, наблюдая ущерб, причиненный наводнениями, прокатившимися по этой плодородной долине, со страхом осознавая, что ее ожидают еще более масштабные потопы, если не будут немедленно найдены радикальные средства их предотвращения.

Хотя Арно высоко оценивал работы по восстановлению лесов в регионе, он также предупреждал, что стабилизация долины требует большего, чем просто посадки деревьев, которые во многих местах едва ли могли выжить на крутых и осыпающихся склонах. Он возлагал надежды на инженеров, которые приступили к восстановлению горы путем возведения защитных дамб. Чтобы замедлить стремительные горные потоки, Арно требовал постройки многочисленных дополнительных дамб в боковых долинах [Arnaud 1885]. Он вторил Менготти, который писал, что «реки сто́ит приводить к покорности в их младенчестве» [Valentini 1912].

Тем не менее эксперты расходились во мнениях относительно полезности таких защитных плотин. Изначально считалось, что достаточно простейших плотин, замедляющих горные потоки. Но к середине XIX века инженеры начали предлагать все более сложные и многоступенчатые конструкции, требовавшие значительно бо́льших временных затрат и финансовых вложений в их сооружение. Например, так называемые рустикальные дамбы (представляющие собой ряды валунов, сложенных друг на друга без применения строительного раствора) предлагались в качестве своеобразных фильтров, которые улавливали бы осадочные породы и прочий мусор, пропуская при этом воду. В то же время высокие каменные стены, укрепленные цементным раствором, удерживали бы паводковые отложения выше по течению от основной защитной плотины. Еще более cложные конструкции, которые будут впоследствии сооружены в долине Нерайсса, напоминали собой причудливо изогнутые стены рыцарских замков, простирающиеся над руслами горных рек.

Илл. 10. Плотина, построенная Итальянским лесным корпусом в водоразделе долины Нерайсса над местечком Винадио, около 1900 года (ACFC)

Некоторые из них cодержали отверстия в основании, позволяющие воде просачиваться через них, или выступы и патрубки для отвода вод от фундамента. В теории в условиях правильной эксплуатации эти сооружения могли бы улавливать и удерживать огромные объемы осадочных пород. Были разработаны определенные математические формулы, которые позволяли инженерам рассчитывать оптимальные углы и толщину будущего водослива (briglie). Самые крупные из спроектированных итальянскими инженерами структур были рассчитаны на фильтрацию осадочных пород в большей степени, чем на замедление водных потоков, тем самым служа скорее стабилизации рушащихся горных склонов, чем защите от наводнений. Представлялось, что с достаточным количеством цемента инженеры могли бы «склеить» гору.

Арно продвигал строительство дамб в Кунео еще до написания письма префекту. В эссе, опубликованном в нескольких местных журналах, он утверждал, что briglie («защитная дамба, водослив») в своих различных формах была единственным надежным средством против печально известных наводнений в Кунео: «Кроме как в исключительных обстоятельствах, человек не должен заниматься импровизацией в деле защиты от стихийных бедствий». Человек должен быть полностью подготовлен к наводнениям, построив для этого ряд надежных плотин. Арно также вкратце рассказал о давней традиции строительства горных плотин, упомянув, что первым, кто осознал их полезность, был ученик Галилея – В. Вивиани. Одна такая плотина была построена в XVI веке в Восточных Альпах близ Трента, и она до сих пор обеспечивает защиту этому городу. Арно также объяснил механизм работы этих плотин: поток воды сперва замедляется, затем резко сбрасывается вертикально вниз, чтобы погасить его силу. Этот процесс повторяется ниже по течению. Таким способом бурный поток разбивается на несколько контролируемых и относительно безопасных ступеней [Arnaud 1884]. Однако не все инженеры были согласны с логикой Арно.

Поборниками строительства горных плотин также были такие лица, как лесничий А. де Беренджер, сенатор Л. Боррелли и Менготти, труды которых Марш читал и которыми он восхищался. Менготти утверждал, что основная функция защитных дамб заключалась не в замедлении движения воды, а в задержании осадочных пород и образовании из них пологих уступов, на которых можно было бы высаживать деревья для закрепления неустойчивого грунта, при этом он по-прежнему скептически относился к широкому применению горных дамб, подчеркивая их высокую стоимость и склонность к износу. Несколько более оптимистичными в своих взглядах были де Беренже и Торрелли, а также француз П. Демонтзи: они считали, что защитные дамбы могли дать большой эффект в сочетании с интенсивными посадками леса на образованных террасах. Арно же утверждал, что контрольные плотины могут сдерживать наводнения даже в отсутствие лесопосадок, просто замедляя скорость потока. В отличие от скептиков Арно считал, что лучший способ восстановить крутые разрушающиеся горы – это физическое укрепление цементом и камнем.

Следуя рекомендациям Арно, жители Кунео всерьез приступили к строительству защитных дамб, сосредоточившись на долине Нерайсса, где первые сооружения были завершены в 1887 году. Вскоре после этого во всех основных ответвлениях долины Стура были построены десятки дамб. Однако во время сильных ливней в 1893 году многие из этих плотин были разрушены или серьезно повреждены. В последующие годы они будут восстановлены, укреплены и снова разрушены очередным наводнением.

На рубеже веков казалось, что правительство объявило Альпам войну. Целая армия наемных работников была направлена в регион, чтобы добывать камень, строить из него дамбы, проводить подъездные дороги и копать отводные каналы. Инженеры перепробовали все: углублять фундамент, укреплять плотины боковыми крыльями, строить вторичные дамбы, – а затем наблюдали, как всего лишь один сильный ливень в течение дня сводил на нет месяцы работы. На те плотины, которым удавалось выдержать буйство стихии, часто добавляли вертикальные надстройки. Они слегка увеличивали высоту конструкции, чтобы усилить способность задерживать осадочные породы и защищать горные склоны от размыва.

Отчет о проделанной за 1889 год работе показывал, какие усилия жители Кунео прилагали для восстановления гор. В отчете указывалось, что в Нерайссе за один сезон было построено 200 дамб: 1 большая, 11 малых цементных; 59 больших, 27 малых бесцементных (рустикальных); 98 земляных, 5 дополнительных каменных укреплений. В то же время были проведены работы по ремонту старых дамб и подъездных дорог, созданию растительного питомника, посадке саженцев дуба и бука на площади 29 га. Министерства сельского хозяйства, общественных работ и войны Италии направили совместную делегацию в долину Нерайсса, чтобы понаблюдать за успехами проекта, стать свидетелями трудностей «приручения» долины, ставшей известной как «один из самых ужасных потоков в Альпах» [Di Tella 1912].

Хотя некоторый прогресс в восстановлении горы и был достигнут, большинство возведенных плотин рано или поздно исчезло под водой и илистыми наносами. Периодические потопы продолжали погребать под собой Винадио и другие близлежащие деревни. В Кунео была учреждена комиссия по наводнениям, которая в 1896 году посетила Нерайссу для оценки ущерба. Но все предложения комиссии в конечном итоге сводились к постройке все большего количества новых плотин. Поскольку реки по-прежнему текли слишком быстро и бурно, рассудила комиссия, плотины следовало располагать ближе друг к другу и строить из более прочных материалов. Спасти рушащиеся Альпы могло только все большее количество камня и цемента. Арно задавался вопросом: «Почему мы должны в принципе соглашаться с тем, что наши долины обречены на периодическое разрушение? Разве Провидению не угодно, чтобы человек улучшал свое земное жилище?» [Arnaud 1887].

Наконец наступил тот момент, когда стало очевидно, что ни цемент, ни деревья не могут в полной мере остановить напор горных потоков и спасти Альпы. Строительство плотин «на некоторых водоразделах представляет серьезные трудности», – писал инженер Ф. Пиччоли в 1905 году. Он находил, что в некоторых пустынных оврагах «прекращение потока представляется невозможным». Пиччоли сделал вывод, что единственным решением проблемы наводнений было бы буквально залить всю долину цементом. Очевидная экономическая абсурдность такого предложения исключала его рассмотрение. Столкнувшись с продолжительной полосой неудач, в конце концов жители Кунео были готовы испробовать другие средства для восстановления Альп [Piccioli 1905].

Дж. ди Телла, эксперт-гидролог, преподававший в Валломброзе, время от времени посещал Кунео и близлежащий Прованс, чтобы наблюдать за прогрессом в борьбе с наводнениями[16]. В 1914 году ди Телла подчеркнул ограниченную эффективность контрольных плотин. Заимствуя терминологию Демонтзи, ди Телла делал вывод, что «коррекцию» потока нельзя было рассматривать как простой архитектурный проект, подобный строительству дома, моста, железной дороги или канала. Коррекция горного водостока должна была представлять собой «постепенную операцию по реорганизации природных сил спонтанным и комплексным путем… так, чтобы восстановить эти силы посредством биологических, а не механических процессов» [Di Tella 1914]. Таким образом, план реставрации ди Теллы больше опирался на биологию, чем на инженерное дело.

Лесовод В. Банди, коллега ди Теллы, также отмечал ограниченную эффективность одних плотин, при этом отдавая особую дань уважения Джорджу Перкинсу Маршу. Банди писал: «Манифест Марша, его слова о том, что “человек слишком долго забывал, что земля была дана ему для разумного пользования, а не для расточительного потребления”, показались бы особенно подходящими для итальянцев второй половины XIX века, учитывая, что наши горы, от Альп до Этны, теперь представляют собой сплошные бесплодные овраги». Банди утверждал, что средством от такого разрушения было восстановление лесов:

То, что укрепление горных водоразделов не может быть достигнуто окончательно, кроме как путем восстановления лесов, в настоящее время признают даже самые стойкие защитники плотиностроения [Bandi 1913].

Призывая к биологическим решениям проблемы альпийских наводнений, ди Телла и Банди также снимали вину с природы. По их мнению, наводнения в Альпах были вызваны не природной стихией, а нейтральными силами, которые люди могли идентифицировать, могли противодействовать им с помощью других нейтральных сил. Тем самым эти деятели все больше перекладывали вину с «натуры» на «культуру». Ди Телла и Банди считали, что наводнения случались только тогда, когда человек давал им произойти. Лучшее понимание природы позволило бы людям прекратить создавать условия, благоприятствующие наводнениям.

Перенаправляя силы природы

Труды ди Теллы и Банди последовали за принятием в 1912 году закона “Sistemazione Idraulico-Forestale” («О консолидации лесного и водного хозяйства») – самого самолюбивого юридического инструмента управления итальянскими горными угодьями со времен законов о лесах 1877 и 1888 годов [Circolare 1912]. Если ранние законы были направлены на восстановление горы путем посадки лесов, закон 1912 года был нацелен на ее восстановление с использованием как механических, так и биологических методов. Толкователи закона 1912 года подчеркивали, что строительство крупных плотин должно быть умеренным и всегда согласовываться с лесовосстановлением. С целью стабилизации горных склонов министр общественных работ Италии выступил за строительство простых и небольших защитных дамб, в частности гратиччата (решетчатых подпорных стен из дерева), вкупе с комплексными посадками выносливых и зимостойких трав, кустарников и деревьев. Министр заявил, что только путем сочетания лесоводства и инженерного дела можно добиться «полной и окончательной консолидации» [Trifone 1957]. Эти новые методы реставрации подразумевали под собой то, что устранение ущерба окружающей среде требует внимания к целой совокупности природных элементов.

Принятие закона 1912 года было одним из проявлений «лесного ренессанса», охватившего Италию на рубеже XX века. В то же время Итальянский альпийский клуб через свои вестники и журналы начал новую кампанию в защиту лесов. Pro Montibus, одно из первых природоохранных обществ Италии, было основано членами Итальянского альпийского клуба в 1897 году с целью сохранения горных районов. В 1898 году в Турине при поддержке Pro Montibus впервые был проведен Festa degli Alberi («день посадки деревьев»), который через два года станет государственным праздником [Atti del Congresso tenutosi a Torino 1898]. Вскоре города́ по всей Италии начали отмечать этот день, сажая деревья и воспевая благоприятные качества леса. Ряд популярных конвенций по лесному хозяйству также состоялся во Флоренции (1907), в Болонье (1909) и Турине (1911). Один из наблюдателей на Болонской встрече отметил, что «внимание всей итальянской прессы было сосредоточено на конвенции». Спустя 40 лет после того движения за сохранение лесов, свидетелем которого стал Марш, итальянские активисты, эксперты и обыватели вновь заговорили о важности леса. Их дискуссии, как и прежде, вращались вокруг посадки все большего количества лесов. Лесовосстановление, иногда называемое лесореставрацией, снова оказалось на повестке дня [Consorzi 1909].

Было много причин для такого возобновления интереса к лесам. Закон 1877 года дал мало результатов ввиду отсутствия эффективных механизмов правоприменения и финансирования лесовосстановления. Даже после принятия более современного закона 1888 года лесоводы добились лишь незначительных успехов, обнаружив трудности с посадкой молодых деревьев на эродированных высокогорных почвах, как в долине Кунео. Люди стали видеть в лесах нечто большее, чем просто источник древесины и предохранения от наводнений. Защитники окружающей среды теперь говорили о способности лесов смягчать климат, предотвращать малярию и подчеркивать красоту природы. Как говорил один из докладчиков на первом дне посадки деревьев в Италии, преимущества леса заключались в «гидравлических, метеорологических, гигиенических, социальных и эстетических аспектах» [Atti del Congresso tenutosi a Torino 1898]. Для жителей Кунео, в частности, наводнение 1890-х годов наглядно продемонстрировало то, что наводнения невозможно контролировать только с помощью плотин.

Новый энтузиазм в отношении лесов особенно отчетливо проявился на склонах гор Кунео, где за 10 лет (начиная с 1900 года) было посажено больше деревьев, чем за любые предыдущее десятилетие. Статистика показывает, что более ½ из 1 000 га леса в долине Стура (восстановленных в период с 1868 по 1910 год) было посажено в течение первых 10 лет XX века, а в Нерайссе – 104 из 241 га [Relazione sulla Azienda del Demanio Forestale di Stato 1910–1914; ASC-4; ACFC-1]. Так как бурные горные потоки продолжали прорывать каменные плотины, жители Кунео начали усердно восстанавливать леса.

Наряду с Итальянским альпийским клубом и его ответвлением Pro Montibus другой важной природоохранной организацией, сформировавшейся в Италии, было Итальянское туристическое общество (Touring Club Italiano, TCI). Основанный в 1894 году (в то же время, когда по всей Европе был бум туристических клубов), TCI начинал как клуб велосипедистов, а со временем превратился в моторизованный экскурсионный клуб, который способствовал внутреннему туризму путем распространения карт, путеводителей и прочей литературы. TCI также организовывал кампании в защиту окружающей среды, в том числе пропагандируя пользу леса. На Лесной конвенции 1909 года руководители TCI объявили о своих планах распространить среди всех членов серию информационных руководств о лесах [Vota 1954]. В 1912 году копии брошюры под названием “Il Bosco Contro il Torrente” («Лес против бурного потока») за авторством Джузеппе ди Теллы были разосланы всем 100 000 членов общества [Di Tella 1912]. Эта небольшая книжка стала самым читаемым в Италии трудом о способности человека как разрушать, так и восстанавливать лес. В этой богато иллюстрированной и увлекательно написанной работе ди Телла признает могущество природных сил. Название книги подразумевает под собой то, что природа является источником ущерба самой себе, но на ее страницах ди Телла раскрывает утверждение, что именно человеческая деятельность является главным фактором нарушения гидрологического баланса в горах. Он подчеркивает, что «наводнения – это в основном дело рук человека. Бесспорно, человек может совершить действие, которое вредно, но в то же время полезно» [Ibid.]. Ди Телла выделяет курсивом, что в возникновении наводнений следует в первую очередь винить человека, а не стихию или редеющие леса. Он также подчеркивает, что люди могут приступить к устранению причиненного ими ущерба. Утверждая, что люди могут как наносить вред природе, так и восстанавливать ее, ди Телла повторяет основные идеи Марша, высказанные за 40 лет до этого [Ibid.]. Хотя многие итальянцы в свое время приобрели книгу Марша «Человек и природа», большинство из них, по-видимому, все еще не желали винить в стихийных бедствиях человека.

Работа ди Теллы включала в себя различные фотографии долины Нерайсса: сначала как иллюстрацию того, как человек своими действиями опустошает землю, а в более позднем разделе – как многообещающий пример того, как можно приступить к устранению нанесенного ущерба. На одной фотографии, ставшей наиболее часто воспроизводимым изображением Нерайссы, был запечатлен главный овраг долины – глубокий, бесплодный и зловещий. Ди Телла объяснял, что подверженность этой долины наводнениям объяснялась тремя факторами: крутыми склонами, рыхлыми почвами и уничтожением лесов человеком. Хотя автор допускает, что «оккультные силы» могут показаться читателю истинной причиной наводнений в Нерайссе, он объяснял, что эти бедствия все же обусловлены человеческой деятельностью.

Затем ди Телла обнадеживает читателя. По его словам, можно было бы найти способы предотвратить наводнения, «изучая то, что делает природа, и подражая ей» [Ibid.]. Человек должен «открыть для себя чудесные энергии природы, проникнуть в сложный механизм растительной жизни, пронаблюдать за различными проявлениями форм жизни, проанализировать ассоциации этих форм в соответствии с их окружением, а затем приступить к сложной работе по восстановлению». На другой фотографии ди Телла показал бесплодный склон Нерайссы, укрепленный подпорными стенками и деревянными кольями, которые поддерживают посадки кустарников и небольших деревьев. Он рекомендовал проводить лесовосстановление только после определения видов, наиболее подходящих для физических условий этого района. Ди Телла не исключал экзотических видов из своих рекомендаций, перечислив несколько неместных растений, которые были успешно посажены на бесплодных горных склонах, таких как японская лиственница, гигантский красный кедр и дугласова пихта.

Илл. 11. Фотографии долины Нерайсса: слева – в 1900 году, справа – в 1993 году (Di Tella, Il Bosco Contro il Torrente)

Там, где почвенный слой был тонок или вовсе отсутствовал, он предлагал сажать робинию псевдоакациевую и шотландский ракитник, сооружая рядом небольшие дамбы, террасы, деревянные подпорные стенки и насыпи из детрита, в которых небольшие растения могли бы прорасти. Ди Телла представил вниманию членов TCI реальные методы, с помощью которых люди могли помочь исцелить свои горы.

Тем не менее методологию реставрации ди Теллы вряд ли можно считать формой натурализации, поскольку он по-прежнему рекомендовал улучшения, выводящие лес за границы его спонтанного, первозданного состояния. Ди Телла считал, что альпийские леса следовало возделывать так, как сельскохозяйственные угодья, а также периодически прореживать и подстригать так, как сады. «Древний лес, брошенный на произвол сил природы», – гласила подпись к одной из фотографий, на которой были изображены поваленные стволы деревьев и густой подлесок. «За лесом необходимо регулярно ухаживать с использованием новейших технологий» [Ibid.]. Подверженные наводнениям долины требовали восстановления лесов, в то время как дикие леса – ухода. Ди Телла продолжал видеть реставрацию альпийских гор как процесс культивации дикой природы человеком.

В то время как ди Телла считал, что человечество обладает большей способностью причинять вред, другие эксперты думали, что природа имеет большу́ю способность исцелять. Лесоводы С. Кабьянка и Э. Феррари подчеркивали умение самой природы восстанавливать разрушающуюся гору, будь то с помощью краткосрочных биологических или долгосрочных геологических процессов. В своих «Заметках о восстановлении гор» (1912), где также фигурирует фотография Нерайссы, эти два эксперта утверждали, что спонтанная растительность в конечном итоге может пустить корни даже на бесплодной земле и что горы способны вновь подняться после их разрушения эрозией. Природа склонна к регенерации в той же мере, в какой она вырождается, писали они. «Восстановительные силы природы» противостоят ее «дегенеративным силам» [Cabianca, Ferrari 1912]. «Стихийные факторы природы» помогают компенсировать «деструктивные действия человека» [Ferrari 1914]. Кабьянка и Феррари были выразителями новой тенденции к возложению все большей вины на человека вкупе со все более позитивным отношением к природе.

Илл. 12. Склон холма в долине Нерайсса, укрепленный с помощью подпорных стен и саженцев (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente)

Проблемы населения

Прежде чем жители Кунео могли принять на веру утверждение о том, что человек являлся главным виновником альпийских бедствий, необходимо было разрешить противоречие, связанное с сокращением численности населения в Альпах.

С конца XIX века население горных районов Кунео сокращалось одновременно с увеличением числа наводнений и лавин. Для местных жителей, привыкших к мысли, что они были «садовниками Альп», логически вытекало, что депопуляция может только усугубить тенденцию гор к разрушению. Сокращение альпийского населения означало снижение возможностей человека к противостоянию воздействиям стихии – как постепенным, так и внезапным, катастрофическим. Растущее число стихийных бедствий в периоды сокращения численности населения укрепило представление о том, что люди приносят окружающей среде пользу – больше, чем причиняют вред.

На самом деле было много причин тому, что долины Кунео на рубеже XX века стали затопляться чаще. Например, участившиеся наводнения в Нерайссе в период с 1906 по 1908 год можно было объяснить как необычно обильными дождями, так и интенсивным выпасом скота, вырубкой лесов. Другой причиной может быть то, что в этот период в зоне затопления оказалось больше людей, способных доложить о наводнении, поэтому, чтобы лучше разобраться в причине наводнений, стоит рассмотреть имеющиеся данные о паводках, растительном покрове и численности населения в регионе. Например, сравнивая фотографии горных склонов Кунео XIX века с недавними фотографиями тех же мест, на современных снимках можно увидеть более густые леса, высокие заросли кустарников и трав.

Эта тенденция к восстановлению растительного покрова указывает на то, что усиление наводнений 100 лет назад не было связано с особым увеличением объемов вырубки или выпаса домашнего скота. Косвенные данные также свидетельствуют о том, что указанный период был необычно влажным и дождливым.

Илл. 13. Фотографии долины Нерайсса: слева – 1900 год, справа – 1993 год (ACFC)

В то время жители Кунео чаще всего связывали наводнения с сокращением численности населения в Альпах. Чем меньше жителей, тем менее интенсивно велось сельское хозяйство, тем меньше строилось и поддерживалось в рабочем состоянии защитных рвов, каналов и террас. Действительно, в те времена в большинстве горных районов Пьемонта наблюдался отток населения в лежащие ниже города, а в Кунео он был особенно резким: за 100 лет (начиная с 1860 года) в высокогорных долинах численность населения сократилась более чем на 50 %. Данные переписей показывают, что за этот период число постоянных жителей долины Стура уменьшилось примерно с 19 000 до менее чем 10 000 человек. Демографические данные за более длительный период показывают, что количество населения в этой долине оставалось на стабильно высоком уровне примерно с 1750 года и существенно не снижалось вплоть до 1900 года.

Таблица 3. Население долин Стура и Нерайсса, Италия

Источники: * Ferrari. Valle Della Stura di Demonte (1932–1938); Bätzing. Die unbewältigte Gegenwart als. 1988, табл. 9

† Bätzing. Welche Zukunft für strukturschwache nicht-touristische Alpentäler? 1990, табл. 24

Жители горных районов выращивали рожь, картофель и каштаны, занимались разведением скота и добычей древесины. Сокращение масштабов этой деятельности могло привести к учащению и усилению наводнений, что оставило бы горы неуправляемыми, нерегулируемыми и не защищенными от сил природы.

Данные популяций домашних животных рисуют еще более драматичную картину. Одно исследование показывает, что в период с 1881 по 1921 год в долине Стура наблюдалось сокращение поголовья: лошадей – на 12 %, коров – на 14 %, свиней – на 67 %, овец – на 36 %, коз – на 25 %. Как мы видим, за эти 40 лет поголовье овец и коз сократилось примерно с 18 000 до 12 000 – ровно на треть, что коррелирует с сокращением численности населения на 23 % (табл. 3). Сокращение поголовья скота в сочетании с влажным климатом способствовало значительным изменениям в растительном мире. Сельскохозяйственные поля поросли сорняками, а луга, где когда-то паслись овцы и козы, – кустарниками. Такое изменение ландшафта нашло отражение в комментариях некоторых местных общественных деятелей, которые в 1920-х годах начали жаловаться на неопрятный вид своих долин. И все же, несмотря на то что горная растительность стала гуще, наводнения продолжали учащаться. Таким образом, для местных жителей причинно-следственная связь между наводнениями и демографией была более очевидной, чем между наводнениями и экологией.

В Италии на тот момент остро стояла проблема депопуляции села, она достигала особых масштабов в горных регионах. Массовая миграция крестьян в города стала для итальянцев ведущим источником социальных и экономических проблем, требовавших решительных мер борьбы. Во время многочисленных правительственных расследований, направленных на выявление причин вымирания села и поиск соответствующих решений, большинство аналитиков рассматривали деградацию земель скорее как причину, чем как следствие. Один из таких аналитиков писал: «Гора приходит в упадок, потому ее население сокращается» [Le cause apparenti e reali dello spopolamento montano 1931]. Другие утверждали, что, напротив, депопуляция приводила к упадку земель, создавая спиральный эффект разложения[17].

При более глубоком анализе «исхода из гор» деградация земель указывалась лишь как одна из многих причин проблемы. В качестве других рассматривались такие, как отсутствие экономических возможностей, слабость местной власти в горных регионах, психологическая несовместимость горной жизни с современным миром. И все же не многие решения казались столь же осязаемыми и незамедлительными, как физическое восстановление земель, от которых зависели жители гор: возвращение земли ради восстановления людей казалось более осуществимым, чем возвращение людей ради восстановления земли. Вновь заросшие лесом горные склоны, реконструированные речные каналы, обширные архивы Корпуса лесничих и Гражданского инженерного корпуса Кунео – все это сегодня служит подтверждением того, что итальянцы почти всегда в первую очередь полагались на реставрацию. Только в 1960-х годах правительство попыталось вернуть жителей в горные районы другими способами, такими как сельскохозяйственные субсидии и прочие стимулы для тех, кто должен был проживать в горах и культивировать землю [Ferrari 1932–1938].

В 1930-х годах Бенито Муссолини обращался к итальянцам с девизом: “Riscattare la terra, e con la terra gli uomini, e con gli uomini la razza” («Спасем землю, вместе с землей – и людей, а вместе с людьми – и расу»)[18]. Фашистский режим видел в сокращении населения прямую угрозу себе. С улучшением и восстановлением изношенных земель Италии, говорил Муссолини, возродится и нация. Год за годом правительство расходовало миллиарды лир на восстановление земель в альпийских долинах и на прибрежных равнинах, чтобы граждане Италии могли процветать, размножаться и заново заселять каждый уголок полуострова. Природная стихия по-прежнему приводила к затоплению гор, зарастанию полей, эрозии почв и обезлюдению земель. Однако вскоре итальянцы начнут восстанавливать землю, поврежденную культурой.

Комплексная рекультивация

Муссолини назвал свой самолюбивый план по реставрации Программой комплексной рекультивации, или bonifica integrale. Она была принята в 1928 году и действовала 10 лет. Ее можно рассматривать как приблизительный эквивалент Нового курса Рузвельта. Программа была направлена на улучшение земель и развитие местных экономик посредством городского планирования, мелиорации, лесовосстановления и борьбы с наводнениями. Слово bonifica издавна обозначало любую деятельность, которая делала землю более пригодной для использования человека. Еще в 1912 году правительственные комиссии рассматривали возможности реализации комплексной программы bonifica. Под комплексной bonifica обычно понимался синтез bonifica idraulica, bonifica agraria и bonifica igienica, то есть улучшение водных угодий, сельского хозяйства и гигиены в интересах обеспечения стабильности, повышения продуктивности и улучшения общественного здоровья. Обеспечение стабильности заключалось в восстановлении лесов и строительстве плотин; повышение производительности – в орошении, удобрении и мелиорации сельскохозяйственных земель; улучшение здоровья подразумевало под собой осушение болот, в которых обитают комары, переносящие малярию и другие заболевания. Другие сторонники bonifica integrale подчеркивали необходимость комплексного подхода, основанного не на секторах экономики, а на географических регионах: равнинных, холмистых и горных [De’ Rossi 1915; Mozzi 1915]. Если изначально слово bonifica в первую очередь означало мероприятия по осушению прибрежных болот, со временем оно стало все чаще применяться по отношению к любым восстановительным работам, в том числе в горах. После ключевой встречи сторонников bonifica в 1922 году термин начал применяться не только к земле, но и к экономике, политике и общественному порядку [Marozzi 1929]. Заместитель министра сельского хозяйства в правительстве Муссолини А. Серпьери приветствовал bonifica integrale как «главный двигатель новой сельскохозяйственной мощи Италии» [Mellana 1930].

Серпьери также был одним из самых решительных сторонников распространения практик bonifica на горы. Кроме того, он подчеркивал, что правительство должно уделять внимание не только горным ландшафтам, но и жителям гор. В своих статьях и выступлениях Серпьери неоднократно утверждал, что программы благоустройства должны быть направлены не только на восстановление горных пейзажей, но и на повышение уровня жизни граждан, живущих в горах. В статье для альманаха Итальянского туристического клуба он писал: «Итак, восстанавливайте лес; но в более широком смысле – восстанавливайте горную экономику» [Serpieri 1911].

Брошюра Серпьери “Il Bosco, il Pascolo, il Monte”, или «Лес, пастбище, гора» (1911), служила дополнением к книге ди Теллы “Il Bosco Contro il Torrente” (1912) и аналогичным образом распространялась среди всех членов TCI. В ней Серпьери призывал к восстановлению пастбищ, а не только лесов. Он отмечал, что лесовосстановление часто вступало в противоречие с интересами сельских жителей. В качестве примера он приводил случаи, когда скотоводы выступали против усилий по восстановлению лесов на высокогорных пастбищах, где, предположительно, возникали наводнения. Корпус лесничих иногда даже нанимал охранников для защиты саженцев от пасущихся животных, в то время как местные крестьяне оказывались ограничены все меньшим количеством пастбищ. Один пьемонтский лесничий жаловался в 1888 году: «Жители Нерайссы делают все возможное, чтобы помешать нашей работе». Часто местные жители предпочитали решать проблему наводнений с помощью плотин вместо лесных насаждений, поскольку плотины не мешали выпасу скота. Эксперты же, учитывая прошлые неудачи со строительством плотин, отдавали предпочтение ботаническому решению, что приводило к постоянным конфликтам с местным крестьянством. Серпьери построил свою карьеру на утверждении, что любая программа реставрации, которая не отвечает потребностям людей, будет обречена на провал[19].

Убежденность в том, что восстановление горных массивов решит и проблему обезлюдения альпийских районов, восходит корнями к тому мышлению, которое продвигал Серпьери. Уже в 1904 году Серпьери писал: «Bonifica montana не должна, если это вообще возможно, провоцировать исход горного населения». На национальном лесном съезде в 1909 году он заявил, что «восстановление гор как в экономическом, так и в социальном аспекте является одной из наиболее насущных проблем современности». В своей брошюре TCI Серпьери утверждал, что «разрушение горы» приводит к «дезорганизации ее экономики», следовательно, депопуляции. Серпьери по-прежнему считал ущерб, нанесенный Альпам, в значительной степени естественным и спонтанным: главной причиной наводнений для него оставались ливни и крутые склоны гор [Arnaud 1887].

Расширив сферу деятельности bonifica за пределы землеустроения и включив в нее также обеспечение политического и социального благополучия, фашистский режим тем самым сделал более широким круг задач реставрации (и обеспечил ей более обширное финансирование). Bonifica integrale, один из самых дорогостоящих проектов режима Муссолини, должна была преобразить огромные пространства итальянского ландшафта – как в горах, так и за их пределами. По одним данным, около 7 млрд лир (5,2 млрд $ образца 1939 года) было потрачено в период с 1928 по 1942 год на мероприятия bonifica: осушение болот, орошение полей, восстановление горных лесов, мелиорацию пастбищ и стабилизацию водоразделов. Согласно правительственным источникам, за весь межвоенный период в рамках мероприятий bonifica было улучшено 32 % территории Италии, включая около 2,5 млн га гор [Ipsen 1996; Bevilacqua 1984]. Хотя многие аналитики считают эту статистику преувеличенной, нет никаких сомнений в том, что bonifica действительно преобразила обширные районы сельской местности Италии[20].

Компенсируя ущерб

Тем временем в долине Нерайсса продолжались работы по лесовосстановлению и стабилизации горных склонов. Первая мировая война причинила серьезный ущерб лесам Нерайссы: солдаты и гражданские работники пустили на дрова множество деревьев, посаженных несколькими десятилетиями раннее. Тем не менее к 1930 году восстановительные работы опять шли полным ходом. Корпус лесничих взял на себя ответственность за районы, расположенные выше 1 850 м, а Корпус гражданского строительства – за все лежащие ниже. Благодаря дополнительным средствам, полученным в рамках bonifica integrale, жителям Кунео удалось укрепить плотины, восстановить обширные участки высокогорных лесов и улучшить состояние пастбищ. С помощью террас, деревянных кольев и саженцев каштанов получилось укрепить осыпающиеся склоны, которые угрожали двум главным деревням Нерайссы, таким как Соттана и Сопрана. Спустя 70 лет после начала организованных мероприятий по восстановлению Нерайссы казалось, что, несмотря на все усилия местных жителей, кроме растущих стопок отчетов и неуклонно ползущих вверх расходов, похвастаться им было особо нечем [AGCC-5; ACFD-1]. На самом деле, создание рабочих мест было важным, хотя и редко упоминаемым мотивом для реставрационных проектов в Нерайссе. Сотни жителей долины Стура зависели от работы, которую им предоставляли лесничие и гражданские инженеры. В разгар рабочего сезона 1892 года в Нерайссе на довольствии корпусов числилось 153 работника, 90 из которых продолжали работать там же 15 лет спустя. Записи 1930-х годов показывают, что примерно такое же количество рабочих тогда трудилось там летом. Так как в 1936 году в этой долине проживало всего 115 постоянных жителей, реставрация Альп явно пошла на благо экономике Нерайссы. Серпьери всячески рекламировал bonifica integrale в экономически напряженный 1930 год, объявив, что более 86 000 итальянцев по всей стране смогут найти себе работу на мероприятиях проекта. По его мнению, проект bonifica integrale мог бы не только пойти на пользу экономике горных регионов благодаря восстановлению земель, но и обеспечить трудоустройством местных жителей [ACFD-2; AGCC-1; Mellana 1930].

В то же время Нерайсса продолжала страдать от наводнений и лавин: разбушевавшаяся стихия по-прежнему поглощала людей и их имущество. Восстановление стабильности оставалось главной задачей мероприятий по улучшению состояния гор Кунео. В годовом отчете за 1930 год объяснялось, что бедствия в Нерайссе были вызваны тремя обстоятельствами, как то: высокие колебания количества осадков, предрасположенные к эрозии береговые почвы, «ужасающая эксплуатация пастбищ в сочетании с нерациональной спекуляцией древними лесами». По представлениям того времени, естественная предрасположенность к бедствиям могла привести к настоящей катастрофе, если этому способствовала человеческая деятельность. Итальянцы все больше приближались к современному представлению о человеке как о главном виновнике природных бедствий [AGCC-4].

Замечая все больше культурных источников ущерба, землеустроители Кунео внедряли больше естественных реставрационных методов. Лесоводы начали сажать в долине Нерайсса не только деревья, но и кустарники, травы. Инженеры стали возводить graticciata vivente («подпорные стены из живых растений») вместо все большего количества каменных плотин. Сельскохозяйственный офис Кунео поощрял ротационный выпас скота и хранение сена вместо того, чтобы просто все более интенсивно применять традиционные практики. Теперь жители Кунео предпочитали компенсировать антропогенную деградацию, нежели бороться с естественной склонностью природы к дегенерации.

К 1950-м годам стало казаться, что в Нерайссе было заключено перемирие между человеком и природой. Легкодоступные пастбища в низовьях по-прежнему были скудными и пыльными, но высокогорные луга теперь давали обильный корм. Хотя некоторые молодые деревья оказались срублены и уничтожены во время Второй мировой войны, многим удалось избежать этой участи и обзавестись еще несколькими годичными кольцами. Активные эрозионные процессы продолжали затрагивать значительные участки долины Нерайсса, но на некоторых из них все же смогли прижиться заросли бука и ольхи. Ближе к руслу вокруг плотин образовались стабильные резервуары из осадочных пород, однако дамбам ниже по течению посчастливилось меньше: они все были разрушены наводнениями 1945 и 1948 года. На каждые несколько шагов вперед всегда приходился шаг назад[21].

В одном оптимистичном отчете за 1951 год перечислялись все работы, выполненные с 1877 года в пределах водораздела долины Нерайсса площадью 21 км^2:

• 70 крупных дамб, многие высотой более 15 м;

• 12 контрдамб;

• 1 300 рустикальных дамб;

• 1 240 м^3 стабилизирующих стен;

• 1 900 м^3 опорных стен для подъездных путей;

• 11 км деревянных подпорных стен;

• 5 км отводных каналов;

• 261 га новых лесов (12 % от общей площади резервуара);

• 540 га восстановленных лесов;

• 8,2 км подъездных путей и троп;

• 1 жилище для рабочих;

• 1 небольшой питомник деревьев.

В отчете был сделан вывод о том, что многие строения и деревья все еще находились в хорошем состоянии и продолжали служить по назначению. Чтобы оценить успех, достигнутый в Нерайссе, «достаточно поговорить со старейшими жителями поселка Винадио». Тем не менее, добавлялось в отчете, могло потребоваться еще 15 лет и в 15 раз больше денег, чтобы окончательно восстановить Нерайссу. Один из лесоводов режима Муссолини высказывал предостережение, что для полной реконструкции лесов могли потребоваться не десятилетия, а века [ASC-6; Cotta 1930].

После разрушительных наводнений 1957 года двое местных инженеров предложили свой анализ ситуации и соответствующие решения. Они разработали ряд биологических и технологических методов реставрации, которые должны были лучше прижиться в горах и проработать дольше. Эти ученые заключили, что, если раньше в наводнениях обвинялись только «неконтролируемые природные силы», теперь в них следовало видеть след «сил рукотворных». Таким образом, итальянцы от вопроса «Что виновато?» перешли к вопросу «Кто виноват?». В ежегодных отчетах лесничих вместо boschi deteriorati («детериорированные леса») стали фигурировать boschi degradati («деградированные леса»). Это означало, что вред окружающей среде имел активную, антропогенную, а не спонтанную и пассивную природу. Термин bonifica также стал терять популярность. Перед Второй мировой войной выдающийся итальянский лесовод А. Меренди говорил о том, что ущерб, наносимый лесам безответственным использованием, усугубляет и урон, наносимый природными факторами: паразитами, пожарами и наводнениями. А. Павари, один из самых знаковых лесоводов послевоенного периода, высказывался еще более прямо: «Разрушение и деградация почвы, возникающие во время пользования земли человеком… на сегодняшний день являются главной причиной гидрогеологических нарушений». Итальянцы встретились лицом к лицу с врагом, и им оказались они сами [Romiti 1957; Merendi 1943; Pavari 1952].

Илл. 14. Диаграмма graticciata vivente, живой стены, применяемой для стабилизации горных склонов (Piano generale di bonifica montana comprensorio Valle Stura di Demonte, 1961)

По-новому воспринимая ущерб окружающей среде, итальянцы также стали более осторожно подходить к его устранению. Опыт 200 лет научил жителей Кунео, что высаживать деревья на бесплодных склонах гор без отбора особенно выносливых видов и постоянного ухода за ними было относительно бессмысленным занятием. На смену простым каменным стенам, призванным подпирать рушащиеся склоны, пришли системы из небольших дамб, террас и зеленых насаждений. Если раньше интересы жителей гор просто игнорировались, теперь их образ жизни учитывался при разработке любого плана реставрации альпийских регионов. Таким образом, итальянцы пришли к убеждению, что реставрация требует не только более глубокого понимания природных процессов, но и более скептического отношения к любым попыткам улучшить окружающую среду.

Становясь лучшими садовниками

Если следовать по крутой грунтовой дороге, ведущей вверх по долине Нерайсса вдоль главной реки, в конце концов мы выйдем на луговое пастбище, где небольшие стада коров мирно щиплют траву. Чуть дальше расположились дома, которые на первый взгляд кажутся заброшенными. Но, если присмотреться, можно увидеть, что из одной из труб идет дым. Поднявшись на утес и посмотрев вниз на русло реки, можно различить очертания двух или трех крупных дамб, замаскированных густой растительностью. Взглянув на гребни горы Небиус, можно увидеть насаждения хвойных, а также разбросанные рощицы бука и ольхи. В высокогорных цирках расположены обширные пастбища, свободные от каких-либо деревьев. Пройдя весь путь вверх по дороге, переходящей в узкую тропинку, и миновав еще несколько дамб, мы выйдем на высокогорные луга, окруженные стройными низкорослыми горными соснами и небольшими каменными стенами примерно в 1 м высотой, местами осыпающимися и поросшими травой. Безмолвие этих стен и отсутствие каких-либо других деревьев свидетельствуют о многолетних трудах жителей Кунео по восстановлению этой альпийской долины.

Если вскарабкаться еще выше по одному из близлежащих склонов, можно обнаружить несколько рядов равномерно расположенных европейских лиственниц, самые крупные экземпляры которых достигают в диаметре ½ длины человеческой руки. В срезе они насчитывают 70–75 годичных колец. Таким образом, самые старые из успешно прижившихся насаждений в Нерайссе датируются временем не раньше 1930-х годов. Иные деревья не пережили многочисленных наводнений, пожаров, болезней, проблем с почвой, посягательств животных и лесорубов. Даже после многих десятилетий упорных трудов покрыть деревьями удалось не более нескольких сотен гектаров Нерайссы. Это свидетельствует не только о сильном культурном давлении, которое оказывалось на лес, но и о крайней технической сложности выращивания деревьев на крутых склонах с тонкими почвами[22].

Хотя теперь жители Кунео видят в человеке главного виновника ущерба, причиненного Нерайссе, они все еще сохраняют веру в человеческую способность исцелять. Большинство итальянцев остались убежденными «садовниками» и продолжают предпочитать одомашненные горы диким. Сохранилась убежденность в том, что заселенная и окультуренная гора всегда будет более стабильной и продуктивной, чем безлюдная.

В 1879 году К. Каландра призывал сограждан поддерживать «сад под названием Италия» в хорошем состоянии и не позволять ему прийти в упадок [Calandra 1879]. В 1911 году Арриго Серпьери утверждал, что лесовосстановление в Альпах должно быть процессом не «замены древних лесов, оставленных на произвол стихийных природных сил, а… управления лесами и ухода за ними с помощью разумных и передовых методов» [Serpieri 1911]. Пьемонтский геолог Ф. Сакко в 1918 году отмечал:

Италия, называемая садом Европы, на настоящий день представляет собой, к сожалению, сад без деревьев, который включает в себя 500 тыс. га необработанной, бесплодной, бесполезной и даже опасной земли, что должна стать частью лесной экономики [Sacco 1918].

Bonifica integrale Муссолини предписывала проводить улучшения одновременно на нескольких фронтах, включая экономический и социальный. А. Павари в 1950-х годах все еще рассматривал лесоводство как разновидность bonifica, которое имело целью «адаптировать земные и водные угодья в сельских регионах под растущие уровни населения и производства» [Pavari 1949]. Все эти итальянцы не доверяли природе в деле восстановления стабильности, изобилия и социального благополучия. В этом они доверяли только себе.

Нерайсса – это всего лишь небольшая долина в одном из укромных уголков Альп. Однако усилия местных лесничих и инженеров по восстановлению ее склонов стали знаковым примером того, как сотни гор по всей Италии приводились в соответствие с ви́дением «садовников». В одном исследовании указано, что в период с 1952 по 1977 год на 420 горных водоразделах Италии было построено 49 000 плотин, высажено 265 000 га новых лесов. Реставрация Нерайссы является одной из старейших, самых известных и трудноразрешимых экологических инициатив, с которыми имели дело итальянцы [Indagine sulle opere di sistemazione idraulico-forestale 1994]. Однако со временем она потеряется на фоне все более масштабных проектов по благоустройству дикой природы по всей Италии.

В главе 3 мы обсудим другой поврежденный водораздел, но уже на американском Западе. Американцы также стремились к восстановлению поврежденных горных водоразделов. Однако они иначе, чем итальянцы, представляли себе героев и злодеев реставрационного процесса.

Прежде чем мы перейдем от Альп к Скалистым горам, стоит отметить, что планировщики и землеустроители Соединенных Штатов Америки пристально следили за итальянскими инициативами по благоустройству. Некоторым из них даже удалось посетить отдельные проекты, такие как восстановление водоразделов близ Венеции или осушение болотистых берегов неподалеку от Рима. The New York Times также наблюдала за проектами bonifica, посвящая им хвалебные репортажи. Одна из передовиц за 1934 год гласила: «Превращение ужасных болот в благодатные пахотные земли станет одним из главных достижений Муссолини». В том же году Р. Тагвелл, автор таких программ Нового курса, как Служба охраны почв и Гражданский корпус охраны природы, лично встречался с Муссолини, чтобы обсудить земельные реформы фашистского режима. Известный планировщик Дж. Нолен также был в курсе bonifica integrale, описав ее на съезде 1933 года как «наиболее всеобъемлющий и впечатляющий пример крупномасштабного землеустройства в Европе». Звуча почти как Джордж Перкинс Марш, Нолен рассказывал своей аудитории, что Италия «уже много лет занимается разносторонней программой по восстановлению региона, который процветал многие столетия до Рождества Христова, но долгое время оставался заброшенным»[23].

Нолен также привлек к отчету внимание А. К. Рингленда, американского лесовода, который незадолго до этого посетил ряд реставрационных проектов на водоразделах Италии. Рингленд, который вместе с О. Леопольдом занимался лесоустройством в Нью-Мексико, в период с 1931 по 1933 год несколько месяцев провел в Италии, собирая информацию о bonifica integrale для Министерства сельского хозяйства США. Рингленд позже писал в American Forests, что программа bonifica «своим подходом к интеграции явно наводит на размышления о ее применении в Америке» [Ringland 1985]. Он объяснил, что итальянцы работали одновременно на нескольких фронтах, от горных ущелий до равнин, осуществляя везде консервацию, рекультивацию и мелиорацию. На встрече с руководителями Лесной службы США Рингленд высказался уверенно: американские лесоводы и лесозаготовители должны были «внимательно следить за теми интенсивными исследованиями, которые проводятся в настоящее время в Европе» [Ringland 1933]. Р. Марш, глава экономического отдела Лесной службы, счел итальянские отчеты Рингленда «выдающимися по важности в свете… положения дел в стране». Р. Тагвелл, будущий заместитель министра сельского хозяйства, даже написал президенту Рузвельту с просьбой отправить Рингленда обратно в Италию для проведения дополнительных наблюдений: «Посредством информации, предоставленной Артуром К. Ринглендом, мое внимание было привлечено к самолюбивейшему итальянскому плану землепользования» [Ringland 1970]. На этапах планирования крупномасштабной программы мелиорации американцы пришли к выводу, что, возможно, им есть чему поучиться у итальянцев.

Итальянские путешествия Рингленда позволили ему ознакомиться с проектами по восстановлению лесов и осушению болот в Тоскане, Умбрии и Калабрии, где ему также удалось обсудить наблюдения с Кабьянкой, Меренди, Серпьери и другими итальянскими экспертами. Из тех проектов, с которыми довелось ознакомиться Рингленду, его больше всего впечатлили работы на горе́ Субазио, возвышающейся за древним городом Ассизи – родиной св. Франциска. Рингленд увидел, что пустынная и подверженная наводнениям Субазио страдала от тех же проблем, что и горы в западных штатах Америки.

Годы спустя в своих воспоминаниях Рингленд рассказывал, как итальянцы подошли к реставрации Субазио:

Старейшины Ассизи хотели отметить 600-летие св. Франциска, который родился в этом городе. Сначала они хотели поставить ему памятник. Но Муссолини сказал: «Нет. Если вы хотите почтить память этого святого, который любил природу, животных и птиц, идите и займитесь восстановлением лесов Субазио». Так они и сделали. Когда я был там, посадки более или менее находились в начальной стадии. Но, как мне сказали, теперь там есть взрослые деревья и даже целые молодые леса [Ibid.].

Рингленд обнаружил, что итальянцы в своем стремлении озеленить гору сажали греческую, алжирскую и дугласову пихты, а также множество других экзотических хвойных деревьев.

В то время как Рингленд видел причину деградации Субазио в человеческой деятельности, местные были менее склонны возлагать вину на людей. Рингленд рассматривал Субазио как некогда дикую и зеленую гору, которая еще до времен св. Франциска начала постепенно обнажаться из-за эксплуатации древесных ресурсов и чрезмерного выпаса скота [Ringland 1993]. Итальянцы, однако, видели в Субазио некогда окультуренную гору, пришедшую в упадок ввиду действия природных сил и отсутствия надлежащего ухода. Если реставраторы горы св. Франциска и рассматривали людей как источник ущерба окружающей среде, это были разве что жители далекого прошлого или несчастные крестьяне, искавшие средства для пропитания на бесплодных склонах гор. Итальянцы привыкли улучшать землю, а не восстанавливать ее. Они только вступили на путь осмысления роли человека в разрушении окружающей среды.

Глава третья

Восстанавливая Скалистые горы Юты

Для Э. Росси, который провел 1881 год в путешествиях по Северной Америке, главным различием между Соединенными Штатами Америки и Италией была цена на землю. «За те деньги, на которые в Италии можно купить 10 га земли, в Америке можно приобрести 1 000», – говорил он [Rossi 1884]. Как один из самых известных итальянских журналистов и экспертов по сельскому хозяйству, Росси приехал в Америку, чтобы понаблюдать за ее впечатляющими успехами в сельском хозяйстве и в то же время осмыслить углубляющийся кризис сельского хозяйства в Италии. В “Inchiesta Agraria” (1877–1886) – многотомном правительственном расследовании аграрного кризиса – было много упреков в сторону конкуренции со стороны других стран, в первую очередь Соединенных Штатов Америки [Jacini 1884]. В своих отчетах Росси объяснял, что преимущество Америки прежде всего было связано с более низкими издержками производства и что в основе этих издержек лежали выгодные цены на землю. Земля на западе США была столь дешева, отмечал он, что некоторые поселенцы на Диком Западе пользовались сельскохозяйственными угодьями совершенно бесплатно. Росси предсказал, что со временем запад наполнится поселенцами и будет производить столько же еды, сколько и восток, что еще больше поставит под угрозу перспективы европейского сельского хозяйства. Для Росси запад Америки в значительной степени представлялся как неустроенная Европа. Через несколько лет итальянский экономист А. Лория повторит мысли Росси о факторе дешевизны земли на западе Америки [Loria 1891, 1889], как и американский историк Ф. Дж. Тернер, который позаимствовал у Лории свою знаменитую «теорию фронтира» [Turner 1893]. Все трое предсказывали, что западные земли Америки будут «приручены», заселены и последуют за Европой по пути к цивилизации.

Другие исследователи иначе видели запад Америки. Дж. У. Пауэлл был одним из тех, кто знал его гораздо лучше, чем те, кто спешил навесить на него ярлык «неразвитого Востока» или «необжитой Европы». Пауэлл, в частности, утверждал, что обширный засушливый регион между Скалистыми горами и Сьерра-Невадой создавал особые проблемы для развития сельского хозяйства. Пауэлл совершил две экспедиции по бассейну реки Колорадо, исследуя его пешком и вплавь, с целью описать геологические особенности и сельскохозяйственный потенциал местности. Он лаконично отмечал, что в целом в регионе «недостаточно осадков для ведения сельского хозяйства». Отдельные районы, прилегавшие к заснеженным горным вершинам, могли интенсивно орошаться, но они составляли лишь небольшую часть региона. Как показали исследования Пауэлла, в Юте, типичном пустынном штате на западе страны, для ведения сельского хозяйства было пригодно не более 2,8 % от всех земель. Хотя ирригация могла значительно увеличить производительность сельского хозяйства в этих местах, для того чтобы там могли укрепиться поселенцы, им все же потребовались бы необычно большие земельные участки или непривычно тесное сотрудничество друг с другом. Ссылаясь на отчет Джорджа Перкинса Марша об ирригации за 1874 год, в котором излагались предложения по развитию сельского хозяйства на западе Америки, Пауэлл предупреждал:

Факты, относящиеся к Италии, Испании, Гренаде и Индии, представляют ценность для обсуждений в названных странах, но должны с большой осторожностью использоваться при обсуждении проблемы засушливых земель в Соединенных Штатах Америки [Powell 1878].

Тем не менее, судя по упорству, с которым поселенцы стремились возделывать пустыни Дикого Запада и разводить на засушливых хребтах скот, большинство из них разделяли свои взгляды на землю скорее с Росси, чем с Пауэллом. Росси отверг доклад Пауэлла «О землях засушливого региона Соединенных Штатов Америки» (1878) как чрезмерно пессимистичный:

Для меня, как для человека, который видел этих людей и их инструменты, который был свидетелем того, как они обрабатывали землю, нет никаких сомнений… в мужестве североамериканцев, в их духе инициативы и сотрудничества, в могуществе их сосредоточенного капитала; для меня нет никаких сомнений в том, что их пустыни скоро будут плодоносить в изобилии [Rossi 1886].

Он полагал, что некоторые западные поселения уже предоставляли убедительные доказательства того, что Пауэлл был неправ. Росси посетил Солт-Лейк-Сити, описав его как «маленький Эдем… превратившийся из клочка пустыни в роскошную землю, где удивительно процветают сельское хозяйство и коммерция» [Rossi 1891]. Большинство мормонов Юты согласились бы с Росси, считая своим долгом заставить пустыню расцвести, как роза. Официальная доктрина Церкви Иисуса Христа Святых последних дней (мормонов) гласит, что «земля будет обновлена и вновь обретет свою райскую славу» [Brown 1985].

Тем не менее уже были признаки того, что «сад» Юты увядает. По многим свидетельствам, фермеры, лесорубы и скотоводы, которые преобразовывали ландшафт штата, принесли этим больше вреда, чем улучшения. Действительно, состояние окружающей среды в Юте казалось более удручающим, чем в соседних штатах. В отчете о состоянии лесов в Скалистых горах за 1888 год можно было прочесть предупреждение о том, что «леса штата Юта находятся в менее стабильном состоянии, чем в других частях региона» [Report on the Forest Conditions of the Rocky Mountains 1988]. Интенсивные лесозаготовки и выпас скота приводили к внезапным наводнениям, селевым потокам и оползням. Как говорилось в отчете, «такое положение вещей, какое уже сложилось в горных районах Франции, Швейцарии и Тироля», было лишь вопросом времени. В 1904 году эксперт по дикой природе Г. Ф. Осборн писал Клубу Буна и Крокетта: горы Уинта на северо-востоке штата Юта являются «самой запущенной местностью из всех, что я когда-либо видел». Осборн отметил, что когда он впервые посетил эти места в 1877 году, то увидел «дикую природу и идеальный цветущий сад». Путешествуя же по этой местности несколько лет спустя, Осборн узрел разоренную землю, которая «ощутила на себе всю силу овечьего проклятия» [Osborn 1904]. В Центральной Юте дела были еще хуже. Так, альпийские луга на плато Уосатч стали местом столь интенсивного выпаса скота, что местные жители могли на расстоянии 10 миль считать стада овец у подножия горы по огромному шлейфу пыли. Разрушительные наводнения вырывались из обнаженных каньонов почти после каждого сильного ливня. В отчете Лесной службы США за 1922 год, описывающем пастбища на плато Уосатч, говорилось: «Наверное, нет другого такого пастбища, которое бы так же пострадало от безрассудного пользования» [UDWRE-25 2; USFSO-4 1]. Современные аналитики К. Браун и Дж. Кей считают, что новоприбывшие поселенцы Юты, в основном восточные американцы и северные европейцы, «практически не имели предшествующего опыта работы с возможностями пустынных и полузасушливых горных земель, их низкими регенеративными способностями» [Kay, Brown 1985]. Д. Флорес предполагает, что даже тесный дух сотрудничества между мормонами штата Юта не мог предотвратить чрезмерное потребление древесины и травы [Flores 1985].

Когда в начале XX века эксперты Лесной службы США приступили к восстановлению поврежденных горных склонов Юты, у них не было сомнений в источнике ущерба. Безусловно, к деградации земли приводили действия человека. В отличие от итальянцев того времени, которые обвиняли в большинстве проблем своих гор дегенеративные силы природы, американцы винили деградирующие силы цивилизации. Они быстро согласились с Маршем в том, что деятельность человека часто наносит ущерб земле и далеко не всегда улучшает ее. Согласно Осборну, дикая и первозданная природа Юты была вырублена, вытоптана, изрыта и изъедена скотом. Поселенцы с востока привезли с собой животных и орудия труда, в результате погубив землю бездумным распространением того и другого. В 1905 году американский натуралист Натаниэль Шейлер объявил своих соотечественников величайшими в мире «грешниками» в отношении того, что касалось деградации почв, которая приняла в засушливых землях к западу от Миссисипи «огромные и во многом непоправимые» масштабы [Shaler 1905]. Даже местные индейцы (в том случае, если они воспринимались отдельно от земли и природы) часто виделись разрушительной силой. Пауэлл указывал, что индейцы Юты не только убивали большое количество высокогорной дичи, но и занимались поджогом лесов. Этот ущерб, по его мнению, можно было «в значительной степени предотвратить путем устранения индейцев» [Powell 1962]. Для вышеперечисленных американцев природа не являлась виновником деградации горных регионов. Напротив, большинство американцев считали, что спонтанные природные процессы могут поспособствовать восстановлению гор.

Однако жители Юты достаточно быстро поняли, что деградированные горные земли восстанавливаются не очень быстро, если вообще возрождаются. Плато Уосатч когда-то было покрыто высокими травами, которые касались брюха лошади. Обширные хвойные леса, оказавшиеся вырубленными или спаленными, не вырастали вновь. На их месте теперь были луга или заросли ольхи и ясеня. Даже после создания лесного заповедника Манти в 1903 году, когда правительство начало ограничивать выпас скота и вырубку леса, регенерация горной растительности не оправдала ожиданий лесоводов. Плато Уосатч продолжало быть источником все учащающихся наводнений, и Лесная служба США в 1912 году решила расположить исследовательскую станцию у одного из его наиболее затопляемых водоразделов. Главной задачей экспериментальной станции Грейт-Бейсин был поиск эффективных способов восстановления стабильности и продуктивности опустыневших горных водоразделов; 50 лет наблюдений привели к выводу, что некогда утерянный, изначальный растительный покров горы выполнял свои функции гораздо лучше, чем что-либо.

Илл. 15. Карта водораздела каньона Ифрием, Юта

В 1907 году, когда лесничие Национального парка Манти начали лесовосстановление на некоторых участках плато Уосатч, и пятью годами позднее, когда А. Сэмпсон принялся воссоздавать луга и прокладывать контурные траншеи для задержания избыточных осадков, эти природопользователи реставрировали с помощью методов садоводства или даже сельского хозяйства. Они пахали, сеяли и создавали плантации деревьев; 50 лет спустя последователи Сэмпсона будут восстанавливать желаемые свойства окружающей среды с помощью процесса, который можно назвать натурализацией, рассаживая семена аборигенных видов в рамках конкретных биологических ареалов и стремясь скорее к сохранению почвы, чем к выращиванию кормовых культур. Лесоводы Манти сперва восстанавливали леса в соответствии с ожиданиями человека, а через 50 лет стали действовать в соответствии с естественными ограничениями. Первоначально они отдавали предпочтение искусственным, культурным средствам, чтобы исправить ситуацию, когда земле не удавалось восстанавливаться самой; 50 лет спустя они стали применять методы, максимально идентичные природным процессам. Итальянцы Кунео пришли к пониманию того, что урон окружающей среде в первую очередь наносит «культура», а не «натура». Американцы Юты же пришли к выводу, что «натура» часто приносит больше пользы, чем «культура». Не только в штате Юта, но и по всему западу Северной Америки все больше реставраторов приходили к убеждению, что земле нужно позволить быть более дикой.

Восстановленные ими ландшафты вскоре стали отражать это стремление к дикости. Изначально реставраторы Юты оставляли в горах явные следы человеческой деятельности, но к середине века они начали планировать свои работы таким образом, чтобы результат был максимально приближен к первозданному, дикому облику горы.

Плато Уосатч

Простирающееся к югу от хребта Уосатч одноименное плато является немного выше и шире большинства других горных хребтов, рассекающих пустыни Юты. С обеих сторон этого скалистого 80-мильного плато в низовые долины спускаются дюжины боковых каньонов. Восточные стоки впадают в реку Колорадо, а западные рассеиваются в необъемных просторах бассейна Грейт-Бейсин. Западный склон плато Уосатч более крутой, чем восточный, и вода более резко сходит с его каньонов. Там, где западные каньоны Уосатч выходят в широкую долину Санпит, обосновались переселенцы-мормоны. Основанные ими города (Ифрием, Манти и Маунт-Плезант) находятся вдоль относительно крупных рек, которые обеспечивали жизнь, а иногда и несли смерть – штормами и наводнениями. Как и в Альпах, самые опасные наводнения на западе Америки вызывались не таянием снега, а кратковременными ливнями в теплое время года.

Драгоценные осадки, проливающиеся на этот горный хребет, разграничивают среду обитания как для людей, так и для фауны и флоры. Поднимаясь по любому из каньонов на вершину плато, можно заметить, как быстро меняется растительность: от процветающей в жаркое и сухое время к требующей прохлады и влажности. На низовья плато каждый год приходится от 9 до 11 дюймов осадков, в то время как в верховьях обычно выпадает в три раза больше – преимущественно в виде снега. В предгорьях сосновые боры, заросли можжевельника и дубравы уступают место рощам осины и пихты, которые переходят в еловые и пихтовые леса, преобладающие на северных склонах холмов. Поднимаясь выше, мы попадаем во владения пастухов, где плато и веерообразные котловины под его краем оказываются покрыты обширными лугами. В этих высокогорных районах чередующиеся участки разнотравья, полыни и широколиственных растений указывают на микроклиматическое и геологическое разнообразие, а также неравномерность выпаса скота. Как писал эколог растений Л. Эллисон в своем исследовании растительного покрова этой местности в 1954 году, несомненно, самым существенным биотическим фактором в субальпийской зоне плато Уосатч сегодня является выпас домашнего скота – главным образом овец и крупного рогатого скота [Ellison 1954].

Ранее, до интродукции овец и крупного рогатого скота, наиболее мощным биотическим фактором, скорее всего, являлись местные индейцы из народа ютов, которые культивировали эту местность на протяжении 10 000 лет. Испанский миссионер С. В. де Эскаланте, как и Пауэлл 100 лет спустя после него, отмечал, что индейцы-юты часто сжигали горную растительность в интересах контроля популяции животных и создания благоприятных условий для крупной дичи. Таким образом, больша́я часть высокогорного ареала плато Уосатч была перманентно превращена в лугопастбищные угодья путем периодического использования человеком огня. Многочисленные обсидиановые наконечники стрел, которые до сих пор находят на плато, свидетельствуют о том, что для коренных жителей эта местность представляла собой важные охотничьи угодья. После прибытия в 1849 году в долину Санпит первых белых поселенцев (а с ними – и таких «подарков» из Старого Света, как оспа и корь) го́ры Уосатч стали убежищем для тех индейцев, которым удалось пережить эпидемии. В течение последующих 20 лет индейцы будут периодически устраивать набеги на новые поселения, тщетно пытаясь противодействовать все усиливающейся миграции европейцев. Однако в конечном счете большинство индейцев были переселены в резервацию Уинта, а наиболее сговорчивым из них было разрешено поселиться в долине. Отдельные индейцы, скрывавшиеся на плато Уосатч, вскоре были полностью изгнаны или истреблены, исчезли, как серые волки и медведи гризли, также некогда населявшие эти горы [Auerbach 1943; Peterson, Bennion 1987].

Европейские земледельцы возлагали большие надежды на широкую долину Санпит, которую называли житницей Юты и считали выгодно отличающейся от долин к северу, на которые также положил глаз лидер мормонов-переселенцев Бригам Янг. Геолог К. Даттон подтвердил перспективность долины Санпит, назвав ее в 1872 году самым важным сельскохозяйственным районом штата Юта и идеальным местом для развития ирригации [Dutton 1962]. Вдохновленные столь благоприятным началом, новообращенные в мормонизм поселенцы, многие из которых прибыли из Скандинавии, принялись осваивать территорию. Они заложили поселения, вырыли каналы и построили в Манти один из первых мормонских храмов. Самодостаточность считалась ключом к процветанию в округе Санпит, где большинство семей занимались выращиванием зерновых, сахарной свеклы и фруктов, а также разведением домашней птицы, лошадей и рогатого скота. Во влажные годы плодородная почва под ярким солнцем приносила обильные урожаи. Но в периоды засухи, с обмелением сезонных потоков даже самая богатая почва не могла обеспечить нужной урожайности. Местные фермеры вскоре поняли, что их урожаи напрямую зависели от глубины снежного покрова плато Уосатч. Жители Санпит приложили огромные усилия, чтобы сохранить и приумножить горные снега: в начале XX века они проложили четыре акведука длиной в милю каждый, достигавшие верховьев ключевых восточных водоразделов и отводившие талый снег, направлявшийся к реке Колорадо, обратно – в долину Санпит. Они также возвели заграждения чуть ниже западного гребня плато, чтобы ветры могли уносить снега не в водосборные бассейны округов Эмери и Карбон, а к западу от водораздела. Возможно, мормоны Санпит рассудили так: жители этих восточных регионов (в основном шахтеры и иноверцы) не особо и нуждались в лишней воде [Wilson 1979]. Череда неурожаев продолжалась в течение 1880-х годов, что заставило многих разочаровавшихся жителей долины Санпит бросить свои фермы и уехать или заняться другой деятельностью, например добычей камня и производством шпал для нужд местной железной дороги. Кроме того, стало интенсивно развиваться скотоводство. Если земледелие в низовьях плато было связано с рисками из-за неравномерных осадков, высокогорье было достаточно зеленым и влажным, чтобы прокормить большое поголовье скота. Мормонская церковь поощряла переход к скотоводству, особенно в районах, регулярно страдавших от неурожаев. Однако, принявшись наращивать поголовье своих стад, жители Санпит скоро столкнулись с тем, что свободного фуража в горах осталось не так уж много. Кроме местных семейных и кооперативных стад, пастбищами пользовались и так называемые бродяжные стада, которые перегоняли туда безземельные скотоводы, зимой кочевавшие по пустынным долинам в сторону Невады. Давление на почвы плато Уосатч усугублялось тем фактом, что зимние пастбища на низких высотах были более обширными, чем высокогорные летние. Поздней весной скотоводы, работавшие в отдаленных низинах, резко перегоняли свои стада на высокогорье. Нередко они прибывали слишком рано и в слишком большом количестве, чтобы животные могли в достаточной степени прокормиться нежной травой, только что проросшей сквозь тающий снег. Давление на почву также увеличивалось, когда пастухи на несколько дней или недель закрывали стада овец на небольших ограниченных пастбищах, чтобы стричь и отгружать шерсть. Эти мероприятия привлекали овцеводов со всего штата, тем самым еще сильнее усугубляя проблему перевыпаса [Haymond 1891]. Исследование истории скотоводства в штате Юта, проведенное в 1926 году, показало, что «многие пастбища были практически разрушены» частым перегоном скота [White 1926]. Позднее историк Ч. Питерсон заключит, что «животноводческая отрасль штата интенсивно использовала свои ресурсы и порой дорого за это платила» [Peterson 1973].

Дорого платили не только те, кто лично занимался скотоводством; 16 августа 1889 года в Манти произошло первое из зарегистрированных наводнений в округе Санпит, в результате которого погиб мальчик. В течение следующих 10 лет, как докладывает местный хронист У. Левер, с плато Уосатч на Манти обрушатся еще два серьезных наводнения [Lever 1898]; 27 местных жителей, опрошенных в 1910 году, заявили, что до этого ни разу не сталкивались с наводнениями, которые внезапно начали происходить регулярно – иногда два-три раза за лето. Хотя некоторые винили во всем сильные ливни, другие видели проблему в перевыпасе скота на верхних водоразделах плато.

В конце 1890-х годов в регионе произошла вспышка брюшного тифа. В качестве источника заражения местный врач назвал воду из близлежащего водораздела, загрязненного трупами скота. В ответ на эти наводнения и эпидемии местные жители выступили за ограничение выпаса скота в верховьях каньона Манти, что в 1902 году привело к тому, что бо́льшая часть плато Уосатч была отведена под лесной заповедник.

Мэр Манти Л. Андерсон вспоминал: «Наш город, поля и каналы постоянно заполнялись песком, гравием и опилками из-за весенних стоков и летних ливней. Что-то необходимо было сделать» [Haymond 1972].

Илл. 16. Наводнение в округе Санпит, Юта, 1900-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта)

Позже в том же году А. Поттер, главный эксперт по пастбищному животноводству в департаменте Г. Пинчота, обследовал значительную часть летних пастбищ штата Юта. Он сообщил, что интенсивный выпас скота уничтожил кормовые угодья на большей части высокогорной местности округа Санпит, которую он обнаружил покрытой полынью или вовсе бесплодной. «Во всех населенных пунктах мы слышим одну и ту же историю: когда-то тут были богатые луга. Поселенцы выходили на них со своими косилками и запросто скашивали огромные стога сена. Потом скот пожрал всю траву, весь округ зарос полынью», – писал Поттер после посещения северного округа Санпит.

Дела, казалось, обстояли еще хуже в местах выше Манти. Н. Оттосен, главный по пастбищному надзору в Манти, сообщал, что Пинчот также лично совершил поездку по каньону, отметив при этом, что, «если не положить конец перевыпасу скота, для спасения Манти потребуются доходы такого города, как Чикаго» [Peterson 1987]. Поттер рекомендовал для каньона Манти даже более интенсивные меры, чем простые ограничения на выпас скота: «Требуется всяческая осторожность, чтобы восстановить растительность на той почве, которая осталась».

Таблица 4. Зафиксированные наводнения в округе Санпит, штат Юта, 1849–1913 годы

Источники:

* Lever W. H. History of Sanpete and Emery Counties Utah. 1898

† Reynolds R. V. Grazing and Floods. 1911. P. 7

‡ Ephraim Enterprise. 1903. 8 August; Barnes S. The Story of Manti. 1910. P. 533

** USHS-4, 8–10, 12, 27

†† Sampson A. W. Range Preservation. 1918. P. 4

‡‡ Ephraim Enterprise. 1913. 4 September. P. 1

В мае 1903 года указом президента Теодора Рузвельта в Манти был создан лесной заповедник, в конце лета почти 9 000 акров каньона оказались закрыты для выпаса скота. Но теперь каньон Ифрием, расположенный всего в одном водоразделе к северу от каньона Манти, обрушил свои наводнения на одноименный соседний город. Уборка нанесенных горными потоками грязи и мусора с улиц Ифриема стала настолько обычным делом, что 4 сентября 1913 года первая полоса местной газеты «Ифрием Энтерпрайз» гласила: «Наводнение наносит ежегодный разрушительный визит». Манти же, расположенный у единственного каньона, оказавшегося закрытым для выпаса скота, смог избежать дальнейшего затопления (табл. 4). Стали все чаще звучать предложения по дальнейшему ограничению выпаса скота на плато Уосатч. Однако многие жители округа Санпит (в основном те, кто занимался скотоводством) сетовали на чрезмерные ограничения и настаивали на том, что главной причиной наводнений были обильные осадки, а не перевыпас.

У скотоводов были определенные основания жаловаться. В 1904 году квота на содержание овец в заповеднике была установлена на уровне 225 000 голов, в то время как четырьмя годами ранее там же паслись 720 000 животных.

Квота на крупный рогатый скот была установлена на уровне 20 000 голов, в то время как в 1880-х годах его поголовье составляло 55 000 (табл. 5). Хотя эколог Линкольн Эллисон позже подсчитал, что фактическое поголовье скота, пасущегося на плато после 1904 года, было на 10–25 % выше дозволенного, столь драматический спад поголовья все равно имел далекоидущие последствия. На городских собраниях разгорались целые баталии между фермерами, скотоводами и сотрудниками Лесной службы. Скотоводы требовали больше пастбищ, фермеры – больше воды, наибольшего блага для всех.

В последующие 50 лет десятки сенаторов, землеустроителей и всевозможных экспертов в области экологии совершат паломничество к горам Центральной Юты и предложат свои решения проблемы. Главный лесничий США Г. Грейвс посетил Ифрием и прилегающий каньон в 1910 году, после чего распорядился провести расследование связи между перевыпасом скота и наводнениями. Эксперт по пастбищам Р. Рейнольдс, инициировавший исследование, в результате порекомендовал запретить выпас скота в значительной части каньона Ифрием (около 5 000 акров) – аналогично мерам, принятым ранее относительно каньона Манти. В следующем году представители Лесной службы Манти объявили о планах сократить поголовье овец еще на 15 %, а коров – на 11 %. Однако Рейнольдс призывал и к более интенсивным мерам, чем простые ограничения на выпас скота: «Не может быть никаких сомнений в том, что наводнения, опустошившие этот регион… можно в значительной степени обуздать, если не устранить полностью, путем восстановления естественного защитного покрова из кустарников и трав» [Reynolds 1911]. Для Рейнольдса, как и для Поттера, реставрация представлялась лучшим решением проблемы наводнений.

Таблица 5. Население округа Санпит, леса Манти и каньона Ифрием, штат Юта, 1849–1955 годы

Источники:

* Warrum N., ed. Utah Since Statehood. 1919. I. P. 784–785; Бюро переписи населения США, цитируется в UDWRE-8; Livestock on Farms. Jan. 1. 1887–1935, by States, 1938

† Ephraim Enterprise, выпуск от 25 февраля 1904 года; UDWRE-7; Livestock on Farms. January 1. 1887–1935, by States, 1938

‡ UDWRE-10; UDWRE-17; UDWRE-31; UDWRE-12; UDWRE-11

Там, где приводится численность коров и лошадей, подавляющее большинство единиц – коровы. Там, где приводится численность овец и коз, подавляющее большинство единиц – овцы

Искусственная ревегетация

В то время как скотоводы продолжали жаловаться на запреты, а жители Санпит – страдать от периодических наводнений, каньон Ифрием оказался идеальным местом для поиска лучших способов горной реставрации. С 1907 года Лесная служба спонсировала исследования А. Сэмпсона по восстановлению растительности в горах Уоллова в Орегоне, но ситуация на плато Уосатч представлялась более драматичной и сложной. Летом 1911 года окружной лесничий Э. Шерман в сопровождении Рейнольдса и двух помощников выбрал ровную площадку в верхней части каньона Ифрием в качестве места для нового исследовательского центра. В то же время Министерство сельского хозяйства США открывало и другие научные объекты с целью совершенствования системы управления земельными ресурсами на западе страны, такие как проект Вагон-Уилл-Гэп в Колорадо (1910), посвященный измерению влагоудержания лесов; станция на реке Прист в Монтане (1911), где совершенствовались методы лесоводства; заповедники Санта-Рита в Аризоне (1903) и Джорнада в Нью-Мексико (1912), где исследовались способы восстановления пустынных хребтов. Экспериментальная станция Грейт-Бейсин, изначально – экспериментальная станция штата Юта, была создана для изучения вопроса реставрации горных водоразделов. В 1912 году Сэмпсон стал ее первым директором. К середине столетия почти все известные горные экологи Соединенных Штатов Америки успели посетить станцию Грейт-Бейсин или поработать на ней. В числе гостей были Ф. Клементс, У. Коттэм, Г. Коулз, У. Лоудермилк и Дж. Мейджорс. Конгрессмен от штата Юта Д. Колтон утверждал, что влиятельный закон Тейлора о выпасе (1934) основывался на принципах, разработанных исследователями станции в 1925–1926 годах [Keck 1972; Antrei 1971].

Еще до прибытия Сэмпсона в Юту лесоводы Манти начали восстанавливать растительность на отдельных участках плато Уосатч с помощью процесса, который они назвали искусственной ревегетацией. Они пришли к выводу, что естественная ревегетация, то есть процесс спонтанного самовосстановления нетронутой растительности, может быть ускорен или даже заменен искусственными средствами. В 1907 году, будучи молодым рейнджером, Дж. Хамфри (ставший впоследствии смотрителем леса Манти) занимался посадкой желтой сосны на скалистой местности к востоку от водораздела каньона Ифрием. Его начальник и на тот момент смотритель леса А. Йенсен посчитал это хорошим местом для восстановления лесных массивов плато, которые серьезно проредились во время лесозаготовок для строительных нужд. И все же то, чем занимался Хамфри, являлось скорее аффорестацией, чем рефорестацией (лесовосстановлением). В лесоводческих кругах под аффорестацией обычно понималось облесение земель, которые до этого всегда были безлесными. Так, на травянистом нагорье, где Хамфри сажал свои сосны, никогда не росло других деревьев. Ближайшая естественная среда обитания желтых сосен находилась в 100 милях к югу от плато Уосатч. Таким образом, Хамфри пытался создать новую древесную плантацию, а не стремился восстановить некий ранее существовавший лес. Если его деятельность и можно назвать восстановлением, он не реставрировал определенного исторического участка древостоя, а лишь восстанавливал продуктивность леса в целом. Как и садовник, он полагал, что наводит порядок на земле. Однако Хамфри и его последователи вскоре стали более внимательны к тому, как происходит естественное восстановление горной растительности [UDWRE-15].

Из 200 000 питомниковых сосен, которые посадил Хамфри, за 10 лет ни одна не прижилась. Весной 1909 года лесоводы высадили еще некоторое количество саженцев желтой сосны на более низких участках среди низкорослых дубов Гамбела. Однако и здесь в отчетах о проделанной работе отмечалось, что три сезона спустя выжила лишь пятая часть этих деревьев. После наводнения в конце лета 1909 года в каньоне Ифрием было посажено 250 акров желтой сосны и 300 акров дугласовой пихты. Их показатели выживаемости оказались столь же удручающими – во многом из-за птиц и грызунов. В пессимистичном меморандуме, опубликованном незадолго до прибытия Сэмпсона, говорилось, что крупномасштабная искусственная ревегетация плато Уосатч обошлась бы непомерно дорого, в то время как естественная займет несколько сотен лет. Однако 20 000 акров отчаянно нуждались в скорейшем лесовосстановлении. Стало приходить осознание, что для восстановления растительного покрова гор Юты недостаточно было просто кинуть в землю горсть семян – необходимо было учитывать уникальные природные условия местности: тонкость почвенного покрова, резкие перепады температур и крайне засушливый климат. От американских лесоводов требовалось по-новому взглянуть на цели, задачи и методы деятельности [USHS-2; UDWRE-14].

Помимо деревьев, лесоводы Манти также высаживали травы. Подобно их попыткам облесить безлесные горные луга, они пытались разводить кормовые виды трав, которые до этого никогда не росли в этих местах. В 1909 году на плато были посажены семена тимофеевки, костреца венгерского, мятлика лугового, ежи сборной, овсеца лугового, клевера гибридного и полевицы гигантской. Это были распространенные кормовые растения на американском Среднем Западе, и их можно было приобрести у любого продавца семян. Однако это были завезенные виды, приспособленные к более влажному, равнинному климату. Лесоводы, рассчитывавшие бросить в землю горсть семян и наблюдать, как гора покрывается густым травяным покровом, опять столкнулись с разочарованием: только небольшой части семян костреца и ежи удалось прорасти. Успешных прецедентов озеленения гор практически не было, и землеустроителям приходилось действовать методом проб и ошибок, часто на авось. Иногда семена буквально рассеивались по ветру или бросались под ноги скоту, чтобы тот втоптал их в почву. Историк Т. Александер пишет, что горные экологи тех лет работали по правилу большого пальца и только к концу 1920-х годов большинство из них стали практиковать научный менеджмент [Alexander 1997]. Но даже применение научных принципов не всегда гарантировало успех. В 1943 году эколог Эллисон признавался своему начальнику Р. Бейли, что у Лесной службы Манти все еще не было фактологической основы для принятия каких-либо решений о регуляции выпаса и управления пастбищными угодьями. «Если быть предельно честным, они просто строят догадки, – писал он. – Они будут продолжать строить догадки (и, как можно предположить, ошибочные) до тех пор, пока у них не появятся факты, с которыми можно работать».

Когда Сэмпсон приступил к деятельности в Юте, он опирался как на собственный опыт работы в Орегоне, так и на опыт лесоводов Манти. В первом годовом отчете станции он писал, что за все предыдущие годы на горных пастбищах запада не удалось интродуцировать ни одного нового вида. В экстремальных условиях этой местности стабильно выживать и размножаться могли только автохтонные виды растительности. На них возлагал надежды и Сэмпсон. В своих исследованиях он и его коллеги сосредоточились на поиске наиболее эффективных способов сбора и выращивания растений, локальных для горных регионов запада США.

Хотя оставались вопросы о том, насколько точно в те времена можно было определить автохтонность того или иного вида, Сэмпсон все же обратил более пристальное внимание на то, как сама природа регенерирует растительность в горах Юты [USFSO-12].

Американские экологи того времени часто классифицировали виды достаточно неоднозначным и сбивающим с толку образом. Поскольку овцы и крупный рогатый скот на западе паслись на диких пастбищах, землеустроители, такие как Сэмпсон, различали дикие и домашние виды. Кроме того, одомашненные виды противопоставлялись аборигенным, а аборигенные – чужеродным. Но не все одомашненные виды являлись чужеродными. Например, мятлик луговой и люцерна были чужеродными одомашненными видами, привезенными из Старого Света, а американский клевер и пырей – аборигенными одомашненными. Под аборигенными могли пониматься как локальные виды, так и виды из любой точки Северной Америки. Натурализованным мог считаться любой успешно прижившийся чужеродный вид. Эта двусмысленность частично проистекала из концептуальной трудности управления дикими видами. Казалось бы, чтобы управлять видом, его нужно было сначала «приручить» и одомашнить. В странах Старого Света, таких как Италия, где человек априори господствовал над природой, землеустроители не проводили такого различия между дикими и одомашненными видами[24].

Илл. 17. Станция Грейт-Бейсин, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта)

Наученный неудачным опытом интродукции чужеродных видов, Сэмпсон решил, что ревегетация каньона Ифрием с помощью местных (аборигенных) видов будет иметь больше шансов на успех. Однако, когда в 1913 году была произведена посадка около 1 000 саженцев ивы, осины и горной бузины, специально собранных в местных лесах, эти деревья все равно погибли в течение нескольких месяцев. Следующей весной Сэмпсон посадил в 10 раз больше саженцев, добавив к ним семена местного крыжовника, горной смородины и двух разновидностей диких злаков (пырея). К его разочарованию, выжить удалось лишь небольшому числу растений. Лучше всего себя показал пырей, но он не представлял высокой пищевой ценности для скота. Сэмпсон стал склоняться к мысли, что никогда не сможет озеленить каньон Ифрием так, чтобы полностью удовлетворить запросы животноводства. Изначально одной из его целей было выявление универсальных видов, которые могли бы расти в суровых условиях, противодействовать эрозии и служить хорошим кормом для скота. Но череда неудач привела его к выводу, что таких чудо-растений в природе просто не существует [UCB-1].

Во время дальнейших экспериментов с аборигенными растениями главной проблемой для Сэмпсона стало накопление достаточного количества семян для засеивания больших площадей. В естественных условиях наиболее желаемые кормовые культуры росли вперемежку с менее ценными, семена приходилось собирать и сортировать вручную. Сэмпсон изобрел небольшое приспособление-веялку в форме гребенки, которое немного ускоряло этот утомительный процесс. И все равно методы сбора диких зерен на тот момент оставляли желать лучшего. Сэмпсон называл их грубыми и расточительными. Когда он пытался выращивать нужные травы в теплицах и питомниках, то также столкнулся с рядом сложностей. Даже в тепличных условиях с тщательным контролем температуры и регулярным поливом аборигенные культуры демонстрировали низкую всхожесть. Когда же удавалось собрать или вырастить достаточное количество семян, вставал вопрос о более продуктивных способах посадки. Сэмпсон пробовал просто разбрасывать семена, бросал их в почву под копыта овец, прибегал к помощи дискового плуга. Но ни один метод не смог обеспечить удовлетворительную всхожесть на достаточной площади. Снова и снова Сэмпсон сталкивался с трудностями культивации дикорастущих растений [USFSO-2, 7; USFSO-17; USFSO-13].

Илл. 18. Артур Сэмпсон изучает образцы травы. Юта, около 1915 года (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта)

После двух сезонов безуспешных экспериментов с местными видами Сэмпсон обратил свой взор на другие близлежащие леса. Смотрители Национального леса Пайетт в штате Айдахо прислали ему образцы семян двух альпийских трав, которые обожали местные овцы. Из леса Саутут он получил несколько унций семян дикой моркови, а из калифорнийского леса Тринити – семена местного клевера. И опять на почвах каньона Ифрием все эти семена показали плохую всхожесть и способность к размножению даже в отгороженных от скота местах, особенно на крутых и эродированных участках[25].

Далее Сэмпсон обратился за помощью к Бюро растениеводства Министерства сельского хозяйства США и его всемирной сети охотников за растениями.

Он планировал испытать виды из Австралии, Трансвааля и Средиземноморья. Из отчетов бюро Сэмпсон предположил, что произрастающий в Испании ракитник венечный может показать хорошие результаты на плато Уосатч. Кроме того, Бюро растениеводства предоставило исследователю образцы люцерны, завезенные из России. Упорные попытки Сэмпсона озеленить горные склоны Юты зимостойкими и питательными травами отражали его медленно угасающую надежду на то, что человек сможет обуздать эти пустынные земли и превратить их в сад. В результате российская люцерна не смогла прижиться в новых условиях, а ракитник венечный оказался инвазивным видом, который начал вытеснять другие ценные растения. Сэмпсон и его последователи в очередной раз потерпели неудачу в попытках подчинить себе природу. Ракитник венечный слабо распространился в горах Юты, но другие растениеводы распространили этот плодовитый вид по всему западу США, обеспечив немало проблем для будущих реставрационистов в регионах с более умеренным климатом, в особенности в тихоокеанских штатах. Таким образом, решить проблемы каньона Ифрием с помощью импортированных видов тоже не удалось [USFSO-14; USFSO-15].

Экзотические или чужеродные виды давно занимали умы садоводов и агрономов. Томас Джефферсон, который, по некоторым данным, первым завез ракитник венечный в Северную Америку, писал: «Величайшая услуга, которую можно оказать любой стране, – привнести в нее полезное растение». Действительно, многих путешественников побуждала пересечь океаны надежда привезти домой ценные чужеродные виды. Джефферсон доставил в Вирджинию итальянские сорта риса, а итальянский путешественник и ботаник Луиджи Кастильони завез в Ломбардию американские кедровые орехи. Правительство США санкционировало интродукцию заморских видов еще в 1827 году, когда президент Дж. К. Адамс потребовал, чтобы все дипломаты, пребывающие за границей, присылали семена перспективных местных растений в Вашингтон. Впоследствии в Америке начали появляться так называемые общества акклиматизации, ставившие своей целью содействие импорту заморской фауны и флоры. В 1898 году при Министерстве сельского хозяйства США был сформирован Отдел семеноводства и интродукции растений, который под различными названиями вплоть до настоящего времени координировал соответствующие исследования. Д. Фэйрчайлд, первый руководитель отдела и, возможно, самый известный охотник за растениями в истории Америки, более 30 лет путешествовал по всему миру, собирая тропические фрукты, лекарственные растения, сорта пшеницы, ячменя и люцерны. Среди множества растений, привезенных Фэйрчайлдом в США, оказались как полезные виды, так и опаснейшие инвазивные вредители. Печально известная лиана кудзу[26] буквально поглотила американский юг после того, как Фэйрчайлд привез ее из Японии в 1907 году. Один источник утверждает, что к 1933 году Министерство сельского хозяйства интродуцировало в Соединенных Штатах Америки более 100 000 сортов иностранных растений [Pace 1983; Hyland 1977; Ryerson 1934].

К этому же времени Лесная служба испытала в горах Юты около 400 экзотических кормовых видов, но лишь четыре из них продемонстрировали приемлемую всхожесть: кострец безостый, тимофеевка, донник и пырей хохлатый. В районах с более мягкими природными условиями хорошо показал себя мятлик луговой: так, в период с 1933 по 1936 год 40 000 акров национальных парков запада были озеленены преимущественно с помощью этого растения. Фэйрчайлд верил, что человек может обогатить природу, собирая по всему миру лучшие виды. Однако опыты, проведенные в Центральной Юте, подталкивали экологов к мысли о том, что природа уже вобрала в себя лучшие возможные виды [Hall 2003].

В течение 1900–1930-х годов американские лесоводы и экологи зафиксировали так много неудач при попытках ревегетации экзотическими деревьями и травами, особенно в пустынных и горных регионах запада, что экзотика приобрела дурную репутацию. Помимо этого, все более очевидной становилась угроза, исходящая от инвазивных интродуцентов, например костра кровельного и солянки сорной – сорняков, захвативших обширные территории, некогда покрытые суккулентными аборигенами. В отличие от фермеров, которые продолжали полагаться на новейшие экзотические сельскохозяйственные сорта, американские горные экологи и лесоводы начали с подозрением относиться к любым интродуцентам. Как в 1931 году объяснял лесничий Э. В. Геммер, экзотические растения «приобрели дурную славу ввиду, как правило, плохих показателей роста и низкой продуктивности» [Gemmer 1931]. Более чем 10 годами ранее Сэмпсон уже рекомендовал западным землеустроителям проводить ревегетацию аборигенными видами и «в максимально возможной степени благоприятствовать развитию местной растительности» [Sampson 1918]. Сэмпсон и его коллеги также разочаровались в попытках найти «суперрастение», которое могло бы произрастать в максимально суровых условиях, при этом служить хорошим кормом скоту. «Такие растения могут быть найдены или выведены когда-нибудь в отдаленном будущем, на настоящий момент они недоступны для нас», – писал инспектор пастбищ Дж. Джардин в 1919 году [Jardine 1919].

Ведущие американские ландшафтные дизайнеры и садоводы также начали отдавать предпочтение местным видам, но скорее по эстетическим, чем по прагматическим соображениям. Как будет показано в главе 4, в первую очередь они ценили природную красоту и национальную самобытность. В глазах Сэмпсона же наибольшую ценность представляла способность местных видов выживать в суровых условиях. Когда Сэмпсон начинал свою карьеру в Орегоне, он увлекался экзотикой, а 10 лет спустя в Юте он стал отдавать предпочтение аборигенным видам и озеленять землю так, как, по его наблюдениям, это делала сама природа. Стоит отметить тонкий, но важный момент: хотя Сэмпсон использовал аборигенную растительность, он не выращивал ее в том виде, в каком она существовала в прошлом. Он взращивал в основном кормовые виды, полезные для крупного рогатого скота и овец, и созданные им экосистемы в корне отличались от тех, которые существовали в естественных условиях. Таким образом, Сэмпсон все еще стремился привести землю в состояние, которое было бы лучше изначального. Поскольку становилось все более очевидным, что значительно улучшить состояние плато не получится, Сэмпсон поставил перед собой цель хотя бы восстановить то, что там росло раньше. К 1920-м годам Сэмпсон и его помощники от желания привести землю в соответствие своему ви́дению пришли к стремлению восстановить то, что когда-то представляла собой земля.

Скотоводы западных штатов США издавна рассуждали об историческом изобилии своих пастбищ и о необходимости восстановления прежних природных условий. К концу XIX века почти все они были твердо уверены, что раньше трава была зеленее – в прямом и переносном смысле. В 1898 году агростолог Дж. Смит писал: «Главная проблема… заключается в следующем: как мы можем восстановить травы на землях, где они были уничтожены из-за переполнения пастбищ» [Smith 1898]. В 1901 году Д. Гриффитс, исследователь из Бюро растениеводства, попытался собрать сведения об историческом состоянии пастбищ Южной Аризоны путем опроса местных фермеров. Его опыт показал, что «хозяйственные операции оказались совершенно бесполезными» в деле мелиорации пастбищ, поэтому лучшей альтернативой было бы «восстановление тех условий, которые когда-то преобладали» [Griffiths 1901]. Опрашивая фермеров, Гриффитс попросил их описать «первоначальное состояние» местности – до интенсивного выпаса скота. Таким образом, еще до того, как Сэмпсон приступил к ревегетации плато Уосатч, эксперты уже обращались к прошлому в поисках методов ревегетации западных пастбищ. Гриффитс обнаружил следующее: хотя фермеры единодушно подтверждали, что пастбища были некогда покрыты высокими и густыми многолетними травами, никто не мог предоставить ему точную информацию о составе травяного покрова. Он пришел к выводу, что для идентификации исторически распространенных видов стоило обратить внимание на изолированные и не тронутые скотом участки, такие как железнодорожные коридоры. Такие «реликтовые» участки, служившие своего рода окном в прошлое, также привлекли внимание землеустроителей Центральной Юты.

Когда Сэмпсон приступил к работе в Юте, другим окном в прошлое стал для него экологический климакс. Будучи учеником Ф. Клементса и американской школы динамической экологии, Сэмпсон считал, что группы растений развиваются в течение нескольких этапов, в результате достигая стабильного климактерического состояния. Восстановление определенного исторического состояния плато означало и восстановление климакса. Но растительный климакс плато Уосатч оказалось очень сложно определить. Каждый доступный луг уже был использован в качестве пастбища, так что существующая растительность явно была далека от климаксного состояния. Сэмпсон столкнулся с проблемой. Ему предстояло воссоздать климакс, имея лишь смутное представление о том, как он на самом деле выглядел. Он надеялся решить эту дилемму путем наблюдения за развивающейся растительностью до тех пор, пока она не достигнет стабильного состояния. Теоретически, когда подопытные образцы стабилизировались, они достигали климакса и давали определенное представление о конечной задаче ревегетации.

Для отслеживания изменений в состоянии растений Сэмпсон применил разработанный Клементсом метод квадрата. Периодически измеряя количество и плотность видов на небольших разграниченных квадратных участках, он мог затем экстраполировать результаты на гораздо бо́льшие площади. За первые три года работы Сэмпсон выделил более 40 таких квадратов, примерно треть из которых была огорожена от скота. Он обнаружил, что в большинстве огражденных квадратов наблюдался ежегодный рост численности видов и плотности растительности; в неогороженных же наблюдалось снижение того и другого. Эти и другие наблюдения побудили Сэмпсона в 1918 году заявить, что продуктивность плато Уосатч ни на йоту не увеличилась по сравнению с 1912 годом. Демонстрируя недостаточность естественной ревегетации, собранные Сэмпсоном данные также указывали на то, что на пастбищных плато наблюдалась тенденция общего обеднения растительного покрова (явление, которое исследователь назвал регрессивной сукцессией) [UDWRE-30; USFSO-9; UDWRE-32; USFSP-1].

Сэмпсон также обнаружил, что ему так и не удалось выявить климакс: во время его экспериментов растительный состав как в огороженных, так и в неогороженных квадратах так и не стабилизировался. Он мог cделать определенные выводы о тенденциях динамики растительности и об их причинах, но все еще не мог непосредственно зафиксировать климакс. Становилось очевидно, что единственным верным способом задокументировать климакс (и, следовательно, оптимальной задачей ревегетации) было наблюдение экосистемы до того момента, как ее коснулся выпас скота. Даже если климаксное состояние являлось окном в прошлое, единственно верным способом описать климакс поврежденной и медленно восстанавливающейся растительной экосистемы было взглянуть в само прошлое. Таким образом, эксперименты Сэмпсона показали, что именно исторические, а не экологические исследования могли дать нужную фактологическую базу для дальнейших действий на плато Уосатч.

После того как Сэмпсон покинул Юту в 1922 году, чтобы стать профессором в Беркли, одним из основных направлений научной деятельности станции Грейт-Бейсин стало изучение истории растительности плато.

Сменивший Сэмпсона на должности руководителя станции К. Форслинг отмечал важность реликтовых участков как эталона, пользуясь которым можно было измерять динамику растительности. В 1931 году на исследовательской конференции Форслинг заявил, что «стоило бы приложить усилия, чтобы найти и сохранить небольшие климаксные участки каждого важного растительного вида в регионе» [Stewart 1941]. Однако ввиду отсутствия каких-либо заграждений и природных барьеров, способных ограничить передвижения кочующих стад, казалось маловероятным, что хоть где-то на плато Уосатч остались нетронутые участки климаксной растительности, поэтому исторические исследования казались единственно надежным методом документации естественного климакса.

Илл. 19. Сбор семян в округе Санпит, Юта, 1938 год (USFSO)

В 1941 году эколог Лесной службы Дж. Стюарт заявил, что исторические документы несут исключительную ценность для управления земельными ресурсами. По словам Стюарта, поскольку доколониальные леса и пастбища Юты отражали истинный потенциал земли, землеустроители могли бы принимать более обоснованные решения, если бы знали, что росло на этой земле ранее. Многие ответы на вопросы о более эффективном управлении земельными ресурсами крылись в исторических архивах[27]. Л. Эллисон, ставший четвертым преемником Сэмпсона на посту управляющего станцией Грейт-Бейсин, провел наиболее исчерпывающее исследование растительности плато Уосатч. Начиная с его прибытия на станцию в 1938 году и в течение следующих 15 лет Эллисон стремился раз и навсегда выяснить состояние флоры плато до того, как по ней прошелся домашний скот. Однако он вскоре обнаружил, что об историческом растительном покрове этих изолированных гор в центральной части штата Юта известно не так уж много. Он проштудировал все предыдущие выпуски газет «Манти мессенджер» и «Ифрием энтерпрайз», которые регулярно выходили с 1880-х годов, но не нашел в них каких-либо детальных описаний растительности в прошлом. Эллисон также пытался почерпнуть информацию из кадастровых документов конца XIX века, но и они оказались малополезными источниками. Он навел справки и в Национальном архиве США, разыскивая какие-либо исторические сведения о растительном покрове округа Санпит. «Наша цель – найти упоминания современников о девственных или почти девственных условиях», – писал Эллисон. Но работники архивов мало чем смогли ему помочь. Он также изучил и перефотографировал участки, которые Сэмпсон и Рейнольдс впервые зафиксировали десятилетиями ранее. Еще в 1913 году в бюллетене Лесной службы говорилось, что регулярная фотосъемка является полезным инструментом для отслеживания динамики растительности[28].

Местные пастухи и бывшие лесоводы смогли снабдить Эллисона наиболее полезной информацией. Интервью с 74-летним пастухом овец по имени Джеймс Дженсен подтвердило догадки Эллисона о том, что бо́льшую часть горного региона изначально покрывали двудольные растения, а не луговые травы. Действительно, двудольные до сих пор преобладали на наименее затронутых выпасом местах плато, например вершинах наиболее крутых склонов. Летом 1942 года Эллисон тщательно прочесал соседние горные хребты в поисках реликтовых участков, при этом отдавая себе отчет в том, что большинство из них не было поистине реликтовым и не отображало исконного состояния растительности. Он также понимал, что воспоминания фермера Дженсена относились в лучшем случае к концу XVIII века, в то время как его интересовал более ранний период.

Имелись и противоречивые сведения. Так, пожилой пастух по имени Лауриц Нильсон утверждал, что верховья каньона Ифрием изначально были покрыты не двудольными, а настолько высокими травами, что они «полностью скрывали овец, а в некоторых местах и коров было трудно разглядеть». В 1954 году Эллисон опубликовал свои находки, подытожив, что его целью было «предоставить реконструкцию изначального покрова» плато Уосатч [UDWRE-26; UDWRE-3, 4]. Располагая расплывчатыми, часто ненадежными, в основном не очень давними историческими источниками, он в значительной степени был вынужден опираться на умозаключения и экстраполяцию [Ellison 1954]. Эллисон обратился к истории, но обнаружил, что иногда история растительности может быть практически непознаваемой.

Но он не остановился и решил действовать в соответствии с самыми достоверными историческими свидетельствами, которые только смог найти. Эллисон стремился натурализовать горы Юты еще более естественным образом, чем это делали его предшественники, сажая те растения, которые изначально поместила на эту землю природа. Во время работ по искусственному пересеву 600 акров каньона Ифрием он отдавал предпочтение местным видам костреца и пырея, собранным в лесу Манти. Модель климакса, которой следовал Эллисон, была основана на более объективных исторических данных по сравнению с теми, которыми руководствовались его предшественники [UDWRE-2].

Однако Эллисон не исключал экзотических растений из своих планов полностью. Как и Сэмпсон, Эллисон видел, что большинство видов, включая аборигенные американские, плохо приживалось на плато Уосатч, если не росло там всегда. К 1940-м годам сбор и выращивание местных семян (особенно кормовых культур) в близлежащей долине Санпит стали своего рода кустарным промыслом. Однако даже эти семена, несмотря на максимальную приближенность ареала их произрастания, не всегда показывали хорошую всхожесть на плато. Ввиду посредственных результатов экспериментов с этими видами Эллисон отдавал предпочтение определенным экзотическим растениям, таким как кострец безостый и житняк гребневидный. Главной целью Эллисона было стабилизировать, озеленить оголенные склоны плато. Если представлялось невозможным узнать, что изначально росло на местах, он отдавал предпочтение самым выносливым и питательным для скота видам.

Некоторые землеустроители даже рассматривали посев экзотических видов как естественный способ ревегетации гор. По словам по крайней мере одного участника конференции на станции Грейт-Бейсин в 1939 году, интродукция человеком экзотических видов послужила ускорению их естественного расселения:

Импортируя экзотические растения для решения задач ревегетации или сельскохозяйственных и садоводческих целей, мы опираемся на [представление о том]… что природа сама не позаботилась обеспечить все виды таким ареалом обитания, чтобы в любой местности произрастали только идеально подходящие для нее виды [FUCB-2 311].

В соответствии с этим аргументом одной из задач экологов и землеустроителей было способствовать естественной миграции видов путем транспортировки перспективных растений в новые ареалы обитания.

Таким образом, хотя Эллисон и применял в своих озеленительных проектах столько же экзотических растений, сколько Сэмпсон (если не больше), он, возможно, считал, что таким способом ускоряет естественные механизмы распространения семян. Независимо от того, восстанавливал он растительность с помощью исторических или экзотических видов, Эллисон старался реставрировать так, как это делала бы природа.

Сегодня большинство экологов-реставраторов возразили бы, что восстановительные методы Эллисона были не столь естественными, как ему казалось.

Заменяя почву

Хотя по сравнению с Сэмпсоном Эллисон и располагал более богатой базой знаний об исторической растительности на плато Уосатч, его эксперименты были едва ли более успешными. К 1954 году он пришел к выводу, что, если он будет точно знать исторический состав растительного покрова, вряд ли те же растения смогут выжить в изменившихся природных условиях. Эллисон пришел к выводу, что проблема заключалась не в неправильном подборе видов, а в состоянии почвы. Даже если бы он мог переместиться на 100 лет назад и исследовать растительность в ее первозданном виде, перенести ее на современные почвы было бы невозможно. Успешная ревегетация требовала замены почвы.

Проблема разрушения почвы была не нова. Еще Джордж Перкинс Марш предупреждал, что истощение почвенного покрова приводит к наводнениям и уменьшает плодородность земли [Marsh 1864]. В брошюре Министерства сельского хозяйства США за 1894 год под названием «Размытие почв, его предотвращение и устранение» писалось, что эрозия представляет собой «процесс, от которого не может спасти никакая человеческая предосторожность» [Washed Soils: How to Prevent and Reclaim Them 1894]. Несмотря на подобные предупреждения, большинство экспертов по землепользованию в те времена еще не считали эрозию почвы серьезной проблемой. В более влажных регионах, на востоке США или севере Европы, растения могли произрастать почти везде, даже на тонких и поврежденных слоях почвы. Но в условиях засушливого и высокогорного климата запада Америки эрозия насыщенных влагой почв приводила к значительным потерям урожайности. В горах Юты выпадало достаточно обильное количество осадков, но значительную часть времени они проводили в виде снега, который затем стремительно таял, так что растения получали лишь небольшую часть влаги. Кроме того, растения в высокогорье подвергаются сильному прямому воздействию солнечных лучей и, следовательно, нуждаются в большом количестве воды. Наличие крутых склонов также способствовало эрозийным процессам, вызванным резко сходящими с горы потоками воды, что делало почвы еще более бедными влагой и питательными веществами. Небольшая эрозия почвы в горах запада была гораздо опаснее, чем на равнинах востока [Ellison 1949].

Когда Сэмпсон впервые столкнулся с проблемой эрозии, он разделил методы борьбы с ней на естественные и искусственные. Как и при ревегетации, если основанные на невмешательстве естественные методы не имели желаемого эффекта, в ход должны были идти активные искусственные меры. Будучи оставленными совсем без внимания, почвы гор Юты только продолжали бы эродироваться. Как и в случае с искусственной ревегетацией, Сэмпсон считал, что методы борьбы с эрозией должны максимально имитировать естественные процессы. Снова он попытался привести свои методы в соответствие с теми, которые он наблюдал (или думал, что наблюдал) в природе.

Изначально Сэмпсон больше пытался заменять почвы, чем противодействовать их потере. Типичные искусственные методы замены почвы, такие как внесение удобрений и посадка выносливых культур для накопления детрита, оказались непрактичными в условиях горной местности. Значительная часть культур, выбранных Сэмпсоном в этих целях, не смогла даже выжить. В 1916 году Сэмпсон прибег к более радикальным методам, вырыв шесть контурных траншей в верховьях Уайт-Ледж-Форк, одного из притоков каньона Ифрием, которые должны были орошать почву и противостоять ее движению. Несмотря на стремление Сэмпсона в своей деятельности максимально имитировать природные процессы, тогда он не смог найти лучшего и более естественного решения.

Рыть траншеи ему подсказал Р. Зон, который за год до этого посещал станцию Грейт-Бейсин. Зон был российским и американским лесоводом, деятелем Лесной службы США, а также руководил посадкой лесозащитных полос на Великих равнинах – подобно тем, которые он видел в степях России. Зон предполагал, что эрозию на плато Уосатч можно предотвратить с помощью возведения террас и прокладывания борозд. «Эта идея не нова, – писал Зон. – Департамент сельского хозяйства уже много лет рекомендует террасирование обрывистых участков как лучшее средство предотвращения эрозии. Этот метод применяется в целях лесовосстановления в альпийских регионах Франции, Австрии и Швейцарии». Он объяснил, что контурные борозды будут накапливать воду и детрит, обеспечивая субстрат для выращивания растений. По мере того как растения укоренялись, они должны были скрепить почву и предотвратить дальнейшую эрозию. Следующей весной с помощью конного плуга Сэмпсон и его помощники вырыли шесть контурных бороздок в Уайт-Ледж-Форк, после засеяв их семенами местных видов растений [USFSO-19, 1–4; USFSO-16, 158].

Шириной в 4 фута и глубиной в 8 дюймов, эти бороздки, проходящие по контуру эродированных оврагов, выполняли примерно те же функции, что и каменные плотины в Альпах Кунео. Но если итальянцы своими плотинами пытались замедлить стремительные горные потоки, Сэмпсон рассчитывал обеспечить накопление воды и детрита для роста растений. Во многом эти два типа конструкций были достаточно похожи, однако они создавались для решения двух совершенно разных задач. Итальянцы стремились подчинить горные воды человеку, ограничивая их движение плотинами. Американцы же пытались обеспечить природе возможность для саморегуляции, создавая субстрат для произрастания водоемких культур.

В конечном итоге усилия Сэмпсона по замене почв тоже не увенчались особым успехом. Хотя в отдельных траншеях действительно удалось накопить достаточно субстрата для успешного всхода семян, другие размывали почву и только усугубляли эрозию. Трудоемкость создания таких траншей также делала их массовое применение непрактичным. Разочарованный, Сэмпсон отказался от затеи с траншеями, заявив, что такого рода конструкции, как и плотины, были полезны лишь «в ситуациях, когда человеческому имуществу грозит серьезный ущерб. Проблемы такого характера, скорее, относятся к сфере инженерного дела» [Sampson 1918].

Карл Зауэр, посвятивший жизнь изучению овражно-балочных систем и эрозии почв, в конце концов согласился с Сэмпсоном: «Инженерные приспособления являются паллиативами, которые уменьшают потери [почвы], но в экстремальных погодных условиях только увеличивают риски» [Sauer 1938].

Хотя Сэмпсон был разочарован траншейным методом, землеустроители в других частях штата Юта продолжали прибегать к нему, особенно когда горные наводнения угрожали лежащим ниже городам. В 1923 году округ Дэвис на севере штата Юта начал регулярно подвергаться наводнениям из-за вызванных сильными ливнями потоков, скатывавшихся с крутых склонов прилегающих каньонов [Paul and Baker 1925]. Семь лет спустя округ Дэвис продолжал страдать от разрушительных наводнений. Губернаторская комиссия призвала к «восстановлению покрова из подходящих трав, кустарников и деревьев» на высокогорных водоразделах наряду со «строительством плотин и другими мелкими работами» на самых оголенных участках горы [Torrential Floods in Northern Utah 1930]. С 1933 по 1938 год Лесная служба выкопала 700 миль контурных траншей на водоразделах округа Дэвис, очень похожих на те, что прокладывал Сэмпсон 20 лет назад, за исключением того, что эти новейшие траншеи были глубже, длиннее, вспаханы бульдозерами [Honker 1999]. В конечном счете на горных водоразделах по всему западу США были проложены тысячи контурных траншей. В одном источнике указано, что к 1964 году в рамках 83 разных проектов они были проложены на площади 30 000 акров. Как утверждали сторонники, контурные траншеи могли улавливать поверхностные воды и отводить их под землю, тем самым уменьшая эрозию почвы и риск наводнений [Croft, Bailey 1964]. Однако в результате этих манипуляций слой почвы стал лишь немного толще, если вообще изменился. Контурные траншеи, возможно, способствовали улучшению водопроводимости гор, но мало что делали для восстановления горных почв.

Илл. 20. Контрольная система контурных траншей (R. Bailey and A. R. Croft. Progress Report. 1936, Davis County Watershed papers, USUA)

Землеустроители Центральной Юты видели в этом увлечении траншеями проблеск надежды. Некоторые луга на плато Уосатч, по-видимому, восстанавливались. Разрушительные наводнения в долине Санпит также стали менее частыми.

Частично это было результатом работы сотрудников Гражданского корпуса охраны природы, которые в 1936 году пропахали серию неглубоких контурных борозд в высокогорных бассейнах над городом Маунт-Плезант после того, как на него обрушилось наводнение. Два года спустя Гражданский корпус также проложил контурные борозды на 175 акрах верхнего бассейна каньона Ифрием, углубив также борозды, некогда вырытые Сэмпсоном. Несмотря на это, восстановление указанной области в 1942 году оценивалось как неравномерное. Если и произошло какое-либо очаговое восстановление, оно было результатом скорее спонтанной регенерации, чем искусственной ревегетации и усилий по борьбе с эрозией. Поголовье скота на плато достигло самого низкого уровня за 40 лет – около 15 000 коров и 115 000 овец [UDWRE-2].

Л. Эллисон же считал, что плато Уосатч не восстанавливается вовсе. Даже там, где колосились высокие альпийские травы, их рост был слишком медленным, чтобы можно было говорить о каком-то заметном восстановлении. Растительный покров отличался от своего состояния до массового освоения плато скотоводами, демонстрируя меньшую плотность и бедный состав. Более того, он фактически превращался в пыль всего за один-два сезона активного выпаса, а последующее восстановление занимало больше времени, чем раньше.

В своей статье “What is Range Improvement?” («Что такое улучшение пастбищ?») Эллисон подчеркнул, что пастбище – это нечто большее, чем только растения, произрастающие на нем [Ellison 1943]. Может казаться, что поврежденное пастбище восстанавливается и даже становится более продуктивным, чем прежде, но на самом деле его почвы не восстановились, да и вряд ли когда-нибудь восстановятся. Наличие высокой травы является ложным показателем: она никак не отражает истинной степени восстановления. Эллисон развил мысль О. Леопольда, который 20 годами ранее заявил: «Представляется фактом то, что, особенно на пастбищах, травы обладают большей устойчивостью, чем почва под ними» [Leopold 1921].

Особая трудность для американских управляющих пастбищами, как отмечал Эллисон, заключалась в том, что им приходилось работать с дикими землями, а не с домашними угодьями. Большинство скотоводов на западе зависели от пастбищных угодий, считавшихся дикими. Восстановление этих земель требовало выявления прежних диких условий и процессов, с помощью которых их можно было воссоздать. Парадоксальная задача состояла в том, чтобы восстановить дикие условия искусственными средствами: подправить землю так, чтобы она казалась нетронутой, вернуть ей естественность искусственными способами. Землеустроители запада США редко могли полагаться на трудоемкие методы восстановления земель. Размеры территорий, таких как плато Уосатч, были огромны, а работников соответствующих служб было слишком мало.

Илл. 21. Прокладывание контурных траншей на плато Уосатч, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта)

Обычно приходилось довольствоваться простыми методами – вроде разбросного посева (вместо того же прокладывания контурных траншей). Интенсивные методы хозяйствования не подходили для диких пастбищ. Если на культурных кормовых угодьях представлялось возможным восстанавливать почву, на естественных можно было в лучшем случае замедлять темпы ее потери. Эллисон полагал, что земля плато Уосатч может быть только сохранена в ее нынешнем состоянии, но не восстановлена. Возможно, дикие почвы удалось сохранить, но они уже не подлежали полному восстановлению.

Эколог Лесной службы Дж. Стюарт был согласен с Эллисоном:

Когда почти весь верхний слой почвы, богатый органическим веществом, который накапливался в течение тысячелетий, удаляется за 30–60 лет, возможности поддержания высоких уровней производства кормов значительно снижаются [Stewart 1948].

На конференции землеустроителей в том же году директор по исследованиям пастбищ Лесной службы У. Р. Чаплин заявил, что для западных пастбищ «главной задачей является восстановление кормовых и почвенных запасов» [Chapline 1948]. Он говорил, что почва (даже в большей степени, чем растительность) является как источником проблем, так и объектом восстановления. Прокладывая в течение следующих двух летних месяцев несколько сотен акров траншей в расположенном над Маунт-Плезант каньоне Драй-Поул-Форк, Лесная служба стремилась в большей степени обеспечить поглощение почвами поверхностных вод, чем заменить почвы или ограничить их потери. Предотвращение наводнений казалось возможным, но восстановление почв – нет. После того как Сэмпсон предпринял попытку восстановления растительности в каньоне Ифрием, он начал искать искусственные способы замены его почв. В обоих случаях его ждали посредственные успехи, его последователи переключились на борьбу с эрозией. К 1955 году лесоводы Манти стали называть свои усилия по прокладыванию траншей в Драй-Поул-Форк искусственной реставрацией, что отражало активный и непосредственный характер их действий по восстановлению растительного покрова и борьбе с эрозией. Перри Пламмер, главный ассистент Эллисона и возможный преемник на посту смотрителя станции Грейт-Бейсин, почти всегда подразумевал под реставрацией искусственную. Тем не менее Эллисон оставался скептиком в том, что касалось искусственной реставрации. По его мнению, даже радикальные меры, такие как прокладывание траншей, мало помогали в борьбе с эрозией. Он полагал, что потери почвы можно замедлить, но не остановить. «Мы ни в коем случае не выиграли войну против рукотворной эрозии почвы», – заявил Эллисон представителям Академии наук штата Юта осенью 1955 года. «На мой взгляд, скорость и ареал распространения эрозии сейчас ненамного меньше, чем были в прошлом году или пять, даже десять лет назад».

Хотя о восстановлении нарушенного растительного покрова и борьбе с эрозией было известно многое, было и достаточно неудач, чтобы понять, что этих знаний мало. Некоторые места уже пришли в такое состояние, что их восстановление выходило за любые экономические рамки [Ellison 1955]. Ссылаясь на труды Джорджа Марша и посвященную ему же конференцию 1955 года об антропогенном воздействии на землю, Эллисон предупреждал жителей Юты: эрозия почвы сопутствовала уничтожению древних цивилизаций, она могла уничтожить и современные. Ускоренная эрозия почв является «убедительным свидетельством надвигающегося упадка цивилизации».

Эллисон закончил свою речь вопросом: «Могли ли американцы добиться большего успеха, чем древние люди?» Ответ был удручающим: «Если смотреть на факты трезво, скорее всего, нет». В конечном счете Эллисон не видел особой надежды на обратимость эрозии и восстановление почвенного покрова. Вместо этого он уповал на соблюдение «этики землепользования». Как и Леопольд, Эллисон придерживался того мнения, что сохранять уцелевшее было лучшим применением сил, чем пытаться восстановить уничтоженное.

Потратив бо́льшую часть своей карьеры на поиски путей реставрации пастбищных угодий, Эллисон пришел к выводу о том, что горные луга над Ифриемом и Манти никогда не смогут быть полностью восстановлены. Только этичное землепользование могло предотвратить дальнейшую деградацию.

Реабилитация

У. Барнс, один из первых инспекторов пастбищ Лесной службы, уделял особое внимание исследовательской деятельности станции Грейт-Бейсин. Когда станция только начинала свою работу, Барнс был крайне оптимистичен в отношении будущих успехов в реставрации пастбищ. В статье, опубликованной в 1913 году в Breeder’s Gazette, он писал: «Нет никаких сомнений в том, что при надлежащем уходе поголовье скота может быть восстановлено до прежних значений. Это восстановление необязательно должно быть дорогостоящим или сложным» [Barnes 1913].

Спустя 10 лет Барнс потерял былой оптимизм. Эксперименты в каньоне Ифрием показали, что главной проблемой была эрозия почвы. Барнс, на тот момент уже директор инспекции пастбищ, в своей книге “Story of the Range” (1926) предупреждал, что почвы подвергаются регулярному размытию и «не могут быть заменены искусственным путем. Они образовывались в течение веков и так же восстанавливаются – только во время медленных, естественных процессов» [Barnes 1926]. Состояние почв, а не растений стало считаться самым точным индикатором восстановления. Только вялотекущие, естественные процессы могли в результате привести к полноценному восстановлению прежних условий.

После того как Сэмпсон сделал вывод о том, что почвы плато Уосатч не подлежат замене, Эллисон пошел еще дальше и заявил, что потери почвы также было невозможно предотвратить. Если Сэмпсон считал, что можно сохранить пастбища с помощью более ответственных животноводческих практик, Эллисон утверждал, что одной консервации деградированных земель было недостаточно. Гораздо более реалистичной, чем полноценное восстановление, задачей землеустройства в горах запада Америки была частичная реставрация (или реабилитация).

Землеустроители стали постепенно отказываться от самолюбивых планов по воспроизводству нетронутых ландшафтов и приложили усилия именно к реабилитации. В свой последний год работы на станции Грейт-Бейсин Сэмпсон рекомендовал сосредоточиться на сохранении нетронутых земель, а не на реставрации поврежденных, так как бо́льшая часть ущерба представлялась на тот момент непоправимой. Хотя скотоводы ожидали многого от практик искусственного пересева, писал он, «[Лесная] служба должна была донести до них бесполезность таких работ и необходимость сохранения естественной растительности» [USFSO-4 1]. Ввиду необратимых эрозионных процессов даже интродукция выносливых видов, местных или экзотических, не могла привести к полноценному восстановлению земли. На состоявшейся в 1939 году на станции Грейт-Бейсин конференции слушателям сухо сообщили: «Похоже, нет никакой возможности найти чудо-растение, которое будет расти без влаги и выдерживать при этом чрезвычайно интенсивное использование» [FUCB-2 17].

К середине века горные земли Юты стали остро нуждаться в услугах «врачей». Горные пастбища, такие как на плато Уосатч, были не просто эродированы и непродуктивны – они были больны. В одной публикации Лесной службы за 1945 год говорилось о том, что в местах, поросших полынью, проблема заключалась в «больной земле». Спустя 10 лет Пламмер объяснит, что полынь действовала как своего рода «белые тельца», помогая стабилизировать эродированные почвы. Несмотря на предположения Эллисона о том, что земля уже не подлежала исцелению, он и его коллеги продолжали искать «лекарство». Хотя Лесная служба старалась оздоравливать землю так, как это делала бы природа (в первую очередь путем распространения исторических аборигенных растений), иногда она продолжала прибегать и к более инвазивным методам лечения, таким как прокладывание контурных траншей [Sagebrush Saga 1945]. Очевидно, они выглядели не очень естественно, но и восстановление аутентичного облика местности не входило в задачи работников. Для тех, кто ценил нетронутые пейзажи, подобные земляные работы не представляли собой приемлемого способа реставрации. Еще в 1938 году эколог Лесной службы А. Р. Крофт беспокоился, что бульдозерные работы, которые он помогал проводить в каньоне Лайм плато Уосатч, могли оставить на склоне горы уродливые шрамы. Примерно 20 лет спустя жители близлежащего Филлмора стали жаловаться на то, что траншеи портят горные виды. Они добивались прекращения дальнейшего рытья таких траншей в своих горах, несмотря на потенциальную пользу в вопросах гидрологии и кормовой базы. Эти люди считали, что, отдавая предпочтение пользе перед красотой, Лесная служба тем самым не в полной мере восстанавливала гору.

После 1960-х годов контурные траншеи потеряли былую популярность на западе Америки. Местные жители и землепользователи стали считать, что Лесная служба недостаточно уделяет внимание самому важному качеству природы – дикости [Iverson 1970].

Уолтер Коттэм был самым ярым сторонником восстановления дикости природы в штате Юта. Коттэм, с 1920-х годов преподававший ботанику сначала в Университете Бригама Янга, а затем – в Университете штата Юта, был единственным представителем запада Америки из небольшой группы выдающихся экологов, чьи встречи в 1951 году привели к созданию Общества охраны природы. Он также восхищался реставрационными исследованиями Лесной службы, часто посещал станцию Грейт-Бейсин и в июле 1928 года даже совершил поездку по каньону Ифрием в сопровождении своего наставника, Г. Коулза из Чикагского университета. Коттэм верил, что, если можно было бы вернуть пастбищам дикость, это не только придало бы им красоты, но и способствовало бы борьбе с наводнениями и приумножению кормовой базы. Коттэм посвятил долгие годы размышлениям о первозданном состоянии земель Юты. Как и Эллисон, он был убежден, что до прибытия белых поселенцев существовал стабильный климаксный растительный покров, и упорно искал (в архивах и непосредственно на земле) свидетельства того, как он мог выглядеть. Как и Эллисон, он пришел к выводу о том, что потеря почвы представляет собой гораздо бо́льшую опасность, чем потеря растительности. Призывая в 1945 году к «реабилитации… тех земельных ресурсов, которые все еще доступны», Коттэм выражал желание увидеть землю, которой была возвращена дикость [Livermore 1987; Limb 1962; Martz 1999].

Выступления Коттэма способствовали популяризации и широкому распространению накопленных результатов исследований, произведенных на станции Грейт-Бейсин. Он утверждал, что жители Юты привели нетронутую землю в состояние упадка, продолжали ее разрушать и что реставрация могла лишь частично вернуть ей дикость. Коттэм подсчитал, что с момента прибытия поселенцев-мормонов штат Юта потерял ½ своей кормовой базы (главным образом – из-за невосполнимых потерь верхних слоев почвы). Повторяя слова П. Сирса, своего товарища по Чикагскому университету, Коттэм заявлял: состояние земель Юты (некогда покрытых густой травой, а теперь – пустынных и продуваемых всеми ветрами) «будет неумолимо приближаться к Сахаре, если мы без промедления не примем коррективных мер» [Cottam 1945]. Коттэм также часто повторял хорошо известную так называемую одиннадцатую заповедь за авторством У. Лоудермилка. Эколог почв Лоудермилк в конце 1930-х годов путешествовал по странам Средиземноморья, документируя то, как древние народы распоряжались своими землями. Сформулированная им заповедь гласила:

Если кто-либо пренебрежет разумным пользованием землей, его плодородные поля превратятся в бесплодную каменную пустыню, а его потомки будут жить в бедности и малочисленности или вовсе исчезнут с лица земли [Lowdermilk 1942].

В 1947 году, к столетию прибытия мормонов в Юту, Коттэм выступил в университете штата со своей самой известной речью – “Is Utah Sahara Bound?” («Становится ли Юта Сахарой?») [Cottam 1947]. Она немало потрясла и возмутила многих уважаемых граждан, в том числе высокопоставленных членов мормонской церкви и зажиточных скотоводов. Другие жители Юты согласились с замечаниями Коттэма. Сенатор Э. Томас, сам мормон, распорядился внести запись злободневной речи в архивы Конгресса США. Десятилетия спустя автор редакционных статей для Salt Lake Tribune Эрнест Линфорд утверждал: это выступление «положило начало движению, которое спасло бо́льшую часть штата Юта от того превращения в пустыню, о котором он [Коттэм] нас предостерегал» [Martz 1999].

Коттэм собрал свои основные труды по охране природы в книге “Our Renewable Wild Lands – A Challenge” (1961), в которой пытался показать, как жители Юты злоупотребляли своей землей, а также предложить им способы ее восстановления. Ревегетация, регуляция выпаса скота, контроль за популяциями диких оленей – такими мерами горам и пустыням Юты могла быть возвращена дикость. Коттэм верил в способность человека не только управлять дикой природой, но и возвращать дикость там, где она была некогда утеряна.

Коттэм часто прибегал к медицинской метафоре: «Исцеление водоразделов и поддержание их в добром здравии мало чем отличаются от тех обязанностей, которые мы возлагаем на врачей» [Salt Lake Tribune 1958]. Образцом здоровья для него была первозданная природа. Хотя дикая природа страдала по вине человека многими недугами, ее можно было исцелить.

Следуя методам реставрации Коттэма, землеустроители Юты столкнулись с парадоксом ревайлдинга – необходимостью подбирать искусственные методы для устранения последствий искусственного же вмешательства в окружающую среду. Идеи реабилитации были взяты за основу землеуправления на 145 млн акров запада США, и экологам предстояло привыкнуть к идее воссоздания естественного неестественным путем.

Пройдет поколение, и загадочный термин «ревайлдинг» станет гораздо более общепринятым в языке реставрации.

Со времен Коттэма на некогда пустынных склонах гор близ Ифриема и Манти сформировался солидный древостой ели и осины, а также достаточно густой травяной покров. Наводнения перестали угрожать подгорным деревням. Ревегетационные проекты Лесной службы, усовершенствованные методы управления пастбищами, сокращение поголовья овец и коров – все эти факторы послужили восстановлению плато Уосатч. Даже старая станция Грейт-Бейсин подверглась реставрации. С тех пор как Лесная служба перенесла свои научные активы на урбанизированный север Юты, заброшенные здания станции постепенно пришли в упадок. С тех пор их оштукатурили, перекрасили и заняли в новой роли – Центра экологического образования.

Сегодня посетителя каньона Ифрием может поразить двойной успех: экологической и архитектурной реставрации. Однако при ближайшем рассмотрении может оказаться, что экологическая реставрация была не столь успешна. На равнине Филадельфия больше не растут кормовые травы по пояс высотой. Полынь все еще покрывает многие вершины хребтов. Достаточно много и полностью опустыневших участков. Похоже, сбылись пророчества Эллисона и Коттэма о далекоидущих последствиях эрозии и связанных с заменой почвы трудностях. Без специальной подготовки мало кто из посетителей сможет распознать разнообразие экзотических трав, кустов и деревьев, разбросанных по этим горным склонам. Десятилетия интенсивного выпаса скота наряду с непрерывными восстановительными работами в корне преобразили этот горный хребет [Jones 2000]. Сегодняшнее плато Уосатч можно считать прошедшим реабилитацию, но не восстановленным в полной мере. Вполне возможно, что для противодействия вековой эрозии потребуется дополнительная работа[29].

Управляющие пастбищами штата Юта теперь с подозрением относятся к садовничеству в горах. Если раньше они отдавали предпочтение культурным средствам борьбы с деградацией, полагаясь на методы сельского хозяйства, теперь опираются на натуральные средства, основанные на экологических принципах; сперва искали выносливые растения, которые обеспечивали бы домашний скот кормом, затем, взяв в союзники природу, стали разыскивать растения, которые исторически произрастали в тех или иных местах. Изначально реставраторы штата Юта пытались восстанавливать растительный покров любыми растениями, полезными для домашнего скота, но со временем обратились к местным видам, способным стабильно прижиться в суровых условиях. В конце концов они сосредоточились на сохранении почв, решив, что их потеря была бы более серьезной проблемой, чем утрата растений. Чем больше они имитировали постепенные регенеративные процессы, которые наблюдали в природе, тем больше времени стало отводиться на восстановление. Когда надежды на полное восстановление горных экосистем не оправдали себя, землеустроители поставили своей целью частичную реставрацию. На место культивации земли путем ревегетации пастбищ пришла натурализация путем реабилитации дикой природы.

Культивация часто отличалась от натурализации достаточно незначительными деталями. Сэмпсон и его коллеги начали восстанавливать землю искусственными средствами, когда обнаружили, что естественных было недостаточно. Такие термины, как «искусственный пересев», отражали их растущую уверенность, что они могут воспроизводить естественные процессы культурными средствами. Однако после того как попытки Сэмпсона озеленить плато Уосатч не увенчались успехом, он стал пытаться больше подражать природе. Вместо вспахивания гор и засаживания их экзотическими растениями он принялся аккуратно культивировать местные виды. Кроме искусственной ревегетации, Сэмпсон также экспериментировал с искусственными способами борьбы с эрозией. По мере того как менялись его представления о природе, изменялись и методы натурализации. Поздний Сэмпсон счел бы свои первые попытки искусственной ревегетации слишком неестественными, напоминающими садоводство. Даже П. Пламмер, возможно, раскритиковал бы свои ранние проекты искусственного восстановления как слишком искусственные. Когда-то он превозносил бассию веничную за способность процветать на эродированных почвах, но, когда она начала вытеснять полезные кормовые виды, скотоводы прозвали это растение сорняком Пламмера. Многие из современных реставраторов согласились бы с тем, что в своей чрезмерной вере в возможности экзотических видов Пламмер слишком сильно опирался на культурные предубеждения.

Наверное, когда-нибудь в будущем мы тоже взглянем на свои современные методы реставрации и сочтем их слишком искусственными. В ретроспективном плане натурализация часто может казаться похожей на садоводство: когда люди пытаются перекроить природу, они всегда в той или иной мере руководствуются культурой[30].

Более того, ни садоводство, ни натурализация не представляли собой реставрации, если только перед ними не стояла цель воспроизведения определенных исторических ландшафтов. И садовники, и натурализаторы в большинстве своем создавали новые ландшафты и могли считаться реставраторами только тогда, когда начали воссоздавать прежние ландшафты. Любой реставрационный проект опирается на представление о лучшем прошлом. Характерно, что такие историографы, как М. Каммен и Дж. Миллер, считают, что 1930-е годы положили начало новому взгляду американцев на свою историю [Miller 1996; Kammen 1991]. Коттэм и Леопольд увещевали ученых обратить внимание на примеры небрежного землепользования и его последствий. Экологические катастрофы национального масштаба, такие как Пыльный котел, возможно, побудили американцев обратить внимание на то, как выглядела их страна в отдаленном прошлом. Призывы к экологической реставрации, все чаще и громче звучавшие, были одним из проявлений более чуткого отношения американцев к своей истории[31].

Конечно, далеко не все американцы, занимавшиеся реставрацией, видели своей целью натурализацию. Даже по мере того как к середине века она становилась все более популярной, в американской реставрационной традиции продолжал сохраняться культурный, «садовнический» подход. На обширных участках сельскохозяйственных угодий или лесных массивов, где наблюдались признаки эрозии и снижения продуктивности, реставраторы по-прежнему старались культивировать сады в стиле Марша. В этом они продолжали полагаться на культурные средства омоложения земли. Напротив, репаративные натурализаторы, такие как Коттэм и Эллисон, старались максимально подражать природе и пользоваться естественными средствами. Они стремились идеально воссоздать условия Юты образца 1847 года.

В главе 4 будет рассказано о том, как ландшафтные архитекторы, как и землеустроители, развивали свои традиции реставрации, причем некоторые из них предпочитали натурализацию культивации.

У. Лоудермилк представляет собой пример землеустроителя, который продолжал заниматься реставрацией через культивацию. Много попутешествовав по густонаселенным странам Старого Света, он видел в земле сильный культурный компонент. Начав свою карьеру в начале 1920-х годов как исследователь Лесной службы Монтаны, Лоудермилк вскоре пошел по стопам агронома Ф. Кинга и отправился на пять лет в Китай с целью изучить местные почвоохранные практики. Испытывавший сильный интерес к реставрации, Лоудермилк также присутствовал на ежегодной конференции по управлению пастбищами, проходившей на станции Грейт-Бейсин в 1931 году. Обсуждая с Сэмпсоном, Форслингом и Чаплином вопрос реликтовых участков, Лоудермилк упомянул о буддийских храмовых комплексах на северо-западе Китая, которые представляли собой острова нетронутого леса посреди находившихся в откровенно плачевном состоянии сельскохозяйственных земель. Он видел в этом контрасте доказательство того, что влияние человека на состояние растительности было гораздо значительнее, чем воздействие климатических условий. По словам Лоудермилка, эти храмовые сады, как «живое воплощение первозданных условий», демонстрировали то, насколько были деградированы земли вокруг и в какой степени их можно было восстановить [USFSO-10 64]. Его коллеги из Юты, вполне возможно, задавались вопросом, как можно считать давным-давно заселенные и окультуренные человеком монастыри растительным климаксом и конечной целью реставрации. В отличие от Лоудермилка их интересовало восстановление состояния природы до человека.

Лоудермилк стал более известен благодаря своим путешествиям по Средиземноморью в 1938 и 1939 годах, которые спонсировались Службой охраны почв США. Описывая себя как заядлого читателя Джорджа Марша, Лоудермилк пошел по стопам кумира в Англии, во Франции, в Италии, Северной Африке и Палестине. Вернувшись домой, чтобы рассказать об опыте, Лоудермилк сделал неутешительный вывод: столетия эксплуататорских методов ведения сельского хозяйства нанесли непоправимый ущерб окружающей среде Европы [Lowdermilk 1969]. Тем не менее он также признавал, что во многих случаях державы Старого Света демонстрировали замечательные успехи в восстановлении земель. В своей часто повторяемой речи “Lessons from the Old World to the Americas in Land Use” и разошедшейся миллионным тиражом брошюре “Conquest of the Land through Seven Thousand Years” Лоудермилк отмечал, что многие европейские страны достигли значительного прогресса в восстановлении былого великолепия земли [Lowdermilk 1942].

Готовясь к своему путешествию, Лоудермилк выпустил внутренний циркуляр, в котором просил коллег высказать предложения о том, на что ему следует обратить внимание и с кем ему до́лжно связаться во время своего средиземноморского путешествия. В ответ один старший исследователь Службы охраны почв написал: «Италия, вероятно, представляет больший предмет интереса… чем любая другая европейская страна». Рексфорд Тагвелл посоветовал Лоудермилку ознакомиться с недавними отчетами Артура Рингленда о лесовосстановлении и террасировании в Италии. Годы спустя Лоудермилк в воспоминаниях признавался, что после трехнедельного визита покинул Италию с чувством «глубокого восхищения той великолепной работой по восстановлению земель, которую проводила… Италия» [Lowdermilk 1940]. Из всех европейских стран именно в Италии Лоудермилк почерпнул больше всего знаний о реставрации.

В своем путевом дневнике Лоудермилк с восхищением писал о проектах осушения Понтинских болот, во время которых прибрежные топи превращались в плодородные сельскохозяйственные земли. Описывая широкие равнины Паданской низменности, он не преминул упомянуть о дренажных канавах, противодействовавших эрозии путем сбора и отвода поверхностных вод. Лоудермилк восхищался тем, как террасы на крутых склонах холмов близ Генуи позволяли фермерам выращивать культуры на всем протяжении от морского побережья до самых вершин хребтов. В Альпах к северу от Венеции он обнаружил сложную сеть защитных плотин, построенных поперек оврагов для регулирования горных потоков. Однако Лоудермилк сомневался, что эти дамбы в конечном итоге позволят итальянцам победить в том, что они видели как противоборство человека и природы. В целом он был глубоко впечатлен тем, как итальянцы тщательно восстанавливали и оживляли эродированные земли, делали их более благоприятными для обитания человека. Во многом поэтому он выступал за реставрацию, основанную на «культуре» [Ibid.].

О. Леопольд, однако, выступал за реставрацию, основанную на «натуре». Рассматривая всемирную борьбу за восстановление почв, лесов и водоемов, он предупредил, что «искусство лечения земель активно практикуется, но наука о здоровье земель еще не появилась на свет». Хотя Леопольд был согласен с тем, что бо́льшая часть земель была больна, он сомневался в способности большинства землеустроителей обеспечить правильное лечение. Поскольку Леопольд считал, что здоровая земля является способной к самообновлению замкнутой системой, он видел суть реставрации в содействии естественным регенеративным процессам, поэтому призывал к расширению человеческих знаний о дикой природе и процессах ее самоисцеления. Леопольд был ярым защитником дикой природы и сторонником воспроизведения диких условий. Он выступал за восстановление земли ради ее блага, а не человеческой выгоды [Leopold 1968].

В определенный момент натурализатор Леопольд стал объектом критики культиватора Лоудермилка. В книге последнего “Palestine: Land of Promise” (1944) представлен оптимистический взгляд на процесс восстановления окружающей среды на Святой земле и его дальнейшие перспективы. Во введении к этой книге Лоудермилк утверждает, что сионисты прилагали «самые тщательные усилия для того, чтобы вернуть былое плодородие давно заброшенным почвам». В своей рецензии на книгу Леопольд категорически не согласился со взглядами Лоудермилка на реставрацию. Леопольд отвергал мысль о том, что первостепенной задачей реставрации являлось обеспечивать интересы человека – урожайность и стабильность почв. Леопольд также сомневался в том, что земли Палестины подлежали восстановлению:

Нам говорят, что ирригация, лесовосстановление и разумное управление пастбищами могут послужить реставрации земли. Это противоречит официальной американской доктрине о том, что с разрушением верхнего слоя почвы земле наносится непоправимое увечье. Если за 1 700 лет ведения сельского хозяйства действительно была истощена значительная часть почвы, реставрация – чрезмерно оптимистичное обозначение для того, что представляется возможным на сегодняшний день [UWA-2].

Глава четвертая

Движения и мифы по обе стороны Атлантики

Американцы были вынуждены признать ограниченность возможностей своей земли. Теперь они искали способ правильно распорядиться тем, что им выделила природа. Они наконец-то начали восстанавливать свои катастрофически истощенные сельскохозяйственные угодья, изыскивая пути для их сохранения и защиты, говорил А. Альфани в 1936 году [Alfani 1939].

Получив образование в области охраны почв во Флорентийском университете, Альфани хорошо разбирался в воздействии интенсивного выпаса скота и земледелия на склонные к эрозии почвы. В рамках годичного исследовательского визита Альфани объехал Соединенные Штаты Америки от побережья до побережья, чтобы ознакомиться с американским опытом управления земельными ресурсами. Он увидел в Америке хрестоматийные примеры того, что может произойти при самой безответственной практике землепользования. Хотя Альфани мог быть предвзятым в своих наблюдениях ввиду растущей напряженности в отношениях между США и Италией, он все же прислушивался к мнениям американских экологов того времени, таких как Х. Беннетт, Р. Лорд и П. Сирс. Два года спустя Альфани оказал помощь У. Лоудермилку во время его поездки по сельской местности Италии.

Не все замечания Альфани были негативными. Он восхищался эффективностью Министерства сельского хозяйства США и высоко оценивал его обширную сеть экспериментальных станций. Альфани также признал, что американское сельскохозяйственное образование (пусть и не столь академически строгое и качественное, как итальянское) выигрывало в плане частоты проведения полевых опытов и лабораторной практики. Альфани отмечал, что его американские коллеги особенно охотно делились своими идеями о методах сохранения природы. Он находил ритм жизни американцев лихорадочным, позволившим им многого добиться, а также создававшим много неприятностей. По мнению Альфани, национальные различия в области землепользования были в значительной степени обусловлены разными целями:

Мы ищем способы разместить максимальное количество людей на минимальном участке земли, в то время как американцы преследуют максимальную прибыль, используя самые передовые технологии [Alfani 1938].

Население Италии (на тот момент 44 млн человек) было в три раза меньше населения Соединенных Штатов Америки, в то время как площадь последних была в 25 раз больше. Несмотря на эти различия, Альфани считал, что итальянцам было бы полезно поразмыслить над причинами и следствиями американских катастроф, такими как Пыльный котел, при этом отмечая, что Италия была «древней страной, привыкшей справляться с гораздо худшими проблемами» [Alfani 1939].

Во время своих путешествий Альфани также имел возможность посетить Йеллоустонский национальный парк. Он похвалил организацию мест общественного пользования, таких как кемпинги и информационно-туристические центры, а также тщательные усилия по сохранению естественного облика парка, о которых свидетельствовали открытые амфитеатры и деревянные здания. Но больше всего его впечатлила тщательно охраняемая природа Йеллоустона. «Необъятные просторы парка и полное отсутствие неприятной скученности дают человеку ощущение свободы и девственной жизни, которое трудно описать», – писал Альфани. «Что касается животных, создается впечатление, что они живут в гармонии друг с другом и с человеком». Тем не менее он также обратил внимание на то, что подобные инициативы по сохранению первобытной окружающей среды резко контрастировали с тем, что происходило за пределами национальных парков, где неуемное землепользование уничтожало любые следы древнего великолепия. Американцы стремились сохранить отдельные репрезентативные островки нетронутой природы посреди повсеместной деградации. «Эта защита природы, которую мы можем назвать пассивной, консервационной… нацелена на то, чтобы привести человека в национальные парки в качестве наблюдателя, а не разрушителя». Таким образом, для Альфани Йеллоустонский национальный парк представлял собой пассивный способ сохранения природы. Активное сохранение природы, по его мнению, требовало более привычных для итальянцев прямых человеческих действий: удобрения почвы, лесовосстановления, контурной вспашки и севооборота. Он считал, что американской сельской местности крайне не хватало тех активных методов защиты окружающей среды, которые повсеместно практиковались в Италии [Alfani 1940].

Возможно, Альфани обратил столь пристальное внимание на проблемы окружающей среды в Америке в связи с распространенными заявлениями об удручающем состоянии экологии в его стране. Итальянский лесовод А. Хофманн описывал горы Италии как «находящиеся в состоянии почти полной заброшенности, оголенные, пронизанные бесчисленными оврагами» [Hofmann 1936]. Обезлесение достигло на полуострове таких масштабов, что в одном учебнике по лесному хозяйству того времени писалось: «Вся лесная политика Италии направлена на восстановление прошлых разрушений». Реставрационные практики bonifica (пересадка деревьев, озеленение песчаных дюн, обновление почв, реконструкция горных склонов и осушение болот) применялись в Италии столь широко, что это дало эксперту по землепользованию Джулио Баравелли основание заявить, что «история bonifica в определенной мере представляет собой историю итальянской нации» [Baravelli 1937]. С точки зрения Альфани, американцы только начинали осваивать активные методы защиты окружающей среды, в то время как итальянцы уже давно вели подобную деятельность.

Альфани критиковал не стремление американцев улучшать земли, а их неспособность стабилизировать и обновлять привнесенные улучшения. С колониальных времен американцы лихорадочно обустраивали свой кусочек Эдема, расчищая леса, вспахивая землю, осушая болота и сажая сельскохозяйственные культуры. Теперь, когда обустройство американского «сада» находилось на завершающем этапе, нужно было позаботиться о его сохранении. Американцы пренебрегали этим, считал Альфани. Будучи итальянцем, он привык к тщательно ухоженным землям и активным ресторативным методам защиты окружающей среды. Даже два первых национальных парка Италии, Абруццо и Гран-Парадизо, основанные в начале 1920-х годов в основном для защиты находящихся под угрозой исчезновения диких животных, таких как серны и горные козлы, считались ресторативными заповедниками. Организаторы парков Италии были уверены, что популяции диких животных можно было восстановить, предоставив им надлежащее убежище от охотников. Таким образом, консервация была в значительной степени особенностью Нового Света и ограничивалась местами, считавшимися нетронутыми или неповрежденными.

В этой главе мы рассмотрим движение за реставрацию, имевшее место в начале XX века по обе стороны Атлантики, главным образом – на примере США и Италии. Землеустроители, ландшафтные архитекторы и дизайнеры этих двух стран (пускай по-разному, руководствуясь различной философией) трудились над новыми способами восстановления исторических земель, их фауны и флоры. Как было показано в случаях с горами Кунео и Юты, мотивы реставрации изначально были преимущественно прагматическими и материальными, однако со временем отдельные реставраторы начинали все чаще делать акцент на нематериальных и эстетических преимуществах. Прежняя красота и целостность земли, а не ее былая продуктивность и стабильность стали для них главной заботой. Мотивация реставраторов во многом исходила из их убеждений о земле и их роли в восстановительном процессе. Реставраторы в Италии представляли себя садовниками в некогда цветущем саду, в то время как их американские коллеги видели себя работающими с когда-то здоровой дикой природой. Мифология природы имела большое значение для практики реставрации в обеих странах.

Как отмечал в книге «Человек и природа» Марш, ресторативные методы и соответствующая терминология были широко распространены в итальянской традиции землеустройства. По крайней мере со времен А. де Беренджера и Ф. Менготти инженеры и лесоводы Италии задавались целью обустроить свои земли с помощью искусственной ревегетации и имитации природы. К 1900-м годам итальянские эксперты стали различать разные степени восстановления. В своих «Заметках о восстановлении гор» (1912) Кабьянка и Феррари выделяли три уровня реставрации в зависимости от тяжести повреждений: восстановление I степени требовало засеивания склонов, а также некоторого прореживания и прополки существующей растительности; восстановление II степени – интенсивного засеивания и посадки саженцев для закрепления смещающихся почв; восстановление III степени – прокладывания контурных траншей и возведения плотин для стабилизации оврагов и предотвращения наводнений [Cabianca, Ferrari 1912]. Тем самым авторы показывают, что существует диапазон восстановительных действий – от поддерживающих до реставрирующих. В межвоенный период А. Котта учил, что восстановить лес можно только в том случае, если следовать экологическим принципам [Cotta 1930]. Понимание растительной сукцессии, по его словам, могло значительно способствовать успешному лесовосстановлению (например, в том случае, если высаживать травы и кустарники, чтобы подготовить почву для хвойных деревьев). В руководстве А. Меренди по лесному хозяйству «Восстановление лесов» (1943) были изложены пути реставрации обедневших лесов с помощью тщательного отбора растительных видов, борьбы с насекомыми, противопожарной защиты, прополки и прокладывания контурных траншей [Merendi 1943]. Американцы, напротив, редко восстанавливали леса, часто предпочитая сажать новые. Они были более склонны просто вырубить пришедший в негодность лес и вырастить на его месте новый, чем пытаться исцелить его трудоемкими методами. Изобилие дешевой рабочей силы в Италии, с одной стороны, с другой – дороговизна земли также означали, что она могла в значительной степени полагаться на кропотливые, трудоемкие методы реставрации.

Тем не менее Соединенные Штаты Америки постепенно развивали собственную традицию лесоуправления. В конце XIX века в поместье Билтмор в Северной Каролине и на ферме Маршей – Биллингсов в Вермонте лесоводы начали внедрять методы устойчивого развития, подобные тем, которые уже использовались в Европе. Термин reforestation («рефорестация») начал прочно входить в американский лексикон с тех пор, как Франклин Хафф разрекламировал этот вид деятельности в своей классической книге “Report on Forestry”. Так называемая Американская ассоциация лесовосстановления была одной из многочисленных организаций межвоенного периода, которые призывали к массовой посадке деревьев. Примерно в то же время Сенат США устроил слушания Комиссии по лесовосстановлению с конечной целью – обеспечить в стране беспрерывное производство древесины [Hearings before a Select Committee on Reforestation 1923]. Между тем определенные изменения в семантических предпочтениях привели к тому, что вместо термина reforestation стал часто применяться термин forest restoration («лесовосстановление»). Секретарь Массачусетской ассоциации лесного хозяйства Харрис Рейнольдс говорил в 1921 году о необходимости лесовосстановления, подразумевая под этим то, что следует не сажать больше лесов, а возвращать прежние [Reynolds 1921]. В 1935 году Совет по планированию штата Айова выпустил брошюру с фотографиями, озаглавленную призывом: «Восстановите лесной покров». К началу Второй мировой войны законопроекты о посадках деревьев на обезлесенных и безлесных территориях получили собирательное название Forest Restoration Bills («Билли о лесовосстановлении»). К ним относился, например, самолюбивый проект создания крупных лесополос на Великих равнинах, которые бы служили укреплению почв и даже смягчению климата. Так называемая Администрация долины Теннесси также была создана в целях восстановления как природной, так и экономической и социальной целостности этого региона.

В Америке наступило время, когда казалось, что выгодное управление, будь то деревьями, почвой или экономикой, означало восстановление [Bossert, Coons 1935].

Одним из исследователей, увлеченных этим американским восстановительным бумом, был Р. Уиттекер – географ, разрабатывавший концептуальные модели для описания использования ресурсов человеком. В 1940 году Уиттекер провел анализ истощения природных ресурсов с помощью графика временной динамики количества и качества ресурсов и продемонстрировал, что потребление в конечном итоге приводит к необходимости восстановления и что темпы потребления и восстановления зависят от таких факторов, как привычки потребителей и возобновляемость того или иного ресурса. Центральное значение в каждом из ресурсных сценариев Уиттекера имела реставрация (которую он также называл мелиорацией), проводимая как пассивными средствами, такими как естественная регенерация, так и активными методами, требующими вмешательства человека. Уиттекер отмечал, что в случае возобновляемых ресурсов «общая ресурсная кривая может повышаться, когда естественное возобновление превышает потребление либо когда человек намеренно способствует этому обновлению». Он также разделял реставрационную деятельность на бенефикацию (улучшение качеств плодородных земель) и рекультивацию (восстановление желаемых качеств непроизводительных земель). Уиттекер представил наглядные графические доказательства того, что реставрация может принимать различные формы [Whitaker 1940, 1941, 1946].

Выводы Уиттекера показали ту концептуальную легкость, с которой мы можем рассматривать природные элементы в отрыве от земли (как кубометры дров или тонны корма для скота), стоит только назвать их ресурсами. Его модели строились на предположении, что зе́мли и водные объекты можно рассматривать как хранилища ресурсов. В случае их истощения такие ресурсы просто нуждаются в восстановлении. Пиломатериалы и древесина, даже деревья, леса и лесные угодья – все это может быть ресурсами, даже сама природа. Однако по мере того как понятие «ресурс» становилось более абстрактным и открытым для интерпретации, то же самое происходило и с процессами восстановления того или иного ресурса.

Илл. 22. Истощение и мелиорация природных ресурсов (Whitaker J. R. World View of Destruction and Conservation of Natural Resources, 1940)

Типичными для Америки межвоенного периода являются взгляды на реставрацию Р. Беркера – лесовода, который долгое время руководил национальными лесами в Вайоминге и Калифорнии.

Опираясь на опыт и воспоминания, он написал книгу “Behold Our Green Mansions” (1945), ставшую очередным призывом к реставрации: «Эта книга содержит в себе отказ от архаичной, пассивной политики консервации в пользу более активной и динамичной перестройки, реабилитации и восстановления растраченных богатств… Эта новая концепция сохранения природы была впервые осмыслена несколько десятилетий назад».

Хотя реставрация, безусловно, является намного старше, чем указывает Беркер, в его время американцы действительно испытывали новый интерес к совершенствованию ее принципов и практик.

Если суть консервации состоит в ее словарном значении, «оберегании от травм и разрушений», с ней мы не сможем построить процветающую и богатую нацию. Это возможно только с восстановлением, реабилитацией и наращиванием наших ресурсов, подытожил Беркер [FHS-1]. Реставрация для него представлялась логичным следующим шагом для набирающего силу природоохранного движения.

Как и леса, почвы Америки все чаще управлялись под эгидой реставрации и ее производных. На ежегодном съезде Совета по сельскому хозяйству штата Канзас в 1930 году исследователь Министерства сельского хозяйства США А. Г. Макколл выступил с речью «Восстановление утраченного наследия». В ней он описал свое недавнее путешествие по короткотравным прериям и привел наблюдения за тем, как безответственные методы ведения сельского хозяйства подвергли некогда плодородные почвы разрушительному воздействию ветра и воды. Призывая уделять больше внимания «злостному преступнику», называемому эрозией, Макколл предложил ряд средств защиты, таких как террасирование и междурядная обработка почвы [McCall 1930]. Восстановление почв станет основной миссией Службы по борьбе с эрозией, предшественницы Службы охраны почв.

Для западных пастбищ и других мест, где домашний скот уничтожал траву быстрее, чем она успевала отрасти, реставрация стала ключевой проблемой и основным рефреном природоохранных инициатив. Лесная служба США, которая в первые десятилетия своего существования обращала больше внимания на проблемы пастбищ, чем на проблемы лесов, постоянно повторяла о необходимости восстановления травяного покрова. Управляющие пастбищами даже в большей степени, чем лесоводы или почвоведы, отдавали предпочтение реставрации. С момента первых испытаний Артура Сэмпсона по восстановлению растительного покрова в орегонских горах Уоллова большинство управляющих пастбищами начали подчеркивать важность реставрации. Г. Пинчот дополнил доклад Сэмпсона о горах Уоллова за 1908 год предисловием, в котором подчеркнул, что истощенные пастбищные угодья в национальных лесах «даже близко не были доведены до предела своих возможностей, но и не смогли восстановить свою изначальную производительность». Пинчот был на тот момент одним из самых активных сторонников строительства плотины в долине Хетч-Хетчи в парке Йосемити, что свидетельствовало о его заинтересованности не только в использовании ресурсов, но и в их восстановлении.

После 20 лет экологических исследований на станции Грейт-Бейсин У. Чаплин в своем докладе Сенату США подтвердил чрезвычайную важность реставрации истощенных ареалов [Chapline 1933]. Если раньше главной или единственной проблемой для управляющих пастбищами было обеспечить прокорм скота, теперь у густого травяного покрова появились другие немаловажные задачи, такие как противодействие эрозии, наводнениям и пыльным бурям. Снова единственным средством решения проблем, связанных с перевыпасом скота, кроме малоэффективных ограничений выпаса, представлялась реставрация пастбищ. «Выход – реставрация», – так было озаглавлено заключение ставшей классической книги 1936 года “A Report on the Western Range” [Bailey 1936].

Историк-эколог Н. Лэнгстон предполагает, что в горах Уоллова Лесная служба изначально сосредоточила свои усилия на восстановлении травяного покрова, а не лесов ввиду более коротких сроков, необходимых для получения практических результатов [Langston 1995]. Пинчот однажды заявил, что «охрана природы началась с лесов» [Pinchot 1947]. Аналогично можно предположить, что реставрация началась с трав. Хотя представляется невозможным и неразумным назвать определенную дату или обстоятельство отправной точкой американского реставрационного движения, все же нет никаких сомнений в том, что ранние усилия по восстановлению западных пастбищных угодий значительно помогли усовершенствовать методы и осмыслить цели реставрации в Америке.

Помимо лесов, почв и пастбищных угодий, фауна стала еще одной важной категорией, на которую обратили внимание американские реставраторы. Например, многие биологи были заинтересованы в возрождении популяций диких животных в национальных парках. Классическая работа Джорджа Райта и его коллег “Fauna of the National Parks of the United States” (1933) содержала в себе призыв к восстановлению популяций аборигенных видов при одновременном удалении экзотических. Раздавались также призывы вернуть диких животных за пределы парков, особенно промысловых животных и птиц. Охотники и любители пернатых по всей Северной Америке убедили Франклина Рузвельта создать в 1934 году Президентский комитет по восстановлению дикой природы. Его видными членами были Дж. «Динь» Дарлинг и О. Леопольд, порекомендовавшие, кроме прочего, обеспечивать среду обитания диких животных с помощью налогов, взимаемых с продаж оружия и боеприпасов. В 1937 году Конгресс США закрепил этот принцип в законе Питтмена – Робертсона, более известном как Акт о восстановлении дикой природы [Report of the President’s Committee on Wild-Life Restoration 1934].

Американцы научились восстанавливать популяции фауны через сохранение их естественной среды обитания. Предоставляя механизмы для приобретения государством и последующего сохранения тысяч акров пригодной для жизни диких животных земли, закон Питтмена – Робертсона служил примером косвенной, пассивной реставрации. Предполагалось, что животные сами восстановят свою численность, если им предоставить для этого место и время. Этот закон не опирался на активные методы, такие как размножение животных в неволе с последующим отпусканием в дикую природу. Если А. Альфани выделял пассивные и активные методы сохранения растительности, новый американский закон продемонстрировал, что сохранение фауны тоже может осуществляться пассивными средствами. Восстановить популяцию водоплавающих птиц можно было так – просто дав им спокойно размножаться на отгороженном участке водно-болотных угодий.

Важно отметить, что грань между консервацией и реставрацией часто весьма тонкая; зависит от того, как мы сравниваем будущие состояния с прошлыми. Консервация предполагает, что ресурсы в какой-то момент будущего будут повреждены или израсходованы; реставрация подразумевает под собой, что ресурсы уже были повреждены или израсходованы в прошлом. Таким образом, в любом проекте реставрации предполагалось существование некоего лучшего прошлого. Как в случае с плато Уосатч в 1930-х и 1940-х годах, землеустроители Америки стали обращаться к историческим исследованиям в поисках состава исконного растительного покрова, который можно было идентифицировать и восстановить. Таким образом, в середине XX века американцы стали в большей степени размышлять так же, как итальянцы, которые видели в прошлом образ лучшей земли. Задумавшись наконец-то о том, какой ущерб они наносят своей территории, американцы начали стремиться к реставрации вместо консервации.

Фермеры, землеустроители и эксперты по дикой природе были не единственными, кого обнадеживали перспективы реставрации. Помимо этих групп, которые в основном были озабочены прагматическими вопросами, к реставрации также обратились ландшафтные архитекторы, дизайнеры и садоводы. Их в первую очередь интересовали эстетические вопросы. Возвращение земле ресурсного изобилия и стабильности было не единственной целью реставрации. Немаловажно было также восстановление таких нематериальных качеств, как красота природы и уединенность. Здесь итальянцы и американцы подошли к реставрационным задачам с совершенно разными представлениями относительно идеального ландшафта и безукоризненно восстановленного состояния. Американцы были гораздо более склонны к такой точке зрения: чем ближе ландшафт к нетронутой природе, тем он красивее. Именно это стремление к проектированию и созданию нетронутых природных форм (натурализация) заняло ключевое место в американской реставрационной традиции. Американские ландшафтные дизайнеры брали на себя функцию реставраторов, если их модель идеальной природы можно было найти в прошлом, обычно доколониальном. Однако они не столько восстанавливали поврежденное, сколько воссоздавали некую историческую среду. Итальянские же дизайнеры редко обращались к историческим моделям – они продолжали создавать, а не воссоздавать. Итальянское представление об идеальной природе было гораздо более антропоцентричным, чем американское.

Стили садового дизайна, как и любая мода, менялись на протяжении веков. К середине XIX века в Соединенных Штатах Америки был в моде так называемый натуралистический стиль, основанный на традиции романтического садоводства, которая развилась во Франции, в Германии и Англии XVIII века. Романтика стала популярна отчасти потому, что контрастировала с формальным, геометрическим стилем итальянских садов эпохи Возрождения. Еще в 1841 году американский ландшафтный дизайнер Э. Дж. Даунинг высказывался об эстетической ценности парков, приближенных к нетронутой природе, со всеми неровностями, шероховатостями, извилистыми тропинками, скрытыми нишами и с разнообразием диких растений. Конечно, подобный натурализм едва ли был «натуральнее», чем любой другой подход к ландшафтному дизайну: его направляла рука человека. И все же он виделся новому поколению ландшафтных дизайнеров как более натуральный, потому что чисто эстетически был ближе к творениям самой природы.

Даже когда в конце XIX века в Британии и Германии (а чуть позже – и в Америке) получили популярность так называемые дикоцветные (дикие) парки, их композиции были далеки от спонтанных природных форм. Среди влиятельных садоводов этого дикого стиля были такие люди, как немец В. Ланге, описавший в своих трудах природный сад, и ирландец У. Робинсон, автор книги «Дикий сад» (1870). Американка Ф. Парсонс, писавшая под псевдонимом миссис Уильям Старр Дана, в своей книге “How to Know the Wildflowers” (1893) отразила растущее увлечение Америки полевыми цветами. Как и Даунинг, все эти дизайнеры-натуралисты руководствовались представлениями человека о том, как должна выглядеть нетронутая природа [Downing 1859]. Они все еще наносили на ландшафт свой узор, а не сохраняли рисунок природы [Newton 1971; Wolschke-Bulmahn 1992; Waugh 1996].

Ф. Л. Олмстед-старший, вдохновленный, как и Даунинг, английскими садами, проектировал парки в натуралистическом стиле во многих городах США. Его самым известным проектом стал Центральный парк Нью-Йорка. Хотя этот парк трудно по-настоящему назвать островом дикой, «неприрученной» природы в сердце каменного мегаполиса, он все же был спроектирован с применением криволинейных форм и необрабатываемой растительности с целью более точно имитировать нетронутый ландшафт, заметно отличающийся как от жестко геометрических парков эпохи Возрождения, так и от пасторальных садов. Например, лесистая северная часть парка должна была имитировать типичный лес в горах Адирондак. С. Шама утверждает, что Центральный парк представлял собой «антипасторальное, типично американское решение» в ландшафтном дизайне [Schama 1995]. Хотя Олмстед в своей работе еще не натурализировал в той степени, к которой будут стремиться дизайнеры будущего, он приложил еще больше усилий, чем его предшественники, чтобы скрыть следы человека на Земле.

В некоторых местах вместо того, чтобы создавать натуралистические ландшафты с нуля (как в случае с Центральным парком), Олмстед пытался воссоздать прежнюю естественность ландшафта. В 1880-х годах в бостонских болотах Бэк-Бэй, граничащих с устьем реки Чарльз, он разработал план, согласно которому неприглядные, полные нечистот топи следовало облагородить болотными травами и другими водостойкими культурами. Посадив экзотические и местные болотные растения, а также построив отводные плотины для улучшения циркуляции, тем самым Олмстед помог очистить болото и, по мнению большинства жителей, сделать его значительно симпатичнее. Своими методами он продемонстрировал, что растительность водно-болотных угодий может быть не только красивой, но и полезной.

Важно отметить, что Олмстед не ставил своей целью воссоздать точную копию болота, существовавшего когда-то до заселения этих мест. Скорее, он восстанавливал определенные полезные элементы первозданного болота, аборигенные травы и естественную канальную систему, тем самым одновременно культивируя и натурализуя деградировавшую экосистему [Egan 1990; Zaitzevsky 1982].

Когда Олмстед работал с Ниагарским водопадом, тяга к естественности побудила его обратиться к еще более точному воспроизведению прежних нетронутых ландшафтов. Олмстед разделял опасения Э. Реклю (француза, которым восхищался Марш) о том, что девственная красота водопада была омрачена лабиринтом каналов и гидротурбин. В 1883 году плановая комиссия порекомендовала создать вокруг водопада заповедник с целью «сохранения пейзажа Ниагарского водопада и восстановления его естественного состояния» [Free Niagara 1885]. В плане, разработанном Олмстедом в 1887 году, предлагалось не только проложить тропинки и соорудить смотровые площадки, но и убрать все искусственные сооружения, включая здания и подпорные стены, чтобы река могла течь свободно. Здесь Олмстед больше заботился о восстановлении естественности в том виде, в каком она когда-то существовала, чем о воплощении человеческого ви́дения. Хотя он добавил в ландшафт небольшие искусственные элементы, Олмстед все же надеялся вернуть бо́льшую часть этой территории к ее прежнему, доколониальному состоянию. Несмотря на то что более поздние реставраторы будут больше ценить здоровье и целостность земли, в то время как для Олмстеда главной ценностью была красота, они разделяли и идею восстановления прежней естественности [Spirn 1995].

Олмстед также участвовал в более масштабных проектах, например в проектировании первых национальных парков США. Посетив в 1864 году Йосемитскую долину, он порекомендовал ряд мер, которые позволили бы сохранить неповторимую красоту этих мест, гарантируя при этом доступ для всех. Олмстед писал, что главной обязанностью правительства в отношении долины являлось «сохранение, поддержание в максимально точном виде природного ландшафта». Однако, сосредоточившись на консервации естественного ландшафта, он не принимал в расчет как неестественных тех изменений, которые были вызваны катастрофическими явлениями (такими как лесные пожары или наводнения) или даже деятельностью коренных народов (например, охотой или поджогами). Наводнения и пожары, будь то природного или антропогенного происхождения, давно изменили ландшафт Йосемити, которым так восхищался Олмстед. Строгая политика консервации могла лишь временно «заморозить» ландшафт, который постоянно менялся в ответ на воздействие человека (и не только). При повторных пожарах и наводнениях управляющим парками, которые разделяли взгляды Олмстеда, потребовалось бы постоянно восстанавливать парк до его прежнего приемлемого состояния. Таким образом, строгая консервация (за которую выступал Олмстед, а затем – Служба национальных парков США, USNPS) требовала значительных усилий по реставрации. Столкнувшись с неизбежностью постоянных изменений в заповедных зонах, Служба национальных парков должна была стать реставрационной службой в той же мере, в которой она была консервационной [Olmsted 1952; Vale, Vale 1994; Heady, Zinke 1978].

Землеустроители, взявшиеся за сохранение природных ландшафтов путем реставрации, постоянно искали все более объективные критерии естественности. Согласно Л. Макклелланд, по крайней мере с 1890-х годов некоторые американские ландшафтные архитекторы и дизайнеры практиковали то, что они называли натурализацией ландшафта. В первые десятилетия XX века эта практика стала особенно широко применяться в национальных парках. В 1929 году начальник Парковой службы Х. Олбрайт, узнав о ее растущей популярности, в служебной записке писал, что ему «хотелось бы как можно скорее предпринять шаги, чтобы эта так называемая натурализация стала неотъемлемой частью деятельности Службы национальных парков» [McClelland 1993]. Год спустя Парковая служба утвердила официальную политику натурализации, которая, помимо прочих целей, была направлена на исключение экзотических видов из парковых зон. Например, на вытоптанных обзорных площадках Национального парка озера Крейтер в Орегоне сотрудники парка начали высаживать аборигенные травы и прокладывать рустикальные прогулочные дорожки из местного камня. Рустикальная архитектура издавна была популярна в таких местах, как горы Адирондак (родина «великих лагерей» и бревенчатых дворцов, построенных промышленниками на юге штата). Чтобы в 1880-х годах привлечь туристов на озеро Джордж, вдоль его берега был возведен ряд грубых навесов, называемых деревенскими диванами. «Невозможно найти более приятное, уютное, живописное место для беседы, чтения, шитья или письма», – гласили рекламные листовки. Создавая рустикальные постройки и натурализированные ландшафты, дизайнеры, так же как Жан-Жак Руссо и Г. Торо, руководствовались старыми идеями о том, что примитивное прошлое предпочтительнее изысканного настоящего [McClelland 1998].

В то время как Ф. Л. Олмстед-младший в 1920-х годах прививал натуралистический стиль в небольших городских парках, другие американские ландшафтные архитекторы продвигали натуралистический дизайн в крупных парках. Натурализация городских парков ставила дизайнеров перед парадоксальной задачей создания руками человека природы, свободной от людей. Натурализация национальных парков усугубляла эту проблему, потому что каждый парк имел уникальный облик и требовал индивидуальной натурализации. Если в Национальном парке озера Крейтер требовались дорожки из лавового камня, Национальному парку Глейшер в Скалистых горах были нужны променады из гранита. Дизайнеры парков, стремившиеся создать естественность вдоль дорог, мостов и центров для посетителей, также стремились сотворить идеальную естественность на самой земле, особенно в местах, демонстрирующих следы интенсивного использования. В большинстве стран Европы, включая Италию, управляющие парками не сталкивались с проблемой натурализации, поскольку парковые угодья никогда не считались нетронутыми. Наверное, только в Скандинавии землеустроители принимали во внимание тот факт, что их парковые угодья когда-то были дикими землями, но только в том случае, если они представляли дикими их исконных обитателей [Mels 1999].

Потенциальный антагонизм между двумя задачами национальных парков Америки: сохранить пейзаж, с одной стороны, и обеспечить возможность наслаждаться им, с другой, – можно было разрешить с помощью процесса натурализации. Обе эти задачи были зафиксированы в «Органическом акте Службы национальных парков» 1916 года (частично приписываемом Олмстеду) и выражали уверенность в том, что люди могут посещать парки, не беспокоя при этом окружающей среды. Но, если Джордж Марш был прав, утверждая, что «человек является повсюду как разрушающий деятель», казалось, нарушений и даже деградации было не избежать. Ландшафтные дизайнеры могли бы решить эту дилемму, воссоздавая ту естественность, которая оказывалась испорчена туристами. Если бы у Парковой службы получилось внедрить успешную политику натурализации, американцы могли бы свободно посещать свои парки, не боясь чрезмерной деградации.

Ф. Во, один из ведущих ландшафтных архитекторов того времени, помог национальным паркам и лесам Америки концептуализировать процессы натурализации. Еще в 1918 году он дал такой совет работникам Лесной службы: «Местные леса, несомненно, представляют собой наиболее подходящий и привлекательный фон. Во всех случаях, когда вы планируете посадку деревьев, выбирайте выносливые местные виды» [Waugh 1918]. Его уверенности в преимуществах местных видов будут вторить десятки профессиональных и популярных изданий, например “American Plants for American Gardens” Л. Уайлдера, “Increasing Native Perennial Flowers” С. Хэмблина, “Taming the Wildings” Г. Дюранда и др. [Wilder 1919; Hamblin 1922; Durand 1923]. Эти авторы утверждали, что местные растения предоставляют для садоводов и дизайнеров преимущества эстетического, а также прагматического, ностальгического, патриотического и экологического характера.

Ф. Во выделил три основные цели ландшафтной архитектуры, одной из которых было «защищать и интерпретировать местный ландшафт». Ландшафтные архитекторы должны были стать

лидерами национального движения за сохранение подходящих образцов природного ландшафта и извлечение из них наибольшей ценности для человека. Они должны стать великими интерпретаторами исконного ландшафта для поколения, жаждущего торжественности гор, тишины лесов, музыки бегущих вод, свежести ветра в прериях и вдохновения от чистого голубого неба над головой [Waugh 1925].

Воспевая исконные ландшафты, Во и его сторонники стояли во главе американского движения за натурализацию деградированных земель [Vernon 1901–1912; Howell, Egan 1990].

К 1930-м годам Во стал настаивать на сохранении природных пейзажей настолько свободными от присутствия человека, насколько это было возможно. В эссе под заголовком “Planning for the Restoration, Conservation and Utilization of Wild Lands for Park and Forest Recreation” («Планирование восстановления, консервации и использования диких земель для воссоздания парков и лесов») он советовал строить здания в парковых угодьях из местных материалов так, чтобы они терялись на фоне растительности. Вновь подчеркивая важность разведения аборигенных видов, он отметил следующее:

Во многих случаях мы обнаруживаем местные виды уже частично или полностью исчезнувшими. Но многие из них могут быть успешно восстановлены. Такие популярные растения, как горный лавр, рододендрон, земляничное дерево, азалия и многие другие, можно отнести к этой категории [Waugh 1935].

Американские садоводы, растениеводческие организации и ландшафтные архитекторы еще в начале века начали отдавать предпочтение видам, произрастающим в Северной Америке, однако в национальных парках это становилось уже не предпочтением, а, скорее, негласным законом. Если такие землеустроители, как Сэмпсон, считали местные виды лучшим выбором для сохранения почвы и восстановления растительности на эродированных участках, многие его коллеги по ландшафтному дизайну тоже считали, что «американские» виды имеют наибольшую эстетическую ценность для их проектов по озеленению [Grese 1992].

Тем не менее кажущийся достаточно современным взгляд Во на реставрацию все же отличался от взглядов многих современных ему практиков. «Все это планирование имеет своей конечной целью обеспечить пригодность парков и лесных угодий для пребывания в них людей и получения ими удовольствия», – считал Во. Его проекты были призваны приносить пользу людям, а не природе. Напротив, многие современные экологи-реставраторы стремились принести больше пользы самим экосистемам, а не людям, ими пользующимся. Во и его коллеги в области ландшафтного дизайна: У. Гриффин, Э. Дэвидсон, Й. Йенсен, В. Миллер, Э. Реманн, О. С. Симмондс – не были биоцентристами или провозвестниками глубинной экологии. Их главной целью было радовать людей красотой. Как объясняет Р. Грезе, когда Йенсен призывал к реставрации аборигенных видов и естественных пейзажей, для него это было «не самоцелью, а, скорее, способом познакомить общественность с природным наследием». Многие современные ему натурализаторы, напротив, стремились сочетать методы ландшафтного архитектора с мотивами глубинного эколога [Ibid.].

В конечном счете подходы Во и Йенсена были связаны с их личными представлениями об идеальной естественности. Иные дизайнеры (теоретически) могли предлагать любые другие природные проекты, все зависело от их вкусов: один мог предпочитать открытые луга, другой – густые леса. Возможны и более необычные предпочтения. Историк садоводства И. Вольшке-Бульман указывает на то, что ландшафтные предпочтения Йенсена иногда диктовались фанатичным национализмом. В 1937 году Йенсен писал коллеге, что он проектировал сады так, чтобы они были «в гармонии с окружающей их ландшафтной средой и расовыми особенностями ее обитателей»:

Они должны быть свободны от всего инородческого, насколько это возможно. Латинщина и азиатчина продолжают расползаться по нашей земле. Латинский дух многое испортил и продолжает портить по сей день [Wolschke-Bulmahn 1995].

Слова Йенсена показывают, как трудно ему было отделить свои дизайнерские предпочтения от националистических и ксенофобских предрассудков того времени. Когда Йенсен рьяно пропагандировал местные виды или в 1913 году организовал Чикагский клуб охраны природы под названием «Друзья родного ландшафта», он не всегда мог отделить расистское и политическое от эстетического и экологического. Для него в естественном отражалась значительная часть культурного.

Нужно также понимать, что все эти дизайнеры не столько восстанавливали ландшафты до некоего исходного состояния, сколько конструировали их в соответствии со своим ви́дением. Вместо реставрации поврежденных ландшафтов они просто переводили их из одного состояния в другое. Центральный парк, например, когда-то представлял собой одно большое пастбище, прежде чем его отдельные участки приспособили под демонстрацию элементов дикой природы. Только в крупных парках дикой природы, как на западе Соединенных Штатов Америки, ландшафтные архитекторы практиковали то, что можно было бы назвать восстановительной натурализацией, так как было ясно, что эти места когда-то были дикими и естественными.

В Италии, где отсутствовала дикая природа в американском понимании, ландшафтные архитекторы продолжали заниматься культивацией вместо натурализации.

Проектирование итальянских ландшафтов

В сельской местности Италии, изобилующей оливковыми рощами, виноградниками и огородами, il giardinaggio («садоводство») занимало местных жителей с древнейших времен. Патио, клуатры и другие формальные пространства привносили элементы природы в городскую черту. Уличные части вилл проектировались таким образом, что являлись продолжением дома, зелеными комнатами без крыш. Большинство итальянцев и слышать ничего не хотели о натуралистичном ландшафтном дизайне с его непрямыми линиями и отсутствием строгих геометрических форм. В то время как Ланселот Браун стал пионером натуралистической ландшафтной архитектуры в Англии, а Э. Даунинг – в Америке, итальянцы упорно продолжали разбивать повсюду традиционные сады. Если в начале 1900-х годов Гарвардский университет начал проводить обучение ландшафтной архитектуре, Флорентийский университет в то же время предлагал курсы по садоводству под названиями Arte dei Giardini или Architettura dei Giardini («Садовое искусство», или «Садовая архитектура»). При проектировании своих зеленых насаждений итальянцы уделяли больше внимания художественным вопросам, чем планированию [Zoppi 2003].

Кладбища (как одна из разновидностей оформленного пространства) могут служить иллюстрацией разных подходов к ландшафтному дизайну и садоводству. Американское кладбище обычно представляет собой приятное место для пикника с прудами, тенистыми деревьями и травянистыми холмами. Пожалуй, лучшим примером будет кладбище Маунт-Оберн в Бостоне. Итальянское же кладбище представляет собой сеть аккуратных, компактных аллей с усыпанными цветами надгробиями и памятниками. Ярким примером является изысканное кладбище при Пармской обители.

Кладбище Маунт-Оберн, основанное в 1831 году, положило начало американской традиции сочетать места захоронения с пасторальной средой для отдыха. Кладбище же в Парме следует итальянской средневековой традиции отдавать дань памяти умершим и подчеркивать священность места с помощью скульптур и садов. Американские кладбища, как правило, окружены лишь редкими изгородями, позволяющими прохожим заглядывать внутрь, или вовсе не имеют ограждений. Итальянские кладбища обычно обнесены искусно выполненными каменными стенами. В одном исследовании говорится, что такие различия в проектировании кладбищ диктовались разной стабильностью семейных связей, наличием доступной земли, а также различиями между протестантскими и католическими похоронными традициями. Обобщив эту информацию, исследователи заключили, что «кладбище в Новой Англии – это скорее парк, чем сад». Итальянское же кладбище (с его обилием цветов и памятников) является скорее садом, чем парком. Если американцы хоронят умерших в ландшафтных парках, итальянцы предпочитают погребать их в строго симметричных садах [Sloane 1991; Goody, Poppi 1994].

Для лучшего понимания разницы между ландшафтным дизайном и садоводством можно взглянуть на вопрос таким образом: американцы создавали уменьшенные модели дикой местности, в то время как итальянцы привносили в дикую местность элементы сада. П. Порчинаи, ведущий итальянский ландшафтный архитектор 1930-х годов, считал, что дикая местность должна отражать человеческую заботу. Не испытывая особого пиетета к нетронутой природе, он никогда не стремился к натурализации в американском понимании. Описывая Италию как «сад Европы», Порчинаи подразумевал под этим, что не только городские парки или территории вилл, но и все ландшафты страны подлежали культивации и превращению в сад [Porcinai 1937]. В своем эссе 1937 года «Вся нация должна быть садом» Порчинаи выступал за проведение крупномасштабных проектов по озеленению [Ibid.]. В качестве примера можно привести сплошную посадку деревьев вдоль шоссе. Кипарисы, растущие вдоль ведущих к тосканским виллам дорог, виделись ему прямым продолжением сада. Как и его американские коллеги, Порчинаи ставил личной задачей украсить собственную страну. Однако в своих сочинениях и проектах Порчинаи демонстрировал убеждение, что наибольшую красоту земле Италии придавал человеческий след, а не имитация естественности [Ibid.].

Еще одним свидетельством разницы в дизайнерских предпочтениях является реакция американцев на предложение о более широком внедрении итальянского садового стиля в Соединенных Штатах Америки. Ч. Платт, американский гравер и дизайнер, в 1892 году отправился в Италию, чтобы запечатлеть на фотографиях великолепные сады Баньи, Капрарола, Тиволи и Фраскати близ Рима, а также другие знаменитые сады близ Вероны, Сиены и Флоренции. Опубликовав свои фотографии и комментарии к ним в Harper’s Magazine, а затем – в отдельной книге, Платт пытался побудить американских ландшафтных дизайнеров в большей степени подражать итальянскому садоводству. Поскольку, по его словам, существовало «большое сходство в характере ландшафта между многими частями… страны и Италией», он надеялся, что его публикации смогут побудить американцев к «более глубокому пониманию и объективной оценке причин, которыми вызван формальный подход к садоводству» [Platt 1894]. Платт хотел вернуть садам Америки формальность.

Кампания Платта подняла шумиху в американском садоводческом сообществе. Редколлегия самого известного садоводческого журнала Америки (Garden and Forest) возразила: «Формальное садоводство в масштабах Италии времен Ренессанса, скорее всего, никогда не будет практиковаться ни в одной части Соединенных Штатов Америки: для этого нет никаких причин… Ни один настоящий художник не возьмется сегодня чертить эти бесконечные, утомительные прямые линии по устаревшим лекалам».

«Подстриженная с математической точностью» зелень и «клумбы строгих форм с тщательно отобранными цветами» обладали лишь поверхностной эстетической ценностью, утверждалось в статье журнала: «Это не выражает никаких чувств и не несет в себе никакого внутреннего смысла, не обращается к более благородной части нашей природы, как это делают простые естественные пейзажи» [Garden and Forest 1893]. Хотя Платту все же удалось убедить некоторых американцев вновь проявить интерес к итальянским садам (о чем свидетельствует, например, формальный стиль, в котором было выполнено озеленение университетских городков Университета Джона Хопкинса и Дартмутского колледжа), большинство американцев продолжали отдавать предпочтение пасторальному и натуралистическому. Несмотря на увещевания Платта, «более благородный» натуралистический стиль не спешил сдавать свои позиции в Америке[32].

Важно понимать, что итальянцы, создававшие формальные пространства, и американцы, предпочитающие натуралистический подход, сталкивались с разными проблемами. Итальянская формальность предполагала, что дизайнеры должны руководствоваться идеальными вкусами и платоническими формами, определяемыми их сознанием. Американский же натурализм опирался на материальные образцы элементов природы, особенно ценя не тронутые человеком. Итальянские дизайнеры обращались к метафизическим элементам, а их американские коллеги – к физическим. Теоретически создание идеальных культурных форм является такой же сложной задачей, как и создание природных.

Однако фактически американское стремление к воспроизводству «естественного» сталкивало землеустроителей с большими трудностями. С каждым новым десятилетием естественность ландшафта можно было определять с большей точностью и объективностью, в том числе из-за накопления экологических данных. Соответственно, из-за все большего объема необходимых данных становилось сложнее создавать точные копии естественных ландшафтов. Если раньше натурализаторы опирались в первую очередь на визуальные критерии живописности и панорамности пейзажа, к началу XX века появились более осязаемые и объективные факторы, требующие внимания, такие как биологические процессы и видовые композиции. Когда Ф. Во вознамерился реконструировать парковую зону, свободную от следов человеческой деятельности и полную аборигенных растений, он располагал более строгими критериями оценки естественности, чем его предшественники-романтики: у него был доступ к спискам местных растений, описаниям малонаселенных ландшафтов и научным объяснениям природных процессов. Хотя Во разделял предпочтение натуралистами XIX века натуралистических и диких элементов, когда дело доходило до воссоздания этих элементов, он в гораздо большей степени полагался на факты, а не на фантазию. В то же время от итальянских коллег Во (например, от Порчинаи) не требовалось корпеть над объективными описаниями естественно функционирующего, свободного от человека мира, так как они не стремились к натурализации. Порчинаи создавал искусственную, одомашненную красоту, и ему не нужно было ломать голову над проблемой точного копирования безлюдной природы.

Итальянские ландшафтные дизайнеры не были заинтересованы в реставрации естественных состояний. Их реставрационные усилия были направлены на восстановление пришедших в упадок садов. В возрождении исторических садов преуспели преимущественно итальянцы. Ландшафтные архитекторы Италии практиковали реставрацию каждый раз, когда пытались уберечь живые памятники своей страны от бесконтрольного роста и превращения в дикие заросли. Целью их реставрационной деятельности было возрождение творений старых мастеров, будь то живые лабиринты в Ломбардии, сады вилл в Тоскане или зеленые террасы вдоль побережья Амальфи. Эксперт по садоводству М. Бориани отмечает, что реставраторы исторических садов также сталкивались с трудностями определения первоначальных условий, так как текущее состояние сада не всегда может давать верное представление о том, что и как росло в нем раньше [Boriani 1992]. Редкие и скудные письменные источники вкупе с устными свидетельствами давали лишь приблизительную информацию об исходных видах и изначальной планировке. В то время как неживые элементы сада, будь то аркады, балки или скульптуры, можно было достаточно просто заменить, его живые элементы имели обыкновение расти, стареть и умирать. Их нельзя было полноценно заменить всего за сезон или два, поэтому реставраторам неизбежно приходилось опираться на опыт и принципы работы старых мастеров, чтобы воспроизвести первоначальное состояние сада. Бориани напоминает нам, что восстановление исторических садов может быть почти таким же сложным и неоднозначным делом, как воссоздание образцов состояния природы до появления человека[33].

Когда в 1956 году Организация Объединенных Наций учредила Международный центр по изучению вопросов сохранения и реставрации культурных ценностей (ICCROM), было неудивительно, что его штаб-квартира разместилась в Риме. Итальянцы обладают богатым опытом реставрации своего культурного наследия, которое включает в себя не только здания. Итальянские архитекторы веками создавали как соборы, так и ландшафты, и среди зодчих были не только признанные мастера, но и обычные крестьяне. С точки зрения итальянцев, сад – это не просто небольшой, закрытый возделываемый участок. Понятие «сад» включает в себя любую интенсивно обрабатываемую территорию: от священных рощ, служивших духовными убежищами, и королевских охотничьих угодий до сицилийских лимонных садов и виноградников Пьемонта.

Такие широкие представления о саде означали, что бо́льшая часть Италии в то или иное время находилась под присмотром садовника. Историческим садом, нуждающимся в реставрации, можно было считать весь итальянский полуостров.

Национальная мифология природы

Таким образом, итальянцы стали более искусными в садоводстве, а американцы – в натурализации. Итальянские дизайнеры стремились создавать исторические культурные состояния, в то время как их американские коллеги – нетронутую природу. Оба типа дизайнеров сталкивались в своей деятельности с определенными трудностями и оценивали собственные результаты в соответствии со строгими стандартами. Эти подходы также можно рассматривать как разновидности реставрации. В то время как историки предоставляли дизайнерам все более точные описания прежних ландшафтов, натуралисты давали им строгие описания природных закономерностей и процессов. Понятие «естественность» становилось все менее абстрактным и в то же время сложным и комплексным, поэтому ее воссоздание требовало более глубокого понимания экологических процессов и обширного практического опыта.

Остается разобраться в том, почему американцы предпочитали натурализацию, а итальянцы – садоводство. Почему итальянцы (а также французы и испанцы) были мало заинтересованы в создании образцов нетронутого средиземноморского ландшафта, в то время как американцы (а также канадцы и австралийцы) уделяли недостаточно времени размышлениям о воссоздании пасторальных сельских пейзажей колониальной эпохи? Откуда такая разница в предпочтениях? Ответы лежат в мифологии – тех коллективных верованиях и преданиях, с помощью которых мы пытаемся разобраться в загадках природы.

В Новом Свете нетронутая и неизмененная природа стала частью национальной идентичности, которую ландшафтные архитекторы, писатели и художники постепенно начали прославлять в своих творениях. Одним из таких панегиристов был американский художник А. Бирштадт, много путешествовавший по Европе и, в частности, Италии в середине XX века, запечатлевающий на холсте местные сельские пейзажи. Как и другие американские художники того времени, он отправился в Средиземноморье с целью осмыслить концепцию глубокого времени и задуматься о расцвете и падении цивилизаций. В конце концов Бирштадт вернулся на родной континент в поисках художественного вдохновения, но на этот раз на западе Америки. Во время путешествия по Вайомингу в 1859 году Бирштадт остановился на холме недалеко от гор Уинд-Ривер, записав в своем дневнике: «Цвета местных гор и равнин, да и всего штата в целом, напоминают цвета Италии; фактически это американская Италия в своем первобытном состоянии». Отсутствие людей в малонаселенной панораме Вайоминга делало ее только краше и величественнее в глазах Бирштадта[34].

Точно так же, как Бирштадт стал отдавать предпочтение дикой Северной Америке перед классической Европой, Марк Твен в своих произведениях ставил американскую натуру выше европейской культуры. В романе «Простаки за границей» (1869) главный герой решительно защищает американскую природу, противопоставляя озеро Тахо итальянскому озеру Комо:

Я всегда думал, что Комо – такая же огромная водная чаша среди высоких гор, как и Тахо. Правда, вокруг Комо действительно высятся горы, но само оно не похоже на чашу. Оно извилисто, как ручей, и… какой мутной кажется его вода, если сравнить с изумительной прозрачностью озера Тахо! Я говорю о северной части Тахо, где без труда можно сосчитать чешуйки форели, плывущей на глубине 180 футов. Говорят, что большой пик напротив Белладжо имеет 5 000 футов высоты, но я убежден, что, когда производились измерения, рейка соскользнула [Twain 1869].

Историк культуры Уильям Вэнс считает, что критичный тон, с которым Твен описывает итальянский пейзаж, был отражением нового периода в искусстве, охарактеризованного пересмотром ранних, чрезмерно романтических взглядов на европейскую природу. Американские художники и писатели, как и ландшафтные дизайнеры, такие как Олмстед, начали отдавать предпочтение нетронутым, а не формальным ландшафтам. Дж. Мьюир и его последователи продолжат развивать идею о том, что нетронутые, дикие места являются величайшим достоянием Америки.

В то время как американцы хвалили свои дикие земли, европейцы превозносили собственные окультуренные ландшафты. История показывает, что в сознании европейцев дикая природа всегда существовала погранично обществу. Затем, с открытием Америки, по словам Дж. Лирссена, европейские представления о природе были перенесены в Новый Свет. До 1492 года Северная Скандинавия и Восточная Ирландия были главными пристанищами «странных» людей и местами «диких явлений». Первобытный лесной, или дикий, человек населял эти задворки цивилизованной Европы, являвшиеся идеальной средой обитания для подобных зверообразных существ. Действительно, странные повадки и внешность ирландцев, живших на периферии известного средневековым европейцам мира, стали основой для многих мифов и легенд. С западных берегов Ирландии можно было заглянуть в потусторонний мир, царство фантастических созданий и диких тварей. Таким образом, дикая местность была в той же мере владением диких людей, в какой она была местом без цивилизованных людей. Когда Колумб открыл Новый Свет, объясняет Лирссен, бо́льшая часть «экзотической, периферийной иконографии Ирландии была перенесена на запад, к далеким берегам Атлантики» [Leerssen 1995]. Царством экзотических растений, причудливых ландшафтов и получеловеческих, диких существ, будоражащим умы европейцев, стала Америка. Любовь американцев к дикой природе проистекала из этого состояния средневековой дикой глуши после того, как она была заселена, освоена и бережно сохранена. Европейцы тем временем начинали самодовольно гордиться тем, что населяют единственный по-настоящему цивилизованный континент. По мере того как восходила звезда американской дикой природы, поднималась и звезда европейской цивилизации. Две популярные в свое время, богато иллюстрированные книги помогут прояснить эти разные континентальные взгляды на природу. Двухтомник “Picturesque America” («Живописная Америка»), вышедший в свет в 1872 и 1874 годах и переизданный 20 лет спустя, содержал иллюстрации наиболее важных природных достопримечательностей Соединенных Штатов Америки и комментарии к ним. Сборник “Il Bel Paese” («Прекрасная страна»), появившийся в 1873 году и переизданный более 100 раз, иногда оформленный искусными гравюрами, аналогичным образом описывал самые замечательные природные объекты Италии. Оба патриотических иллюстрированных бестселлера (каждый объемом более 1 000 страниц) отражали и в то же время формировали национальный взгляд на окружающую среду[35].

Авторы этих книг, описывая выдающиеся места своих стран, стремились возвысить Соединенные Штаты Америки или Италию до надлежащего статуса великой нации. Согласно “Picturesque America”, Соединенные Штаты Америки были не только более богатыми на впечатляющие ландшафты, чем Европа, но и столь же цивилизованными. Авторы сборника старались подчеркнуть, что Америка уже не была той молодой и незрелой страной, которой виделась ранее. “Il Bel Paese” также превозносил Италию как наделенную большей красотой, чем другие крупные державы, и в то же время имеющую богатейшее культурное наследие древнюю страну, которая успешно преодолела период упадка. Американская книга показывала картину будущего непрерывного прогресса, а итальянская – прошлого без следов кризиса. Джеймс Фенимор Купер после своего турне по Италии отметил: «Римлянин гордится тем, кем были его предки, а американец – тем, кем будут его потомки» [Cooper 1838]. Американцы были склонны строить предположения о будущем, а итальянцы – размышлять о прошлом.

“Il Bel Paese”, описываемый его автором Антонио Стоппани как «научный роман», рассказывает о приключениях натуралиста-философа и его любознательных племянников, которые исследуют дальние уголки итальянского полуострова. Сентиментальное, временами нравоучительное произведение снискало популярность в итальянских школах в качестве примера того, что природные чудеса Италии ничуть не уступали рукотворным. «Мы, итальянцы, почти ничего не знаем о природной красоте нашей страны, при этом испытываем особое наслаждение, когда кто-нибудь называет ее садом», – объясняет автор. В отрывке, посвященном альпийским пейзажам, Стоппани утверждает, что итальянские альпинисты наслаждаются своими горами совсем иначе, чем иностранные туристы: «Мы, итальянцы, восторгаемся всем, что видим на своем пути к вершине. Англичане же ставят превыше всего одну вещь – ценой всех своих сил, живыми или мертвыми, покорить гору». Автор побуждает читателя смотреть на горы созерцательно, а не импульсивно. Далее диалоги книги демонстрируют убеждение, что природное великолепие только усиливается с культурным воздействием: даже самые величественные пейзажи описываются как творения рук человека, где фауна и флора, растительность и земля были усовершенствованы усилиями людей. Морена близ озера Гарда становится «ледниковым садом», а не просто нагромождением камней. По мере того как читатель путешествует по полуострову вместе с персонажами книги, природная история рассматривается неотделимо от человеческой. В своем вступительном слове Стоппани призывает соотечественников стать натуралистами, которые не отрицают человеческого наследия: «Человек никогда не должен исчезнуть из природы, равно как и природа не должна исчезнуть из человека» [Stoppani 1873].

“Picturesque America”, напротив, транслировала американское убеждение в том, что дикая природа была «приручена» поселенцами, – убеждение, которое, по утверждению Генри Нэша Смита, занимало центральное место в размышлениях американцев о своей земле, начиная с излюбленного Томасом Джефферсоном образа «йомена-фермера» и заканчивая «теорией границы» Фредерика Джексона Тернера [Smith 1950]. В зарисовках c востока страны “Picturesque America” изображает человека и машину как органичную часть сельского пейзажа. Гравюры видов западных штатов, напротив, представляют человека как отстраненного наблюдателя дикой природы. Панорама Бостона описывается следующим образом – «яркая, красивая, роскошная, украшенная изяществом садоводческого, архитектурного и скульптурного искусства… одаренная природой прекрасными контрастами высот, уклонов и контуров». Запад Америки, однако, характеризуется как местность, лишенная цивилизации, но наделенная несравненными природными красотами, как идеальное место для тех, кто хотел бы «увидеть природу в ее самых величественных формах: покрытых снегом горах, глубоких долинах, скалистых вершинах, обрывах и пропастях». В целом “Picturesque America” изображает американскую цивилизацию как продвигающуюся с востока на запад, восхищающуюся дикой природой и при этом подчиняющую ее себе, в то же время наслаждающуюся культурными удобствами, равными любым в Европе. Ни один европейский пейзаж никогда не сравнится с яркими красками и драматическими контрастами Йеллоустонского каньона. Такой патриотический посыл содержится в книге.

“Picturesque America” является воплощением того, что Барбара Новак описывает как новое художественное движение, в рамках которого такие деятели искусства, как Бирштадт, стали возвращаться в США из Европы (в частности, из Италии), чтобы отчетливо писать североамериканские пейзажи, наполненные дикой, необъятной природой. Американская книга воспела и сохранила для вечности панорамные виды. Итальянская же объединила природную и человеческую истории [Novak 1980].

“Il Bel Paese” вступила в XX век как книга для публики, все еще верившей в важность сохранения своего национального сада. Так как даже во времена Второй мировой войны до 80 % населения Италии трудилось в сфере сельского хозяйства, можно утверждать, что большинство итальянцев лично берегли и взращивали этот сад. Они по-прежнему соглашались с основным посылом “Il Bel Paese” о том, что итальянские пейзажи были столь же богаты чудесами природы, сколь и неотделимы от людей, которые их формировали. Само название книги отсылает к Петрарке, который в одном из своих сонетов описал Италию как “Il bel paese Ch’Appennin parte, e’l mar circonda e l’Alpe” («Прекрасный край, рассеченный Апеннинами, окруженный Альпами и морями»[36]).

В отличие от “Il Bel Paese” “Picturesque America” стала терять популярность ко времени ее второго выхода в свет в 1894 году. В то время как итальянский бестселлер продолжал завоевывать читательскую аудиторию, а его название стало синонимом самой Италии, продажи американского аналога значительно упали. К 1909 году сцены городской нищеты в газетах стали иронично подписываться как «живописная Америка». Многие американцы стали рассматривать “Picturesque America” как книгу, рисующую ложную картину их страны. В отличие от цветущего европейского сада «нация природы» переживала непростой период [Rainey 1994].

Новейшей и главенствующей проблемой в Америке была деградация, в то время как итальянцев волновали такие вопросы, как дегенерация и загнивание садов. Дикие земли, которым угрожал человек, нуждались в защите, тогда как сады, которым угрожала природа, требовали более интенсивной культивации. В результате многие американцы пытались сохранить свою землю, в то время как итальянцы искали оптимальных способов улучшить свою. В 1900–1920-е годы были защищены и превращены в заповедники многие «жемчужины американской короны»: от Большого каньона до парка Глейшер и горы Маккинли, а также большинство крупных национальных лесов. В то же время итальянцы просто более активно проводили свои проекты bonifica, которые вскоре получат дальнейшее развитие в рамках bonifica integrale Муссолини, делая больше работ по восстановлению лесов, осушению болот и строительству плотин [Rothman 1994; Williams 1989; Robbins 1985].

Разумеется, американские консервационисты на рубеже веков не забывали и о реставрационных инициативах, таких как восстановление пастбищ и ревегетация лесов. Итальянцы также не игнорировали возможности к консервации своей сельской местности. На знаменитой конференции по охране природы 1908 года Теодор Рузвельт привлек внимание к возможностям реставрации, заявив: «Человек может улучшить природу, заставляя ресурсы обновляться и даже перестраиваться таким образом, чтобы они служили все более выгодному пользованию» [Roosevelt 1909]. В 1905 году в Италии получила юридическую защиту сосновая роща близ Равенны, при этом законодатели подчеркивали культурное и историческое значение этого леса, а не его биологическую ценность. Консервация также лежала в основе итальянского закона об охране ландшафтов 1912 года, в котором для защиты были выделены культурные, а не природные атрибуты ландшафта. Этот закон предписывал защитные меры для «зданий, парков и садов, представляющих исторический или художественный интерес». Историк Дж. Зиверт отмечает, что многие ранние итальянские экологические труды, такие как работы Итальянского туристического общества, «рассматривали консервацию и проблему деградации окружающей среды с точки зрения искусства и архитектуры, а не с точки зрения природы» [Sievert 2000].

Тем не менее если консервация – это «запирание» земли в заповедники для предотвращения ее использования человеком, то можно сказать, что американцы опередили итальянцев в том, что касается консервации, но отстали от них в реставрации. Только в межвоенные годы американцы всерьез взялись за восстановление предшествовавших массовой деградации природных условий, в то же время итальянцы начали сохранять свои дикие земли в виде национальных парков. Точно так же, как американский миф о дикой природе побудил американцев стать первыми специалистами по консервации, итальянский миф о садах сделал итальянцев первыми экспертами по реставрации. Во многих случаях американцы проводили консервацию даже тогда, когда для этого было необходимо выселять из парковых зон белых поселенцев и коренные народы [Catton 1997; Jacoby 2001].

Различиями между американскими и итальянскими мифами о природе были обусловлены и разные подходы к парковедению. Национальный парк Абруццо (первый природный парк Италии, созданный в 1922 году на участке Центральных Апеннин) являлся своего рода этнографическим музеем, так как уже существующим на его территории сельским поселениям было дано специальное разрешение оставаться в границах парка. Один из ранних сторонников создания парка в Абруццо отмечал:

Итальянский национальный парк не следует понимать в строгом смысле, запрещающем любую человеческую деятельность. Скорее, речь идет об определенных ограничениях, а не о полном запрете на использование или модификацию территории [Sievert 2000].

Йеллоустонский национальный парк, напротив, был спроектирован таким образом, чтобы стереть или замаскировать любые следы присутствия человека, например путем строительства туристических отелей и пешеходных мостов в рустикальном стиле из натуральных материалов, таких как бревна и булыжник. Сегодня в парке Абруццо (в некоторых его частях) даже поощряется умеренный выпас овец, в то время как рейнджеры Йеллоустона строго запрещают домашнему скоту пересекать границы парка. Парк Абруццо считается отражением традиционной Италии, а Йеллоустон – первобытной Америки. Эти два разных взгляда на природные парки отражают национальные представления об идеальном состоянии природы и месте человека в ней. Поскольку реставрация – это процесс воссоздания идеальных состояний, можно понять, почему итальянцы могут считать, что американцы привносят в свою природу слишком мало культуры. А американцы могут сказать, что итальянцы вообще не практикуют истинной реставрации[37].

Пассивная и активная консервация

Заявления американских управляющих пастбищами и охотничьими организациями, циркуляры Лесной службы США и Службы охраны почв США, проекты планировки американских ландшафтных дизайнеров – все указывало на то, что к началу Второй мировой войны наука и искусство реставрации приобрели в Америке небывалую популярность. Если американское движение за консервацию процветало в 1910-х годах, его детище, движение за реставрацию, расцвело 20 лет спустя. В Италии того времени реставрация рассматривалась как закономерное развитие старых традиций, направленных на восстановление продуктивности и стабильности сельских земель. Американцы стали лучшими реставраторами, развивая практику натурализации, а итальянцы – лучшими садовниками, совершенствуя реставрацию исторических садов.

Следует подчеркнуть, что цели и задачи натурализации в Америке преследовались не только ландшафтными дизайнерами, но и представителями более практических, утилитарных профессий: лесничими или управляющими пастбищами. Так, ландшафтный архитектор Фрэнк Во стремился воссоздавать природные красоты, в то время как управляющий пастбищами Артур Сэмпсон – восстанавливать естественную продуктивность и стабильность земель, при этом первый столкнулся с более сложными проблемами на концептуальном уровне, чем последний. Прежние эстетические качества некоей экосистемы было труднее определить, чем ее былую продуктивность, которую можно было измерить, например, густотой травы или количеством пасущихся овец. И все же и Во, и Сэмпсон разделяли убеждение, что исторические, нетронутые состояния были предпочтительнее современных.

Конечно, не все американские реставраторы стремились к натурализации: многие из них продолжали ценить достижения человека и ставили своей задачей сохранять улучшения, привнесенные в экосистемы людьми. Как и итальянские фермеры и скотоводы, большинство американских агрономов стремились возвращать почвам, лесам и животным на густо заселенных землях Среднего Запада и Востока их прежнее улучшенное, а не состояние до человека. Но даже эти американцы были больше, чем итальянцы, склонны видеть в «культуре» источник ущерба и восхвалять «натуру» за приносимую пользу. Итальянцы предпочитали активную консервацию, были более уверены в закономерности человеческого вмешательства в природу.

В 1950 году активный борец за охрану природы А. Альфани совершил вторую поездку в Соединенные Штаты Америки, чтобы понаблюдать за американскими практиками землепользования. В рамках миссии технической помощи – программы плана Маршалла, призванной ознакомить европейцев с американским опытом в технической сфере, – Альфани вновь посетил многие места, в которых уже был 14 лет назад. Его поездка последовала за рядом совместных американо-итальянских проектов, направленных на возрождение послевоенной экономики Италии. Альфани лично участвовал в нескольких международных конференциях, направленных на совершенствование итальянской практики землепользования. На одной из таких конференций, проходившей во Флоренции в 1946 году, продолжительный отчет Альфани о его поездке в Соединенные Штаты Америки 10 годами ранее был высоко оценен как «мост взаимопонимания» между двумя нациями [Atti del Convegno Agrario Italo-Americano 1946]. Предположительно, участники конференции были знакомы с заявлениями Альфани о том, что американцы добывали ресурсы, «не задумываясь о возможном ущербе, без какой-либо программы консервации» [Alfani 1954], поэтому для тех, кто ранее читал Альфани, могла показаться ироничной мысль, что в вопросах сохранения природы итальянцы должны учиться у американцев.

Первая и вторая серии американских наблюдений Альфани отражали два совершенно разных подхода к охране окружающей среды. Писатель по-прежнему был во многом разочарован тем, как американцы распоряжались земельными ресурсами, откровенно заявляя, что «в период с 1936 по 1950 год заметного прогресса в сохранении американских почв не было» [Ibid.]. Он также отметил, что были достигнуты лишь незначительные успехи в мелиорации и борьбе с наводнениями. Интересно, что на Альфани также не произвел впечатления визит в Северную Юту, где Дж. Стюарт провел для него экскурсию по различным альпийским водоразделам в округе Дэвис. Там осуществлялись интенсивные реставрационные работы, следовавшие по стопам деятелей станции Грейт-Бейсин и основанные на ревегетации и прокладывании контурных траншей. Мало осведомленные о европейских прецедентах подобных работ, сотрудники Лесной службы США демонстрировали свой проект в округе Дэвис многочисленным международным посетителям в качестве выдающегося, почти не имеющего аналогов в мире примера реставрации водоразделов. Но многие отнеслись к этому достаточно скептически. Комментируя фотографии разрушенных плотинами горных склонов округа Дэвис, британцы Г. В. Джекс и Р. О. Уайт в своей книге “The Rape of the Earth” (1939) пишут:

Теперь мы довольно точно знаем, какие сельскохозяйственные, скотоводческие, лесные и инженерные принципы должны быть приняты, чтобы остановить гниение земли под нашими ногами, но мы не можем или не осмеливаемся применить их немедленно в масштабах, соизмеримых с серьезностью ситуации [Jacks, Whyte 1954].

На так называемом фестивале Марша 1955 года – конференции, на которой ставилась задача переосмысления «роли человека в изменении лика Земли», – шотландский географ Ф. Ф. Дарлинг выделял состояние водоразделов штата Юта в качестве яркого примера злоупотребления землей путем чрезмерного выпаса скота [Darling 1956].

Как и в своем предыдущем путешествии по Соединенным Штатам Америки, Альфани акцентировал внимание на восстановительных практиках на сельскохозяйственных землях, но во многом прошел мимо других методов консервации, жизненно важных для американцев, таких как сохранение земель в национальных парках. «Американцы – молодой народ с единым характером, богатый, охотно принимающий инновации, поскольку он привязан к традициям, которые насчитывают всего 100 или 200 лет, а не 20 или 30», – писал Альфани [Alfani 1954]. По его мнению, различия во внутреннем характере, в экономическом статусе и чувстве истории лежат в основе двух совершенно разных национальных подходов к сохранению земли. В следующей главе мы поднимем вопрос о том, как исторические представления и экологические теории влияют на то, как мы избираем методы реставрации.

В то время как Альфани писал о своих путешествиях, итальянский новеллист Г. Пьовене также направился в Новый Свет с целью описать земли и народы Америки. Там он столкнулся с землей и народом, бывшими для него поистине чужими и необычными. В отличие от Альфани Пьовене больше интересовался консервацией, а не реставрацией и уделял особое внимание американским национальным паркам. Остановившись в Йеллоустоне, Пьовене описал первый национальный парк Америки как «по-настоящему дьявольское» место вместо того, чтобы нарисовать обычную романтическую картину величественного пейзажа, населенного дружелюбными дикими животными. Глядя на каньон вдоль реки Йеллоустон, он рассказывал своим итальянским читателям: «Создается отчетливое впечатление, что вы попали в ад, что является обычным делом для американской природы. В этой бездне витает запах минералов и горных пород, всепоглощающий, превосходящий любые человеческие силы. Мерцающие луга и холмы парка, береговые линии и сине-зеленые озера заставляют чувствовать себя пребывающим в лимбе, на самом краю подземного мира». Пьовене не мог понять, как такие неприветливые земли могли служить «радости и благу людей» [Piovene 1953].

Тем не менее он писал, что об этих парках было важно поразмыслить, поскольку они давали ключ к пониманию характера Америки. В отрывке о парке Гранд-Титон Пьовене отметил:

На первый взгляд беспричинное счастье пронизывает американскую жизнь; американцы все же испытывают печаль, усталость и скуку, и национальные парки являются истинным источником счастья для нации [Ibid.].

Он также обратил внимание на любопытный американский термин – «национальный памятник»:

Поскольку в Америке почти отсутствуют памятники искусства, звание памятника присваивается горе́, долине, лесу или пустыне, которые демонстрируют особую красоту или представляют научный интерес [Ibid.].

С долей сомнения он добавлял, что все эти парки и памятники создавали для того, чтобы сохранить природу в первозданном виде («основываясь на том принципе, что красота природы зависит от ее неизменной целостности»). Для большинства его читателей, как и для самого Пьовене, красота природы зависела от того, какую форму ей придавал человек. Например, в другом отрывке писатель отмечал красоту орошаемых сельскохозяйственных угодий Аризоны, куда была направлена вода из реки Колорадо для создания «земного рая с необъятными садами». Хотя Пьовене не мог понять любви Америки к дикой природе, он нашел много поводов для восхищения на ее культивированных землях.

Пьовене описывал «нечеловеческие» качества пейзажей Большого каньона. Очевидно, что он предпочел бы одомашненную версию каньона, которая была бы ближе к ви́дению Бюро мелиорации США. «Большой каньон – это само воплощение неприступного королевства, населенного враждебными силами», – писал Пьовене:

Наши Альпы, даже в бесплодных и безлюдных местах, кажутся гостеприимными по сравнению с этим некрополем засушливых, жестоких красок. В одну безлунную ночь, когда эта великая бездна была скрыта во тьме, я видел, как падающая звезда, казалось, устремилась в нее. То небо казалось невозможным очеловечить, различить в нем созвездия, разглядеть в нем мифологию [Ibid.].

Глава пятая

Экология и память

Третьего августа 1935 года судно Europa подняло якорь в порту Нью-Йорка, направляясь в семидневное плавание до Бремена. На борту находилась делегация из шести американских экспертов по охране природы, спонсируемая немецкой компанией Oberlaender Trust из убеждения в том, что в управлении природными ресурсами немцы и американцы могли бы многому научиться друг у друга. Из этих шести американцев, которым предстояло провести несколько месяцев в поездках по Германии и беседах с коллегами, Кларенс Форслинг обладал наибольшим опытом в области восстановления пастбищ, пострадавших от перевыпаса. Будучи ранее директором станции Грейт-Бейсин в Юте, Форслинг посвятил основную часть своей карьеры поиску достаточно выносливых растений, способных выжить на тонких пустынных и горных почвах. Хотя хорошо орошаемые холмистые ландшафты Германии составляли разительный контраст с засушливыми землями Западной Америки, путешественники наблюдали также сходства между ними. Один из коллег Форслинга отметил, что горный регион вблизи германо-чешской границы напоминает предгорные котловины Скалистых гор, назвав его при этом «самым красивым, а с экологической точки зрения – самым богатым, разнообразным и интересным» из тех мест, которые ему довелось посетить [Meine 1988].

Этим коллегой был профессор охотничьего хозяйства Висконсинского университета О. Леопольд. Путешествие стало его единственной поездкой за пределы Северной Америки. Главным наблюдением Леопольда после четырехмесячного путешествия по сельской местности Центральной Европы было то, что в ней не хватало настоящей дикости. Будучи впечатленным богатыми лесохозяйственными традициями Германии (в которой на протяжении поколений осуществлялся мониторинг отдельных древостоев, уход за ними), в то же время он критиковал их за геометричность посадок и плотность монокультур. Он видел, что, хотя контроль популяций хищников и привел к соответствующему росту численности промысловых животных, это произошло в силу принесения в жертву сильных, активных видов и здоровья экосистемы:

Владелец охотничьего хозяйства приобретает неестественное количество фазанов, теснящих ястребов и сов; рыбовод – неестественное изобилие рыбы, забыв о цаплях, крохалях и крачках. Лесовод обеспечивает неестественный прирост леса благодаря здоровью почвы, и в этом лесу поддерживается неестественное изобилие оленей благодаря всем съедобным кустарникам и травам [Leopold 1935].

Пересечение Леопольдом Атлантики, как пишут его биографы, стало для него поворотным моментом – опытом, который заставил его вернуться домой с убеждением, что американцы должны уделять больше внимания поддержанию дикого состояния природы. Таким образом, Леопольд не только помогал сохранять дикие земли, став одним из основателей Общества дикой природы и призывая к созданию большего количества охраняемых территорий. Другим его немаловажным вкладом в американскую экологию была популяризация такого стиля природопользования, который сохранял дикость на заселенных землях. Он учил, что землеустроители должны «мыслить, как гора», с которой они работают. Леопольд считал: немецкая привычка создавать четкие границы между лесами и полями исключала те «очаровательные маленькие нерешительности, колеи и пни, которые, особенно в наших “ленивых” сельскохозяйственных регионах, связывают лес и поле в гармоничное целое» [Ibid.]. Таким образом, посещение Германии помогло Леопольду обнаружить неочевидные экологические связи в сельской местности его страны – связи, которые он стремился понять и закрепить в американской практике управления окружающей средой. Сегодняшние ревайлдеры, которые работают над возвращением в экосистемы диких существ и процессов в интересах восстановления дикости природы, размышляют во многом так же, как размышлял Леопольд, отплывая из Европы [Flader 1991; Meine 1988].

В то время как Леопольд столкнулся с недостатком дикой природы в Европе, он увидел также совершенно иной подход к экологии. Европейские экологи были гораздо больше, чем их американские коллеги, склонны рассматривать деятельность человека как неотъемлемую часть нормальных экологических процессов. Как мы увидим из этой главы, ведущие европейские биологи привыкли изучать экосистемы, которые были сильно изменены человеком, поэтому их теории часто включали в картину естественной среды человеческие модификации, особенно те, которые считались традиционными и безвредными. Американцы говорили о растительности, естественно и спонтанно достигающей кульминационного состояния (например, хвойного леса), в то время как европейцы – о растительности, достигающей антропогенного кульминационного состояния, которое было результатом непрерывной деятельности человека. По тем же причинам американцы часто делили ландшафты на природные и культурные разновидности, в то время как европейцы говорили о ландшафте в общем, причем наличие человеческого элемента подразумевалось в любом европейском ландшафте. То, что для Леопольда было искусственным лесом, для немцев было естественным. Методы реставрации могли сильно различаться в зависимости от того, считался ли целевой лес искусственным или естественным.

Помимо представлений о месте человека в природе, экологи по обе стороны Атлантики также разрабатывали свои теории, руководствуясь очень разными взглядами на человеческую историю. Почти все американцы и канадцы считали, что на месте их стран когда-то была дикая, лишенная человеческой истории земля, которую впоследствии подчинили себе, видоизменили и во многом испортили переселенцы из Старого Света. Они полагали, что, если человек покинул бы эти земли, они рано или поздно вернулись бы к естественному состоянию. Европейцы, однако, видели в своей земле глубокую историю. Англичане, итальянцы, немцы и французы рассматривали свою сельскую местность как продукт деятельности бесчисленных поколений землепользователей, поэтому европейские экологи были менее заинтересованы в выявлении шагов, ведущих к возвращению к первозданному состоянию, чем в описании статичных сообществ растений и животных. В то время как американские экологи были одержимы временными изменениями естественного состояния, их европейские коллеги сосредоточились на фиксированных отношениях между организмами в условиях древнего и стабильного ландшафта.

Илл. 23. О. Леопольд (в центре) посещает немецкий лес, 1935 год. Примечания на обратной стороне оригинальной фотографии гласят: «Форштмейстер Брам (справа) рассказывает американским лесничим о заповеднике Кольдиц, расположенном между Лейпцигом и Дрезденом. Лесной заповедник Кольдиц был передан под интенсивное лесопользование знаменитым доктором Коттой в 1822 году». Фотография предоставлена Обществом лесной истории города Дарем, штат Северная Каролина

В своих лекциях в дендрарии Висконсинского университета Леопольд призывал к проекту реставрации, который ставил бы задачей «воссоздать… образец исконного Висконсина» («того, как выглядел округ Дейн, когда наши предки прибыли сюда в 1740-х годах») [Jordan 1983].

Год спустя, после своего путешествия в Германию, Леопольд стал больше ценить исторический след на земле. Хотя его беспокоило отсутствие в Германии дикой природы, он также был восхищен глубиной ее человеческого прошлого. Леопольд провел немало времени, просматривая старые записи в местных лесоводческих архивах, некоторым из которых было около 1 000 лет. Эти континентальные атрибуты, на которые обратил внимание Леопольд (здоровая дикость по одну сторону Атлантики и глубокое прошлое по другую), имели далекоидущие последствия для науки об экологии и практики реставрации. Возможно, Леопольд хотел сгладить этот трансатлантический контраст, записывая вечером в Берлине свои мысли об экологии в дневнике. После многочисленных вычеркиваний и правок Леопольд заключил:

Одна из странностей современной экологии заключается в том, что она представляет собой творение двух групп, каждая из которых, как видится, едва ли осознает существование другой. Первая изучает человеческое сообщество – так, как будто сама является отдельной сущностью, – и называет полученные результаты социологией, экономикой и историей. Вторая изучает сообщества растений и животных, охотно оставляя политику «гуманитарным наукам». Неизбежное слияние этих двух направлений мысли, возможно, станет одним из выдающихся достижений нынешнего столетия [Ibid.].

Этими словами Леопольд, казалось, предлагал ответ на то, что Джордж Перкинс Марш задолго до этого назвал «великим вопросом»: человек принадлежит к природе или стоит выше нее? После своего путешествия по Германии Леопольд отвечал: то и другое.

Трансатлантическая экология

Первые теории, считавшиеся полностью экологическими, были сосредоточены на вегетационной сукцессии и климаксе. В начале 1900-х годов Г. Коулз из Чикаго и Ф. Клементс из Небраски разработали теорию о том, как сообщества растений проходят несколько стадий, прежде чем прийти к окончательному стабильному состоянию. Каждая биотическая стадия подготавливает почву для следующих, пока не оказывается достигнут климакс. Крайне важно отметить, что ученые именно Нового, а не Старого Света впервые обратили внимание на временные характеристики жизнедеятельности растений. Неслучайно, что теории об изменениях растительных сообществ были разработаны американцами, которые наблюдали драматическое и быстрое изменение не тронутых человеком экосистем. По мере того как поселенцы (а с ними – и новые технологии) распространялись по Северо-Американскому континенту, растительность часто трансформировалась прямо на глазах у экологов. Во многих частях Соединенных Штатов Америки леса превратились в поля, а луга оказались засажены кукурузой всего за одно поколение. Таким образом, когда Клементс и Коулз начали исследовать изменение (с течением времени) растительности, они в значительной степени изучали свое непосредственное окружение. И все же для 1901 года заявление Коулза, что «растительное сообщество – это продукт не только нынешних условий, но и прошлых», было достаточно революционным [Cowles 1901].

Тем временем европейские теоретики экологии не зацикливались на темпоральных изменениях. Фундаментальной проблемой для наук о жизни была классификация бесчисленных живых организмов, постоянно открываемых по всему земному шару. Начиная с Карла Линнея, натуралисты пытались вывести истинную, или естественную, систему классификации разновидностей жизненных форм. Линней упорядочил иерархии организмов со сходными характеристиками, обращая особое внимание на репродуктивные структуры. В этом стремлении к рациональной классификации ботаники рано или поздно пришли к выводу о том, что повторяющиеся группы, или ассоциации, видов растений отражают истинный и естественный порядок, поэтому они стремились классифицировать совокупности, а не отдельные виды. Эта классификация растительных ассоциаций легла в основу области исследований, получившей название социологии растений. Ботанические школы Монпелье и Цюриха заработали свою репутацию на том, что выявляли повторяющиеся ассоциации растений, а затем демонстрировали, что такие ассоциации зависели от определенных типов почвы и климата. Наиболее примечательной стала система классификации растений за авторством француза Ж. Браун-Бланке, основанная на статических ассоциациях [Braun-Blanquet, Furrer 1913]. Она не учитывала изменений в растительных ассоциациях с течением времени.

Таким образом, Браун-Бланке и его коллеги сосредоточились на статических закономерностях, в то время как американские экологи изучали динамические совокупности. Коулз считал, что временные изменения в группах растений неизбежны и предсказуемы. Клементс добавил, что эти временные изменения приводили к окончательным, стабильным кульминационным состояниям. На густо заселенных землях Европы, где растительный покров долгое время интенсивно изменялся человеком, такого естественного климакса, по-видимому, не существовало. Историк науки П. Боулер объясняет:

С европейской точки зрения казалось нелепым говорить о естественных климаксах как о самой совершенной форме растительности. Многие из наиболее стабильных экосистем в Европе поддерживались в этом состоянии благодаря постоянным усилиям человека [Deleage 1994].

Как указал Р. Гроув, колонисты XVII века, заселявшие тропические острова, одними из первых осознали экологические проблемы, став свидетелями резкой и драматической трансформации окружающей среды [Grove 1995]. Так и американцы, наблюдавшие за быстрым изменением экосистем, стали лидерами в области динамической экологии. Как островные колонисты, так и американские экологи были окружены примерами стремительных антропогенных пертурбаций нетронутых природных систем. Испанский эколог Р. Маргалеф высказал предположение, что на различные экологические школы оказывал сильное влияние тип ландшафтов, расположенных в непосредственной близости от них [Margalef 1968]. Однако решающей характеристикой, отличающей американскую и европейскую экологические школы, по-видимому, были различные темпы изменения этих ландшафтов. Теории сукцессии и климакса также оказали влияние (с далекоидущими последствиями) на подходы к реставрации: натурализаторы стали стремиться не создавать естественности, а, скорее, воссоздавать климакс. Как показал опыт пострадавших от перевыпаса горных склонов Юты, натурализация деградировавшего ландшафта стала представлять собой процесс восстановления его климакса.

Теория климакса (во многом ввиду своей простоты) сохраняла привлекательность вплоть до 1960-х годов и далее, даже несмотря на новые доказательства того, что экосистемы могут переходить в непредсказуемое, неклимаксное состояние или следовать удивительно сложным моделям, которые не всегда подразумевают под собой неуклонное продвижение к некоей конечной точке. Климаксная теория была актуальна для европейцев меньше, чем для американцев, так как формирование климакса (по Клементсу) зависело от длительных периодов естественного развития, не нарушаемого деятельностью человека. Ввиду долгой истории интенсивных изменений природных систем человеком европейские биологи сосредоточились на равновесных, а не однонаправленных моделях. К примеру, В. Вольтерра, один из влиятельнейших итальянских теоретиков экологии, в 1920-х годах обратил внимание на математические модели взаимодействия между хищниками и жертвами. Он продемонстрировал, что кривые популяций хищников в целом совпадают с кривыми популяций жертв, за исключением периодов избыточного роста и восстановления. Вольтерра не рассматривал долгосрочных однонаправленных изменений, вытекающих из исторических событий[38].

Предпочтение, отдаваемое европейскими экологами стабильным, равновесным системам, нашло отражение в бессменной популярности школы Брауна-Бланке. Даже сегодня многие университеты Франции и Италии по-прежнему предоставляют курсы растительной социологии, в то время как почти ни один американский университет не предлагает изучения стабильных растительных ассоциаций. Подход Брауна-Бланке к изучению закономерностей растительных сообществ, по мнению большинства американских биологов, лежит ближе к области систематики, чем к области экологии. Недавний сборник классических работ по экологии, составленный Экологическим обществом Америки, не удостоил Брауна-Бланке даже упоминания в сноске. Беглый просмотр статей сборника, а также выпусков Ecology и Ecological Monographs показывает, что американские экологи на протяжении 1940-х годов концентрировали внимание на долгосрочных изменениях, особенно тех, которые последовали за активным заселением континента переселенцами, и только в последующие десятилетия они стали более активно учитывать в своих исследованиях феномены растительного равновесия. Тем временем американские натурализаторы начинали привыкать к мысли о том, что их целью было возвращать ландшафты к состояниям, имевшим место до их заселения европейцами[39].

Европейские экологи, напротив, были менее склонны верить в то, что естественность ландшафта зависела от длительных периодов отсутствия человека. А. Тэнсли, ведущий британский эколог того времени, критиковал жесткий клементсианский взгляд на климакс именно потому, что тот полностью игнорировал роль человека. В 1935 году Тэнсли выдвинул утверждение, что естественный климакс вполне допусти́м как способ описания экосистем мира до появления человека (или, скорее, с намеренным игнорированием деятельности человека):

Но было бы трудно, если не сказать – невозможно, провести грань между деятельностью человеческих племен, которые, предположительно, вписывались в «биотические сообщества» и составляли их часть, и разрушительной деятельностью человека в современном мире. Является ли человек частью природы или нет? Рассматриваемая как исключительно мощный биотический фактор, который все в большей степени нарушает равновесие ранее существовавших экосистем и в конечном итоге разрушает их, в то же время формируя новые, совершенно иной природы, деятельность человека, несомненно, имеет место в науке экологии [Tansley 1935].

Вместо естественных климаксов Тэнсли рассматривал антропогенные, в рамках которых деятельность человека приводила к новым стабильным состояниям растительности (например, тогда, когда выпас скота вызывал регрессивную сукцессию – от кустарников обратно к травам). Предполагая, что люди могли контролировать сукцессию и таким способом создавать практически любые растительные сообщества, Тэнсли вернул человека в экологический процесс. Согласно историку П. Анкеру, когда Тэнсли начал активнее участвовать в охране природы Великобритании, он призвал к созданию заповедников, не исключающих человеческого фактора:

Тэнсли не хотел воссоздавать оригинальные доисторические экосистемы; вместо этого он утверждал, что природу следует беречь как часть экологической истории, национального наследия. Это означало экспертное управление деятельностью человека (например, сельским хозяйством) со стороны эколога таким способом, чтобы обозначенный ландшафт оставался неизменным [Anker 2001].

Тэнсли предполагал, что деятельность человека может быть неотъемлемой частью природных процессов. Большинство европейских землеустроителей аналогичным образом рассматривали людей как неотъемлемую часть надлежащего управления земельными ресурсами. Возрождение европейских ландшафтов, как правило, означало восстановление антропогенных климаксов. Как мы видели в предыдущей главе на примере Италии, землеустроители, такие как Меренди, который реконституировал леса путем прорежения и прополки, Котта, который реконструировал леса, высаживая сперва травы и кустарники, и Феррари, который восстанавливал леса путем прокладывания контурных траншей, стремились восстановить прежние антропогенные условия, которые считались нормальными и здоровыми. В отличие от американцев европейцы могли восстанавливать здоровье «натуры» с помощью «культуры».

Экологический менеджмент

Тэнсли был не единственным, кто предполагал существование регрессивной сукцессии. На самом деле некоторые его американские коллеги также считали, что группы растений могут спонтанно развиваться в более простые и мелкие формы. Сам Г. Коулз писал о вероятности того, что группы растений могут демонстрировать как прогрессию, так и «локальную ретрогрессию» [Cowles 1901]. Еще одним американцем, приверженным теории растительной ретрогрессии, был А. Сэмпсон. Как управляющий пастбищами, Сэмпсон ставил перед собой задачу выявить причины ретрогрессии, чтобы их можно было устранить, восстановить продуктивные и стабильные условия. Он пришел к убеждению, что растительный покров, подобный тому, который существовал в определенной местности до массового выпаса на ней скота, мог обеспечить наибольшую продуктивность и стабильность. Сэмпсон стремился восстановить то, чем когда-то была земля, а не создать то, чем, по его мнению, она должна была стать.

Сэмпсон заметил, что на эродированных из-за перевыпаса почвах холмов Орегона и Юты растительный покров становился с каждым годом все реже. В 1918 году Сэмпсон писал Коулзу:

В течение многих лет я наблюдал за сукцессией. В некоторых случаях химический анализ показал явное снижение плодородия почвы. В таких случаях растительность, несомненно, постепенно возвратилась к первобытному состоянию. Мне представляется, что нет веской причины, по которой не следует использовать термины «прогрессивная» и «ретрогрессивная» по отношению к сукцессии [UDWRE-28].

Сэмпсон намекал здесь на непреклонное неприятие Фредериком Клементсом любой теории ретрогрессии. Существование спонтанной ретрогрессии свело бы на нет значительную часть учения Клементса о климаксе, которое основывалось на организмическом росте растительных ассоциаций. Такие ассоциации нелегко было бы представить как «растущие в обратном направлении» [Clements 1916].

В своем ответе Коулз согласился с Сэмпсоном, рассказав о своих разногласиях с Клементсом по вопросу ретрогрессивной сукцессии:

Я не раз обсуждал это с ним в личной беседе, в частности в 1911 году, когда мы с коллегами посетили то, что я считаю великолепным примером регрессивного развития. Клементс был едва ли не единственным человеком, который тогда не признал полезности этого термина [UDWRE-4].

В конце концов в 1917 и 1919 годах Сэмпсон опубликовал свои взгляды на ретрогрессивную сукцессию, косвенно оспаривавшие точку зрения Клементса, который пытался укоренить свою теорию климакса в американской экологии [Sampson 1917].

Этот «климаксный раскол» имел далекоидущие последствия для практики реставрации. Он означал, что только сторонники прямолинейного взгляда на климакс могли использовать климаксическую теорию для создания моделей естественных ландшафтов. Защищенный участок растительности, достигнув климакса, мог лишь в том случае давать представление о целях реставрации, если его рост следовал прогрессивной сукцессии. Расходясь во взглядах с Клементсом по поводу растительной ретрогрессии, Коулз и Сэмпсон полагали, что субклимаксы, антиклимаксы и антропогенные климаксы представляют собой неестественные состояния, возникающие в результате деградации, вызванной человеком, поэтому Сэмпсон начал полагаться на прошлое, а не на климакс как на эталон естественной, максимально продуктивной и стабильной природы. Он стал обращаться к историческим исследованиям в большей степени, чем к экологическим теориям. Целью реставрации (по Сэмпсону) стали исторические, предшествовавшие интенсивному человеческому пользованию состояния, а не клементсианские климаксы. Вера в ретрогрессивную сукцессию превратила Сэмпсона из натурализатора в реставратора.

С точки зрения Тэнсли, ретрогрессивная сукцессия часто создавала здоровые климаксы на месте деградированных. Согласно Тэнсли, ретрогрессия могла формировать продуктивные и стабильные антропогенные состояния, такие как пасторальные поля и ухоженные леса. Как указывает Д. Уорстер, эти разные мнения о ретрогрессии в конечном счете отталкивались от следующего: предполагалось ли, что люди приносят пользу природе или же вредят ей [Worster 1985]. Если природа только прогрессировала к масштабному, здоровому клементсианскому климаксу, а человек мешал этому процессу, антропогенное воздействие виделось исключительно вредным. Тэнсли считал, что ретрогрессия отводит человеку законную роль в природе – как в случае с европейскими пастбищами, которые оставались здоровыми, несмотря на выпас скота (или даже благодаря ему). Сэмпсон, напротив, полагал, что ретрогрессия служит доказательством пагубности человеческого воздействия на природу. Он обнаружил, что непрерывный выпас скота на горных пастбищах запада привел к значительному снижению качества травяного покрова. В своем популярном труде об управлении пастбищами Сэмпсон утверждал, что перевыпас может привести к преобладанию «низкокачественных, дегенеративных видов растений» [Sampson 1924]. Таким образом, Сэмпсон смотрел на ухудшающиеся пейзажи и винил людей, в то время как Тэнсли смотрел на улучшающиеся ландшафты и восхвалял человеческие способности. Их суждения основывались как на практических наблюдениях, так и на представлениях о склонности человечества либо улучшать, либо портить землю. В зависимости от континента и образа мышления человек в результате либо приносил пользу земле, либо наносил ей ущерб. Джордж Перкинс Марш выразил мнение американского (но не европейского) большинства, когда заявил: «Человек является повсюду как разрушающий деятель. Куда бы ни ступила его нога, гармонии природы обращаются в хаос».

Конечно, разногласия между Тэнсли и Сэмпсоном также проистекали из разной скорости изменений, происходящих в ландшафте, знакомом каждому из этих ученых. Тэнсли, будучи теоретиком, возможно, изначально подходил к экологическим вопросам несколько иначе, чем прикладник Сэмпсон. Однако разница в их взглядах все же была во многом обусловлена историческими особенностями землепользования в Европе и Америке. Как в Германии и Италии, мягкий климат Великобритании и долгая история интенсивной человеческой деятельности привели к формированию растительной мозаики, которая отражала относительно стабильное равновесие между спонтанными процессами и антропогенными изменениями. Напротив, запад Америки с его засушливым климатом и многовековой историей землепользования индейцами, внезапно подвергшись в конце XIX века интенсивным вырубкам лесов и выпасу скота, оказался далеко отброшен от своего раннего равновесия. Тэнсли видел, что люди приносят пользу его земле, в то время как Сэмпсон видел в человеке источник ущерба для своих ландшафтов. Представление каждого из них о месте человечества в природе проистекало из материальных доказательств и подкреплялось ими.

Несмотря на все сказанное выше, Сэмпсон оставался оптимистом. Если ранее он пытался воссоздавать естественные климаксы, к концу 1920-х годов Сэмпсон и его последователи начали восстанавливать исторические состояния. В прошлом Сэмпсон советовал своим коллегам по пастбищному устройству «восстанавливать климаксные виды», но со временем стал сторонником реставрации исторических видов. Это, казалось бы, не очень существенное различие тем не менее означало, что Сэмпсон более не прививал местных видов, а восстанавливал их. Вместе с тем многие землеустроители Америки стали сочетать знания натуралиста с осведомленностью историка. В A Sand County Almanac Леопольд наставлял: «Чувство истории должно быть самым ценным даром науки и искусства». Он призывал не только к экологической интерпретации истории, но и к исторической интерпретации экологии [Leopold 1968].

Экологический дизайн

Помимо лесоводов и управляющих пастбищами или дикими лесами, новая наука – экология – также поставила новые задачи перед ландшафтными архитекторами, особенно перед теми, кто «работал с природой». Поскольку натуралистические и натурализованные сады и парки становились все более модными в Соединенных Штатах Америки, американские дизайнеры больше ориентировались на достижения естественных наук. Такие натурализаторы считали, что лучшее понимание отношений между биотическими сообществами и окружающим миром позволит им создавать по-настоящему естественные пространства. Ученые и ландшафтные архитекторы часто объединяли свои усилия для планирования территорий. Городской или университетский дендрарий был излюбленным местом для такого сотрудничества, в котором соприкасались научные и эстетические интересы. Известными являются такие пары ученый – дизайнер, как Г. Коулз и Й. Дженсен, О. Леопольд и Дж. Нолен, Э. Робертс и Э. Реманн, Ч. Сарджент и Ф. Л. Олмстед-старший. Ученые постигали естественные процессы, а ландшафтные архитекторы – природный рисунок. Сочетание научных положений и эстетических представлений должно было обеспечить более точное восстановление естественности [Grese 1992].

Дендрарий Арнольда в Бостоне (возможно, самый известный дендрарий Америки) был основан Гарвардским университетом в 1872 году с целью создания коллекции живых деревьев для их изучения. Тем не менее дендрарий Арнольда как общественное пространство также предназначался для украшения города и был спланирован при содействии ландшафтных архитекторов, таких как Олмстед, которые рассматривали его как еще одну «жемчужину» в «изумрудном ожерелье», окружающем Бостон. На этапе планирования дендрария ученый-лесовод Ч. Сарджент писал:

Олмстед, несомненно, окажет неоценимую помощь в том, что касается вкуса и инженерного проектирования, но расположить растения таким образом, чтобы они как можно яснее рассказывали историю, которую призваны проиллюстрировать, я должен сам.

Так, Олмстед рекомендовал, например, сажать деревья небольшими группами, оставляя между ними достаточно свободного негеометрического пространства. Таким образом, дендрарий Арнольда, несмотря на то что в нем было много неместных деревьев, смог наиболее точно соответствовать тогдашнему представлению об идеальном природном ландшафте. Олмстед, в свою очередь, обращался к Сардженту за предложениями о видах, которые можно было бы задействовать в дизайнерских проектах, таких как болота Бэк-Бэй, где Сарджент порекомендовал засадить особенно заболоченные участки аборигенными солончаковыми травами. Команда Олмстеда и Сарджента объединила эстетические компетенции с научным пониманием. Конечно, даже их «более естественные» с научной точки зрения творения не были свободны от влияния человеческих предубеждений и едва ли создавались в качестве образцов «натуры», не тронутой «культурой» [Spongberg 1990; Spirn 1995].

Идеи дизайнера Йенсена и эколога Коулза, вместе взятые, позволили найти более точные способы воспроизведения природных ландшафтов. В своем самом известном исследовании, предпринятом на рубеже веков, Коулз внимательно рассмотрел растительные сукцессии на градиентных пространствах. Исследуя песчаные дюны на южном краю озера Мичиган, он заметил, что по мере удаления от пляжа растительный покров постепенно менялся – от трав к кустарникам и деревьям. Для Коулза эта прогулка была сродни путешествию из прошлого в настоящее. Он заметил, что чем дальше от берега, тем меньше растительность подвергалась воздействию воды и ветра и лучше сохраняла накопленные со временем изменения. Это позволило полноценно развиться поздним стадиям сукцессии. «Во время исторического развития региона примитивные растительные сообщества постепенно переходят в другие», – писал Коулз [Cowles 1899]. Неизбежность развития растительных групп с течением времени стала той главной идеей, которой Коулз поделился с дизайнерами природных ландшафтов.

Иногда Йенсен сопровождал Коулза в его прогулках по дюнам. Вскоре в Чикаго Йенсен будет руководствоваться учением Коулза в своих дизайнерских проектах, рассматривая заросли кустарников и луга как сукцессионные этапы, заслуживающие своей естественностью имитации в садах. Дизайнер естественной природы, отдающий особое предпочтение лугам и аборигенным травам, Йенсен стал известен как основатель стиля прерий в ландшафтной архитектуре. Несмотря на то что любовь Йенсена к американским прериям была, как отмечалось ранее, частично продиктована его националистическими наклонностями, он также явно видел особую красоту в луговой стадии естественного развития. Йенсен стал реставрационистом, когда начал видеть суть своей деятельности не в создании прерий, а в возвращении ландшафтов к прерийной стадии развития. В 1915 году он определил реставрацию как «реинтродукцию аборигенных растений», которые должны были предоставить «больше красоты, композиционной гармонии и характера, чем тот мусор, который можно найти в обычном садовом каталоге» [Egan 1990; Grese 1990; Grese 1992].

В дендрарии и ботаническом саду колледжа Вассара, что недалеко от реки Гудзон в штате Нью-Йорк, еще одна пара ученый – дизайнер объединила свои усилия для изучения пригодности тех или иных растений в естественном дизайне. Э. Робертс, эколог растений и бывшая ученица Коулза, и Эльза Реманн, писательница и ландшафтный архитектор, начали работу над своим экспериментальным участком в 1924 году. Кульминацией их сотрудничества стало популярное руководство “American Plants for American Gardens” (1929), в котором были описаны подходящие для северо-востока Соединенных Штатов Америки способы посадки аборигенных видов в садовых зонах. Робертс и Реманн подчеркивали, что аборигенные виды играют решающую роль в создании натуралистических сцен.

Когда требуется воссоздать такие сцены, выбор растений может быть сосредоточен на тех, которые действительно относятся к конкретной сцене, а композиции, составленные из них, могут быть как точными репродукциями, так и сочувственными интерпретациями ландшафта.

Их посыл заключался в том, что более глубокое понимание экологических процессов позволит точнее воспроизводить натурализованные пространства. «Даже если сад миниатюрен, он все равно может содержать восхитительные элементы подлинного природного ландшафта», – отмечали Робертс и Реманн [Roberts, Rehmann 1929].

В одном из номеров Ecology за 1933 год Робертс опубликовала статью под названием «Создание открытой ботанической лаборатории для экспериментальной экологии», где она рассказала о результатах инициативы в дендрарии Вассарского колледжа. В словах, которые звучали удивительно похоже на те, что Леопольд произнесет год спустя на открытии Висконсинского дендрария, Робертс отметила, что целью ее проекта являлось следующее – посадить на четырех акрах необработанной земли растения, что есть в округе Датчесс, штат Нью-Йорк, в правильных ассоциациях, с соблюдением соответствующих экологических факторов.

Студентки Вассарского колледжа помогали ей в осуществлении проекта, в течение 10 лет регулярно пропалывая и засеивая проектный участок в интересах «как конструктивной консервации, так и экологии». Предоставив подробные списки групп растений, успешно посаженных на участке, Робертс подытожила, что в рамках этого «воссоздания ассоциаций» было задействовано «большинство местных растений округа Датчесс» [Roberts 1933].

Следующим летом Леопольд и его коллеги из Висконсинского университета в Мадисоне объявили о своем намерении воссоздать образец местных растительных сообществ в их дендрарии («образец исконного Висконсина, того, как выглядел округ Дейн, когда наши предки прибыли сюда в 1740-х годах»). Как и в случае с проектом в дендрарии Вассарского колледжа, перед Дендрарием и заповедником дикой природы Висконсинского университета (его полное название) ставилась цель не только коллекционировать деревья или аборигенные виды, но и создавать точные изображения исконных ландшафтов. Основатели Висконсинского дендрария даже включили в свое ви́дение местного ландшафта диких животных. Тем не менее в отличие от проекта Вассарского колледжа его висконсинский аналог был сознательно направлен в прошлое: в нем поощрялось исследование исторических состояний доколониальных ландшафтов с целью воссоздания их образцов. Как объяснял Леопольд, пришло время науке заняться самой землей:

Первым шагом должна была стать реконструкция образца того, с чего мы некогда начинали. Это, в двух словах, и является задачей дендрария. Возможно, на Среднем Западе было проще, чем на Среднем Востоке, представить себе то, «с чего мы некогда начинали», поскольку белые поселенцы прибыли туда на сотни лет позже и не успели столь радикально преобразовать землю [Jordan 1983].

В своих планах для города Мадисон 1911 года ландшафтный архитектор Дж. Нолен, как Олмстед в Бостоне, подчеркивал, что дендрарии представляют для жителей города не только научную, но и эстетическую ценность. Указывая на пользу, которую дендрарий Арнольда принес жителям Бостона, Нолен призывал общественных деятелей Мадисона обеспечить место для аналогичного университетского дендрария в их городе:

Университет, особенно университет штата, занимающийся в основном вопросами сельского хозяйства и растениеводства, безусловно, должен признавать научную, практическую и эстетическую ценность этих прекрасных лабораторий под открытым небом, которые оказались столь полезными в других местах [Nolen 1911].

Хотя Леопольд во многом, очевидно, разделял ви́дение Нолена, он также считал, что чем естественнее с научной точки зрения является дендрарий, тем он будет эстетичнее. Он считал, что дубовые саванны и высокотравные прерии, спроектированные для Висконсинского дендрария, прекрасны именно потому, что были ближе к формациям, встречающимся в нетронутой природе. Таким образом, экологические принципы и исторические исследования можно было использовать в тандеме для более точного воспроизведения природного ландшафта.

Когда Робертс и Реманн писали: «Природа всегда стремится к наиболее пышной форме растительности, какую позволяют экологические факторы» [Roberts, Rehmann 1929], когда Леопольд намеревался реконструировать образец «оригинальной» Северной Америки, все они предполагали, что растительные сообщества прямолинейно развиваются до стабильных климаксных состояний. Для тех, кто стремится к натурализации, будь то землеустроители, ландшафтные дизайнеры или экологи, клементсианское представление о климаксе обеспечивало наиболее четкое целеполагание. Когда в качестве фактора, определяющего климакс, состояние почвы стало рассматриваться наравне с климатом, натуралисты начали пытаться моделировать комбинированное воздействие осадков, температур и состава почвы на фауну и флору. С этого момента добросовестные натуралисты будут уделять более пристальное внимание индивидуальным экологическим характеристикам каждого места в процессе, который можно было бы назвать экологической натурализацией [Clements 1916, 1936].

В сочетании с растущим в обществе почтением к прошлому натурализация превратилась в процесс воссоздания исторических условий, особенно тех, которые существовали до прибытия европейцев. Американские натурализаторы обычно не принимали в расчет модификаций окружающей среды, произведенных коренными жителями в доколониальную эпоху: они предполагали, что до Колумба земли Нового Света пребывали в естественных или почти естественных климаксических состояниях. Хотя Тэнсли напоминал своим американским коллегам, что на планете почти не существовало поистине нетронутых мест, Во, Йенсен, Леопольд и Сэмпсон тем не менее продолжали видеть себя восстанавливающими образцы нетронутого континента.

В отличие от американцев европейцы издавна обладали чуткой исторической памятью. С античных времен древние руины Европы, ее выхоленная сельская местность и ухоженные леса свидетельствовали о глубокой, многовековой истории жизнедеятельности человека. Пьетро Порчинаи стремился создавать идеальные культурные ландшафты, и исторические элементы были неотъемлемой частью этого. Будучи скорее садовником, чем натурализатором, Порчинаи сосредоточил свои усилия на том, чтобы облагородить землю человеческой рукой. Как и большинство ландшафтных архитекторов Италии, он скорее создавал, чем реставрировал; а если и реставрировал, то это были культурные ландшафты, такие как аккуратная рощица или формальный сад. Порчинаи стремился творить культурные состояния, пропитанные человеческой историей, а не воспроизводить неисторические ландшафты, лишенные каких-либо следов итальянского прошлого.

Ландшафтная память

То, как человек думает о прошлом, имеет решающее значение для любого акта восстановления. Прошлое (или по крайней мере какие-то его элементы) должно́ в определенной степени считаться предпочтительнее настоящего, иначе никто не стал бы пытаться его восстановить. Таким образом, реставраторы не просто с особым вниманием относятся к прошлому. Для них оно также является более желанным, чем современное им положение дел. Когда в Америке 1930-х годов реставрационный бум охватил города и села, можно было наблюдать обе эти предпосылки. С чувством и уважением относясь к утерянным лесам, прериям, почвам и животному миру своей страны, американцы начали работать над возвращением части этого наследия, ожидая получить как прагматическую, так и эстетическую выгоду. Европейцы тоже эмоционально относились к своему прошлому, но были гораздо избирательнее в том, какое именно прошлое они брали за эталон. Если американцы научились восхищаться доколумбовой природой, итальянцы лелеяли идеализированное цивилизованное прошлое, в особенности римскую античность и период Ренессанса. Итальянцы стремились воссоздать не естественность или девственность, а былую славу Галилео, Микеланджело и Цезаря, при этом предпочитая забыть менее славные страницы истории и времена упадка. Если во времена Леопольда американцы научились более чутко относиться к прошлому, итальянцы – быть более избирательными по отношению к нему.

Историческая и природная мифология неразрывно связаны. Как граждане «нации природы», американцы видели превосходство необузданной «натуры» перед утонченной «культурой», но, возвышая природу, они одновременно принижали свое прошлое. Лишь к началу XX века они начали частично восстанавливать его. Точно так же итальянцы, населявшие «сад Европы», выше всего ценили культурный ландшафт. Однако, восхищаясь памятниками культуры, они не могли игнорировать глубокую историю самой земли, на которой они стояли. Реставрационные практики основывались как на представлениях о земле, так и на предположениях о прошлом.

Снова опыт трансатлантических путешественников может предоставить нам полезную информацию о том, что касается отношения к истории. Заморские гости из Европы регулярно отмечали, что американцы пренебрегают историей. После своей поездки по Новой Англии в 1891 году итальянский драматург Дж. Джакоза восхищенно рассказывал о тех огромных пространствах и густых лесах, которые ему довелось там увидеть, при этом он отметил: европейский художник в Соединенных Штатах Америки «чувствует, что… тут не хватает… свидетельства о прошлом. Американцы в своей юношеской дерзости нечувствительны к этой пустоте» [Pachter 1976]. Словно пытаясь объясниться, Г. Джеймс писал: история в Соединенных Штатах Америки оставила «столь тонкий и неосязаемый след, что [пытаясь его изучить] мы очень скоро наталкиваемся на твердый субстрат природы». Большинство американцев в XIX веке подменяли славу истории славой природы. Из своей хижины в лесу Г. Д. Торо провозгласил: «Тот благословен над всеми смертными, кто не теряет ни мгновения уходящей жизни, вспоминая прошлое» [Thoreau 1964]. Вернувшись в свои страны, европейцы, напротив, наслаждались их глубокой историей. А. Стоппани учил в “Il Bel Paese”, что природа Италии никогда не была отдельна от человека. «Человек никогда не должен исчезнуть из природы, равно как и природа не должна исчезнуть из человека», – писал он во вступительном слове к своей книге [Stoppani 1908].

Становление этих контрастирующих мифологий было результатом одного и того же процесса: европейцы способствовали вере в вечную, неизменную природу Америки, в то время как американцы поощряли чувство глубокой европейской истории. По словам Марша, американцам, «привыкшим к зеленой и вечно молодой роскоши первобытных лесов, сама земля Европы кажется дряхлой и седой» [Marsh 1861]. В Европе земля казалась старой не из-за того, что была усеяна замками и руинами. Скорее, замки казались старыми, потому что сама земля была древней. Гёте писал:

Америка! В тебе привольней

Всем дышится, чем в Старом Свете.

Ни замков нет, ни колоколен —

Базальта столетий.

Чужда ты волнений,

И не видит твой взор

Тщеты сожалений…

[Lowenthal 1985].

Алексис де Токвиль, путешествуя по Северной Америке, заявил, что до Колумба она представляла собой дикую глушь (или пустыню), поэтому у нее не было истории как таковой, хотя она и была населена коренными племенами. По словам Токвиля, индейцы «жили на земле, но не владели ею» [Tocqueville 1853]. Американцы способствовали формированию представления о богатом прошлом Европы, в то время как европейцы создавали образ Америки, бедной на историю.

Историк Д. Поттер дает важный ключ к пониманию одного из мотивов такого мифотворчества:

Народ Соединенных Штатов Америки не имеет этнических корней на земле, где он живет. Французы имеют отдаленное галльское происхождение, немцы – тевтонское, англичане – англосаксонское, итальянцы – римское, ирландцы – кельтское, но единственный народ в Америке, который может претендовать на древнеамериканское происхождение, – это остатки краснокожих индейцев. В любом глубоком измерении времени все остальные американцы – иммигранты.

Поттер считает, что, поскольку большинство американцев прибыли на континент относительно недавно и не обладают общими корнями, они одержимы идеей идентифицировать свою «американскость» через другое: общие ценности, адаптивные черты и (особенно) коллективный вклад в окружающую среду [Potter 1962]. Иммигрантам из Азии, Африки и Европы, переезжающим в Соединенные Штаты Америки (и, можно предположить, в любое другое переселенческое общество), природа позволила отличить себя от своих предков и в большей степени, чем культура, обеспечила общим наследием. Ф. Дж. Тернер является автором известного экологического объяснения американской истории, которое предполагает, что именно дикая, необжитая земля сформировала «американский дух» [Wolf 1983]. Теория Тернера опирается на представление об Америке как о земле без истории.

Фактически до Тернера истории Америки как научной дисциплины не существовало. Первые университетские курсы, посвященные изучению истории материка, возникли не раньше 1880-х годов. До этого момента почти все серьезные историки Соединенных Штатов Америки интересовались только Европой. История была наукой о королях и об императорах Старого Света, серьезные ученые не посвящали времени Американской революции или Гражданской войне. Даже сегодня так называемая современная история для европейцев начинается с Французской революции. Для ряда британских историков американская колониальная история – это просто часть британской истории, имевшая место, когда король Георг III правил Северной Америкой. Само понятие истории меняется в зависимости от положения человека на карте[40].

То, как пишется история, играет ключевую роль в самоопределении нации. Когда в 1574 году А. Моралес предоставил королю свои хроники Испании, в них он ясно давал понять, что история страны начиналась со времен Древнего Рима, не раньше. Только осознавая этапы своего исторического становления, США могли претендовать на титул зрелой нации. Без общенациональной истории жители пограничных районов, таких как юго-запад Америки или Восточная Канада, могли бы в большей степени идентифицировать себя с отдельным регионом, чем с нацией в целом.

История играет ключевую роль в формировании и сохранении нации. Толкование американской истории Тернером было чрезвычайно популярно, потому что оно служило легитимации Соединенных Штатов Америки и одновременно обеспечивало общую идентичность для граждан. По мнению Тернера, перепись населения за 1890 год служила доказательством того, что фронтир перестал существовать, что начался новый период американской истории. На самом деле, пока существовал фронтир, общеамериканской истории как таковой не было. История Америки официально началась с того момента, когда ее дикая природа окончательно исчезла.

Что касается последствий для экологической реставрации, только после того, как американцы в большинстве своем согласились с Тернером, что их страна утратила свое дикое прошлое, можно было приступить к рассмотрению вопроса о восстановлении земель, бывших некогда дикими [MacCormack 1992; Thelen 1998].

Д. Лоуэнталь проследил, как восприятие своего прошлого американцами менялось в течение XIX века – от активного отрицания к постепенному признанию. Лоуэнталь полагает, что за это время некоторые события могли побудить американцев наконец-то обратить внимание на историю своей страны: Гражданская война, празднование первого столетия страны, ускоряющиеся темпы индустриализации и прибытие новых волн иммигрантов из Южной и Центральной Европы [Lowenthal 1975]. Кроме этих четырех ключевых событий, можно выявить и ряд сопутствующих процессов, стимулировавших историческую чувствительность Америки, в частности быстрые темпы изменения ландшафта и их влияние на американскую экологическую науку. Сам Торо (хотя и приветствовал историческую амнезию) отмечал те разрушительные перемены, которые произошли в Новой Англии с приходом европейцев. Неумолимо растущие масштабы деградации земель, нашедшие отражение в набирающем популярность литературном мотиве wasteland (пустоши), явно способствовали большей внимательности нации к истории. В знаменитой поэме Т. С. Элиота «Бесплодная земля» (1922), согласно большинству интерпретаций, описывается земля, опустошенная в результате действий человека, а не вследствие естественных процессов. Учение Джорджа Марша о том, что в нанесении ущерба окружающей среде следует винить «культуру», а не «натуру», по-видимому, побудило американцев внимательнее относиться к своему прошлому. Теория фронтира Тернера была неотъемлемой частью этой новой обеспокоенности пренебрежением американцами своей землей – обеспокоенности, ставшей еще более насущной в свете заявлений, что незаселенных, не тронутых человеком земель на континенте не осталось. Каковы бы ни были точные причины такого изменения взглядов на историю, Лоуэнталь считает, что «резкого, мгновенного перехода от веры в прогресс к страсти к прошлому не было». Тем не менее к тому времени, когда Леопольд призвал восстановить «образец первоначального Висконсина», историческое самосознание в США было на высоте.

Конечно, существовал парадокс в том, что ландшафт, который Леопольд надеялся восстановить, тот, который он считал образцом экологической целостности, был лишен истории. Глубокое ледниковое, геологическое или космическое прошлое исключало людей и, таким образом, не было частью человеческой истории. Оно было доисторическим. Когда в доисторических лесах падали деревья, они, несомненно, издавали звук, но его никто не слышал. Консервация или реставрация диких земель имели смысл только в том случае, если присутствовал человек, угрожавший им или желающий наслаждаться их красотой. Дикая, доисторическая местность по определению безлюдна. Если в нее вторгается человек, он неминуемо наделяет ее историей. Этот парадокс, возможно, был у Леопольда на заметке, когда он писал о странностях, которые видел в науке экологии. Современная экология, по его словам, представляет собой творение двух групп, каждая из которых, как видится, едва ли осознает существование другой. Первая изучает человеческие сообщества, вторая – растения и животных.

Во время своих исследований немецких лесов Леопольд столкнулся с двумя противоположными мифотворческими парадигмами: родной американской, согласно которой здоровая земля есть дикая и неподвластная времени, и иностранной, согласно которой здоровая земля очеловечена и пронизана историей.

Память – это первейший способ обратиться к прошлому. Коллективная память – главный способ интерпретации своего прошлого некоей группой (нацией). Кто-то может утверждать, что сегодня Америка переживает «упадок исторической памяти», что ее социальные условия «способствуют забвению прошлого». Однако берущая начало в 1930-х годах новая эпоха реставрации явно демонстрирует, что многие американцы стали весьма озабочены своим прошлым, даже если в нем не было людей. В то же время по другую сторону океана коллективная память итальянцев долгое время была сосредоточена на человеческом прошлом. Древнегреческие храмы в Сицилии, площадь Сан-Марко в Венеции, Палаццо Питти во Флоренции, Сикстинская капелла в Риме – на протяжении веков все эти достопримечательности неоднократно подвергались реставрационным работам в интересах сохранения культурного наследия Италии. Сегодня практически в любом итальянском городе можно увидеть заботливо обнесенные строительными лесами старинные церкви и статуи, что свидетельствует о заботе этой страны о своей истории. Фундамент Пизанской башни был укреплен таким образом, чтобы сооружение не могло наклониться слишком далеко и обрушиться, но ей не вернули исходного вертикального положения. Итальянцы всегда пытались сохранить определенный облик того материального наследия, которым гордятся больше всего. Между тем бесчисленные деревенские постройки и другие сокровища народной архитектуры (некоторые из них очень старые) сегодня остаются гнить в сельской местности Италии. Итальянцы обладают крепкой исторической памятью, но она весьма выборочна [Gordon 1995].

Помимо исторических сооружений, итальянцы также восстанавливают исторические ландшафты, от которых они неотделимы. В своем исследовании об образцовых городах, строившихся примерно в одно и то же время в фашистской Италии и Америке Нового курса, Д. Гирардо показывает, как избирательно относились к истории итальянцы и как чувствительны стали к своему земельному прошлому американцы. С помощью центрального планирования и щедрых государственных субсидий обе страны спроектировали и построили десятки новых населенных пунктов в соответствии со своими ви́дениями идеализированного прошлого. Предполагалось, что эти образцовые города обеспечат рабочие места, уменьшат скученность населения и поспособствуют развитию сельских регионов, тем самым помогут возродить экономику в условиях жесткой депрессии. Хотя архитекторам (как зданий, так и ландшафтов) редко удавалось достичь всех перечисленных целей, тем не менее можно сделать определенные выводы о том, в какой степени в своей работе они опирались на национальные мифы [Ghirardo 1989].

Сами названия новых городов были достаточно красноречивы. Итальянцы давали своим городам латинские или псевдолатинские названия (отдавая предпочтение языку республиканского Рима), такие как Помеция, Карбония, Фертилия, Литтория и т. д. Сабаудия, Гуидония и Муссолини удостоились названий в честь древних завоевателей и их последователя.

Тем временем в США новые населенные пункты получали натуралистические названия (Гриндейл, Гринбелт, Джерси-Гомстед и Ту-Риверс-Фармстед), а вкупе с ними основывались многочисленные так называемые города-сады, кооперативные плантации и фермерские деревни. Главной темой была цветущая природа. Даже многие промышленные сообщества включали в свои названия слово home-stead («домашний очаг, земельный надел, ферма»). В то время как планировщики Муссолини пытались воссоздать величие Древнего Рима, планировщики Рузвельта фактически занимались реконструкцией эпохи американских пионеров-первопроходцев, окружив переселенцев в новые города обильной зеленью, которую требовалось «приручить».

Уровень символизма в этих образцовых городах выходил за рамки названий. Понтинские болота изначально были колонизированы римлянами, и фашистский режим объявил свои проекты по мелиорации региона продолжением того, на чем остановились римляне. На церемонии закладки первого камня Априлии Муссолини лично рассекал на тракторе, прокладывая границы города в виде квадратной центурии так, как это сделали бы древние римляне. Почти в каждом образцовом городе присутствовал форум по типу древнеримского, предназначенный для общественных собраний и политических выступлений. Итальянские проектировщики последовательно стирали следы 2 000 промежуточных лет истории, чтобы соприкоснуться со своим «истинным» прошлым. Однако в некоторых проектах они уделяли внимание и другим страницам истории, считавшимся достаточно славными.

С помощью средневековых башен и ренессансных портиков в новых городах воспроизводились элементы таких замечательных исторических мест, как Сан-Джиминьяно в Тоскане. «По сути, фашисты воздвигли средневековый городской пейзаж на древнеримском плане местности», – пишет Гирардо [Ibid.]. Пытаясь подобрать слова, чтобы описать окончательный облик Сабаудии, ее зданий и окружающих пространств, один современник в конце концов назвал его просто italianissima.

Если образцовые города Муссолини были иерархичными и геометрическими, образцовые города Рузвельта были демократичными и извилистыми. Гринбелт, штат Мэриленд, был одним из таких городов нового типа, которые должны были в будущем заполнить Америку. Извилистые улочки, большие дома и крупные участки – планировщики в полной мере воспользовались избытком в Америке свободного пространства. В погоне за американской идиллией ме́ста не жалели. Деятели Нового курса стремились вернуть граждан в здоровую среду, где можно было бы дышать свежим воздухом, у детей было бы место для игр, а у их родителей – условия для воплощения в жизнь джефферсоновских идеалов трудолюбия и самодостаточности. Американское правительство не могло предложить всем городским безработным полноценные гомстеды, но оно могло предоставить им многосемейные кооперативные усадьбы, тем самым воспроизведя по крайней мере часть «лежащего на запад курса империи» эпохи интенсивного освоения фронтира. Четыре великих лика на горе Рашмор хребта Блэк-Хилс в Южной Дакоте служили американцам напоминанием об истории их нации. Это была история, высеченная в камне.

Если почти в любой итальянской деревне можно было найти площадь Данте или улицу Гарибальди, американцы при названии улиц и парков опирались на образы природы, а не на национальных героев. Окридж-стрит (oak ridge – «дубовый хребет»), Лейксайд-драйв (lakeside – «берег озера»), Буэна-Виста-авеню (от испанского buenavista – «прекрасный вид»)… Безусловно, Вашингтон-сквер и Линкольн-авеню есть почти в каждом американском городе, но все же для обозначения своих городских пространств американцы предпочитают названия деревьев, птиц или полевых цветов. К тому же у них просто не хватало выдающихся людей, чтобы соответствовать спросу на новые названия улиц, с чем итальянцы не сталкивались. Американский биографический словарь насчитывает 25 томов, в то время как объем его итальянского аналога может достигать нескольких сотен томов, причем 60 уже опубликованных из них охватывают только часть алфавита (от A до G). Итальянской истории всегда хватало, чтобы наполнить ею улицы городов.

Фашистский режим также весьма избирательно относился к истории африканских колоний Италии. По мере того как итальянцы начали осваиваться на Темном континенте, такие далекие города, как Аддис-Абеба и Могадишо, вскоре также наполнились имитациями древнеримского стиля, эмпориями и балюстрадами вместе с элементами итальянского Ренессанса. На окраине Бенгази колонисты Муссолини воздвигли целую триумфальную арку, хотя и несколько меньшую, чем та, что была построена Наполеоном во времена его увлечения Римом. Куда бы ни приходил итальянский фашизм, он стирал значительные фрагменты чужого прошлого своей пропагандистской машиной.

Неудивительно, что после войны и краха фашизма общественные деятели как Италии, так и других стран уничтожили или же скрыли многие из достижений режима дуче. Некоторые образцовые города были переименованы, как и их улицы. К примеру, сардинский город Муссолини стал Арбореей. Сам символ фасции (пучка прутьев с выступающим лезвием топора) был почти везде уничтожен. Несколько фасций сохранились в Италии и по сей день, но только там, где они незаметны или выглядят безобидно. В провинции Кунео Инженерный корпус ополчения помечал свои сооружения печатью в виде фасции. Сегодня на каменном фасаде самой большой сохранившейся плотины в долине Нерайсса все еще изображена эта эмблема римской власти. Несмотря на присутствие столь могучего символа, наводнения продолжали регулярно обрушиваться со склонов гор на лежащие ниже деревни. Даже объединенная мощь Юлия Цезаря и его последователей в XX веке не могли сдержать ярость альпийского потока.

Историк С. Шама утверждает, что его магистерская работа «Ландшафт и память» (1995) посвящена следующему – «повторному открытию того, что у нас уже есть, но что каким-то образом ускользает от нашего осознания и признания». Он добавляет:

Наши ландшафтные мифы и память имеют две общие характеристики: удивительную стойкость на протяжении веков и способность формировать институты, с которыми мы до сих пор имеем дело [Schama 1995].

Илл. 24. Изображение фасции на плотине в долине Нерайсса

Патрик Хаттон интепретирует слова Шамы: «Когда к нам приходят воспоминания о природе, они обычно предстают в идеализированной форме» [Hutton 1997]. Соответственно, если мы воссоздаем запомнившиеся нам природные формы, вероятнее всего, они будут идеализированными. Даже если у нас есть подробные описания некоего прежнего места, в усилиях по его воссозданию наши воспоминания о нем все равно могут служить доминирующим ориентиром. Ностальгия – это не любовь к прошлому вообще, а любовь к его идеализированной части. В значительной мере именно ностальгией продиктовано недавнее предложение о создании на Великих равнинах огромного заповедника Buffalo Commons. По плану много сельскохозяйственных земель должно отойти диким бизонам. Но это не единственное прошлое, которое можно вспомнить на этих равнинах. Человек вполне может быть частью этой истории.

Едва ли является совпадением тот факт, что закон «О дикой природе» 1964 года вступил в силу почти одновременно с законом «Об охране памятников истории, имеющих национальное значение» 1966 года. Американцы хотели, чтобы обе части их истории: природную и культурную – помнили и защищали. Эти два закона стали кульминацией десятилетий правовой практики, направленной на защиту природных территорий и исторических ресурсов. Как отмечает Х. Ротман, ранее развитие движения за сохранение истории Америки шло параллельно развитию движения за консервацию природных ресурсов. Некоторые меры, такие как закон «О древностях» 1906 года, помогали сохранять как историю людей, так и историю «натуры». Формально принятый Конгрессом США в целях защиты археологических памятников, таких как Каньон-де-Шей на юго-западе страны, этот закон был использован Теодором Рузвельтом для выделения огромных участков земли под природоохранные зоны ввиду их исторической и научной ценности. Движение за сохранение прошлого Америки получило еще бо́льшую государственную поддержку при втором Рузвельте. Закон «Об исторических местах» (1935) требовал выявлять и охранять не только археологические, но и архитектурные памятники, особенно те, которые обладали «исключительной ценностью как объекты, иллюстрирующие историю США». Возможно, самым значительным было то, что этот закон передал управление историческими объектами Службе национальных парков – агентству, традиционно занимавшемуся природными территориями. История людей потихоньку возвращалась на неподвластную времени землю Америки [Rothman 1994].

Таким образом, в дополнение к охране парковых зон еще одной миссией Парковой службы стала защита старых зданий и других культурных артефактов. В некоторых местах эти две задачи, казалось, противоречили друг другу; 20 лет спустя правительством США будет собран консультативный совет во главе с экологом Старкером Леопольдом с целью дать оценку деятельности Службы национальных парков и определить ее дальнейшие направления. Среди множества других рекомендаций в знаменитом докладе Леопольда 1963 года была выдвинута мысль о том, что «национальный парк должен представлять собой отражение первобытной Америки». Администраторы парков должны были признать, что у парковых зон было прошлое. Их целями становились содержание и обслуживание того образа ландшафта, который существовал «на момент, когда эти места впервые посетил белый человек». Обслуживание ландшафтов (по аналогии с обслуживанием зданий) требовало не только консервации, но и реставрации. Поскольку парковые земли постоянно менялись под воздействием человека и природных сил, управляющим парками теперь предстояло восстановить эти земли, вернуть их к доевропейскому облику. Согласно формулировке доклада Леопольда, «биотические ассоциации в пределах каждого парка» должны были «поддерживаться или (при необходимости) воссоздаваться в соответствии с исторически преобладавшими условиями». Предполагалось, что Служба национальных парков США должна была стать в одинаковой степени как консервационным, так и реставрационным агентством.

После принятия в 1966 году закона «Об охране памятников истории, имеющих национальное значение» целые ландшафты, а не только небольшие участки или отдельные здания могли теперь быть официально признаны как имеющие историческую ценность. Фактически национальные исторические памятники начали появляться еще в 1960 году, когда Министерство внутренних дел США стало присваивать объектам этот статус.

Новый закон позволял не только федеральному правительству, но и штатам и ведомствам вроде Службы национальных парков выявлять объекты, имеющую историческую ценность, обслуживать и финансировать их. В последующие 10 лет списки всевозможных национальных полей сражений, военных и исторических парков, национальных мемориалов неуклонно расширялись. Это показывало, что американцы стали по-настоящему гордиться прошлым своей нации [Birnbaum, Peters 1996].

Из всех национальных исторических памятников, «жемчужин» американской истории, нет места замечательней, чем Лесной заповедник Адирондак. Эта коллекция разрозненных, наполовину вырубленных лесных объектов в 11 округах северной части штата Нью-Йорк была выделена в качестве заповедника законодательным собранием штата в 1885 году. Спланированный с участием Чарльза Сарджента под прямым влиянием идей Джорджа Перкинса Марша и являющийся предшественником системы национальных лесов, выросшей из закона «О лесных заповедниках» 1891 года, Адирондак по праву заслуживает особого места в истории США. Наиболее примечательно, что законодатели XIX века постановили: этот заповедник должен «навсегда оставаться дикими лесными угодьями». В 1894 году жители Нью-Йорка добавили эту фразу в свою конституцию, чтобы таким способом закрепить ответственность правительства за заботу о недавно созданном парке Адирондак. «Навсегда дикий» заповедник был объявлен национальным историческим памятником 15 октября 1966 года. Первое официально дикое место Америки (отдаленный предшественник заповедных зон, которые создадут позднее в соответствии с законом «О дикой природе») стало историческим образованием. С этим событием ушло в прошлое представление о том, что дикие земли Америки не имеют истории. Все же кажется единственно правильным, что, если мы воздвигаем памятники Мьюиру и Торо за прославление дикой природы, мы также должны воздвигать памятники природе, такой, как они ее воспринимали[41].

Те, кто занимается ревайлдингом, например участники проекта Wildlands, следуют давним традициям натурализации. Но сегодняшние менеджеры и дизайнеры дикой природы больше не пытаются создавать или воссоздавать естественность – вместо этого они стремятся восстанавливать ее. Если изначально некоторые лесоводы и управляющие пастбищами, садоводы и директора дендрариев пытались сделать свои «подопечные» земли более естественными, опираясь на такие модели, как растительный климакс, со временем кое-то из них начал работать над возвращением прежних состояний природы (до человека). Ревайлдеры демонстрируют чуткое отношение к прошлому представлением о том, что состояния до человека лучше всего отражают истинную естественность. Любая оценка общественного понимания истории может объяснить появление таких исследователей и реставраторов, которые видят в прошлом лучшую природу. Даже если в этом прошлом не было людей, по крайней мере там были те, кто строил мифы о безлюдном прошлом, как Мьюир и Торо[42].

На религию, как и на науку, полагаются в поисках ответов на фундаментальные вопросы. Конечно, религиозные объяснения того или иного феномена часто могут казаться нам более удовлетворительными, чем научные и строго рациональные, поэтому даже в век экологии существуют свои шаманы, жрецы и прочие духовники, предлагающие религиозные объяснения природных явлений и сакральные интерпретации святых мест. Как любители природы, люди религиозного, духовного мировоззрения также стремятся создавать, воссоздавать или даже реставрировать свои священные идеи и места, руководствуясь идеализированным ви́дением.

Прежде чем перейти к современным проблемам экологической реставрации, я опишу, как организованная религия также опиралась на индивидуальную и коллективную память при восстановлении образцов почитаемого прошлого.

Пьемонт был излюбленным местом для реставрации не только склонов холмов, но и святых мест. Недалеко от тех мест, где лесники и инженеры Кунео восстанавливали горные водоразделы и Марш писал об опасности обезлесения, существовало большое количество религиозных объектов. Святые источники, статуи черных мадонн, вальденсовские храмы и францисканские обители – все это можно найти в указанном горном регионе, где набожные итальянцы увековечивали религиозные явления с помощью зданий и ухоженных ландшафтов. На протяжении веков верующие создавали и реставрировали изображения всевозможных чудес, виде́ний и вторых пришествий в надежде сохранить и возродить избранные элементы прошлого.

В частности, Сакри-Монти, святые горы, построенные в скалистых предгорьях Пьемонта, имеют значительный научный интерес для реставраторов, представляя собой целые горные склоны, превращенные в религиозные объекты и неоднократно обновлявшиеся для новых поколений паломников. Самая впечатляющая и лучше всего сохранившаяся из этих святых гор, Сакро-Монте-ди-Варалло, находится на крутых гребнях над городом Варалло, к востоку от озера Маджоре. Согласно легенде, это то место, где св. Франциск провел 40 дней в медитации и в какой-то момент обнаружил в скале расселины, чудесным образом образовавшиеся в час Страстей Христовых. Затем, в 1486 году (через 250 лет после откровения св. Франциску), монах по имени Бернардино Кайми, посетивший в свое время саму гору Сион в Святой земле, взял на себя смелость создать над Варалло копию того, что ему довелось увидеть во время своего паломничества. В основу этого Нового Иерусалима легла серия проходных часовен, или станций, в каждой из которых воспроизводились ключевые события из жизни Христа и св. Франциска. Около 20 таких часовен ожидали паломников под сенью высоких буковых деревьев. В каждой были размещены диорамы, изображающие сцены из Ветхого и Нового Завета с помощью деревянных человеческих фигур в натуральную величину. Интересно, что эти изображения библейских персонажей имели необычное внешнее сходство с местными жителями, обладая телосложением и чертами лица, характерными для этого уголка Пьемонта, и будучи облаченными в анахронистические средневековые одежды. Такое пересечение настоящего и прошлого, несомненно, способствовало популярности этого места среди паломников. Когда в последующие столетия крыши часовен начали протекать, а статуи оказались источены термитами, смотрителями были заказаны более современные копии оригинальных фигур Каими из камня, гипса и железа. Сегодняшний паломник, посещающий Сакро-Монте-ди-Варалло, видит святое место, которое было сначала создано, затем воссоздано и в конце концов отреставрировано [Schama 1995; Citro, Foulds 2003].

Религиозные традиции, связанные с государственной властью, особенно часто становятся объектом реставрации, и всевозможные реформации и реставрации, будь то в бурбонской Испании или каролинской Англии, также являлись проявлениями стремления вернуть лучшие времена.

Конечно, у американцев также сформировалась богатая традиция воскрешения утраченных верований и реанимации устаревших убеждений. Как и итальянцам, американцам не хватало настоящей Святой земли, поэтому они воссоздавали ее по кусочкам, пока некоторые места не начали казаться им по-настоящему святыми. Если у коренных американцев имелись свои священные места, американцы-переселенцы с первых дней своего присутствия на континенте занялись строительством святынь, имитирующих те, что были оставлены ими или их предками в Старом Свете. Новые Иерусалимы и Новые Сионы теперь можно найти в любом уголке Соединенных Штатов Америки и других неоевропейских стран – там, где местные энтузиасты пытались воссоздать ви́дение чистого и непорочного прошлого или по крайней мере того прошлого, из которого отфильтровано все худшее.

Одним из таких американцев, видевших перед собой высокую цель реставрации (и, возможно, несколько завидовавших глубине истории Европы), был Д. Б. Греко. В 1958 году на холме на окраине города Уотербери, штат Коннектикут, Греко начал работу над своей масштабной моделью Святой земли, созданной из подручных материалов и в большей мере соответствующей вкусам рабочего класса Америки, очарованного машинами шевроле и актрисой Л. Болл. Греко (хотя и родился в Америке) вырос в Италии, так как его родители-эмигранты решили вернуться на родину. После обучения у сапожника в возрасте 13 лет он мигрировал обратно в Америку и со временем устроился в качестве городского юриста, страстно увлеченного проповедованием Библии. То, что начиналось в 1940-х годах как причудливый вертеп, размещавшийся в загримированном лепниной под грот трейлере для кемпинга (каждое Рождество он выкатывался на главную площадь городка), стало для Греко делом всей жизни по воссозданию Святой земли в Америке. Пайн-Хилл, холм площадью 17 акров, который приобрел Греко, со временем стал одной из самых посещаемых религиозных святынь на северо-востоке Соединенных Штатов Америки. С. Шама считает ее последней из Сакри-Монти. Unconventional Traveler’s Guide to Eccentric Destinations описывает это место как «лилипутские руины, раскинувшиеся высоко на вершине Соснового холма под сенью 60-футового креста из нержавейки»:

[Греко] посчитал, что слишком много людей никогда не смогут посетить настоящую Святую землю, поэтому он решил перенести ее в Америку [Ambrosio, Azzara 2003].

На пике своего расцвета в 1960-х годах Святая земля США включала в себя 125 небольших построек, гротов, скульптур ключевых библейских персонажей и святых мучеников, отдельные из которых были приобретены в Италии или даже Палестине. Дорожки вели от катакомб с изображениями учеников Христа, тисненными на пенопласте так, чтобы они выглядели так, как фрески, к экспозиции из Ватиканского павильона на Всемирной выставке 1964 года (приобретенной в свое время Греко) и Эдемскому саду с обнаженными Адамом и Евой, выглядывающими из-за пластиковых растений в ржавеющем доме на колесах. Греко непрерывно работал над своим детищем, почти каждый день в одиночку мешая и заливая бетон, приводя в порядок экспозиции и ретушируя надписи. «Грубое воспроизведение отпечатка ноги, оставленного Иисусом на камне перед тем, как вознестись на небеса», – гласило описание одной из инсталляций. Монахиням из «Сестер Филлипини», которые помогали ухаживать за территорией, показалось несколько необычным, что Греко всегда работал над своими творениями в свежем костюме и галстуке, не переодеваясь в рабочий комбинезон или старую одежду. Паломникам запомнилась модель библейской гостиницы, где не нашлось места для Иосифа и Марии, на двери которой была вывешена табличка «Мест нет!» – в стиле американского мотеля. Был там и бетонный дьявол в хеллоуинской маске, которого Греко пришлось обнести проволочной сеткой после того, как тот пострадал от вандалов. По словам искусствоведа С. Скалоры, эффект был таков: «О Боже, он посадил дьявола в тюрьму! Он посадил за решетку самого сатану!»

Греко объяснял, что он задумывал свое творение не как место поклонения, а как место наставления. «Я хочу, чтобы было такое место, куда люди могли бы пойти со своими детьми и воочию увидеть Вифлеем», – говорил он. Его идея сработала: каждый год около 40 000 посетителей проходили по тропинкам Святой земли США. Иногда у Греко даже возникали неприятности с местной церковью, отчасти из-за того, что его Святая земля стала популярнее, чем святая месса. Многие жители Уотербери предпочитали по воскресеньям прогуляться между скульптурами парка, чем сидеть в церкви. Для многих верующих религиозный опыт, предлагаемый Греко, превосходил религиозный опыт, предлагаемый местным архиепископом [Ambrosio, Azzara 2000].

После смерти Греко в 1986 году его парк религиозных аттракционов быстро пришел в упадок. Ветер и непогода в сочетании с охотниками за сувенирами и вандалами разрушили и без того хрупкое творение, которое теперь официально закрыто для посетителей. Многие из конструкций Греко, выполненные из алюминия, меди и пластика, находятся в аварийном состоянии, а новая автострада проходит так близко, что потенциальные посетители почувствовали бы себя так, как на стоянке грузовиков. Недавняя статья в The New York Times описывает бедственное положение Святой земли, иллюстрируя его фотографией литого распятия с оторванной рукой. В статье сообщалось, что в настоящее время растет число фанатов творения Греко, которые считают, что пришло время вернуть его к жизни. От вчерашних постоянных посетителей до сегодняшних ценителей локального колорита и даже членов местных торговых палат – так ширились ряды движения за восстановление Святой земли США. Был даже нанят профессиональный ландшафтный архитектор для разработки детального проекта реставрации холма [Zielbauer 2002].

В зависимости от уровня финансирования и преобладающих мнений рассматриваются четыре возможных сценария будущего Пайн-Хилл. Предложение ландшафтного архитектора состоит в том, чтобы сровнять с землей и затем воссоздать парк в виде состоящей из 35 трехмерных сцен «прогулки по Библии». Архитектор почти не упоминает о ландшафтном дизайне или растениях, которые планируется посадить, будут ли они происходить с холмов Иерусалима или же местных просторов Коннектикута. Другие требуют, чтобы творение Греко было восстановлено в максимально возможной степени, несмотря на любые технические трудности. Как отмечает один из таких энтузиастов, им хотелось бы увидеть этот парк в первозданном состоянии, потому что в большинстве современных церквей от религиозной иконографии остались только витражи. Третье предложение состоит в том, чтобы создать на месте Святой земли США музей, законсервировав выжившие экспонаты и снабдив их трактовкой ви́дения Греко.

Это стало бы «мемориализацией мемориала», превращением его в историческую достопримечательность. Можно задаться вопросом, будет ли она соответствовать требованиям Национального реестра исторических мест. Наконец, есть и те, кто считает, что судьбу Святой земли США должна решить стихия. В каком бы состоянии ни находилась великая работа Греко, считают они, ее следует предоставить самой себе, пусть это и означало бы ее постепенное разрушение. По сути, это призыв к сознательному пренебрежению – отдать мечту одного человека на милость «натуры» и «культуры». Как описывает состояние парка один из недавних посетителей, «несмотря на очевидный упадок и вандализм, ощущение святости все еще присутствует». Один из местных жителей добавляет:

Я часто задумываюсь, не был ли Пайн-Хилл своего рода сакральным местом еще до создания Святой земли. Это высокая точка, скалистый утес. Место для уединения, тишины [Ambrosio, Azzara 2000].

Глава шестая

Кросс-культурная реставрация

В 1976 году Р. Нэш побывал в живописной деревне Белладжио на севере Италии, расположенной на озере Комо у подножия Альп. Историк, гид по реке Колорадо и автор классической книги «Дикая природа и американский разум» был приглашен прочитать для итальянских консервационистов лекцию о природе и мировом развитии. Главное послание Нэша состояло в том, что только самые богатые и развитые страны смогли отличиться успехами в деле сохранения природы. Уважительное отношение к природе и ее защита, говорил он своей аудитории, «характерны для высокоцивилизованных обществ. Это явления, связанные с полным желудком». В то же время Нэш оговаривался, что во многих западных странах оставалось мало нетронутой природы для защиты: «Если Италия находится в авангарде защиты культурного и художественного наследия человечества, Соединенные Штаты Америки лидируют в охране природы». Более древние страны, по его словам, были вынуждены включать культурные артефакты в состав природных парковых угодий. Даже в высокогорных альпийских долинах, простиравшихся над озером Комо, путешественники не могли полностью избежать атрибутов цивилизации: «Впечатляющие – да, потрясающие – да, опасные – да, дикие – нет». Что касается перспектив сохранения дикой природы в Италии, у Нэша были определенные сомнения:

Одна из причин, по которой охрана дикой природы в Европе достигла столь незначительных результатов, заключается в том, что не осталось дикой природы для сохранения [Nash 1978].

Тем не менее, неожиданным образом противореча анализу Нэша, итальянский полуостров сегодня покрывает неофициальная сеть заповедных диких зон. На обширной территории – от Апеннин до Альп – местные туристические советы и экологи объявили несколько скрытых долин зонами дикой природы. В 1992 году появился путеводитель по диким местам Италии.

Отчасти причина расширения зоны дикой природы Италии кроется в ускоренном сокращении маргинальных сельскохозяйственных угодий, что привело к появлению густой растительности и улучшению среды обитания кабанов, лисиц, оленей и даже волков. Тем не менее новая итальянская дикая природа зависит по большей части не от отказа от сельского хозяйства, а от переосмысления ландшафта. В отличие от узкой концепции дикой природы Нэша, которая, по-видимому, включала в себя только обширные виды и древние леса со свирепыми медведями гризли, итальянское понимание дикости было более инклюзивно, охватывало небольшие территории и существ поменьше, будь то лиса или наполовину прирученный горный козел, которые все еще бродят по европейским горам. Рамки понятия дикой природы были расширены определенными группами по интересам, видевшими те преимущества, которые строгий охраняемый статус мог принести фауне и флоре, а также местной туристической экономике [Ardito 1992].

Возможно, есть и третья причина расширения зоны дикой природы Италии в последние десятилетия. Как пишет эколог Ф. Зунино в информационном бюллетене не так давно основанной Итальянской ассоциации дикой природы, «максимальной утопией для движения за охрану дикой природы является фактическое восстановление первоначального состояния путем стирания признаков влияния человека». Зунино поясняет, что движение за реставрацию пришло из Америки и обладало практической ценностью для итальянского землеуправления. Хотя он признает, что далеко не все места могут быть восстановлены в первозданном виде, многие части национальных парков Италии теоретически могут снова стать дикими. По словам Зунино, европейцы в целом и итальянцы в частности могли бы «воссоздать хотя бы подобие того мира, в котором жили… предки». Зунино надеется, что итальянцы, как и американцы, планирующие все более сложные проекты по восстановлению окружающей среды, смогут приступить к обновлению своих водно-болотных угодий и лесов, стирая шрамы, нанесенные деятельностью человека. «Часть нашей одомашненной натуры должна быть возвращена в лоно дикой природы – ради нее самой и нашего духа» [Zunino 1992]. Одна из итальянских организаций, в настоящее время работающих над восстановлением прежних здоровых природных условий и восполнением биоразнообразия, – это Совет по охране природы Ассизи. Волонтеры-энтузиасты этой организации начали высаживать различные местные лесные породы на склонах горы Монте-Субазио, возвышающейся за деревней Ассизи.

Если вспомнить усилия Муссолини по лесовосстановлению на некогда бесплодной Монте-Субазио (увы, преимущественно экзотика вместо аборигенных видов), лесничих Кунео, которые 50 годами ранее реконструировали крутые овраги Нерайссы, или инженеров-гидротехников Тоскани, которые еще 200 лет назад восстанавливали разрушенные почвы Валь-ди-Кьяна, становится очевидным, что итальянские реставрационные традиции весьма богаты. Их незнание или отрицание явно проистекает из многозначности термина «реставрация».

Хотя Нэш заверял, что «потребности и ситуации итальянцев и американцев… достаточно схожи, чтобы вселять надежду на то, что опыт Соединенных Штатов Америки может быть поучительным», на самом деле, обратное тоже верно и, может быть, даже ближе к сути дела. Опыт Италии может быть поучительным для Соединенных Штатов Америки. Землеустроителям Соединенных Штатов Америки и других стран было бы крайне полезно обратить свое внимание на опыт лесничих, инженеров-строителей и агрономов прошлого, которые веками трудились над поиском способов оживления истощенных земель. Если итальянские землеустроители и активисты начинают осознавать важность реставрации, они всего лишь открывают для себя идеи предшественников.

Так же как землепользователи США и Италии расходятся во мнениях об идеальных характеристиках здоровой земли или о том, сколько дикости она должна содержать, они расходятся и во мнениях о правильных методах реставрации. Философы экологии по сей день бьются над многочисленными значениями реставрации, указывая, например, на противоречия, присущие ревайлдингу – процессу, который подразумевает под собой, что люди могут создавать условия, свободные от человеческого влияния [Higgs 1997]. С учетом широко распространенного в Америке почитания дикой природы может казаться, что американцы способны добиться большего успеха в восстановлении диких условий, чем итальянцы [Cowell 1995]. На самом же деле создание так называемой восстановленной дикости в обеих странах настолько же возможно, насколько и невозможно.

Некоторые могут возразить, что у американцев имеется больше оснований для восстановления определенных исторических ландшафтов, особенно доиндустриальных, доколумбовых или доиндейских. Действительно, итальянским реставраторам, возможно, будет гораздо труднее ответить на вопрос: «Что мы восстанавливаем?» В прошедшие столетия на Апеннинском полуострове развилось несколько видов ландшафтов, отражающих прибытие различных захватчиков с севера и юга, каждый из которых оставил свой след на земле – с применением разнообразных методов земледелия, охоты и собирательства. Если же реставратор игнорирует прошлое как ориентир для выбора подходящего восстановленного состояния, целеполагание реставрации может показаться произвольным. Без опоры на определенный эталон целевой ландшафт может меняться в соответствии с модой. То, что кажется нам здоровым или диким сегодня, завтра может показаться нездоровым и неопрятным[43]. Чтобы поразмыслить над тем, что мы узнали о прошлом реставрации, стоит обратиться к основным проблемам, стоящим перед современными специалистами. Насколько велик консенсус среди нынешних реставраторов в отношении целей и методов? Как реставраторы обосновывают свою сферу деятельности как новый вид управленческой практики? Каковы новейшие достижения в области реставрационной науки? Можно ли охарактеризовать различные формы реставрации таким образом, чтобы упростить коммуникацию и способствовать сотрудничеству между реставраторами? Выборка из множества комментариев о реставрации показывает широкий спектр мнений среди активистов, проектировщиков и ученых, в правительственных и частных кругах. Похоже, у каждого есть свое мнение о том, как лучше всего восстанавливать землю.

Философ Э. Кац выступил с провокационной критикой экологической реставрации, назвав ее большой ложью. Он видит долю лицемерия в том, что реставраторы пытаются выдать техногенную природу за естественную, как недобросовестные аукционеры, продающие подделки. Когда люди ставят себя выше природы, пытаясь воссоздать ее, последствия могут быть катастрофическими, считает философ. Стремясь доминировать над природой и перестраивать ее в своих целях, руководствуясь «ошибочной верой во всемогущество человека», реставраторы могут в конечном счете разрушить ее. Кац не рассматривает той возможности, что люди и их деятельность могут быть частью природы. Его фундаментальное предположение заключается в том, что изменение окружающей среды человеком неизбежно нанесет ей вред. По его словам, только изрядная доля высокомерия позволяет реставраторам считать себя способными «починить» поврежденную экосистему [Katz 1992].

Кацу и его сторонникам возражает реставратор Дж. Зентнер, указывая на то, что об аутентичности недавно восстановленных ландшафтов и видов лучше судить по их характеристикам или поведению, а не по естественности их происхождения. Зентнер утверждает, что под влиянием спонтанных процессов восстановленные ландшафты со временем становятся только естественнее. Кроме того, он отмечает, что любой (даже самый естественный) ландшафт в той или иной мере испытывает на себе влияние человека [Zentner 1992]. Например, промышленное загрязнение оказывает воздействие на самые отдаленные уголки природы; даже на древнейших первобытных ландшафтах оставили след коренные народы. Таким образом, реставрация – это деятельность, направленная на то, чтобы сделать неизбежное влияние человека на природу благотворным и репаративным, а не разрушительным.

Другой ответ на претензии Каца предлагает Д. Шерер, который утверждает, что провести различие между искусственными и естественными технологиями не так уж и просто. Скажем, топор, с помощью которого мы можем восстанавливать леса путем вырубки сорных и инвазионных видов, был разработан во время многовековой эволюционной адаптации человека и может считаться настолько же естественным приспособлением, как и резцы у бобра [Scherer 1995].

Главным пунктом разногласий между Кацем и его противниками является то, что последние рассматривают людей как неотъемлемую часть природы, а не как что-то внешнее по отношению к ней.

В 1990 году в Университете Майами была созвана встреча для обсуждения некоторых из этих разногласий по поводу реставрации. Несколько участников позже утверждали, что стали свидетелями зарождения новой парадигмы, нового образа мышления. По их словам, экологам больше не нужно было полагаться исключительно на меры по сохранению природных территорий: парки и заповедники теперь можно было создавать из заброшенных и деградировавших земель. Эссеист и философ Ф. Тернер назвал реставрацию новой теологией экологии, согласно которой люди активно участвуют в создании новых ландшафтов:

Наша задача состоит не в том, чтобы оставить природу в покое или мирно сосуществовать с ней; мы – это она, ее будущее, надежда, цель существования. Состояние ее будущих ландшафтов частично зависит от нас [Turner 1994].

Тернер, которого многие реставраторы считают своим вдохновителем, указывал на многообразие способов, с помощью которых люди приносят пользу природе, – от улучшения среды обитания диких животных до увеличения биоразнообразия: «Нет никаких причин, по которым Земля, находясь под опекой человека, не должна в конечном итоге обрести большее богатство и разнообразие экосистем». Ряд участников конференции похвалили Тернера и его сторонников за то, что они бросили вызов «столь же старой, как западная цивилизация» идее о том, что «натура» существует отдельно от «культуры» [Kirby 1994].

Я не считаю, что ревайлдеры стремятся слиться с природой. Скорее, они прошли полный круг убеждений и снова увидели в человеке главного благодетеля природы. Как и все те, кто в свое время расчищал леса и сажал сельскохозяйственные культуры, ухаживал за фруктовыми садами и разводил домашний скот, это новейшее поколение реставраторов считает, что их деятельность приносит пользу миру природы. Главное отличие последних от своих предшественников заключается в том, что они рассматривают людей как способных воссоздавать «натуру», свободную (или почти свободную) от «культуры». Тем не менее, как и 100 лет назад, реставраторы по-прежнему не могут не привнести частички себя в возделываемую землю. Даже когда реставрация практикуется так, как советует Уильям Джордан III, «с нарочитым безразличием к человеческим интересам», реставратор все равно ставит интересы человека на первое место самой попыткой исключить их [Jordan 1983]. Независимо от того, ради чего мы восстанавливаем (чтобы вернуть естественное или искусственное), в любом случае мы улучшаем окружающую среду в интересах человека.

В недавнем номере Harper’s Magazine рассматривался вопрос надлежащего уровня присутствия человека в природе. Организатор дебатов М. Поллан пригласил к участию представителей контрастирующих точек зрения. Ими были такие лица, как американский ученый Д. Боткин, британский ученый Дж. Лавлок, соучредитель организации “Earth First!” Д. Форман и региональный планировщик Нью-Йорка Р. Яро. Кроме того, на встрече присутствовал Ф. Тернер. Одной из тем для обсуждения было надлежащее управление сельскими ландшафтами, подобными тем, которые встречаются в Новой Англии. «В Новой Англии есть все возможности для широкомасштабной реставрации дикой природы», – заявил Форман. Боткин добавил, что этот процесс потребует определенных действий по культивации леса, например удаления экзотических видов, завезенных европейцами. Таким образом, для Боткина реставрация – это, по-видимому, разновидность культивации или садоводства.

Яро согласился с тем, что леса Новой Англии нуждались в культивации, но интерпретировал садоводство иначе, чем Боткин и Лавлок: «В отличие от вашей Англии, профессор Лавлок, которая представляет собой чрезмерно ухоженный сад, Новая Англия – это сад недостаточно ухоженный; давайте создадим огромный лес времен отцов-пилигримов».

Яро добавил, что Новая Англия в состоянии поддерживать устойчивую, основанную на лесном хозяйстве экономику, при этом организуя защиту природы в заповедниках, допускающих проживание в них человека. Отмечая контрасты между европейскими и американскими горами, Яро привлек внимание к живописным альпийским районам, «включающим в себя деревни, фермы, фабрики, сельское хозяйство и в конечном счете дикую природу». Однако описывая вершину Рейнир в Каскадных горах, он указал на неоднозначные результаты создания строгих границ между природными и антропогенными зонами. Внутри границ парка было «ухожено», хотя и немного «уныло» по сравнению с Альпами, но за их пределами начинался «сущий ад» с рекламными щитами, забегаловками и лыжнями: «Почему мы не можем отодвинуть границы парка, разрешить определенную человеческую деятельность, которая бы облагораживала его?» Таким образом, Боткин рекомендует культивацию дикой местности, в то время как Яро выступает за очеловечивание природы. Форман, в свою очередь, предпочел бы изгнать «чуму человечества» отовсюду, откуда это представлялось возможным.

Тернер попытался примирить эти различные точки зрения, разъяснив особую роль реставрации в объединении человека и природы. Он отметил, что естественные восстановительные процессы, такие как пожары в прериях, должны воспроизводиться людьми и предаваться огласке в ритуальных целях. Природа постоянно воспроизводит себя в новых формах, на которые может оказать влияние человек. Тернер заключил свою речь так: «Воспроизведение природы человеком не заменяет подлинной природы – оно является подлинной природой… Мы помогаем природе, потому что мы и есть природа» [Pollan 1990]. Через свои манипуляции ландшафтами реставраторы – последователи Тернера сами стали частью природы.

Загадка взглядов Тернера заключается в том, что он сначала отделяет человечество от окружающего мира, чтобы проанализировать состав истинной природы, а затем вновь объединяет человека с природой, чтобы тот мог придать ей более естественные формы. В зависимости от того, анализирует ли Тернер природу или восстанавливает ее, он либо включает людей в свой взгляд на природу, либо исключает их из него. Когда Тернер призывает нас взять ответственность за свою власть над природными процессами, заявляя, что «мы, нравится нам это или нет, хозяева творения», он предполагает, что мы можем одновременно быть творцами и частью сотворенного. Кроме того, в соответствии с критериями Тернера естественным может считаться абсолютно любой ландшафт, будь то цветущий аборигенными видами или залитый бетоном. Можно заметить, что Тернер и его последователи видят себя в роли всемогущих садовников мира природы [Turner 1893].

Между тем многие реставраторы не считают себя садовниками. «Я не садовник», – настаивает Б. Бетц, ветеран реставрации из Чикаго [Jordan 2003]. Ему вторит висконсинский эколог Дональд Уоллер, полагая, что реставрация значительно отличается от садоводства. По мнению Уоллера, цель садоводства, «очевидно, заключается в достижении некоего эстетического идеала»:

Что касается экологической реставрации, она преследует более комплексные цели, а именно создание среды обитания для местных видов и восстановление экологических процессов, присущих природным сообществам [Waller 1998].

Тем не менее можно представить себе формы естественного или дикого садоводства, которые перекликаются с представлениями Уоллера о реставрации, или же формы реставрации исторических садов, которые напоминают более традиционные способы садоводства.

Таким образом, хотя некоторые реставраторы отказываются видеть себя садовниками, другие считают свою деятельность формой садоводства, приносящей пользу природным системам. Эколог, ставший садовником, и садовник, ставший экологом, вместе работают с землей, чтобы восстановить более естественные условия. В книге “In Noah’s Garden: Restoring the Ecology of Our Own Backyards” американская писательница С. Стайн выступает за такое садоводство, которое бы «заполняло пустоты», образующиеся в результате разрушения экосистем, чтобы восстанавливать последние «в разумном виде». Она надеется, что садоводы Америки начнут заменять экзотические виды аборигенными, монокультурные насаждения – пышным разнообразием растений. «Таким образом, наша задача состоит не в чем ином, как в создании нового ландшафта», – пишет Стайн [Stein 1995]. Для нее реставрация является переосмыслением роли садовода.

Призыв Стайн к созданию природных ландшафтов удивительным образом перекликается со взглядами Э. Робертс и Э. Реманн, отстаивавшими в 1929 году американские растения, и даже У. Робинсона, популяризировавшего в 1870 году дикорастущие сады [Robinson 1983]. Главное отличие между ними заключается в том, что современные садоводы-натуралисты обладают более строгим научным пониманием природных процессов, а также наделены бо́льшим уважением по отношению к неосвоенным ландшафтам.

За пределами пригородных садов – в сельской местности и лесах – другие реставраторы также представляют себя садовниками, которые противодействуют деградации окружающей среды. Wildlands Restoration Team – волонтерская организация в Калифорнии, занимающаяся реставрацией побережных экосистем. «Мы выполняем множество задач, направленных на устранение неблагоприятных последствий деятельности человека на диких территориях», – написано на сайте организации. Одна из волонтеров свидетельствует, что реставрация «в корне изменила ее понимание того, как люди исцеляют планету». Она вспоминает свой опыт удаления экзотических растений, таких как инвазивная пампасная трава, которую очень трудно выпалывать: «Это огромное растение, которое бросает тебе вызов. Но какой же кайф ты испытываешь, когда в конце концов вырываешь его с корнем!» Такое истребление инвазивного вида, оптимистично утверждает она, «вернуло целостность природной экосистеме». То, что осталось от исконной естественной среды, считает волонтер, «должно́ быть сохранено в интересах биоразнообразия». Словно следуя совету вольтеровского Кандида о том, что «нужно возделывать… сад» [Voltaire 1759], реставраторы как в городских, так и в сельских районах занимаются возделыванием «сада» природы.

Помимо философских и практических перспектив, современные реставраторы также руководствуются в своей деятельности новейшими научными наработками, и мнения здесь тоже разделяются. Существует дискуссия о том, является ли реставрация отдельной дисциплиной экологии. Исследования, посвященные конкретно реставрационной экологии, редко попадали в крупные журналы и медленно входили в научный мейнстрим. Только в 1993 году небольшой группе энтузиастов удалось издать отдельный рецензируемый научный журнал – Restoration Ecology. Задача восстановления целых экосистем настолько комплексна и сложна, что с научной точки зрения ее составляющие должны рассматриваться по отдельности (и во многих случаях уже рассматривались в рамках традиционных экологических исследований). До выхода в свет Restoration Ecology реставрацию в основном разбирали как практическую, а не теоретическую область, а главной площадкой для ее обсуждения был Restoration and Management Notes, журнал, основанный в 1982 году и позже переименованный в Ecological Restoration. У. Джордан III и Дж. Кэрнс провозгласили реставрацию формой прикладной экологии, посредством которой теоретические принципы могут быть проверены в полевых условиях [Jordan, Packard 1989; Allen, Hoekstra 1987; Cairns 1987]. Воспроизводя и воссоздавая экосистемы, реставраторы подвергают экологические теории исчерпывающему практическому испытанию. Макроуровень анализа, которого требует реставрация, считается одной из ее главных отличительных черт. Экологи-реставраторы отличаются от других экологов стремлением понять, как биогеохимические процессы должны согласовываться с потребностями живых организмов в интересах создания здоровых, самоподдерживающихся биологических сообществ. Многие исследования в области реставрационной экологии могут потребовать десятилетий.

Извечной проблемой для экологов-реставраторов является определение той стадии, на которой природная территория может считаться удовлетворительно восстановленной. Британец Э. Брэдшоу, который всю жизнь изучал способы рекультивации выработанных и заброшенных шахтных полей, считает вопрос о конечных точках особенно важным. Он выдвигает несколько потенциальных целевых условий, к которым могли бы стремиться реставраторы, – от частичной реабилитации ландшафта или полного восстановления первоначального состояния, предшествовавшего деградации, до создания совершенно новой экосистемы. Брэдшоу считает, что любой из трех вариантов может быть подходящей целью для реставраторов – в зависимости от наличествующих ограничивающих факторов, биологических и человеческих. Брэдшоу предлагает целый ряд вариантов использования бывших мест добычи полезных ископаемых, которые зависят от требуемой степени восстановления и типа местности: заброшенные карьеры могут быть преобразованы в сельскохозяйственные поля, лесные участки или даже жилые комплексы и спортивные площадки. Еще более радикальной является следующая мысль: они могут быть преобразованы в водоемы для отдыха или природные заповедники для редких растений. Брэдшоу предупреждает об экстремистской тенденции превращать любую рекультивацию в реставрацию. По его мнению (и опыту), полная реставрация может приводить к «потере возможности создать что-то новое и более ценное, чем то, что было там изначально». Так, сегодняшние, частично восстановленные горные склоны в Юте и Кунео могут представлять для части землепользователей бо́льшую ценность, чем более идеальные реконструкции доколумбовых ландшафтов или старинных итальянских садов [Bradshaw 1988].

Оптимизм Брэдшоу разделяют не все. В конце концов, у нас не было бы причин избегать деградации ландшафтов, если реставраторы каждый раз могли бы с легкостью восстанавливать поврежденные экосистемы или преобразовывать их во что-то более ценное. Обеспокоенные Кац и Эллиот предупреждают, что чрезмерная уверенность в возможностях реставрации может привести к ускоренной деградации окружающей среды[44]. Общественность может поверить, что экологи способны по щелчку пальцев создавать любой ландшафт, так что и заботиться об окружающей среде особо не надо. Убеждение в том, что девственную природу всегда можно восстановить, может привести к ее безжалостной эксплуатации. Это ключевой аргумент против политики смягчения последствий, в рамках которой деградация отдельных земель считается приемлемой, если в то же время имеет место консервация (или реставрация других). Такое смягчение последствий, говорят критики, может привести не к чему иному, как к ограблению Петра без возврата долга Павлу.

Неоднозначность импликаций экологической реставрации можно дополнительно проиллюстрировать, указав на то, что в некоторых местах на заброшенных землях уже существуют масштабные реконструкции, подобные тем, которые предлагал Брэдшоу. Из 3 000 объектов в Англии и Уэльсе, официально признанных представляющими особый биологический интерес, 75 являются старыми карьерами или горными выработками, в которых в настоящее время произрастают редкие растения. По словам Брэдшоу, многие такие растения были намеренно интродуцированы для того, чтобы создать «дикие места, где можно увидеть различные стадии развития привычных растительных сообществ» [Bradshaw, Chadwick 1988]. В нескольких километрах к северо-востоку от Лондона, где в Средние века велись обширные торфоразработки, многие низменные районы были затоплены водой и окружены пышной растительностью. Ухоженный, мелиорированный и насчитывающий множество заповедных зон, этот некогда промышленно развитый регион теперь предоставляет больше гектаров земли дикой природе, чем почти любой другой в Великобритании. С точки зрения таких реставрационистов, как Брэдшоу, эти некогда деградированные места удалось превратить в удивительно красивые природные зоны. Напротив, скептики и критики реставрации и смягчения последствий утверждают, что подобные искусственные водно-болотные угодья всегда будут уступать по красоте и биоразнообразию нетронутым – естественным.

Аналогичные примеры рекультивированных промышленных зон есть и в других странах Европы. Индустриальная зона близ итальянской Мантуи в настоящий момент превращается в природный парк путем замены почв и посадок индигенной растительности. В Национальном парке Чирчео, на побережье недалеко от Рима, воссоздаются неглубокие пруды на сельскохозяйственных угодьях, которые ранее осушались в рамках проектов bonifica. Есть надежда, что эти обновленные водно-болотные угодья станут не только источником эстетического удовольствия для посетителей, но и жизненно важной средой обитания для птиц, мигрирующих между Африкой и материковой Европой [Braga 1982; Allavena 1978].

Природные заповедники в деградированных районах создаются не только в Европе, но и во всем мире. В восточных предгорьях канадских Скалистых гор отработанные угольные карьеры были превращены в ценную среду обитания для снежных баранов путем посадки кормовых видов и создания на осыпных склонах каменных заграждений от хищников. Другим ярким примером является пруд с лилиями в заповеднике Одюбон близ Хэмптона, штат Коннектикут, который был создан 250 лет назад путем заплотинивания и затопления сельскохозяйственного поля. Лауреат Пулитцеровской премии, писатель-натуралист Э. Тил однажды сравнил этот заболоченный участок с натуральными ландшафтами, которые можно найти на севере штата Мэн или в Адирондакских лесах, «настолько диким казалось это место» [Thorson, Harris 1991]. Глядя на подобные реконструированные, мелиорированные, реабилитированные, воссозданные и вновь одичавшие места, невольно задаешься вопросом: стоит ли вообще пытаться отличать искусственные ландшафты от естественных или разделять ущерб окружающей среде на культурный и природный?

Эколог М. Вали предупреждает, что жесткие и прямолинейные трактовки термина «реставрация» приводят к непониманию и скептицизму в ее отношении. Отмечая, что реставраторы нечасто задаются целью создания точных копий прежних природных систем, Вали предлагает термин «реабилитация» в качестве обозначения их деятельности, поскольку он подразумевает под собой возвращение объекту надлежащей формы и продуктивности. Осуществляя реабилитацию, человек стремится обеспечить себе «экономическую и/или эстетическую выгоду», одновременно «избегая дальнейшего вредного воздействия на окружающие экосистемы» [Wali 1992]. В 1995 году в Международном обществе экологической реставрации ее определили как «процесс обновления и поддержания здоровья экосистемы». Год спустя эта формулировка сменилась следующей: «Реставрация – это процесс содействия восстановлению экологической целостности». К 2004 году появилось и третье значение – «процесс содействия восстановлению экосистемы, которая была деградирована, повреждена или уничтожена» [Restoration 1996]. Кажущиеся несущественными различия между этими формулировками на самом деле представляют собой нечто большее, чем просто вопрос семантики. Беря на вооружение каждое из этих определений, реставраторы будут производить совершенно разные ландшафты[45].

Конечно, есть также аргументы в пользу того, чтобы не поддаваться искушению манипулировать любым ландшафтом, будь он природный или культурный. Особенно в нетронутых местах нам может показаться, что «природа знает лучше» и что естественным явлениям стоит давать развиваться своим чередом – без вмешательства человека. Когда в 1988 году в Йелллоустонском заповеднике бушевало пламя, местная парковая администрация предпочла не вмешиваться, считая, что естественные пожары только приносят пользу природным зонам. Аналогичным образом можно аргументировать и отказ от вмешательства в культурные, такие как Святая земля США, или даже экологически поврежденные ландшафты. В зависимости от того, как мы характеризуем деградацию окружающей среды, может оказаться, что такую запруженную и затопленную территорию, как заповедник Одюбон в Коннектикуте, следует законсервировать, а не пытаться реставрировать. Восстановление прежнего состояния заповедника вполне может привести к воссозданию более аутентичной природной зоны, обратив вспять изменения экосистемы, вызванные наводнением, произошедшим 250 лет назад. Однако большинство сегодняшних посетителей заповедника, вероятно, предпочли бы, чтобы пруд остался таким, какой он есть.

В качестве другого примера неоднозначности деградации можно привести заброшенную медную шахту в Южных Аппалачах штата Теннесси, которая, по мнению многих местных жителей, заслуживает охраны из-за своей исторической и даже эстетической ценности. Ранние методы переработки руды концентрировали в почвах смертоносную смесь тяжелых металлов и кислот. Они убивали всю растительную жизнь, приводили к крайней степени эрозии и в конечном счете превращали десятки квадратных миль округи в инопланетный пейзаж, покрытый красными прожилками. Интенсивные усилия по восстановлению растительности в этом районе, предпринимаемые с 1930-х годов, привели лишь к ограниченным успехам, так что теперь многие местные жители, привыкшие к этому причудливому культурному ландшафту, надеются сохранить его как своеобразный памятник промышленности. Тем не менее, когда эти места посетил писатель Эдвин Тил, он описывал их как не что иное, как «кошмарный регион, символизирующий собой все эродированные поля, пыльные котлы, созданные человеком на этом континенте» [Quinn 1992]. В отличие от пасторальных сцен, которыми он восхищался в коннектикутском заповеднике Одюбон, в этой отработанной шахте Тил не мог увидеть никакой красоты. Как и красота, деградация в глазах смотрящего: некоторые деградированные земли могут требовать защиты от благонамеренных реставраторов. Прежде чем приступать к восстановлению деградированных земель, реставраторы должны сначала достичь консенсуса, что представляет собой деградация.

На сегодняшний день растущее число реставраторов и реставрационных проектов означает, что все чаще достигается согласие как в отношении понятия «деградация», так и в отношении способности человека отличать полезные методы землепользования от вредных. Практикующие реставраторы верят, что, имея достаточно времени и обладая необходимыми инструментами, они могут улучшить здоровье и целостность земли. Однако есть и диссиденты вроде Каца, считающие реставрацию тщетным занятием. Так, Вали считает, что полноценная реставрация редко где возможна, а Боткин – что реставрационисты в принципе ничего не восстанавливают, а только культивируют. Профессор дизайна Р. Франс несколько раздраженно суммирует:

Экологи-реставраторы по-прежнему отказываются признать: то, что они делают, на самом деле является специализированной формой ландшафтного дизайна и социальной ревитализации, вместо этого обманывая себя, заставляя себя верить в естественность своих действий в донкихотском стремлении к этому неуловимому Граалю точного воспроизведения прошлого [France Landscapes].

Теперь мы понимаем, что такие разногласия проистекают из разных представлений о состоянии земель и об ущербе, наносимом окружающей среде, а также вследствие того, что эти представления менялись с течением времени.

Реставрация садов и диких земель

Все эти примеры из современности подтверждают изложенные в настоящей книге исторические выводы о том, что землепользователи могут придерживаться совершенно разных представлений о той роли, которую играют «натура» и «культура» в улучшении окружающей среды. Некоторые считают, что человеческая деятельность наиболее благотворно действует на землю и что реставрация в своих методах должна быть максимально приближена к садовничеству, как в Кунео или Альпах. Другие уверены, что наибольшую пользу приносят естественные процессы, и, таким образом, реставрируют путем натурализации, как в Скалистых горах Юты. Садовод привносит в природный ландшафт «культуру», в то время как натурализатор в культурный – «натуру». Мы увидели, что итальянцы были первопроходцами в восстановлении садов, в то время как американцы – в возрождении диких земель.

Представьте себе хвойные и лиственные леса, которые покрывают большие участки сельской местности Италии. Такие ландшафты свидетельствуют о многовековой, тщательной заботе со стороны человека. Хотя за последние несколько десятилетий эти леса достаточно одичали, в них все еще можно обнаружить многочисленные следы деятельности лесоводов прошлого. Бродя по этим лесам, можно увидеть, где пастухи прокладывали тропы для перегона коз и овец на дальние пастбища, угольщики перетаскивали охапки буковых веток в места для сжигания, местные жители расчищали подлесок для сбора каштанов или прививали новые побеги к оливковым и фруктовым деревьям. В то время как большинство лесопользователей в Соединенных Штатах Америки, особенно на западе, делились всего на два лагеря: сторонников «рубить» или же «не рубить», – в Италии существовали десятки различных трудоемких способов пользования лесами и лесными ресурсами. Еще в 1568 году Ф. Гвиччардини писал в своей «Истории Италии», что его страна «культивируется повсюду, вплоть до горных вершин» [Braudel 1949]. В отличие от американцев итальянцы привыкли видеть в своих ухоженных лесах след человека.

Разумеется, не все итальянцы сходятся во мнении о том, как лучше всего следует рекультивировать их леса. В то время как большинство итальянцев традиционно восстанавливают лес путем посадки семян и саженцев, некоторые из них предпочитают непрямой пересев с существующих деревьев. А. Меренди, крупный специалист в области лесного хозяйства, утверждал, что последний пассивный подход к лесоводству был весьма неэффективен в условиях Италии. На конференции в 1962 году он заявил, что природа слишком медлительна и ненадежна, а экономика требовала больше древесины, чем могло быть получено при пассивном восстановлении лесов. Он осудил так называемое естественное лесоводство, которое было распространено за границей, но, по его словам, совершенно не подходило для итальянских задач [Merendi 1962].

Илл. 25. Производство древесного угля в Италии, около 1900 года (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte)

Иное мнение высказал А. Джакоббе, утверждая, что интенсивное лесоводство привело к неприглядному расположению деревьев, а также повреждению почвы в результате вспашки борозд для посева семян. Джакоббе считал, что рефорестация путем следования естественной сукцессии способствовала восстановлению подходящих видов в необходимых темпах и в нужных местах [Giacobbe 1962]. Интенсивные методы Меренди позволяли добывать больше древесины, но при этом жертвовали естественной красотой и ставили под угрозу долгосрочную жизнеспособность лесов. Таким образом, Джакоббе считал, что лучшим способом восстановления земли являются методы «натуры», а не «культуры».

Американцы также расходятся во мнении по поводу того, как лучше всего обходиться со своими лесами. Хотя в Америке традиционно предпочитались пассивные естественные методы восстановления поврежденных, сгоревших или вырубленных лесов (в основном из-за огромных площадей и небольшого числа лесоводов), сегодня активное вмешательство человека становится более популярным. Показательным примером является контроль за популяциями оленей в лесах Небраски и Висконсина, где эти животные угрожают редким растениям и среде обитания птиц. Один биолог из Небраски сетует, что приходится «отстреливать оленей, чтобы спасти природу» [Alverson Waller 1992/1993]. Однако многие возмущенные наблюдатели настаивают, что отстрел оленей – это очередная демонстрация чрезмерного усердия землеустроителей, вмешивающихся в те экосистемы, которые лучше оставить в покое. Такие наблюдатели призывают к политике биоцентрического, а не антропоцентрического сохранения. Комментируя это разногласие, два биолога из Висконсина признают: «Где это возможно, мы должны стремиться сокращать присутствие человека, меньше полагаться на активные методы землеустройства и позволить природным силам господствовать». Тем не менее они согласны и с тем, что численность оленей действительно следует контролировать, так как уменьшение их популяции в первую очередь отвечает интересам самой экосистемы. Агрессивное вмешательство человека иногда может способствовать развитию биоразнообразия. Таким образом, сторонники биоцентризма признают, что «культура» может помочь вернуть в экосистемы «натуру».

Биоцентрики предполагают, что могут точно определить, что является оптимально биологически разнообразным и по-настоящему естественным. Однако биотическая система может спонтанно, естественно и непредсказуемо принимать новые формы. Представляется невозможным предсказать, как развивался бы поврежденный ландшафт, если его оставили бы нетронутым. Хотя многие экологи продолжают полагаться на вегетационный климакс или некое окончательное стабильное состояние, в настоящее время имеются неоспоримые доказательства того, что так называемые климаксы часто представляют собой лишь временные паузы в непрерывных изменениях экосистемы. Одно исследование, проведенное в горах Монтаны, показывает, что в очень схожих почвенных и климатических условиях могут образоваться поразительно разные растительные сообщества. В другом исследовании подчеркивается, что все биологические явления уникальны и что любое стабильное состояние рано или поздно дестабилизируется под воздействием изменений почвы и климата: «Любой момент времени особенный». История природы, как и история людей, постоянно развивается и никогда в точности не повторяется. Согласно этим исследованиям, никакой отдельный исторический ландшафт не может считаться наиболее естественным; ни один будущий природный ландшафт не будет полностью повторять свой нетронутый аналог. Когда землеустроители, мыслящие биоцентрично, действуют на благо экосистемы (например, отстреливая оленей), они предполагают, что знают, что является оптимально естественным и биологически разнообразным, хотя этого не может знать даже сама экосистема. Опасность биоцентризма заключается в том, что им можно оправдать какой угодно экологический сценарий – в зависимости от того, кто и как определяет важнейшие параметры природы [Pickett, White 1992; McCune, Allen 1985; Sprugel 1991].

Взвешивая эти разнообразные предпочтения в отношении управления дикими и культурными ландшафтами, вспоминаем знакомую географическую картину. Предпочитаемый человеком стиль управления земельными ресурсами во многом зависит от характеристик места, где он живет: его населенности и истории интенсивного вмешательства человека. Проще говоря, европейцы, живущие на густонаселенных землях, часто предпочитают активные методы управления земельными ресурсами, а проживающие на более обширных пространствах американцы – пассивные. Население Италии в два раза больше Калифорнии, а ее площадь – на ¼ меньше. Итальянцы предпочитают управлять своими лесами, реками и парковыми угодьями более интенсивно, чем американцы. Англичанин Э. Брэдшоу верит, что люди могут создавать природные заповедники из заброшенных промышленных объектов, в то время как по другую сторону океана Д. Форман утверждает, что человек должен ослабить свою пагубную хватку на экосистемах Северной Америки. Эталонный ландшафт Брэдшоу более густонаселен и активнее управляется, чем ландшафт Формана.

Хотя на обоих континентах можно найти множество исключений из этого обобщения, сегодня большинство европейцев не хотят, чтобы к их культурным землям относились как к диким, в то время как большинство американцев не желают, чтобы к их диким землям относились как к садам. Эксперты по землепользованию, оценивая точки зрения своих зарубежных коллег, часто забывают об этих довольно очевидных объяснениях разных предпочтений в том, что касается землеустройства.

Биолог Д. Андерсон из Университета штата Айдахо вызвал недовольство своих европейских коллег, когда предложил «концептуальную основу для определения естественности и ее количественной оценки». По мнению Андерсона, местность можно считать более естественной, если прекращение в ней деятельности человека не приводит к масштабным долгосрочным изменениям в ее фаунистическом и флористическом составе [Anderson 1991]. Фрэнк Гетмарк из шведского Гётеборгского университета не согласен с тем, что местность обязательно является более естественной, если претерпевает лишь незначительные изменения после устранения присутствия человека. Источником их разногласий был знакомый каждому из них ландшафт. Швед Гетмарк в качестве естественной местности представлял себе заброшенные скандинавские пастбища, в то время как уроженец Айдахо Андерсон – что-то вроде Йеллоустонского парка. Гетмарк находил, что нетронутые поля Швеции были значительно менее биологически разнообразны, чем пастбища, где имел место умеренный выпас скота: животные способствовали развитию сукцессии и возникновению более богатых цветочных сообществ [Götmark 1992]. Напротив, растительный состав Йеллоустона, скорее всего, мало изменился бы с внезапным исчезновением человека. Каждый биолог при оценке естественности имел в виду собственный эталонный ландшафт. Американец Андерсон был уверен, что деятельность человека неизбежно снижает естественность (убеждение, представляющееся европейцу сомнительным).

Предлагая свою схему классификации естественности, Гетмарк отнес сельскохозяйственные угодья к категории естественной среды, на что его коллега из Северной Америки вновь возразил ему: «Сельскохозяйственные угодья не являются естественной средой обитания или частью природного разнообразия; аргументация [Гетмарка] не очевидна, и многие в области охраны окружающей среды, особенно по эту сторону Атлантики, сочли бы ее неудовлетворительной».

В защиту Гетмарка следует отметить, что сельскохозяйственные угодья по обе стороны Атлантики, несомненно, являются жизненно важной средой обитания для множества диких видов; деятельность многих из них зависит от периодического вмешательства человека. Североамериканцы просто не желали признавать, что сельскохозяйственные угодья могут быть естественными [Anderson 1992].

Это разногласие в определениях понятия «естественность» отражает континентальные предпочтения в отношении диких и культурных ландшафтов. Прислушаемся к замечаниям британского географа Дж. А. Уолтера, который путешествовал по западной части Соединенных Штатов Америки, но не был впечатлен дикими Скалистыми горами. К великому разочарованию жителей Денвера, Уолтер отдавал предпочтение одомашненным горам Европы:

Когда я выразил свое разочарование Скалистыми горами, я видел, как от такой ереси у людей буквально отвисали челюсти. Когда я добавлял, что мне гораздо больше понравились новые небоскребы и старые пригороды Денвера, челюсти отвисали еще больше [Walter 1983].

Гораздо более впечатляющим Уолтер считал традиционный вид Альп с типичного европейского плаката – маленькая деревушка, раскинувшаяся под крутым склоном горы. По его словам, присутствие человека делает вершину более крупной и значимой. Этот стереотипный пейзаж с нависающей над маленькой деревушкой горой имел для Уолтера конкретный прототип в виде утеса в Доломитских Альпах:

[Он] возвышался над крошечной итальянской деревушкой и наводил ужас на крестьян в Средние века, а сегодня является популярным объектом для альпийского туризма и имеет большое экономическое значение для местных жителей [Ibid.].

Для британца Уолтера человеческий отпечаток превращает горный пейзаж из просто привлекательного в захватывающий. Описание Альп немецким географом Вернером Бетцингом также отражает эту европейскую любовь к горам, окультуренным присутствием человека:

Без человеческого измерения даже самые захватывающие и идиллические сцены альпийских пейзажей быстро становятся скучными и печальными. Природные ландшафты в Альпах не имеют никакой эстетической ценности без контраста с культурными [Bätzing 1984].

Многие американцы были бы решительно не согласны с такой оценкой человеческого присутствия в горах.

Неудивительно, что большинство американских экологов только начинают признавать человека неотъемлемой частью природы, в то время как их европейские коллеги все больше увлекаются идеей экосистем, свободных от влияния людей. Революционная для своего времени (по мнению организаторов) конференция североамериканских экологов 1991 года проходила под названием «Люди как компоненты экосистем». Ее целью было донести до экологов «важность учета людей и их деятельности в рамках экологических концепций, моделей и исследований» [McDonnell, Pickett 1993]. Конечно, некоторые американские экологи стремились включать антропогенное воздействие в свои модели задолго до этого, как, например, А. Сэмпсон, приводивший доводы в пользу опосредованной человеком регрессивной сукцессии. Однако Сэмпсон рассматривал деятельность человека как преимущественно деструктивный фактор. Кажется, что истинная цель конференции 1991 года заключалась не столько во включении деятельности человека в экологические модели, сколько в рассмотрении того, насколько такая деятельность может считаться нормальной (или даже полезной) частью природных систем.

Европейские экологи давно считали антропогенное воздействие нормальной частью экосистемных процессов. Научное собрание в Цюрихе в 1996 году, являвшееся, по сути, зеркальным отражением американской встречи, стало первой международной конференцией по экологической реставрации. Большинство участников охотно соглашались с тем, что человек является компонентом экосистемы. Вынесенный на повестку дня тезис, что природные системы могут быть освобождены от вмешательства человека, стал революционным. Целью конференции был поиск теоретических и практических способов, с помощью которых человека можно было исключить из экосистемы. Ренатурализация (Renaturierung, rinaturalisation и rinaturazione на немецком, французском и итальянском языках) привлекала внимание европейцев с начала 1990-х годов. Однако процесс возвращения определенной местности в естественное состояние был для них в новинку, поскольку предполагал, что ландшафты могут быть свободны от следов человеческой деятельности. Это новое стремление к ренатурализации, ставшей, возможно, синонимом американского ревайлдинга, является отражением нового взгляда на природу. Согласно ему и вопреки мнениям Уолтера и Бетцинга, с удалением следов деятельности человека европейские горы становятся не менее, а более величественными и идиллическими. Выступление Р. Нэша 20 годами ранее, в котором он сетовал на то, что туристы в Альпах не могут избежать атрибутов цивилизации, для участников этой конференции прозвучало бы как призыв к действию [Webb 1996; Sala 1995].

Больша́я часть работ по ренатурализации в Европе сосредоточена на реках. Многовековая история наводнений в сочетании с высокой стоимостью сельскохозяйственных угодий и плотностью населения (особенно в Центральной и Южной Европе) в свое время заставила местные правительства выпрямить и канализировать большинство крупных рек и значительное количество малых. Спустя 80 лет после эпохи массового строительства плотин мы приходим к пониманию той роли, которую играют свободно текущие реки в предотвращении наводнений, очистке воды, создании экологических коридоров и зон для отдыха людей. Для проектов ренатурализации, подобных тем, которые планируются в верховьях реки Рона в Швейцарии, одной из первых задач является описание формы и композиции оптимально естественной реки, чтобы их можно было впоследствии воссоздать. Мало внимания уделяется попыткам определить состояние рек до заселения их берегов человеком – это слишком давняя история. Ренатурализация рек в Европе – скорее процесс созидания, чем воссоздания. Таким образом, европейцы разработали множество методов описания оптимальной естественности. Один из них основан на выявлении неизмененных прибрежных районов. Реставраторы используют их в качестве модели естественности, которую экстраполируют по всему руслу реки. Другие ренатурализаторы опираются на концепт Leitbild, который пытается найти баланс между идеальным, оптимальным и возможным, однако они все еще далеки от определения оптимальной естественности [Kern 1992].

Еще один оригинальный метод определения целей ренатурализации основан на общественных опросах: исследователи пытаются установить, что обычные люди считают оптимально естественным, например попросив их ранжировать серию фотографий в порядке возрастания естественности. С. Тэпселл и ее коллеги использовали общественные опросы для определения целей ренатурализации зацементированного русла реки Рейвенсборн близ Лондона. Тэпселл признает, что улучшение или реабилитация могут служить лучшим описанием процесса создания идеальной реки, которая, по мнению местных жителей, должна быть извилиста, полога, образовывать небольшие болотистые участки. Тем не менее она настаивает, что ее проект все же представляет собой реставрацию, так как ставит целью вернуть определенные черты и качества первобытной реки [Tapsell 1995]. Вместе с тем нетрудно себе представить, что подобные опросы в других британских городах выявили бы сотни различных взглядов на идеальную реку. Вместо того чтобы рассматривать эти разные представления рек как оптимальные стили или отражения лучшей природы, можно было бы думать о них как об оптимальных исторических ландшафтах. Жители разных городов будут ценить различные природные особенности – в зависимости от культурных и исторических предпосылок. Таким образом, ренатурализаторы занимаются скорее реконструкцией некоего популярного исторического периода, чем какой-то квинтэссенции естественности. Cоздавая пасторальные луга, разделенные пополам извилистым ручьем, они тем самым восстанавливают романтический пейзаж XVIII века, созданный Ланселотом Брауном. Если американский ревайлдинг – это воссоздание внеисторических условий, американская ренатурализация – создание исторических.

За пределами рек большинство европейских защитников окружающей среды по-прежнему скептически относятся к целям ренатурализации. Итальянский землеустроитель С. Сальгаро сетует на то, что при восприятии Альп слишком часто упускают из виду местных жителей: для некоторых любителей природы Альпы включают в себя только горы, реки и деревья, но не людей. Это «бремя естественности», по словам Сальгаро, способствует проведению политики, которая не учитывает интересов скотоводов и фермеров, веками живших в горах [Salgaro 1994]. Исключая деятельность человека, такая политика может охватывать собой только часть альпийской экосистемы. Предложения по восстановлению условий, свободных от людей, в некоторых частях итальянских национальных парков или созданию зон дикой природы в Альпах являются попытками вернуть дикую природу, при этом исключив из нее людей. Однако большинство итальянцев не считают, что восстановленная дикая природа – это то, что нужно их стране.

«Защищайте человека, а не цветы», – гласили граффити на стене штаб-квартиры Национального парка Гран-Парадизо. В 1970-х годах этот заповедник на северо-западе Италии был расширен, включил в себя несколько прилегающих долин, на которые распространились и соответствующие запреты на охоту и выпас скота. Местным жителям это не понравилось. Главная проблема ограничения человеческой деятельности в парковых зонах Италии кроется в том, что большинство из них включают в себя дома и деревни. Наиболее разумные предложения по организации парков подразумевают под собой создание нескольких концентрических зон с разными уровнями допустимой человеческой активности. Чем ближе к периферии, тем больше будут дозволены традиционные формы землепользования: выпас скота, земледелие и собирание грибов. Опять мы сталкиваемся с тем, что даже в национальных парках итальянцы по-прежнему предпочитают возделывать землю [Zoppé 1978].

Хотя существует небольшая группа энтузиастов, которые стремятся к созданию оптимальной картины безлюдной природы, большинство итальянцев все еще предпочитают восстанавливать должным образом окультуренные ландшафты. Хотя обширные территории как в Италии, так и в Соединенных Штатах Америки включают в себя города, сельскохозяйственные и парковые угодья, заброшенные земли и пустоши, большинство итальянцев по-прежнему рассматривают свою страну как либо культивированную, либо неухоженную, в то время как американцы мыслят категориями дикого и недикого. На сегодняшний день восточное и западное побережья Америки заселены настолько же густо, как Италия. Несмотря на это, американцы все равно продолжают воспринимать свою страну как дикую местность, как бы сильно она ни была деградирована. Итальянцы же по-прежнему представляют свою страну как сад, каким бы плохо ухоженным он ни был. По словам историка лесного хозяйства М. Аньолетти, некогда ухоженные леса Италии приходят в упадок, им настоятельно необходима рука человека: «Вся Италия нуждается в восстановлении»[46].

Три модели реставрации

Учитывая множество способов создания и восстановления природных систем и управления ими, мы считаем полезным рассмотреть упрощенные модели, иллюстрирующие главные разновидности экологической реставрации. Представляя в упрощенном виде основные подходы к процессу реставрации, такие модели могут помочь нам прояснить многое – как о современной, так и об исторической реставрации. Как видно из прилагаемых рисунков, реставрацию можно подразделить на три разных стиля или три различные категории – в зависимости от того, воспринимается ли человек как приносящий пользу окружающей среде, предпочитает ли он одомашненные или дикие земли. Каждая из этих моделей предполагает наличие определенных входных и выходных данных для реставрационного процесса, причем реставраторы обязательно выбирают, из какого и до какого состояния они собираются восстанавливать тот или иной объект. На сегодняшний день землеустроители применяют все три метода реставрации, по отдельности или в комбинации – в зависимости от их целей. Хотя такие модели являются лишь приблизительным, идеализированным изображением восстановительных процессов, они тем не менее предоставляют возможность развеять те недоразумения, которые могут возникнуть между теоретиками, практиками и бенефициарами восстановления.

Как показано на илл. 24, первый из трех видов реставрации – то, что можно назвать поддерживающим садоводством. Это форма реставрации, которую проводят фермеры и скотоводы после того, как они уже внесли определенные улучшения в природные системы. После расчистки лесов и вспашки полей сельские работники приступают к работе над поддержанием идеальных одомашненных форм окружающей среды. Ввиду их дегенерации под действием спонтанных энтропийных сил землеустроители вынуждены постоянно восстанавливать эти формы. Как существует множество видов садов: от сельскохозяйственных угодий до уютных двориков, – есть и масса способов поддержания сада в надлежащем состоянии. По мере того как животно- и садоводам удается вывести желаемые породы и культивары, им необходимо продолжать селекцию и скрещивание, иначе эти одомашненные виды могут выродиться в дикие. Таким образом, они стремятся постоянно восстанавливать полезные модификации, внесенные «культурой» в «натуру». Сегодня американские фермеры ухаживают за своими полями (скажем, с помощью внесения удобрений) точно так же, как итальянские лесничие периодически очищают лес (pulire il bosco) путем прореживания и обрезки деревьев. Деятельность реставраторов исторических садов также соответствует этой модели поддерживающего садоводства.

Поддерживающее садоводство было широко распространено на протяжении истории. Когда колонисты Северной Америки вели переложное земледелие, поддерживая лес в состоянии вырубленного и выжигая молодые саженцы, они стремились сохранить и восстановить плодородность земли. Когда итальянцы эпохи Возрождения вели свои сады (от интенсивных живых изгородей до обширных каштановых рощ), они боролись с непрерывной деградацией с помощью прополки и вспашки, посева семян, обрезки и прививки. Эпоха Просвещения олицетворяла стремление не только улучшить природу, но и противостоять спонтанному вырождению этих улучшений. Типичное для этого периода мнение выразил граф де Бюффон, заявив: «Дикая природа гадка и мертвенна; я, только я могу сделать ее благоприятной для жизни» [Glacken 1967].

Бюффон сам выступал за лесовосстановление, например в своей публикации, озаглавленной «Сохранение и воссоздание лесов» [Buffon 1739]. Процесс возрождения пришедших в упадок садов является старейшим видом реставрации.

Второй вид реставрации включает в себя понятие деградации. С точки зрения репаративного садоводства ущерб окружающей среде наносят люди, а не природа. Как показано в этих моделях, дегенерация – это спонтанный процесс, который наносит ущерб улучшенным человеком системам, тогда как деградация – антропогенный процесс, который наносит ущерб нетронутым системам. Первый тип реставрации борется с природными воздействиями, второй – с культурными. Репаративное садоводство направлено на устранение ущерба, причиненного окружающей среде человеком (например, вырубкой лесов, интродукцией инвазивных видов и перевыпасом), а не природой (например, лесными пожарами, распространением сорняков и засухой). Садоводы-репаративисты предполагают, что люди являются как проблемой, так и решением: они способны как ухудшать, так и улучшать нетронутое состояние. Роль реставратора коренным образом изменилась, когда человек стал рассматриваться как главная или единственная причина ущерба, наносимого окружающей среде.

Рекультивация отработанных шахтных полей Северной Америки путем ревегетации экзотическими видами трав представляет собой репаративное садоводство. Им же является и деятельность европейских лесничих по засаживанию горных склонов комбинациями древесных пород, непохожими на произраставшие в первобытных условиях. Посадки деревьев вдоль дорог и шоссе, проводимые в рамках деятельности, некогда называемой биоинженерией, также представляют собой форму репаративного садоводства. В 1973 году Х. Шихтль написал свое ставшее классическим руководство по этой теме с целью «защиты, восстановления и улучшения… окружающей среды» [Schiechtl 1973]. Двести лет назад европейцы и североамериканцы верили, что вырождение природы происходит само по себе – по воле Божьей – и, возможно, усугубляется человеческим злом. Только в XIX веке люди начали считать себя главными виновниками разрушения окружающей среды. Накопление побочных эффектов промышленности, перенаселение городов и усиливающаяся нехватка ресурсов в становящемся все более светским обществе способствовали популяризации идей о том, что люди могут загрязнять свой дом. Главный вклад Джорджа Перкинса Марша состоял в укреплении, распространении убеждения в том, что люди – независимо от Бога и стихийных сил – наносят ущерб природе и несут за это вину. Марш призывал к реставрации путем восстановления пришедших в упадок садов.

Илл. 26. Три разновидности реставрации

Важно отметить, что грань между двумя описанными выше взглядами на реставрацию, как и между естественной дегенерацией и антропогенной деградацией, может быть весьма тонкой. Появление в саду большого количества сорняков можно списать как на спонтанное разложение природы, так и на пренебрежение человека прополкой. Если человек считает, что наличие сорняков вызвано главным образом «натурой», он будет реставрировать землю с помощью поддерживающего садоводства; если же он считает, что распространяться сорнякам дает «культура», он прибегнет к репаративному садоводству. Поддерживающее садоводство направлено против разрушительных процессов (природы), в то время как репаративное – против разрушительных факторов (обычно присутствия человека). Таким образом, в рамках первого восстанавливаются лесные массивы, сгоревшие в результате удара молнии, а в рамках второго возрождается лес, подвергшийся вырубке. Таким образом, реставраторы могут действовать в соответствии с самыми различными вводными данными – в зависимости от того, считают ли они ущерб окружающей среде преимущественно природным или культурным.

Третий взгляд на реставрацию выше всего ценит нетронутое, первозданное состояние природы. Его предпочитают многие современные практики. Репаративная натурализация – это то, как эти реставраторы представляют себе свое ремесло. Они не только видят деградацию, но и берут за идеал нетронутую землю. Репаративная натурализация ставит своей целью приведение деградировавших систем в дикое состояние. Продукт такой реставрации – дикие, а не одомашненные формы. Можно понять, почему некоторые экологи-реставраторы чувствуют себя некомфортно, когда их деятельность сравнивают с садоводством: они видят себя восстанавливающими исторические природные системы, а не исторические сады.

В отличие от садоводов натурализаторы предпочитают нетронутую землю и биоту улучшенным человеком формам. Они рассматривают «культуру» как виновницу, а «натуру» – как спасительницу. Их задача состоит в том, чтобы имитировать и воспроизводить естественные регенеративные процессы. Сторонники репаративной натурализации считают себя «направляющими экологическую сукцессию» [Luken 1990], которая, по их мнению, ускоряет спонтанное восстановление деградированных земель. Воссоздание диких земель и репопуляция диких видов, будь то в Италии или Соединенных Штатах Америки, являются основными примерами этого третьего типа реставрации. Приведенные схематические модели, каждая из которых содержит свои представления о поврежденном исходном и об идеальном целевом состоянии, демонстрируют, что существует не один, а три способа реставрации[47].

Термины «сад» и «пустошь» могут толковаться широко – с целью подчеркнуть гибкость этих моделей. Так же как деградация и дегенерация представляют собой спектр, существует и спектр состояний между садом и пустошью. Илл. 26. «Шкала “пустошь – сад”» показывает, что степень ущерба, как и улучшения, может зависеть от наблюдателя. Субъективность понятия деградации иллюстрируется на примерах заповедника Одюбон в Коннектикуте и медной шахты в Теннесси, демонстрирующих, что одна и та же местность может считаться разными людьми как поврежденная или улучшенная. Даже научное определение экологического ущерба может не проводить различий между причинами, зависящими и не зависящими от человека.

Так, эколог Роберт Вашингтон считает, что экосистема деградирует, если есть следующие факторы:

1) изменение композиции форм роста;

2) снижение вегетативной реакции, валовой первичной продуктивности;

3) ускоренная эрозия почвы;

4) понижение качества почвы;

5) видоизменение структуры ландшафта, которое приводит к уменьшению функциональности экосистемы.

Хотя деградация явно имеет материальную основу, а не представляет собой чисто постмодернистского конструкта, она все же не является сущностным состоянием природы, несмотря на то что мы разработали способы ее измерения и придумали термины для ее обозначения, такие как эрозия почв, утрата биоразнообразия и обеднение дикой природы.

Глубокая история реставрации

История западного мира пестрит примерами обществ, стремившихся восстанавливать природу, возвращая поврежденную окружающую среду к прежним идеальным формам. Чтобы лучше понять, как можно поддерживать или репарировать, культивировать или натурализировать различные типы природных систем наряду с вышеприведенными моделями, можно рассмотреть следующие исторические примеры восстановления.

Следует иметь в виду, что существовало множество видов землепользования, у которых отсутствовала какая-либо восстановительная цель. Иногда люди вносили в окружающую среду вре́менные улучшения без последующих усилий по их поддержанию или же и вовсе оставляли ее деградированной. Экстрактивное пользование и другие невосстановительные практики, конечно, были очень распространены на протяжении всей истории человечества.

Илл. 27. Шкала «пустошь – сад»

Одной из древнейших реставрационных практик является посадка леса. За много веков до того, как немецкие или французские лесничества начали восстанавливать леса на обнаженных горных склонах, древний человек осознавал важность обилия и разнообразия деревьев, будь то в качестве источников топлива и строительных материалов или мест для охоты и духовного уединения. Древние греки и римляне ценили лес за все перечисленное выше, а также за то, что он служил источником защиты от палящего солнца и естественным разграничителем земельных участков. Они также ухаживали за священными рощами и благоустраивали их, сажая в них здоровые молодые деревья. Деятельность этих древних народов можно охарактеризовать как поддерживающее садоводство. По их мнению, ухоженные леса со временем приходили в упадок и требовали постоянного восстановления [Hughes 1994].

Распространенной темой в западной традиции было то, что не только человек лишился небесной благодати, но и сам мир природы низко пал по сравнению с былым эдемским величием. Как учил Лукреций, природа вырождается сама по себе, в то время как земледелец, который трудится, чтобы сделать землю плодородной, вспоминает о лучших временах, «не понимая, что все вещи постепенно приходят в упадок и уходят в могилу, изношенные течением лет» [Lucretius 1937]. Платон описывал Аттику как выродившуюся из состояния сада: «И вот теперешнее, по сравнению с тогдашним, как это бывает на малых островах, представляет собою как будто только остов болевшего тела» [Wall 1994]. В прежние времена, по словам Платона, жители Аттики наслаждались плодами пастбищ и лесов, которыми заботливо управляли люди: «Такова же была вся остальная страна, правда и от природы: но при этом она еще возделывалась, и, вероятно, земледельцами истинными, преданными этому самому делу» [Wall 1994]. Платон сетовал не на урон, который наносят земледельцы, а на их невнимание к состоянию вырождающегося сада.

Древнеримский автор трактатов о сельском хозяйстве Колумелла подчеркивал, что плодородие земли можно восстановить, если добавить в нее различные удобрения, такие как навоз и известняк.

Дегенерация продолжала оставаться главной экологической угрозой на протяжении эпохи Просвещения: человек обвинялся в том, что пренебрегал мерами по восстановлению и давал природе прийти в упадок. Как отмечает Д. Левенталь, «мнение о том, что разложение природы порождается человеческим злом, пронизывает европейскую мысль конца XVI и начала XVII века» [Lowenthal 1990]. К. Мерчант добавляет, что западным миром овладели репаративные нарративы, где стремительному или постепенному упадку противостоят «попытки воссоздать Эдемский сад на Земле». Постоянно находясь под угрозой дегенерации, земные райские кущи нуждались в непрерывном восстановительном садоводстве.

Лесовосстановление также проводилось в целях облагораживания не только стихийно вырождающихся земель, но и активно деградируемых людьми, что относится ко второй разновидности реставрации. Еще до Марша звучали разрозненные заявления о том, что люди причиняют прямой вред воде, воздуху и земле, особенно в городских районах. Уже в 1661 году над Лондоном стоял такой густой смог, что Дж. Ивлин писал королю Англии: город «скорее напоминает гору Этна, дворец Вулкана, остров Стромболи или пригороды ада, чем собрание разумных существ». Ивлин предупреждал, что сжигание угля могло приводить к «недомоганию легких не только из-за удушающего изобилия дыма, но и из-за его ядовитости». Предложенные Ивлином меры противодействия загрязнению воздуха включали в себя перенос вредных производств за черту города, запрет на сжигание угля по воскресеньям и разведение в Лондоне и округе ароматных цветов, кустарников и деревьев: «В связи с этим садоводов [следует] поощрять к созданию плантаций… липы, чубушника, шиповника, можжевельника, лавра, лаванды». Предложение Ивлина состояло в том, чтобы превратить поврежденный городской пейзаж Лондона в сад. Обращаясь к скептикам, Ивлин добавлял:

Если читатель склонен улыбнуться, видя, как автор серьезно предлагает нейтрализовать неприятные запахи Лондона рядами деревьев, душистыми кустарниками и ароматическими травами, ему следует помнить, что этот план (каким бы фантастическим он ни казался) есть продукт мысли писателя, чей энтузиазм в отношении озеленения оказал исключительную услугу этому королевству: он привел к созданию благородных плантаций, украшающих страну и полезных обществу.

План реставрации Ивлина заключался в том, чтобы перебить ядовитые выбросы ароматными запахами культурных растений [Evelyn 1661].

Примечателен также трактат Ивлина о лесном деле. В «Сильве» (1664), считающейся классикой консервационистской литературы, Ивлин перечисляет преимущества здоровых лесов и описывает методы их поддержания и восстановления. «Поистине, опустошение и уничтожение наших лесов приняли такие масштабы, что я не представляю иного выхода, кроме как повсеместно сажать все возможные сорта деревьев», – писал Ивлин. Таким образом, он предлагал шаги по восстановлению ландшафта как в городе, так и за его пределами – не путем создания интерпретаций дикой, нетронутой природы, а путем восстановления здоровой и окультуренной. Призывая к восстановлению лесов в Англии, Ивлин одновременно одобрял вырубку лесов в Новой Англии. Густонаселенные районы восточного побережья Америки, писал он,

значительно улучшились благодаря расчистке этих мест от тенистых деревьев, что впустило туда больше воздуха, солнца и сделало землю пригодной для возделывания и выпаса скота [Glacken 1967].

Таким образом, хотя Ивлин выступал за репаративное садоводство в Англии, он не видел необходимости в восстановлении первобытных лесов Новой Англии. Вместо этого он приветствовал усилия американцев по превращению своей страны в сад.

Трансатлантические путешественники в течение следующих столетий неоднократно комментировали то, как американцы создавали сады, в то время как европейцы их восстанавливали.

Рассмотрим пример с окраин западного мира. Вырубка лесов на французском колониальном острове Маврикий в XVII и XVIII веке была примером изменения окружающей среды, которое, по словам Ричарда Гроува, с самого начала вызвало в обществе обеспокоенность способностью человека разрушать природные системы. Гроув также считает, что маврикийские колонисты были одними из первых, кто попытался восстановить деградировавшие леса. Теперь ясно, что европейские колонисты на Маврикии интерпретировали реставрацию точно так же, как Джон Ивлин, сперва увидев ущерб, причиненный человеком, а затем решив воссоздать былой тропический сад (при этом очеловечив его). В 1762 году действующий губернатор Маврикия попытался восстановить недавно вырубленные леса, оптимистично рапортуя: «Посажены все виды деревьев, дуб и каштан растут удивительно хорошо. Больше нет никаких сомнений в том, что те леса, которые были опустошены вблизи порта, можно в полной мере заменить дубами».

Губернатор позволил многим обезлесенным районам оставаться открытыми для выращивания продовольственных культур, рекомендовав при этом засеять местные болота рисом [Grove 1995]. Таким образом, губернатор Маврикия стремился восстановить не первобытный лес, а плодоносящий сад.

Лесовосстановление – это, конечно, всего лишь один из видов восстановительной деятельности. Существует бесчисленное множество ранних примеров восстановления других типов местообитания, как в случае с водно-болотными угодьями в Северной Финляндии, которые были созданы земледельцами XVIII века. Многие из них не представляли собой нетронутой среды. Эти заболоченные участки возникли в результате преднамеренного затопления людьми с целью уничтожения древостоев, чтобы в сухой сезон образовать луга для выращивания кормовых культур. После этого финские земледельцы продолжили периодически затапливать эти участки, чтобы предотвратить повторный рост леса. Аналогично тому, как Платон рассматривал леса в Аттике как вырождающиеся без надлежащего управления человеком, финские крестьяне наблюдали, как их водно-болотные угодья превращаются в леса, если их регулярно не затоплять. Ежегодное затапливание было финским способом культивации их дегенерированных водно-болотных угодий. Представление о мелиорации деградированных водно-болотных угодий получило широкое признание только в XIX веке, а об их натурализации— только в XX веке [Vasari 1990].

Практика землеустройства североамериканских индейцев, как традиционная земледельческая деятельность в Европе, является еще одним ярким примером того, как люди веками вели реставрацию, ухаживая за садами. В зависимости от конкретной группы и места проживания коренные американцы могли жечь леса, засеивать и орошать землю, заниматься собирательством, делая окружающую среду более пригодной для себя и тех животных, от которых они зависели. От арктических равнин до джунглей Мезоамерики – их родные земли едва ли можно было назвать безлюдной местностью, и индейцы прилагали постоянные усилия для сохранения тех улучшений, которые они вносили в окружающую среду. В недавнем выпуске Ecological Restoration писалось, что восстановление культурных ландшафтов индейской Америки становится все более популярным, особенно в национальных парках, которые изначально были созданы для защиты первозданной природы. Возобновление разведения костров на Олимпийском полуострове, восстановление рыбных прудов на берегах Большого острова Гавайи и повторная обрезка мескитовых и сосновых деревьев в Долине Смерти – все это является способом вернуть исторические индейские пейзажи. В то время как коренные народы Америки восстанавливали земли с помощью поддерживающего садоводства, сегодняшние управляющие парками возрождают доколумбовы ландшафты с помощью репаративного садоводства. Теперь в запущенном состоянии этих местных садов обвиняют в большей степени «культуру», чем «натуру». Политика «невмешательства» в управлении национальными парками США конца XX века привела к тому, что луга заросли́ деревьями, рыбные пруды размыло, а сосны пиньон оказались скрыты зарослями кустарников. В каждом из этих случаев реставраторы восстанавливали сады коренных американцев[48]. Наконец, третий взгляд на восстановление – это процесс возвращения земель в некультивированное, недеградированное состояние, подобно тому как сегодня Wildlands Restoration Team пытается возродить в части Калифорнии здоровую, дочеловеческую окружающую среду. К концу XVIII века романтическое движение стало воспевать нетронутую природу; идеальные ландшафты в представлении романтиков смещались от культурных пространств к необжитым и диким. Малонаселенные горные долины из мрачных и безрадостных мест становились местами величественной славы. Французский географ Э. Реклю отмечал это растущее увлечение дикой природой, когда в 1870-х годах он приветствовал «благородную страсть, которая побуждает стольких… изучать природу во всех местах земного шара, где она сохранила свою первобытную красоту». Как и Марш, Реклю верил, что люди способны изменить эту первобытную красоту как к лучшему, так и к худшему: «Действие человека может приукрасить землю, но оно также может изуродовать ее; в соответствии с обычаями и социальным положением каждой нации оно способствует либо деградации, либо облагораживанию природы». Полагая, что многие места находились в состоянии упадка, Реклю призывал к восстановлению хотя бы части их первобытной красоты [Reclus 1872].

В случае с Ниагарским водопадом Реклю был обеспокоен развитием гидроэнергетики, которое привело к появлению лабиринта неприглядных каналов, отводящих воду для приведения в действие турбин. Реклю признавал, что «огромную силу водопада» действительно следует использовать и что «не может быть ничего выгоднее», однако он тут же добавлял: «Ни один путешественник не может не испытать глубокого ужаса, когда сравнивает сегодняшнюю Ниагару, такую, какой ее сделали люди, с прежним “Громом вод”, пребывавшим в той простоте, которой наделила его природа». Для Реклю эстетическая ценность Ниагарского водопада превышала его ценность как гидроэнергетического объекта. Он высоко оценил проводимую по восстановлению водопада кампанию, отметив, что «произошла революция мнений и что были приняты меры для защиты ландшафта от дальнейшего повреждения и его постепенного восстановления в первозданном виде» [Ibid.].

Выше уже упоминалось, что во вступлении ко второму изданию книги «Человек и природа» Марш рекомендовал труды Реклю в качестве противовеса его работе. Реклю освещал «оберегающие и восстанавливающие, а не разрушительные стороны человеческой деятельности» [Marsh 1870]. В то время как Марш выступал за репаративное садоводство, призыв Реклю к реставрации представлял собой раннюю форму репаративной натурализации. Реклю считал, что восстановление Ниагарского водопада должно быть процессом его возвращения в первозданное состояние, а не в улучшенное человеком [Reclus 1872].

Более поздние реставрационисты, такие как Олдо Леопольд, отстаивали это стремление к возвращению безлюдных условий, основывая свои аргументы на прагматических и экологических критериях, а не только на эстетических. Ко времени Леопольда параллельно движению за сохранение дикой природы уже шло движение за ее возрождение.

Сравнивая управление земельными ресурсами в Соединенных Штатах Америки и Италии, можно выделить примеры применения всех трех типов реставрации в каждой стране. Точно так же, как итальянцы со времен Римской империи боролись за сохранение своих садов, индейцы и первые колонисты Северной Америки пытались обратить вспять дегенерацию своих садов (первый тип реставрации). С укреплением в начале XIX века убеждения в том, что ущерб окружающей среде причинялся и был опосредован человеком, сперва американцы, а затем и итальянцы взяли на вооружение второй тип реставрации, возвращая деградированные системы в культивированное состояние. Затем, когда все больше людей стало высказываться в пользу нетронутой природы, особенно в Северной Америке, реставраторы начали пытаться вернуть деградированные земли в здоровое состояние (до человека) (третий тип реставрации). Американская традиция реставрации, стремительно развивавшаяся в 1930-х годах ввиду растущей чувствительности к ущербу, причиненному человеком, и прошлому страны, включала в себя все три подхода. Хотя третий подход к реставрации все еще был не очень популярен в Италии, в настоящее время в обеих странах практикуются все три типа реставрации.

Эта книга начиналась с описания того, как инженеры и лесоводы первоначально стремились поддерживать свои альпийские сады в горах Кунео в надлежащем состоянии. когда они начали рассматривать людей как источник ущерба земле, приступили к восстановлению этих садов. В штате Юта управляющие пастбищами сначала стремились восстановить деградированные земли с помощью методов садоводства, улучшая горные склоны из первозданного состояния; но в конечном итоге некоторые из них начали натурализовывать эти места, возвращая их к первобытному состоянию. Таким образом, реставраторы Кунео прошли путь от поддерживающего садоводства до репаративного, в то время как реставраторы Юты – от садоводства до натурализации. Итальянцы по-прежнему считают свою землю садом, требующим постоянного ухода, в то время как большинство американцев продолжают рассматривать собственную страну как дикую местность, нуждающуюся в развитии, защите или, возможно, восстановлении. Итальянцы видят себя живущими в «очеловеченном» ландшафте; американцы, не являющиеся индейцами, видят себя живущими в природном заповеднике, населенном людьми.

Путешествуя за океан

Сегодня американские и итальянские путешественники продолжают рассматривать страны друг друга через призму национальных мифов о дикой природе и садах, недавней и глубокой истории. Итальянские туристы в США не могут не сравнить местных ландшафтов с той пасторальной изысканностью, что прославлялась в “Il Bel Paese”. Они могут позавидовать Америке, не обремененной il peso della storia («груз истории»), даже несмотря на то, что этот Новый Свет был населен уже более 10 000 лет. Хотя они могут испытывать восторг от дикой природы Америки, все же до́ма они чувствуют себя на более культивированных ландшафтах. Аналогичным образом американские туристы, отправляющиеся сегодня в турне по Европе, неосознанно сравнивают итальянские пейзажи с обширными панорамами «Живописной Америки». Иногда страдая «туристической болезнью», американцы испытывают сильное волнение при виде Колизея и домов в Помпеях, вспоминая, что эти сооружения были построены еще до рождения Колумба, при этом старательно забывая, что пирамиды майя в Северной Америке уже стояли, когда христианство еще было молодой религией, а Лондон был всего лишь небольшим римским форпостом. Американцы считают Италию недостаточно дикой, в то время как итальянцы считают Соединенные Штаты Америки мало ухоженными. Разделяя окружающий мир на «сады» и «несады», итальянцы смотрят на то, насколько культура облагородила его. Рассматривая землю как дикую или недикую, американцы смотрят на то, насколько сильно культура ее ухудшила. Р. Нэш беспокоился о том, что дикая природа в Альпах была загублена человеком. Его итальянская аудитория переживала о том, что люди больше не ухаживали за ней.

Американский натуралист и писатель Г. П. Набхан искал убежища в лесах Тосканы и Умбрии во время своего недавнего путешествия по родине почитаемого им св. Франциска Ассизского. Привыкший к широким, засушливым пространствам американского юго-запада, Набхан отправился в это паломничество в надежде, что дух Италии поможет ему разобраться с землей и жизнью. Когда на склонах Апеннинских холмов начали опадать каштаны, Набхан отправился в страну своего почитаемого святого – не для того, чтобы учить итальянцев сохранению окружающей среды, а для того, чтобы увидеть, как они сами уживались с миром природы. Визит к св. Франциску, покровителю животных и деревьев, который молился «брату Солнцу и сестре Луне» и превратил покрытый лесом склон Ассизи в собор под открытым небом, показался Набхану лучшим способом начать это исследование [Nabhan 1993]. Даже Л. Уайт-младший, который, как известно, считал, что безжалостная эксплуатация природы западной цивилизацией была следствием иудео-христианского мировоззрения, видел надежду в радикальных учениях Франциска Ассизского [White 1967]. Не зря Папа Римский Иоанн Павел II назначил этого святого покровителем экологии. Вместо того чтобы покорять землю и стремиться к господству над ней, Франциск учил своих последователей делить ее с другими божьими творениями [Francis of Assisi 1982]. Набхану было любопытно увидеть практические результаты такого учения.

Во время своего месячного путешествия по холмистым горам – от францисканского скита близ Флоренции к месту рождения самого Франциска в Ассизи – Набхан общался с фермерами и владельцами гостиниц, охотниками и монахами, защитниками окружающей среды и другими паломниками. Он проходил мимо ухоженных садов, священных рощ и заброшенных полей – неподалеку от тех мест, где Джон Мильтон написал «Потерянный рай» и где в возрасте 81 года июльским утром во время посещения склонов холмов Валломброзы скончался Джордж Марш. Набхан наблюдал, как итальянские земли демонстрировали гармоничную одомашненную природу, измененную прикосновением человека. Проходя по одному из лесов, он поразился, как местные жители готовили собранные каштаны по рецептам, передаваемым из поколения в поколение. Набхан восхищался тем, что считал классическими формами культурного ландшафта: виноградниками, рядами оливковых деревьев и каменными стенами, ограждающими так называемые cultura promiscua, или участки, засеянные смешанными культурами. Он сам описывал это так:

Столетия земледельцы трудились над тем, чтобы приукрасить естественное лоскутное одеяло из почв, солнечных лучей и штормовых потоков таким образом, чтобы расположить себя, своих животных и посевы на путях наименьшего сопротивления [Nabhan 1993].

Набхан пытался осмыслить свои наблюдения, сравнивая сельскую местность Апеннин с горами и пустынями своей родины. Сочетание «культуры» и «натуры», размышлял он, казалось уместным в итальянских ландшафтах, но в горах и долинах Северной Америки столь сильно измененные человеком земли были бы неуместны. «Это не дикая местность – это культурный ландшафт, населенный в соответствующем масштабе», – вторил Набхану один из его американских спутников. После нескольких дней блужданий по проселочным дорогам, осмысляя увиденные им культурные изменения в окружающей среде, Набхан начал задаваться вопросом, сохранила ли Италия все еще достаточно дикой природы, чтобы удовлетворить его потребности. Могут ли рассеянные по Италии певчие птицы, трюфели и редкие волки обеспечить достаточную дикость для привычного к ней американца? Мысленно Набхан учился восхищаться итальянскими садами, но в глубине души он все еще любил дикую природу Америки.

Илл. 28. Аббатство и Лесная школа Валломброзы в провинции Тоскана (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte)

Однажды, петляя тропинками на закате, он почувствовал умиротворение от красных лучей, отражавшихся от вспаханной почвы и терракотовых крыш, но его смутили навязчивые электрические вывески и телефонные столбы, казавшиеся столь неуместными в этом древнем ландшафте. «Почему пуристы чувствуют необходимость стирать эти очаровательные, ироничные несуразности, вклинивающиеся в идеализированные пейзажи?» – задумывался Набхан. Он пришел к выводу, что даже эти пасторальные сцены не совсем соответствовали его представлениям о том, как люди должны жить на земле. Хотя Набхан и восхищался аккуратными ландшафтами Италии, он начал понимать, почему никогда не смог бы полюбить их так, как любил дикие земли Северной Америки: «Я увидел, что итальянская земля была землей древних ран», – пояснял он, пользуясь языком Леопольда. Приблизившись к Ассизи, Набхан обнаружил деградацию на гармонично окультуренных землях Италии.

Затем он стал свидетелем менее заметных (и в то же время более трагичных) примеров деградации в священных рощах св. Франциска, пострадавших от усилий по борьбе с лесными пожарами. Набхан убедился, что ликвидация естественных возгораний привела к неконтролируемому росту деревьев, которые блокировали солнечный свет и не давали подлеску развиться. Поколения земледельцев, действовавших с вполне благими намерениями, заменили богатые лесные экосистемы скучными и однообразными монокультурами. Набхан с грустью отметил, что эти рощи, содержащие лишь малую часть некогда существовавших в них видов, превратились в обедневшие природные сообщества, которые совершенно не соответствовали учению их первого смотрителя. Прогуливаясь по лесам Ассизи, в какой-то момент Набхан услышал призыв к восстановлению этого лесного святилища; похожий зов некогда услышал сам святой: «Франциск, разве ты не видишь, как мой дом превращается в руины? – изрек глас. – Иди и почини его для меня».

К счастью паломников, Набхан обнаружил, что члены Совета по охране природы Ассизи уже приступили к восстановлению части святилища. С 1988 года несколько близлежащих полей и заброшенных пастбищ были превращены в рощицы с помощью саженцев тщательно подобранных аборигенных видов. Таким образом, итальянские реставраторы хотя бы частично возвращали землю в то состояние, в котором она существовала во времена Франциска: «Несколько акров саженцев не могут возродить лес, но, если за ними последует больше посадок оригинальной апеннинской флоры, это подтолкнуло бы растительность в правильном направлении». Сделав это открытие, Набхан почувствовал, что наконец-то может вернуться домой, зная, что потомки Франциска принялись за восстановление его святилища. Набхан заново обрел надежду, когда увидел, как итальянцы работают над восстановлением дикой природы на своей земле [Ibid.].

Тем не менее следует понимать, что там, где Набхан видел итальянцев, восстанавливающих дикие земли, они сами видели себя восстанавливающими сады. В глазах Набхана итальянцы восстанавливали естественный порядок; сами же они считали, что возрождают человеческий порядок. По его словам, Набхан отправился в Италию, чтобы увидеть, смогли ли потомки Франциска уберечь землю «от потери всей ее дикости». Тем не менее нам представляется, что сам св. Франциск культивировал землю. В то время как Набхан оценивал землю как дикую или недикую, Франциск, скорее, оценивал ее как возделанную или невозделанную. Однажды, как гласит предание, святой работал в саду, когда к нему подошел другой монах и спросил, что он будет делать, если узнает, что вот-вот наступит конец света. Без задержки и даже не поднимая глаз, тот ответил: «Я бы продолжил возделывать свой сад». Как и Совет по охране природы Ассизи, Франциск стремился восстановить человеческий порядок на окружающих его обитель холмах. В конечном счете итальянцы всегда видели себя восстанавливающими на земле хозяйство, а не устраняющими ущерб от бесхозяйственности. Набхан боялся деградации больше, чем спонтанной дегенерации. Он не мог понять, как Франциск мог восстанавливать землю, выращивая на ней сад.

Тем не менее, вернувшись в Америку, Набхан не стал ярым сторонником ревайлдинга. Он считал, что современные западные общества и коренные народы с традиционным образом жизни должны восстанавливать землю совершенно по-разному. После своего итальянского путешествия, все еще находясь в поисках дикой природы, Набхан обнаружил, что существуют племена коренных американцев, которые считают определенные труднопроходимые или отдаленные земли неподконтрольными и недоступными человеку. Именно такие земли, считает Набхан, являются подходящими для ревайлдинга, например путем удаления из них всех экзотических видов. Однако за пределами такой дикой местности индейцы модифицировали сообщества растений и животных в соответствии со своими потребностями и создали богатые культурные ландшафты. Эти окультуренные места требовали постоянного ухода, чтобы противодействовать дегенерации.

Сейчас Набхан занимается выявлением некоторых из этих модифицированных земель и их реставрацией. В пустынях Южной Аризоны и Северной Мексики он исследует то, как коренные народы могут восстановить надлежащее природопользование в своих родных оазисах [Nabhan 1997].

Может показаться странным, что Набхан не считал, что итальянская земля нуждается в культивации вместо натурализации. Итальянцы и американские индейцы пытаются стать частью своей земли, будь то тосканцы или сицилийцы, навахо или хопи. Искать дикость в Италии – все равно что искать ее в индейской Америке. И только американец, не являющийся индейцем, пытался бы ее найти и там и там. В своих итальянских размышлениях Набхан демонстрирует, что он до мозга костей один из тех американцев, которых Дэвид Поттер описал как «не имеющих этнических корней на земле, где живут»: «Французы имеют отдаленное галльское происхождение, немцы – тевтонское, англичане – англосаксонское, итальянцы – римское, ирландцы – кельтское, но единственный народ в Америке, который может претендовать на древнеамериканское происхождение, – это остатки краснокожих индейцев». Американцы-неиндейцы одержимы необузданной природой Америки и отсутствием в ней их культуры – настолько, что они пытаются найти эту дикость везде, куда бы ни ступила их нога.

Заключение

За пределами реставрации

«С большим интересом прочитал английский перевод вашей статьи “Биологическая этика”, – писал О. Леопольд О. де Бо, ведущему итальянскому биологу, защитнику природы и директору Музея естественной истории Генуи. – Вы поймете причину моего интереса, когда прочтете прилагаемую мной статью на ту же тему» [Leopold 1933]; 13 февраля 1934 года Леопольд отправил де Бо свою короткую статью под названием «Этика охраны природы», которая была опубликована всего несколькими месяцами ранее. Де Бо незамедлительно ответил, поблагодарив Леопольда за репринт [de Beaux 1930, 1997]. Хотя великая работа Леопольда, эссе «Земельная этика» (возможно, самое цитируемое в Америке произведение по охране природы), появится только через 15 лет, его первая статья на ту же тему уже помогла сформировать новое американское ви́дение землеустройства. К. Майне назвал эту статью «эпохальным заявлением… о философских аспектах ресурсных проблем» [Meine 1988]. Аналогичным образом де Бо в своем эссе тоже предложил качественно новый взгляд на этику землепользования в Италии.

Примечательно, что вклад де Бо на самом деле предвосхитил статью Леопольда 1933 года: «Etica Biologica» вышла в свет в 1930 году, а в 1932-м была переведена на английский язык во флорентийской газете для иностранцев. Таким образом, Леопольд мог прочитать этот перевод незадолго до того, как написал свое эссе. Однако, если Леопольд и позаимствовал что-то у де Бо, он пришел к совершенно иным выводам. Когда де Бо призывал к этичному управлению миром природы, его волновала судьба живых существ; Леопольд же ратовал за сохранение всего дикого. Цитируя заповеди Моисея и учение св. Франциска, де Бо утверждал, что выжившие в Европе бизоны, медведи и рыси заслуживают защиты ввиду святости любой жизни: «Биологическую этику следует рассматривать как религию уважения к жизни во всех ее земных проявлениях». Хотя Леопольд также ссылался на десять заповедей, при этом он призывал к этике, в рамках которой рассматривались бы как дикие существа, так и земля, от которой они зависели. С помощью методов «контролируемой дикой культуры» землеустроители могли бы способствовать жизнедеятельности диких растений и животных в диком ландшафте. Леопольд добавил, что меры по консервации должны быть не только «негативными и запрещающими», но и «позитивными и конструктивными», подразумевая под этим улучшение и восстановление среды обитания диких животных[49].

В конечном счете де Бо осудил человека за склонность разрушать, призывая к «восстановлению и сохранению всех видов животных и растений, живущих рядом с человеком жизнью, подобной человеческой» [De Beaux 1932]. Леопольд же высоко оценивал потенциал человека по управлению дикой природой, призывая к

ренессансу в ландшафтном дизайне… который будет не только орудовать лопатой и садовыми ножницами, но и обуздывать те незримые силы, которыми определятся присутствие или отсутствие растений и животных [Leopold 1933].

Таким образом, де Бо предупреждал о новых экологических угрозах, в то время как Леопольд предлагал новые средства защиты окружающей среды. Учение Леопольда, развитое в более всеобъемлющую систему земельной этики, по мнению Д. Уорстера, «должно было стать основой области восстановительной экологии» [Worster 1993].

Леопольд никогда не был в Италии, но не прошло и двух лет после публикации его эссе об экологической этике, как он отправился в путешествие по одному из других интенсивно культивируемых ландшафтов Европы, лежащему к северу от Альп. Восхитившись природоохранными традициями Германии, Леопольд тем не менее был встревожен их результатами. Строго регламентированные, переполненные дичью немецкие леса произвели на Леопольда двоякое впечатление. Он вернулся домой убежденным, что на землях Германии оставалось недостаточно дикой природы. Контролируя популяции хищников и отдавая предпочтение монокультурам ели, немецкие лесничие способствовали неконтролируемому росту оленьих стад и окислению почв, тем самым уничтожая подлесок и способствуя образованию бурелома и распространению вредных насекомых. Как резюмировал Леопольд свои европейские наблюдения, «одновременное веде́ние искусственного охотничьего хозяйства и искусственного лесоводства, как правило, приводит к взаимному уничтожению того и другого» [Leopold 1936]. С точки зрения Леопольда, проблема немецкого лесного хозяйства заключалась в том, что оно полагалось на культивацию, а не на натурализацию земель: «Здесь мы имеем просто еще один пример вопиющей необходимости натурализма в том, что касается охраны природы» [Meine 1988].

Тем не менее именно через трансрегиональное, транснациональное и особенно трансконтинентальное сравнение реставрационных практик мы можем лучше всего узнать о человеческих представлениях о здоровье земель и об ущербе ему. Приведенные в этой книге примеры показывают, что ви́дение реставраторами начальных (поврежденных) и конечных (здоровых) состояний сильно различалось от континента к континенту. Американцы в начале XX века были более, чем итальянцы, склонны рассматривать ущерб окружающей среде как результат деятельности человека; к концу XX века американцы стали более склонны рассматривать здоровую окружающую среду как свободную от людей. В Нерайссе, небольшой долине в провинции Кунео, местные жители некогда считали, что их горы разрушаются под воздействием дождя и снега, но постепенно они стали воспринимать наводнения и лавины как результат безответственного поведения человека. По другую сторону Атлантики, в каньоне Ифрием в штате Юта, местные жители когда-то надеялись выращивать экзотические корма и высокие хвойные деревья, но в результате пришли к тому, что стали рассматривать первобытную, нетронутую растительность в качестве идеального горного покрова. Переосмыслив свою мифологию природы, реставраторы Кунео научились видеть вину человека, в то время как жители Юты – восхищаться естественными процессами.

Помимо мифологии, были и другие (более осязаемые) причины, по которым люди из Кунео и Юты так по-разному видели проблемы своих гор и пути их решения. В альпийских районах Кунео после 1850-х годов наблюдался устойчивый отток жителей в индустриализирующиеся равнины; к началу 1900-х годов население Нерайссы сократилось до доли своей прежней численности. Более того, записи осадков показывают, что конец XIX века в Альпах был необычно дождливым. С уменьшением числа жителей и поголовья скота вкупе с увеличением количества осадков присутствие «натуры» в Нерайссе, казалось, действительно усиливалось. Таким образом, когда начались наводнения, главным виновником виделась природа; землеустроители Кунео попытались вернуть долине благотворное присутствие человека. Они возвели плотины и посадили леса, чтобы имитировать защиту, которую когда-то обеспечивали обустроенные местными земледельцами террасы. Наиболее заметными проблемами для Альп Кунео в это время было обезлюдение вкупе с периодами сильных дождей. В самом деле, природа виделась источником ущерба этим горам. Лишь позже бо́льшая часть вины в конечном счете будет возложена на людей.

Противоположная тенденция имела место в Юте, где с середины XIX века наблюдался приток населения в горные регионы. Хотя большинство переселенцев не селились на западе в самих горах, они пасли на них свой скот. Бродячие лесорубы также вырубали огромные массивы горного леса. К тому времени, когда Лесная служба штата спохватилась и начала ограничивать вырубку леса и выпас скота в каньоне Ифрием, растительного покрова там почти не осталось. Для наблюдателей (по крайней мере для тех, кто не был лично заинтересован в выпасе скота и лесозаготовках) домашний скот и вырубка лесов были причинами бедственного состояния гор. Поскольку увеличение народонаселения было наиболее очевидным изменением за последнее время, казалось, что в горах множилось присутствие «культуры». В самом деле, «культура» виделась источником ущерба.

Новый взгляд на экологический ущерб, сформулированный Маршем, также был порожден демографическими и материальными обстоятельствами, а не только идеологическими сдвигами. В частности, ускоряющееся накопление отходов жизнедеятельности человека резко отличалось в степени и роде от прежних видов загрязнения окружающей среды. Как отмечает Кристин Розен, резкий рост производства промышленных отходов в середине XIX века

кричаще выделялся на фоне привычной вони, дыма и жидких отходов, поступающих из домов, церквей, конюшен, магазинов и мастерских, которые на протяжении тысячелетий составляли общепринятый сенсорный фон повседневной жизни [Rosen 2003].

Когда Марш переложил вину за ущерб, нанесенный окружающей среде, с общепринятых естественных причин на человека, он реагировал на насущные проблемы дня, а не только на растущую любовь американцев к дикой природе.

Тем не менее в случае с горными наводнениями идеология служила ключевой причиной, по которой итальянцы и американцы так по-разному смотрели на проблемы своих гор. Итальянцы считали заселенность нормальным и здоровым состоянием земли, поэтому сокращение населения, совпавшее с увеличением количества осадков, просто укрепило их давнюю веру в то, что наводнения вызываются «натурой», а не «культурой». Итальянцы привыкли видеть свои земли густонаселенными: популярные книги, такие как “Il Bel Paese”, славили Италию как ухоженный сад. По мнению итальянцев, на оставленных человеком землях злокачественная «натура» могла возобладать над благотворной «культурой». В Америке же дикая земля все чаще рассматривалась как самая здоровая. В альманахах вроде “Picturesque America” воспевалась дикая сущность континента. Возникновение наводнений на недавно заселенных землях укрепило представление о том, что вредная культура причиняет зло благодатной природе. Неудивительно, что гордившиеся дикими землями американцы раньше европейцев усомнились в предположении эпохи Просвещения о том, что только «культура» может принести пользу земле. Реставраторы в Юте приступили к возрождению «нации природы», в то время как в Кунео все еще стремились восстановить «сад культуры». Мифологизированная природа часто предоставляла больше мотивов для восстановления, чем настоящая.

Илл. 29. Сбор семян в округе Санпит штата Юта, 1960-е годы (UDWR)

Переместившись из Америки в Европу, из осиново-пихтовых лесов Скалистых гор Юты в буково-еловые рощи Альп Кунео, в обоих местах мы найдем жилые и заброшенные здания, дикие луга и пастбища, сельскохозяйственных животных и лесных зверьков.

Когда с приходом осени начинают опадать листья, на обоих хребтах пастухи принимаются перегонять своих овец и коров на более низкие, теплые участки. Облик обоих горных массивов был сформирован как «натурой», так и «культурой». Однако итальянцы видят главной хранительницей своих гор «культуру», а американцы – «натуру». Реставраторы в Кунео сосредоточивают свои усилия на некультивированных землях, в то время как их коллеги в Юте действуют на недиких. Тем не менее каким-то образом каждый стиль управления кажется наиболее подходящим для своего места: сегодня было бы одинаково странно пытаться вернуть дикую природу в Нерайссу и культивировать каньон Ифрием. Только меняя мифы, мы можем прийти к разным способам восстановления. Только путешествуя в далекие страны и исследуя далекое прошлое, мы можем взглянуть со стороны на свое мифологическое мировоззрение.

Стоит уточнить, что за пределами диких земель и гор большинство американцев к 1930-м годам все еще относились к поврежденным и убывающим ресурсам так же, как и их коллеги по другую сторону Атлантики. На сельскохозяйственных угодьях и в окультуренных лесах большинство американцев стремились восстановить благотворное влияние человека, например путем внесения удобрений, восполнения поголовья животных и пересадки растений. Даже Леопольд допускал возможность того, что садоводство может быть успешной и немаловажной стратегией землеуправления. Хотя он критиковал немцев за их неспособность сохранить дикость в должных масштабах, ему пришлось признать, что почвы Германии оставались плодородными и что ее воды продолжали течь обычным путем: несмотря на все человеческие модификации, какой-либо «видимой остановки или нарушения циркуляции» не наблюдалось. Европейские наблюдения Леопольда позволили ему предположить, что натурализация не была единственно правильным способом землеуправления. В последние годы своей жизни он даже говорил, что, помимо дикой Северной Америки, Северо-Восточная Европа была единственным известным ему регионом, где физиология земли находилась в здоровом состоянии. Каким-то образом северо-восточным европейцам удалось прийти к такому образу жизни, при котором земля преобразовывалась, но все еще могла служить местом проживания человека и других живых существ. Леопольд считал, что этот феномен обязательно подлежал изучению [Leopold 1949].

Мы убедились, что такой кажущийся «относительно новым» вид деятельности, как реставрация, на самом деле уходит корнями в века. Приведение поврежденных земель в прежнее идеальное состояние является частью традиции, которая столь же стара, как и садоводство; 75 лет назад У. Меллана из Кунео писал в своей книге, посвященной bonifica integrale: «Мы видим, что не только сегодня, но и с самого зарождения цивилизации земля подвергалась восстановительным усилиям человечества» [Cowell 1995]. Реставрация не только требует исторического мышления, но и позволяет современным реставраторам ощущать себя частью невероятно древнего начинания.

В то же время верно и то, что американцы опередили европейцев в части восстановления окружающей среды. Ущерб, причиняемый человеком окружающей среде, казался наиболее очевидным там, где колонисты и переселенцы стремительно преобразовывали малонаселенные земли. Так, Р. Гроув утверждает, что еще в XVII веке французские колонисты на Маврикии начали замечать экологические нарушения, возникшие в результате их вмешательства в окружающую среду. Однако пройдет еще 200 лет, прежде чем незаселенные земли, в первую очередь в Соединенных Штатах Америки, начнут рассматриваться как идеал и образец здоровья. Даже в других переселенческих обществах, таких как Канада или Австралия, считает Т. Данлэп, не наблюдалось столь сильного благоговения перед дикой природой, как в США. Жители этих стран в большей степени руководствовались верой в способность человека трансформировать землю по образу и подобию цивилизованной Британии, с которой поддерживали более прочные связи, поэтому неудивительно, что американец, а не европеец, канадец или австралиец был первым, кто синтезировал суждение о том, что «культура», а не «натура» является главным источником ущерба, причиняемого окружающей среде. Видя первопричину любых нарушений природного равновесия в действиях человека и призывая к моральной ответственности за них, Джордж Марш умолял людей прекратить злоупотреблять окружающим миром и начать там, где только возможно, трудоемкий процесс по его восстановлению [Grove 1995].

Илл. 30. Борьба с эрозией и восстановление почвы в долине Стура. Провинция Кунео, 1995 год

С. Столл позиционирует учение Марша как недостающее звено между устойчивым сельским хозяйством XIX века и консервацией XX века. Марш осознал опасность эрозии почв и обезлесения во время поиска им более продвинутых агротехнических методов, пишет Столл: «Мелиораторы являются предшественниками консервационистов XX века» [Stoll 2002]. И все же я считаю, что для Марша и его соратников мелиорация или улучшение представляли более сложные и неоднозначные понятия, чем просто сельскохозяйственные практики, переросшие в более всеобъемлющую заботу о земле. Верно, что из хороших земледельцев получились бы неплохие защитники природы, но Марш продемонстрировал, что часто мелиораторы неосознанно повреждают те самые системы, которые они стремятся улучшить. Ключевое экологическое послание Марша состояло в том, что вместо наращивания улучшений нужно было покончить с ложными совершенствованиями. Эрозия почв, наводнения и неурожаи возникали не из-за злого умысла, а, скорее, наоборот, из-за стремления человека улучшать. В книге «Человек и природа» Марш предупреждал, что настоящим нарушителем гармонии является человек, а не природа.

Теория экологического ущерба Марша не только привела к появлению нового взгляда на реставрацию окружающей среды, но и помогла зародиться стратегии консервации. Если люди косвенно и непреднамеренно вредят земле, их исключение из нее было бы самой разумной мерой для предотвращения любого ущерба. Хотя в той или иной форме заповедные зоны существовали с древних времен, служа в качестве запасников лесных ресурсов или охотничьих угодий для знати, новое консервационистское понятие заповедника исключало в нем любую человеческую деятельность. Только тогда, когда человек начал рассматриваться в качестве врага природы и «нарушителя гармоний», стало возможным принимать законы о защите диких земель и их ресурсов путем выделения их в заповедники. Слово wasteland («пустошь») вошло в широкий оборот только в начале XX века, когда человек стал считаться главным виновником опустошения. Если бы американцы продолжали считать «натуру», а не «культуру» главным разрушительным фактором, скорее всего, Конгресс США уделил бы больше внимания всевозможным улучшениям, а не созданию заповедников, а Бюро мелиорации США продолжало бы превращать дикие земли в сельскохозяйственные угодья. Йеллоустон создавался бы как «территория для отдыха и наслаждения народа» – без другой заявленной цели, такой как «сохранение от повреждения или порчи древесины, залежей полезных ископаемых, природных редкостей и чудес». Поскольку итальянцы в большинстве своем не принимали идеи о культурном ущербе земле, они не стремились к консервации. Первые национальные парки Италии были созданы только в 1920-х годах. Даже сегодня итальянцы чаще говорят о восстановлении, чем о сохранении своих природных ландшафтов.

Когда некоторые реставраторы начали руководствоваться природными, а не культурными методами, они тем не менее полагались на свои субъективные представления о природе. Но восстановление природных ландшафтов в корне отличается от возрождения культурных: хотя «натура» есть «культура», она содержится за пределами человеческого разума. Натурализаторы находились в постоянных поисках наиболее совершенной модели первозданной природы, обращаясь ко все более современным экологическим теориям, идеальным реликтовым местам и древним историческим источникам. Натурализаторы стали реставраторами тогда, когда приняли исторические земли за идеальную модель естественности: натурализация стала преимущественно процессом восстановления бывших диких состояний тогда, когда американцы начали более чутко относиться к прошлому своей земли. Заселенные индейцами земли доколониальной Америки стали эталоном чистой природы, еще не подвергшейся деградации. При ревегетации Скалистых гор США землеустроители руководствовались этим представлением, считая индейцев либо частью природы, либо неспособными причинить ей вред.

Аналогичным образом садоводство стало восстановительным процессом только тогда, когда исторические ландшафты были приняты за образцы идеальных садов. Иными словами, садоводство, опирающееся на прошлое, стало представлять собой реставрацию бывших садов. В Италии реставраторы стремились к восстановлению состояний, предшествовавших дегенерации и существовавших в идеальных культурных условиях. В Кунео землеустроители восстанавливали растительный покров и склоны гор с целью воссоздать обитаемые условия. Теперь мы можем понять, почему американцам было легче, чем итальянцам, подбирать идеальные исторические состояния. Скалистые горы Юты всегда были идеально естественными – вплоть до 1847 года (когда начали прибывать первые мормоны), в то время как период идеальной культурности Альп было трудно определить. Сегодня американцы недоумевают, как европейцы могут реставрировать, не ориентируясь на дикий ландшафт. Европейцы столь же озадачены тем, как у американцев получается восстанавливать без привязки к культурному ландшафту. Американцы и европейцы видят в своем прошлом разные идеальные пейзажи.

Идентификация аутентичного ландшафта может быть настолько же сложным процессом, как и определение исторической истины. Реставраторы исследуют прошлое в поисках моделей оптимальной натуры или культуры, однако данные о ландшафтах прошлого ограничены точностью и охватом архивных документов. Даже фотографии не могут рассказать всего о пейзаже, неизбежно будучи недостаточно старыми, детализированными или репрезентативными, чтобы на их основании можно было создать точную репродукцию некоего места. Что еще более важно, любые два реставратора (как и любые два историка) могут рисовать совершенно разные картины прошлого, отталкиваясь от одних и тех же источников. Сталкиваясь с противоречивой информацией, реставраторы неизбежно вынуждены в определенной степени полагаться на личные мнения и свои догадки о прошлом. Реставрация может быть процессом не столько исправления поврежденных природных систем, сколько выявления человеческих предубеждений относительно экологического ущерба; не столько процессом воссоздания ландшафтов прошлого, сколько процессом раскрытия наших мифологических представлений об идеализированных ландшафтах.

Э. Хиггс, председатель американского Общества экологической реставрации, путешествовал в Словакию с целью проконсультировать местных о том, как следовало бы восстановить прибрежную растительность вдоль реки Морава. Он нашел задачу особенно сложной ввиду того, что эта экосистема была сформирована столетиями человеческой деятельности. Поколения местных крестьян ежесезонно скашивали колосящееся разнотравье для заготовки сена, создавая тем самым влажные лугопастбищные угодья, которые к концу XX века начали зарастать деревьями и кустарниками. Словаки просили Хиггса помочь им определить лучшие способы восстановления этого богатого культурного ландшафта. Помимо технических проблем, связанных с моделированием неисчислимого множества видов исторической сельскохозяйственной деятельности, Хиггс также столкнулся с вопросом о том, можно ли вообще было считать этот проект реставрацией. Он вспомнил рассуждения его коллеги Дж. Харриса из Великобритании, который однажды заявил, что содержащие следы человеческой деятельности ландшафты заслуживают реставрации в том случае, если они «имеют ключевое значение для национальной идентичности» [Higgs 2003]. Это кажется в высшей степени разумным и помогает объяснить мотивы не только тех, кто восстанавливает культурные пространства, но и тех, кто реставрирует остатки дикой природы. Для национальной идентичности американцев и канадцев дикая природа может иметь столь же ключевое значение, как пасторальные поля и ухоженные луга – для идентичности британцев, словаков и шведов.

Некоторые виды реставрации почти неотличимы от консервации. В Северной Америке суть консервации заключается в том, чтобы разграничить человека и природу. В Европе же консервация обычно проводится в целях сохранить влияние человека на землю. Например, швейцарские фермеры получают значительные субсидии за активное сохранение ухоженных горных пейзажей. Дикие земли также требуют вмешательства, чтобы оставаться оптимально дикими. Такими методами, как выбраковка экзотических растений, ограничение популяции оленей или вынос границ, управляющие дикими угодьями стремятся вернуть окультуривающиеся земли в прежние – дикие – состояния. Как ясно говорилось в отчете Леопольда за 1963 год, грань между сохранением парков и их реставрацией может быть крайне тонкой:

Мы бы рекомендовали поддерживать биотические ассоциации внутри каждого парка в состоянии, наиболее близком к тому, которое преобладало в нем, когда эти места впервые посетил белый человек, и при необходимости восстанавливать такое состояние [Runte 1979].

С точки зрения самой земли сохранение исторического облика парка может требовать значительной доли восстановления.

Однако, с точки зрения землеустроителя, сохранение и восстановление значительно различаются между собой. Если земля находится в хорошем состоянии, ее положено консервировать, если в плохом – реставрировать. Реставрацию можно рассматривать как практическую, непосредственную форму консервации, в рамках которой человек на протяжении длительного времени непрерывно действует с целью сохранения природы. Реставраторы и презервационисты оперируют разными временными шкалами. Восстанавливая, человек рассматривает прошлое как ориентир для будущего. Сохраняя, он рассматривает настоящее как меру нормальности и основу для принятия решений. Таким образом, реставрация помогает землеустроителям более тщательно продумывать свои действия, поскольку помещает их в континуум, в котором они не первые и не последние, кто изменяет землю.

Многое можно объяснить, разделив землеустроителей на утилитаристов и консервационистов, на Гиффордов Пинчотов и Джонов Мьюиров. Исторически леса и горы либо перерабатывались на ресурсы, либо сохранялись в первозданном состоянии. Тем не менее оценка истории с точки зрения дихотомии Пинчот – Мьюир также оставляет многое необъясненным: красота часто была полезной, полезность часто была красивой, а некоторые земли не были ни полезными, ни красивыми. Альтернативный способ анализа помещает ранних землеустроителей на шкалу между пассивным и активным управлением, консервацией и реставрацией. Вместо мотивов землеустроителей можно взглянуть на их методы. Вместо таких прототипов, как Пинчот и Мьюир, можно взять такие категории, как лесники, управляющие парками и фермеры, каждая из которых подразумевает под собой разные подходы к землеустройству. Глядя на то, как мы сохраняем или восстанавливаем, мы можем лучше понять, что или кого мы виним и хвалим за изменения на земле. Рассматривая землю как сохраненную или восстановленную, а не как полезную или красивую, мы можем по-новому взглянуть на свое прошлое и будущее на этой земле.

Экология (как наука об экономике природы) будет продолжать предлагать все новые и лучшие методы реставрации, но экологи в своих исследованиях всегда будут исходить из тех «натур», которые они знают лучше всего. В начале XX века американские экологи изучали растительную динамику, потому что они были окружены быстро меняющейся растительностью. Европейские экологи сосредоточили свое внимание на растительных ассоциациях, потому что привыкли к стабильной растительности. Впоследствии экологи-натурализаторы по одну сторону Атлантики предпочитали восстанавливать естественные климаксы, а по другую – антропогенные. Так как современные американские экологи уделяют больше внимания экосистемам, включающим в себя присутствие человека, можно ожидать, что американские реставраторы также начнут привносить в экосистемы больше «культуры». Будущее американской реставрации может лежать скорее в садоводстве, чем в натурализации. Американский эколог Д. Янзен считает, что правильная реставрация – это «садофикация дикой природы». Кроме того, характерно, что на сегодняшний день высшей наградой, присуждаемой Обществом экологической реставрации, является Золотая садовая лопатка. Кроме того, Садовый клуб Америки теперь предлагает стипендии для начинающих реставраторов. Чем больше американцев включают человека в свое ви́дение земли, тем больше американских реставраторов могут начать вступать в садовые или исторические клубы.

Я бы хотел, чтобы мы еще раз взглянули на те земли, которые мы хотим восстановить, и те, которые намереваемся создать. История реставрации наводит на мысль, что, как и наши предшественники, мы тоже, возможно, восстанавливаем не совсем то, что собирались. Начальное и конечное состояния объекта реставрации могут быть не такими поврежденными или идеальными, как мы предполагаем, хотя, возможно, сегодня мы можем более четко видеть экологические угрозы и средства их устранения. Если разрушение озонового слоя, эрозия почв и утрата биоразнообразия в подавляющем большинстве случаев вызваны деятельностью человека, мы можем найти больше причин и ресурсов для устранения такой деградации. Поскольку существуют и естественные процессы, которые разрушают озоновый слой и почву, а также уменьшают биоразнообразие, их тоже необходимо лучше понимать. Солнечное излучение расщепляет озон на кислород; проливные дожди вымывают питательные вещества из почвы; удаление крупного рогатого скота со шведских пастбищ делает их менее биологически разнообразными. Если наша цель состоит в том, чтобы противостоять ущербу, наносимому «культурой», и в то же время приумножать блага «натуры», мы должны постоянно стремиться проводить различие между ними. Если у нас нет четких критериев, по которым одна земля должна считаться поврежденной, а другая – идеальной, мы будем донкихотами, сражающимися с ветряными мельницами.

Почти 200 лет назад итальянский поэт Дж. Леопарди хотел, чтобы мы осознали: природа не то, чем она кажется. Леопарди писал:

Больша́я часть того, что мы называем естественным, таковым не является, а является весьма искусственным: то есть возделанные поля, деревья и другие одомашненные растения, расположенные в строгом порядке, реки, удерживаемые в пределах и направленные в определенное русло, и тому подобное лишены того состояния и внешнего вида, которые они имели бы в природе [Sereni 1961].

Как указывает Леопарди, на земле присутствует как «натура», так и «культура». Вместо того чтобы восстанавливать только одно или другое, мы можем возрождать землю во всех ее проявлениях. Реставрируя землю, мы можем найти лучшие способы поддерживать и сохранять как «натуру», так и «культуру».

Послесловие

Французский дворянин Франсуа Рене де Шатобриан (1768-1848) однажды отметил, что «леса предшествуют цивилизации, а пустыни следуют за ней». С тех пор эта тема неоднократно поднималась различными учеными, защитниками окружающей среды и всевозможными пророками конца света, каждый из которых подкреплял свои предупреждения разным сочетанием фактов и эмоций. Синг Чу начинает свою книгу «Мировая экологическая деградация» следующими словами: «История любой цивилизации, империи, государства – это история экологической деградации и кризисов. Такая историческая траектория человеческой “макропаразитарной” деятельности наблюдалась на общесистемном структурном уровне, по крайней мере в течение последних 5000 лет».

Клайв Поинтинг в своей книге «Зеленая история мира» пишет: «Вмешательство человека, как правило, приводит к деградации экосистем и показывает, как легко склонить чашу весов в сторону разрушения». Хотя такие заявления вполне разумны и кажутся настолько очевидными, что для их доказательства вовсе не требуется целых книг, они представляют собой ретроспективный, презентистский анализ, отражающий наше современное мышление. Если мы действительно живем «одни в израненном мире», как пишет Леопольд, наши прапрапрадеды представляли себе мир иначе, хотя они тоже жили в резко меняющейся среде, также изобилующей эродированными сельскохозяйственными угодьями, отравленными водами и утопающими в смоге городами. Хотя люди всегда изменяли землю (пусть и не в таких масштабах, как это делается в настоящее время), лишь совсем недавно они осознали, что наносят ей вред. Только после Джорджа Перкинса Марша историю цивилизации начали рассматривать как историю деградации, где «человек является повсюду как разрушающий деятель». До 1864 года действия человека по вырубке лесов, отводу рек, вспашке полей, выращиванию сельскохозяйственных культур и истреблению диких зверей рассматривались как усовершенствование окружающей среды, а не деградация. Наши предки считали, что делают природу в целом более пригодной для жизни и гармоничной [Foltz 2003].

Хотя заманчиво полагать, что цитата Шатобриана отражает не только понимание причин деградации экосистем, но и возложение на человека определенной ответственности за нее, на самом деле мыслители времен Просвещения преимущественно считали вырубку лесов в сельскохозяйственных целях полезным делом. С их точки зрения, если за вырубкой лесов в конечном счете следовало возникновение непригодных для жизни пустынь, виной тому были силы природы: засушливая погода убивала растения, ливни вымывали полезные слои почвы и т. д. Люди были связаны с этими стихийными бедствиями только посредством своего нечестивого поведения, которое заставляло Бога или злых духов проявлять свой гнев через засухи и наводнения. Хотя некоторые человеческие поступки (например, чрезмерный выпас скота или пренебрежение уходом за землей) непрямым образом позволяли ущербу возникнуть, непосредственной вины человека в этом не было. Даже если вырубка лесов считалась причиной опустынивания, все равно людей едва ли можно было винить: в конце концов, у них не было выбора, кроме как расчищать леса, собирать древесину и строить дома просто для того, чтобы выжить. Только после 1864 года (особенно в таких местах, как Соединенные Штаты Америки, где к дикой местности относились наиболее благосклонно) человека начали считать как главным источником ущерба окружающей среде, так и ответственным за это – виновным в деградации первой степени. Марш учил, что нарушение человеком «природных гармоний» становится вопросом морали, когда оно отрицательно сказывается на других людях. В этой ситуации единственным морально оправданным действием было бы прекратить деградацию и приступить к реставрации.

История деградации также показывает, что она является частью истории катастроф. Почти все стихийные бедствия считались чисто природными явлениями до тех пор, пока не было высказано предположение, что деятельность человека опосредует их. Лесные пожары, наводнения и ураганы виделись происходящими спонтанно или по Божьей воле до тех пор, пока не было доказано, что именно человек способствует возгораниям, вырубает водоудерживающие леса и уничтожает растительность, смягчающую влияние стихии. Таким образом, ущерб окружающей среде изначально рассматривался просто как разновидность медленно протекающего стихийного бедствия, дегенерация. Деградация начала вытеснять дегенерацию в качестве главной экологической угрозы, когда была доказана связь между стихийными бедствиями и деятельностью человека. Вера в деградацию росла не только благодаря лучшему пониманию зависимости между живыми и неживыми объектами, но и ввиду все более светского мировоззрения общества, в соответствии с которым люди сами отвечают за свою судьбу. Марш жил в эпоху Дарвина, всего через пять лет после выхода в свет «Происхождения видов» предложив свою книгу как ответ на этот «великий вопрос: принадлежит ли человек природе или стоит выше нее?» [Masrsh 1965][50].

Если существует связь между историей деградации и историей стихийных бедствий, должна присутствовать и связь между историей деградации и историей дикой природы. Нельзя считать совпадением то, что растущая тревога по поводу деградации совпала с усиливающимся восхищением дикой природой, причем обе тенденции первоначально нашли наиболее сильное проявление в Соединенных Штатах Америки. Можно даже предположить, что американцы не смогли бы по-настоящему полюбить дикую природу до тех пор, пока не научились бы бояться деградации. Если человек является главным или единственным источником серьезного ущерба, только в безлюдных местах этого ущерба можно было бы избежать. Угроза деградации позволила дикой природе восторжествовать.

Историю деградации можно рассматривать как историю дикой природы, вывернутую наизнанку. Если американцам наконец пришло время переосмыслить свою любовь к дикой природе, потому что она заставляет их игнорировать обычные ландшафты, возможно, им также придется иначе взглянуть на учение Марша о деградации. Может быть, необходимо пересмотреть утверждение, что «человек является повсюду как разрушающий деятель». По крайней мере на должным образом культивируемых землях люди, казалось бы, не привносят катастрофического диссонанса в гармонию природы.

В новом крупном исследовании, посвященном исторической экологии Средиземноморья, А. Т. Гроув и О. Рэкхэм утверждают, что пришло время опровергнуть теорию разрушенного ландшафта, связанную с этим регионом. Они полагают, что по крайней мере со времен Марша Средиземноморье ошибочно считалось опустошенным. По мнению авторов, нельзя сказать, что в этой части мира человек слишком долго забирал у земли больше, чем возвращал ей. В книге критикуется ряд неомаршианцев, в том числе Ф. Бродель, Лоудермилк и Дж. Макнилл, которые, как считают авторы, неправильно истолковывали данные в поддержку тезиса о том, что горные склоны от Марокко до Италии и Турции пережили периоды постепенной или радикальной вырубки лесов, перевыпаса скота и чрезмерной обработки почвы, оставившие на земле печать деградации. Гроув и Рэкхэм утверждают, что за ущербом окружающей среде почти всегда следовало равноценное восстановление, а долгосрочная деградация была незначительной или вообще отсутствовала, по крайней мере до середины XX века. Они ссылаются на древние письменные источники и анализы пыльцы, которые свидетельствуют о том, что на значительной части Средиземноморья никогда не было густых лесов, так что и говорить о какой-то массовой дефорестации не приходится. Они также обнаружили здоровые и разрастающиеся леса на средиземноморских островах Крит и Сардиния. Хотя авторы соглашаются с тем, что во многих местах свирепствовала эрозия почв, они полагают, что по большей части она имела совершенно естественное происхождение и могла быть столь же полезной, сколь и пагубной для человеческой цивилизации, обнажая плодородные поймы и дельты рек. Гроув и Рэкхэм считают грубым искажением фактов представление о Средиземноморье как о ярком примере долгосрочной деградации земли [Grove, Rackham 2003].

Я не пытаюсь принять чью-либо сторону в дебатах о разрушенном ландшафте, но хочу подчеркнуть, что на основе одних и тех же данных могут рассказываться совершенно разные истории. Со времен Платона люди полагали, что проблемы земли, будь то катастрофические или вялотекущие, возникают естественным путем. Марш учил, что большинство этих проблем было вызвано деятельностью человека, а Гроув и Рэкхем возражают, что серьезная деградация на самом деле вообще никогда не имела места. Последние выражают современную точку зрения, согласно которой природа приносит пользу земле, вместо того чтобы способствовать ее вырождению.

Прежде чем решить, является ли история земли историей разрушения или улучшения, деградации или восстановления, мы должны хорошо осмыслить, что мы подразумеваем под этими терминами, и попытаться выявить их глубинные причины. Мы занимаемся переписыванием истории, если представляем 5 000 лет человеческой цивилизации либо как череду сюжетов о гармонии с природой, либо как сплошную макроисторию разрушения окружающей среды. Реставрация в ее различных формах, будь то естественная или антропогенная, успешная или неуспешная, реальная или воображаемая, была значительной частью этой истории [Cronon 1992].

Другой ревизионист, наблюдающий за сегодняшним Средиземноморьем, находит в нем не яркие примеры деградации, а чистейшие формы необузданной, дикой природы. Путешествуя по Италии, Дж. Х. Митчелл искал дикую природу не в альпийских ущельях, как Нэш, или в уголках заброшенных лесных массивов, как Набхан, а в наиболее интенсивно культивированных пространствах этой страны – садах эпохи Возрождения. В потайных гротах и лабиринтах садов Боболи, Казерты и Тиволи Митчелл нашел «самое дикое место на Земле». По его мнению, итальянские садовые дизайнеры создавали архетипы дикой природы. Дикость существует только в нашем сознании, так что ее воспроизведение человеком представляет собой ее высшие формы. Митчелл, активный член Одюбоновского общества Массачусетса, считает, что мы должны подражать итальянским садовникам в своих дворах, пестуя и восстанавливая элементы дикой природы везде, где можем их найти [Mitchell 2001].

Митчелл – очередной американец, который отправился в Италию, чтобы оценить качество ее дикой природы, как итальянцы (например, Гвидо Пьовене) путешествовали в Америку, чтобы оценить качество ее садов. Но, если большинство американцев, включая Марша, считали дикую природу Старого Света испорченной, Митчелл, напротив, нашел по другую сторону Атлантики квинтэссенцию дикости.

Однако кажется более разумным оставить дикую природу Америке, а в Италии искать культивированные ландшафты, если, конечно, наши культурные предрассудки позволят нам это сделать. Сами итальянцы никогда бы не пришли к тем же выводам, что и Митчелл, так как его ви́дение Италии было чисто американским. Когда Митчелл советует читателям пестовать дикую природу в своих дворах, такой совет кажется вполне разумным для американцев, но едва ли понятным для европейцев.

Безусловно, очень многое можно узнать, если путешествовать по другим странам. И в этом, возможно, заключается главное послание Марша. Так, Италия славится реставрацией и реабилитацией памятников архитектуры, остальному миру есть чему у нее поучиться. На самом деле такая реставрация культурных ресурсов (также называемая исторической консервацией) является неотъемлемой частью усилий итальянцев по сохранению богатого наследия своей страны, где за́мки, церкви, городские площади и территории вилл требуют постоянного ухода наряду с примыкающими к ним виноградниками, пастбищами, каштановыми рощами, буковыми лесами и животными, населяющими их. Экологическим реставраторам есть чему поучиться у реставраторов исторических памятников (например, тому, как лучше определять исходные и целевые качества объекта в соответствии с представлениями об идеализированном прошлом). Американские землеустроители, возможно, захотят обратить внимание на недооцененное индейское наследие с его богатым разнообразием культурных ландшафтов. Хотя реставраторы искусственной и естественной среды используют разные методы, перед ними стоит одна и та же задача – попытаться отразить в своих проектах соответствующие ценности и мифы. Между этими двумя типами реставраторов должен развиваться диалог.

Во время одной из моих поездок в Италию мне посчастливилось быть приглашенным на мероприятие, посвященное итальянским национальным паркам, проходившее в горном городке Камерино, недалеко от парка Абруццо в Центральных Апеннинах. Вся Италия праздновала юбилейный 2000 год с Рождества Христова, и местные любители природы также решили отметить успехи Италии в плане охраны окружающей среды. Вместе с группой американцев и других иностранцев я присоединился к местным управляющим парками, писателям-натуралистам, ученым и политикам, чтобы обсудить прошлое и будущее охраны природы Италии. Во время мероприятий, продолжавшихся несколько дней и включавших в свою программу экскурсии по сельской местности и лекции по управлению земельными ресурсами, директор парка Абруццо Ф. Тасси с гордостью объявил, что на сегодняшний день 10 % территории Италии составляют национальные парки. Цель, которая была поставлена защитниками окружающей среды 20 лет назад, была наконец-то достигнута. Проходя вдоль Апеннинского хребта и пересекая Сицилию, Сардинию и Альпы, «лоскутное одеяло» из парков и охраняемых территорий теперь украшает новейшие карты Италии. Тасси поспешил обратить внимание участников конференции на то, что даже в Соединенных Штатах Америки, где находится старейший национальный парк в мире, под заповедники отведено всего 4 % территории. Однако он и другие докладчики едва ли отдавали себе отчет в том, что понятие заповедника в этих двух странах в корне различалось. Американский Йеллоустон могут посещать только туристы, в то время как 10 000 итальянцев постоянно живут и работают в парке Абруццо. В своей презентации я высказал мнение, что итальянские традиции защиты окружающей среды в плане реставрации были даже богаче, чем в плане консервации.

К конференции присоединилась группа членов Сьерра-клуба, специально приглашенных, чтобы помочь итальянцам оценить их успехи. Большинство из них прилетели на неделю из Калифорнии и вскоре уже отмечали роскошную обстановку конференции в стиле барокко, пасторальные пейзажи, изысканные блюда и, конечно, замечательное достижение – присвоение столь обширным землям заповедного статуса. Через несколько месяцев после этой встречи П. Раубер, один из присутствовавших членов клуба, писал, что Италия добивается значительных успехов в деле сохранения природы. В статье под заголовком «Цивилизованный подход к сохранению природы» он поделился своими впечатлениями о мероприятии и стране-организаторе, временами напоминая своим слогом «Простаков за границей» Марка Твена: «В итальянском языке нет слова, обозначающего дикую местность. Словари предлагают перевод selva – “лес”, deserto – “пустыня”, но то и другое не передают всей сути. В глухих итальянских лесах вполне себе можно заблудиться, но ни один итальянец никогда бы не посчитал себя первым человеком, ступившим в то или иное место. В стране, буквально построенной на руинах прошлого, это могло бы вызвать только смех».

Тем не менее Раубер все равно искал дикую природу в Италии, находя ее, как он утверждал, в трюфелях, используемых для ароматизации блюд, или маленькой ласке, которая однажды пыталась украсть его ланч [Rauber 2001].

Раубер, раннее уверенный, что по парку Абруццо свободно бродят волки, рыси и даже медведи, был весьма сбит с толку, увидев волка, которого держали в большой клетке неподалеку от одной из деревень парка (явно для удовлетворения любопытства туристов). Это было сделано в целях сохранения генофонда (по официальной версии), так как дикие волки имеют свойство спариваться с бродячими собаками. Но это, бесспорно, напоминает зоопарк. В США такое было бы немыслимо.

Однако, прежде чем критиковать парк Абруццо за помещение волка в клетку, мы можем вспомнить, что Рим был основан близнецами (Ромулом и Ремом, сыновьями Марса), которые были брошены в младенчестве и вскормлены волчицей. Итальянцы более склонны видеть в волке красоту, силу и хитрость, а не свирепый зеленый огонь в его глазах. Американская природа – это воющий волк, которого нужно уничтожить или защитить. Итальянская природа – это заботливая мать-волчица, которая питает людей и их нацию.

В 1933 году итальянский социальный критик Дж. Преццолини опубликовал свою работу “Come gli Americani scoprirono l’Italia” («Как американцы открывали Италию»), в которой он проанализировал десятки книг, написанных американцами о его стране. Проследив столетнюю историю записей художников и политиков, искателей приключений и священнослужителей, натуралистов и простых туристов, Преццолини пришел к выводу, что путевые заметки были не самым надежным способом узнать о другой стране. «Путешественники, которые не знают языка и обычаев страны, только усугубляют международное непонимание», – заключил он. К глубокому пониманию могут прийти только те, кто тратит достаточно времени на изучение особенностей чужой страны как до, так и после своих путешествий. Джордж Перкинс Марш жил в средневековых виллах и отдыхал в Альпах, подпитывая свои американские фантазии и одновременно демонстрируя собственные американские предубеждения, но также он много читал и общался с итальянцами всех сословий, став одним из самых уважаемых граждан Америки за рубежом. Неудивительно, что Преццолини назвал Марша тем из немногих американцев, которые «любили Италию, потому что чувствовали, что она научила их чему-то важному в жизни». Преццолини подтверждает, что Марш является для нас достойным ориентиром – человеком, который полюбил Италию и узнал от нее, что человечество часто нарушает природные гармонии, но может и сыграть важнейшую роль в их восстановлении.

Библиография

Архивные источники перечислены ниже в алфавитном порядке в соответствии с аббревиатурой, а не по полному названию архива. Отдельные источники пронумерованы и следуют аббревиатуре, полному названию и местоположению архива.

Список аббревиатур

Архивные источники, США

FHS Forest History Society Archives

FUCB Forestry Library, University of California, Berkeley

GMUV George Perkins Marsh Collection, University of Vermont

HGSD Harvard Graduate School of Design Library

NAL United States National Agricultural Library

RT Rexford Guy Tugwell Papers, F. D. Roosevelt Library

SB Spencer Baird Collection, Smithsonian Institution

UCB University of California Archives, Berkeley

UDWRE Utah Division of Wildlife Resources, Ephraim

USFSO United States Forest Service Archives, Ogden, UT

USFSP United States Forest Service Archives, Price, UT

USHS Utah State Historical Society

USNA United States National Archives

USUA Utah State University Archives

UWA University of Wisconsin-Madison Archives

Архивные источники, Италия

ACFC Archives of the Corpo Forestale, Cuneo

ACFD Archives of the Corpo Forestale, Demonte

AGCC Archives of the Genio Civile, Cuneo ASC Italian State Archives, Cuneo

AST Italian State Archives, Turin

AV Archives of the Comune of Vinadio

IRC Archives of the Istituto Storico della Resistenza di Cuneo

MAER Archives of the Ministero degli Affari Esteri

MC Marucelliana Library

PC Archives of the Province of Cuneo

TCI Archives of the Touring Club Italiano

Архивные источники, США

FHS Forest History Society Archives, Durham, NC

1. Boerker Richard H. D. Forest Restoration [Richard H. D. Boerker Collection, box 1, file “Forest Restoration”].

2. Revised Forest Restoration Bill. National Lumber Manufacturers Association: Mar. 4, 1940 [National Forest Products Association Collection, box 96].

3. The Oberlaender Trust. Philadelphia, PA: Carl Schurz Memorial Foundation, n. d. [box 32, National Forest Products Association Collection].

4. Trees. Los Angeles: American Reforestation Association, n. d.

FUCB Forestry Library, University of California, Berkeley, CA

1. The Evils of Deforestation in Venice in 1600. Translated by Everett Hamilton. From “Un Codice Veneziano del 1600 per acque e foreste“ ed. Robert Cessi and Annibale Alberti. Rome: La Libreria dello Stato, 1935.

2. Proceedings of Range Research Seminar, held at Great Basin branch of the Intermountain Forest and Range Experiment Station, Ephraim, Utah, July 10–22, 1939. USDA Forest Service.

GMUV University of Vermont Archives, Burlington, VT, George Perkins Marsh Papers, carton 10

1. Bigelow John to George P. Marsh, June 4, 1863.

2. Marsh Caroline Crane. Journal VII.

3. Marsh George P. to Charles Scribner, Aug. 10, 1863.

4. Ricasoli Bettino to George P. Marsh, July 24, 1864.

5. Scribner Charles to George P. Marsh, July 21, 1863.

HGSD Harvard Graduate School of Design Library, Cambridge, MA

1. Nolen John. Foreign Experience in Land Planning. In Large Scale Regional and Rural Land Planning. Four addresses on the subject presented before the National Conference on City Planning and the American Civic Association, Baltimore, MD, Oct. 11, 1933 [pamphlet files].

NAL United States National Agricultural Library, Beltsville, MD

1. Hough Franklin B. to George Perkins Marsh, Sept. 28, 1873 [Franklin B. Hough Papers].

2. Kifer R. S., et al. The Restoration of the Agricultural Conservation Program, 1939, in the Northern Great Plains States with suggestions for future programs. Note by O. V. Wells, n. d. [General Collection].

3. Ringland Arthur C. Notes on Soil Erosion and Reforestation in Italy: Suggestions for American Application. USDA Forest Service, Aug. 1, 1934, 1–5 [General Collection].

RT Franklin D. Roosevelt Library, Hyde Park, NY

1. Tugwell Rexford. Diary. Mar. – Dec. 1934 [Rexford Guy Tugwell Papers, box 31, 51–76].

SB Smithsonian Institution Archives, Washington, DC, Spencer F. Baird Collection [box 29, folder 22]

1. Marsh George P. to Spencer Baird, Mar. 6, 1860.

2. Marsh George P. to Spencer Baird, Oct. 12, 1881.

3. Marsh George P. to Spencer Baird, Nov. 21, 1864.

UCB University of California Archives, Berkeley, CA

1. Sampson Arthur. Planting to Check Erosion. In Arthur W. Sampson, Third Annual Report Utah Experiment Station. Dec. 1914: 69–84.

UDWRE Utah Department of Natural Resources, Division of Wildlife Resources, Ephraim, UT

1. Artificial Reseeding – Intermountain Reseeding on National Forests of Region 4. In Raymond Price. Artificial Reseeding Memorandum, № 8. (n. d., but, probably, 1936) [Artificial Reseeding file].

2. Artificial Reseeding Project. Ephraim Canyon Drainage, Nov. 30, 1942 [Artificial Reseeding file].

3. Comments by Lauritz Nielson on Changes and Some of Their Causes in Ephraim Canyon. Interview by Perry Plummer, Apr. 14, 1953.

4. Cowles Henry to Arthur Sampson, Mar. 8, 1918 [Plant Indicators File].

5. Dyreng Ivan L. History of the Events Leading to the Creation of the Manti National Forest. n. d.

6. Ellison Lincoln to Reed W. Bailey, Feb. 23, 1943 [Plant Indicators file].

7. Ellison Lincoln. Data from Manti N. F. Range Classification, Report-1922. Feb. 2, 1944.

8. Ellison Lincoln. History [of Wasatch Plateau] from 1905 to Present, n. p., n. d.

9. Ellison Lincoln. Memorandum. Jan. 5, 1947.

10. Ellison, Lincoln. RR-INT, Management, Summer Range (Livestock Numbers). Apr. 2, 1953.

11. Ephraim District Statistics as of Dec., 31, 1955

12. Grazing on Ephraim Allotment. 1925–1944.

13. Herman Kahn to USFS, Ogden, Dec. 17, 1947.

14. Hodson E. R. Memorandum for the District Forester: Silvical Conditions on the Manti National Forest in Relation to Watershed Protection. Nov. 29, 1911.

15. Humphrey J. W. My Recollections of the Manti Forest. June, 1953, 2.

16. Jensen A. W. Recollections on Establishment of the Manti Forest and Experiment Station. May 20, 1953.

17. Memorandum for Lincoln Ellison. Aug. 16, 1938 [Artificial Reseeding file].

18. Miscellaneous Reports. 1938.

19. Plummer A. Perry. Artificial Revegetation, Species Adaptability. Feb. 8, 1950 [Artificial Reseeding file].

20. Plummer A. Perry. Browse and Grass (n. d., but ca. 1955).

21. Plummer A. Perry. Restoration of Juniper-Pinyon Ranges in Utah. 1957.

22. Plummer A. Perry. The Great Basin Experiment Station, n. d.

23. Pool Raymond to Arthur Sampson, Aug. 16, 1918 [Plant Indicators file].

24. Proceedings of Range Research Seminar, Ephraim, Utah, July 10–22, 1939. 1–414.

25. Quotations on Early Range Conditions on Wasatch Plateau, from “Verbatim Report of Meetings Held at Mt. Pleasant, Huntington, Castledale, Ferron, and Emery, Utah, Oct. 27 – Nov. 1, 1911 . . .”

26. Range Conditions around 1880. Interview of James Jensen by Lincoln Ellison, July 15, 1943.

27. Sampson Arthur [to ?], Dec. 15, 1915.

28. Sampson Arthur to Henry Cowles, Feb. 16, 1918 [Plant Indicators File].

29. Sampson Arthur to Raymond Pool, Feb. 16, 1918 [Plant Indicators File].

30. Sampson Arthur. Range Improvement by Natural Reseeding. Dec. 15, 1915.

31. Thursby Wells. History of Range Allotments, Ephraim C&H Unit. Feb. 5, 1929.

32. Weyl Leon H. Artificial Reseeding of Depleted Range Lands. Manti National Forest (Progress Report for Season 1915), 16–23.

USFSO United States Forest Service Archives, Ogden, UT, Station Files (unless noted otherwise)

1. Annual Report Great Basin Experiment Station, Calendar Year 1937.

2. Artificial Reseeding of Depleted Range Lands. In Annual Report F. Y. 1920, Great Basin Experiment Station.

3. Chapline W. R. to Reed W. Bailey, Aug. 15, 1952.

4. Forsling C. L., ed. Annual Report Great Basin Experiment Station, Calendar Year 1922.

5. McPheters H. G. to Arthur Sampson, July 16, 1914.

6. Historical Material Furnished by Howard Cox on Jan. 6, 1954 [Reference File].

7. Coffman J. D. to James Jardine, June 6, 1914.

8. Jensen A. W. Recollections on Establishment of the Manti Forest and Experiment Station. May 20, 1953.

9. Range Improvement by Natural Revegetation. In Annual Report Great Basin Experiment Station, Calendar Year 1922, ed. C. L. Forsling, 47–61.

10. Report of Range Research Conference. Intermountain Forest and Range Experiment Station, Great Basin Branch, Ephraim, Utah, Aug. 17–30, 1931.

11. Roth Arthur H. A Graphic Summary of Grazing on the Public Lands of the Intermountain Region. 1940.

12. Sampson Arthur W. A Study of Indigenous Forage Species for Reseeding Overgrazed Ranges. In Report on Progress of Experiments Initiated in 1912 and Plans for New Projects for 1913, Utah Experiment Station. Dec. 3, 1912.

13. Sampson Arthur. Annual Report of the Utah Experiment Station. Dec. 1913.

14. Sampson Arthur W. Memorandum for Mr. Jardine. Mar. 20, 1913.

15. Sampson Arthur W. Testing the Suitability of Certain New Alfalfas for Range Reseeding. Mar. 1915.

16. Sampson Arthur. Great Basin Annual Report, 1916.

17. Sampson Arthur. Working Plan: The Cultivation of Indigenous Forage Plants for Artificial Reseeding. Mar. 1915.

18. Sparhawk W. W. to A. W. Sampson, Nov. 30, 1913.

19. Zon Raphael. Memorandum for Mr. Jardine. Aug. 29, 1915 [Station Files, Artificial Reseeding].

USFSP United States Forest Service Archives, Price, UT

1. Sampson Arthur W. Future Policy of the Utah Experiment Station (Also included in the Annual Report Great Basin Experiment Station, 1918.) [Management Files].

USHS Utah State Historical Society Archives, Salt Lake City, UT

1. Bennion Glynn. Some Things I Have Read, Heard and Seen Relating to Range Use in Utah [microfilm reel 605].

2. McLean Forman. Suggestions for Investigative Work on the Manti National Forest. Feb. 6, 1912: 9–14 [microfilm reel 609].

3. Report of Meeting of Wool Growers at Mount Pleasant, Utah, Oct. 27, 1911, Called for the Purpose of Making Representatives to the Forest Service Looking to the Rescinding of the Order of Reduction in the Number of Sheep to be Grazed on the Manti National Forest. 62 p. [microfilm reel 605].

4. Reynolds Robert. A Study of Flood Conditions in Ephraim, Manti, and Six Mile Canyons, Manti National Forest, Utah. USDA Forest Service manuscript, 1910, 1– 30 (pages 8–10, 12, and 27 are of special interest) [microfilm reel 605].

USNA United States National Archives, Washington, DC

1. Climatic and Physiographic Division – Erosion History and Weather Reports (1936–1940). [Soil Conservation Service (RG 114), entry 1058, box 2].

2. Wallace H. A. to Dr. Bennett. May 25, 1938 [folder on European Trip, 1938, box 3, records of W. C. Lowdermilk, Soil Conservation Service].

3. Location of Works in Foreign Countries of Special Interest to the Section of Sedimentation Studies, Received June 6, 1938 [folder on European Trip, 1938, box 3, records of W. C. Lowdermilk, Soil Conservation Service].

4. Lowdermilk W. C. to Rexford G. Tugwwell. June 10, 1938 [folder on European Trip, 1938, box 3, records of W. C. Lowdermilk, Soil Conservation Service].

5. Marsh George P. to William Seward, Jan. 13, 1862 [dispatch 37, Dispatches from U. S. Ministers to Italy, 4/13/1861–12/28/1863 (RG 59), M90].

6. Marsh George P. to William Seward, July 7, 1863 [dispatch 74, Dispatches from U.S. Ministers to Italy, 4/13/1861–12/28/1863, RG 59, M90].

7. Marsh R. E. Memorandum for the Forester. May 31, 1933 [records relating to the Italian Land Utilization Program (RG 166)].

USUA Utah State University Archives, Logan, UT

1. Bailey Reed. A Summary of Visitors to Wasatch Branch Experiment Station in 1946 and Some Representative Visitors during Period, 1935–1945. Jan. 30, 1947 [historical file, Davis County Experimental Watershed papers].

2. Croft A. Russell. History of Development of the Davis County Experimental Watershed (1981), 38 [historical file, Davis County Experimental Watershed papers].

3. Forsling C. L. Relationship of Forest and Range Lands to Erosion Control as Affecting the Water User. Address at American Farm Bureau Federation Water Users’ Conference, Reno, NV, Feb. 26–28, 1930 [box 7, folder 4 (18:17)].

4. Mountain-Valley Relationships (1946) [historical file, Davis County Experimental Watershed papers].

5. Potter Albert F. Excerpts from Diary of Albert F. Potter. July 1, 1902 to Nov. 22, 1902: 1–17.

6. WPA Grazing History Project [box 4].

UWA University of Wisconsin Archives, Madison, WI

1. Leopold Aldo to Oscar de Beaux, Feb. 13, 1934 [Leopold Papers, box 10, folder 24–25].

2. Leopold Aldo. [Review of] Lowdermilk, Palestine, to go to Sparhawk. May 24, 1945 [Leopold Papers, box 18, folder 3] (probably, addressed to William Norwood Sparhawk, USFS official and fellow traveler to Germany with the Oberlaender Trust).

3. Letter from Oscar de Beaux to Aldo Leopold, Feb. 26, 1934 [Leopold Papers, box 10, folder 24–25].

Архивные источники, Италия

ACFC Archivio del Corpo Forestale, Cuneo

1. Relazione Riassuntiva sui lavori di rimboschimento eseguiti dall’inizio dei lavori, Anno 1868 a tutto il 1910 nell Provincia di Cuneo. Corpo Reale Forestale, Ripartimento di Cuneo, n. d.: [unnumbered] 1–38.

ACFD Archivio del Corpo Forestale, Demonte

1. Oggetto: Vinadio – Bacino Torr. Neraisse – Relazione lavori di sistemazione montana eseguiti nell’esercizio finanz. 1933–1934. Milizia Nazionale Forestale, July 30, 1935.

2. Relazione Mese di Maggio 1892. Servizio Forestale dello Stato, Provincia di Cuneo, Ufficio di Vinadio, [unnumbered] 10.

3. Relazione sull’andamento dei lavori di sistemazione ed imboschimento eseguiti nei bacini idrografici di Valle Stura e Neraisse durante i mesi di Marzo e Aprile 1907. Servizio Forestale dello Stato, Ripartimento di Cuneo – Distretto di Vinadio, [unnumbered] 8.

4. [Letter from the Forest Station of Vinadio], no author, Nov. 1, 1888.

AGCC Archivio del Genio Civile, Cuneo

1. Cottimo per la sistemazione del bacino montano del torrente Neirasse [sic], in Comune di Vinadio, affluente della Stura di Demonte, 1931. R. Ufficio Genio Civile di Cuneo [packet “Neraissa”].

2. Perizia di urgenza dei lavori occorrenti per la sistemazione idraulica dal bacino montano dal Torrente Neraissa in Comune di Vinadio, da eseguire nell’esercizio finanziario, 1951–1952. Ufficio del Genio Civile di Cuneo [packet “Neraissa”].

3. Progetto per la sistemazione idraulica del bacino montano del Torrente Neraisse in Comune di Vinadio, affluente della Stura di Demonte. Corpo Reale del Genio Civile, Apr. 7, 1930 [unnumbered] 3 [packet “Neraissa”].

4. Progetto per la sistemazione idraulica del bacino montano del Torrente Neraisse in Comune di Vinadio, affluente della Stura di Demonte. Corpo Reale del Genio Civile, Apr. 7, 1930 [unnumbered] 2 [packet “Neraissa”].

5. Verbale di determinazione delle rispettive competenze dell’Ufficio del Genio Civile e della Milizia Nazionale Forestale, Mar. 10, 1931 [packet “Neraissa”].

ASC Archivio dello Stato a Cuneo, Cuneo

1. Oggetto: Tagli irregulari di piante in boschi Comunali da parte di Militari. Sept. 25, 1939, Milizia Nazionale Forestale, Corte di Cuneo [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste”].

2. Progetto di Sistemazione del Bacino Montano del Torrente Neraisse. Ministero Agricoltura e Foreste, Apr. 20, 1951 [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste”].

3. Relazione Forestal 1896 [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste”].

4. Relazione sui lavori di correzione ed imboschimento eseguiti durante l’anno 1905 nella Provinicia di Cuneo [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste”].

5. Relazione sui lavori di sistemazione montana eseguiti durante l’anno 1906. Regno d’Italia, Amministrazione Forestale dello Stato, Ripartimento e rovincia di Cuneo [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste”].

6. Progetto di Sistemazione del Bacino Montano del Torrente Neraisse. Ministero Agricoltura e Foreste, Apr. 20, 1951 [packet “Ispettorato Ripartimento delle Foreste” 4–6].

AST Archivio dello Stato a Torino, Turin

1. Informative de’Signori Intendente del Piemonte sulla Materia de’Boschi. Relazione dei intendente delle Provincie di Piemonte su boschi e selva, I (1784): 161–202 [In Controllo Generale, Boschi e Selve, mazzo 392, Sezioni Riunite].

AV Achivio del Comune di Vinadio, Vinadio

1. Ripartimento Forestale di Cuneo dal Sindaco di Vinadio per il lavoro di rimboschimenti. Dec. 9, 1867 [in Mazzo Rimboschimenti, vol. 1, f. 8a, cl. 1a, ca. 5a, s. 1].

IRC Istituto Storico della Resistenza di Cuneo, Cuneo

1. Memoriale dell’Impresa Romeo Buelli sui Lavori di Correzione del Torrente Nebius in Territorio di Vinadio. Cuneo: Oggero, 1913.

MAER Archivio del Ministero degli Affari Esteri, Rome

1. Marsh George P. to Bettino Ricasoli, Nov. 23, 1861 [letters from George P. Marsh, №784].

MC Archivio della Biblioteca Marucelliana, Florence

1. De Beaux Oscar. Biological Ethics: An Attempt to Arouse a Naturalistic Conscience. The Italian Mail and Tribune, Mar. 19, Mar. 26, Apr. 2 (1932): 4, 4, 4, translated by Florence Perkes [Riv. a. 295].

PC Archivio della Provincia di Cuneo, Cuneo

1. Michelini G. B. Circolare sopra i Boschi e Selve. In Atti del Consiglio Provinciale di Cuneo, 1866. Mondovi-Breo: A. Fracchia, 1866.

2. Relazione della Commissione nominata dall’ Illmo Sig. Prefetto della Provincia di Cuneo per l’annuale ispezione delle opere di rimboschimento e di sistemazione del bacino idrografico di Valle Stura. In Atti del Consiglio Provinciale di Cuneo, 1896, 179–181. Mondovi-Breo: A. Fracchia, 1896.

TCI Archivio del Touring Club Italiano, Milan

1. Istituzione Teresio Borsalino per Conferenze di propaganda per il Bosco e per il Pascolo. Milan: Touring Club Italiano, 1912.

Прочие источники

Alexander 1997 – Alexander T. G. From Rule-of-Thumb to Scientific Range Management: The Case of the Intermountain Region of the Forest Service // American Forests: Nature, Culture, and Politics, ed. Char Miller. Lawrence, KS: University of Kansas Press, 1997. P. 179–194.

Alexander 1994 – Alexander T. G. Stewardship and Enterprise: The LDS Church and the Wasatch Oasis Environment, 1847–1930 // Western Historical Quarterly 25, 3. 1994. P. 340–364.

Alexander 1998 – Alexander T. G. Sylvester Q. Cannon and the Revival of Environmental Consciousness in the Mormon Community // Environmental History 3, 4. Oct. 1998. P. 488–507.

Alfani 1938 – Alfani A. Il Dipartimento di Agricoltura degli Stati Uniti D’America // Nuovi Annali dell’Agricoltura 18, 1938. P. 129–154.

Alfani 1939 – Alfani A. Istruzione Tecnica e Borse di Snegli Stati Uniti d’America. Firenze: Palombi, 1939.

Alfani 1954 – Alfani A. La Difesa del Suolo negli Stati Uniti. Rapporto della Missione Nazionale di Assistenza Tecnica n. 45/27 sul viaggio di studio effettuato nel 1950 negli stati uniti d’America, 1954.

Alfani 1939 – Alfani A. La Difesa del Suolo negli Stati Uniti d’America. Firenze: Biblioteca Agraria Coloniale, 1939.

Alfani 1938 – Alfani A. La Sperimentazione per la Conservazione del Suolo negli Stati Uniti // Bonifica e Colonizzazione 2. 1938. P. 804–807.

Alfani 1940 – Alfani A. Natura e Popolo nei Parchi Nazionali degli U. S. A. Le Vie del Mondo 18. Jan. 1940.

Allavena 1978 – Allavena S. Circeo National Park: Reclaiming a Rich Heritage // Parks 3, 3. Nov. – Dec. 1978. P. 3–5.

Allen, Hoekstra 1987 – Allen T. F. H., Hoekstra T. W. Problems of Scaling in Restoration Ecology: A Practical Application // Restoration Ecology: A Synthetic Approach to Ecological Research, ed. William R. Jordan III, Michael E. Gilpin, and John D. Aber. New York: Cambridge University Press, 1987. P. 289–299.

Alverson Waller 1992/93 – Alverson S., Waller D. M. Is It Un-Biocentric to Manage? A Response to Mike Seidman’s Letter in Wild Earth, vol. 2 (3) //Wild Earth. Winter, 9, 1992/93.

Ambrosio Azzara 2000 – Ambrosio Azzara M. Holy Land at a Crossroads // The Sunday Republican, 2000. URl: http://www.rep-am.com (Visited on Dec. 5, 2003).

Anderson 1991 – Anderson E. A Conceptual Framework for Evaluating and Quantifying Naturalness // Conservation Biology 5, 1991. P. 347–352.

Anderson 1992 – Anderson E. Reply to Götmark // Conservation Biology 6, 3, Sept., 1992. P. 459–460.

Anker 2001 – Anker P. Imperial Ecology: Environmental Order in the British Empire, 1895–1945. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001. Antrei 1971 – Antrei A. A Western Phenomenon: The Origin and Development of Watershed Research, Manti, Utah, 1889 // The American West 8, 2, Mar., 1971. P. 42–47, 59.

Appuhn 2002 – Appuhn K. Politics, Perception, and the Meaning of Landscape in Late Medieval Venice: Marco Cornaro’s 1442 Inspection of Firewood Supplies // Inventing Medieval Landscapes: Senses of Place in Western Europe, ed. John Howe and Michael Wolfe. Gainesville: University of Florida Press, 2002. P. 70–88.

Ardito 1992 – Ardito S. Wilderness: Guida alle aree selvagge in Italia. Bologna: Zanichelli, 1992.

Arnaud 1885 – Arnaud A. Le Miserie di Valle-Stura // Il Coltivatore Cuneese 16, 10. Oct. 1885. P. 145–149.

Arnaud 1887 – Arnaud A. A Proposito del Vincolo Forestale. Estratto degli Annali della Academia di Agricoltura di Torino. Cuneo: Galimberti, 1887. P. 1–21.

Arnaud 1884 – Arnaud A. Sulle briglie e sulle traverse per impedire il protendimento dei burroni alpini e sui serbatoi artificiali. Cuneo: Galimberti, 1884. P. 1–59.

Aronson Le Floc’h 1996 – Aronson J. Le Floc’h E. Commentary: Hierarchies and Landscape History: Dialoguing with Hobbs and Norton // Restoration Ecology, 4, 4. Dec. 1996. P. 327–333.

Aronson Le Floc’h 1996 – Aronson J. Le Floc’h. Vital Landscape Attributes: Missing Tools for Restoration Ecology // Restoration Ecology. 1996. № 4. Dec. 4. P. 377–387.

Atti del Congresso sui Rimboschimenti e sulla Ricostruzione dei Boschi Degradati. Florence: Accademia di Scienza Forestale, 1961.

Atti del Congresso tenutosi a Torino il 17, 18 e 19 Settembre 1898 e relazione della Festa degli Alberi celabratasi la domenica 18 settembre al Monte dei Cappuccini. Estratto dal giornale di Milano Il Movimento Agricolo. Pro Montibus – Associazione italiana per la protezione delle piante e per favorire il rimboschimento. Milan: Bellini, 1898. P. 1–112.

Atti del Convegno Agrario Italo-Americano. Firenze, Jan. 25–29, 1946. Firenze: L’impronta, 1946.

Auerbach 1943 – Auerbach H. S. Father Escalante’s Journal with Related Documents and Maps // Utah Historical Quarterly 11, 1943. P. 1–132.

Bailey 1936 – Bailey R. W. Watershed Protection // A Report on the Western Range – A Great but Neglected Natural Resource. Senate Doc. 199, 74th Cong., 2d sess., 1936. P. 338–339.

Bailey, Croft 1937 – Bailey R. W., Croft A. R. Contour Trenches Control Floods and Erosion on Range Lands // Emergency Conservation Work, Forestry Publication 4, 1937.

Baird 1873 – Baird S. F. Report on the Condition of the Sea Fisheries of the South Coast of New England, 1871 and 1872. Washington, DC: GPO, 1873.

Baldwin 1994 – Baldwin A. Dwight, Jr., Judith de Luce, Pletsch C. Conclusion: Constructing a New Ecological Paradigm // Beyond Preservation: restoring and inventing landscapes. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994. P. 260–265.

Baldwin 1994 – Baldwin A. Dwight, Jr., Judith de Luce, Pletsch C. Beyond Preservation: Restoring and Inventing Landscapes. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994.

Balestreri 1871 – Balestreri D. Discorso sopra la coltura dei boschi e sua relazione con la legge forestale // Atti della Reale Accademia economico agraria dei Georgofili ser. 4, vol. 2, 1871. P. 125–147.

Bandi 1913 – Bandi V. Il Problema del Rimboschimento e la formazione di un demanio forestale di Stato. Ravenna: Ravegnana, 1913.

Baravelli 1937 – Baravelli G. C. Land Reclamation Scheme in Italy. Firenze: Vallecchi, 1937.

Barnes 1910 – Barnes W. C. The Story of Manti: A Study of Cause and Effect // American Forestry, 16, 1910. P. 532–534.

Barnes 1926 – Barnes W. C. The Story of the Range. Reprinted // Hearings on Public Lands and Surveys, part 6, U. S. Senate, 69th Cong., 1st sess., 1926. P. 1–60.

Barnes 1913 – Barnes W. C. Western Grazing Grounds and Forest Ranges. Chicago: The Breeders Gazette, 1913.

Bätzing 1987 – Bätzing W. L’ambiente Alpino: Trasformazione, distruzione, conservazione. Milan: Melograno, 1987. Trans. by Sandra Farina and Chiara Iovane of Die Alpen: Naturbearbeitung und Umweltzerstorung. Frankfurt: Sendler, 1984.

Bätzing 1988 – Bätzing W. Die unbewältigte Gegenwart als Zerfall einer traditionsträchtigen Alpenregion // Geographica Bernensia P17, level II thesis, Institute of Geography, University of Bern, Switzerland, 1988.

Bätzing 1990 – Bätzing W. Welche Zukunft für strukturschwache nicht-touristische Alpentäler? P21, level III thesis, Institute of Geography, University of Bern, Switzerland, 1990.

Beck 1987 – Beck J. ‘New’ Color on the Sistine Ceiling and Other Issues // Arts Magazine 61, May, 1987. P. 72–73.

Bellot 1952 – Bellot H. Hale. American History and American Historians. Norman: University of Oklahoma Press, 1952.

Bene 1793 – Bene B. Dell’economia de’boschi in rapporto all’economia generale delle diverse province. Firenze: Ragionamento presentato alla R. Societá economica fiorentina, 1793.

Benson 1950 – Benson L. Achille Loria’s Influence on American Economic Thought // Agricultural History, 24, 1950. P. 182–199.

Bentley 1898 – Bentley H. L. Cattle Ranges of the Southwest: A History of the Exhaustion of the Pasturage and Suggestions for Its Restoration // USDA Farmer’s Bulletin, 72, 1898. P. 1–31.

Berlik, Kiettredge 2002 – Berlik M. M., Kiettredge D. B., Foster D. R. The Illusion of Preservation: A Global Environmental Argument for the Local Production of Natural Resources // Journal of Biogeography, 29, 2002. P. 1557–1568.

Bevilacqua 1984 – Bevilacqua P. Le Bonifiche in Italia dal ‘700 a Oggi. Bari: Laterza, 1984.

Bierstadt 1859 – Bierstadt A. Letter to The Crayon, July 10, 1859 // Hendricks G., Albert Bierstadt: Painter of the American West. New York: H. N. Abrams, 1974. P. 70–76.

Bigelow 1863 – Bigelow J. Gli Stati Uniti d’America. Milan, 1863.

Bigelow 1909 – Bigelow J. Retrospections of an Active Life. 2 vols. New York: Baker and Taylor, 1909.

Birnbaum Peters, 1996 – Birnbaum C. A., Peters C. C. The Secretary of the Interior’s Standards for the Treatment of Historic Properties with Guidelines for the Treatment of Cultural Landscapes. Washington, DC: USDI National Park Serive, 1996.

Bogge 1981 – Bogge A. I boschi e la loro conservazione nel Cuneese verso la fine del secolo XVIII // Agricoltura e mondo rurale nella storia della Provincia di Cuneo. Bollettino della Società per gli Studi Storici Archeologici ed Artistici della Provincia di Cuneo. 85, 2, Sept., 1981. P. 189–212.

Bogue 1998 – Bogue A. G. Frederick Jackson Turner: Strange Roads Going Down. Norman: University of Oklahoma Press, 1998.

Bombicci 1874 – Bombicci L. Il Diboscamento sulle Montagne: Specialmente d’Italia, Polemica / Estratto dall Scienza Contemporanea. Messina: D’Amico, 1874.

Boriani 1992 – Boriani M. Quale Restauro per le «Architetture vegetali»? Problemi di Tutela, Conservazione e Gestione di un Patrimonio Vivente / Il Giardino e il Tempo: Conservazione e manutenzione delle architetture vegetali, ed. Maurizio Boriani and Lionella Scazzosi. Milan: Guerini, 1992. P. 15–24.

Bossert, Coons 1935 – Bossert H. D., Coons A. E. Restore the Forest Cover: Prepared by the Iowa State Planning Board. Des Moines, 1935.

Bowler 1992 – Bowler P. J. The Norton History of the Environmental Sciences. New York: Norton, 1992.

Bradshaw, Chadwick,1988 – Bradshaw A. D., Chadwick M. J. Alternative Endpoints for Reclamation. In Rehabilitating Damaged Ecosystems, 2 vols., ed. John Cairns Jr. Boca Raton, FL: CRC Press, 1988. P. 69–75.

Bradshaw, Chadwick 1987 – Bradshaw A. D., Chadwick M. J. Restoration: An Acid Test for Ecology // Restoration Ecology: A Synthetic Approach to Ecological Research, ed. William R. Jordan III, Michael E. Gilpin, and John D. Aber. New York: Cambridge University Press, 1987. P. 23–33.

Bradshaw, Chadwick 1980 – Bradshaw A. D., Chadwick M. J. The Restoration of Land: The Ecology and Reclamation of Derelict and Degraded Land. Berkeley: University of California Press, 1980.

Braga 1982 – Braga G. G. Si. Creazione di un Parco Naturale in un’Area Degradata // Genio Rurale 45, 7–8, July – Aug. 1982. P. 69–74.

Braudel 1949 – Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II; 1949. Trans. Siân Reynolds, 2 vols. New York: Harper & Row, 1966.

Braun-Blanquet, Furrer 1913 – Braun-Blanquet J., Furrer E. Remarques sur l’etude des groupements de plantes // Bulletin de la Société languedocienne de géographie, 1913. P. 20–41.

Brimblecombe, Pfister 1990 – Brimblecombe P., Pfister C. The Silent Countdown: Essays in European Environmental History. Berlin: Springer, 1990.

Brockedon 1828–1829 – Brockedon W. Illustrations of the Passes of the Alps, 2 vols. London, 1828–1829.

Brower 1997 – Brower D. Let the River Run Through It // Sierra 82, 2, Mar. / Apr. 1997. P. 42–43, 64.

Bryant 1894 – Bryant W. C. Picturesque America; or, The Land We Live In. A delineation by pen and pencil of the mountains, rivers, lakes, forests, waterfalls, shores, canons, valleys, cities, and other picturesque features of our country. With illustrations on steel and wood, by eminent American artists. New York: D. Appleton and Co., 1872–1874; 2d ed., 1894.

Buell 1995 – Buell L. The Environmental Imagination: Thoreau, Nature Writing, and the Formation of American Culture. Cambridge: Harvard University Press, 1995.

Buffon 1739 – Buffon C. Sur la Conservation & le Rétablissement des Forêts // Histoire de l’Académie Royale des Sciences, Mémoires, 1739. P. 140–156.

Cabianca, Ferrari 1912 – Cabianca S., Ferrari E. Note di Restaurazione Montana. Rieti: Petro Petrongari, 1912.

Caimi 1857 – Caimi P. Cenni sulla importanza e coltura dei boschi, con norme di legislazione e amministrazione forestale. Milan, 1857.

Cairns 1987 – Cairns J., Jr. Disturbed Ecosystems as Opportunities for Research in Restoration Ecology // In Restoration Ecology: A Synthetic Approach to Ecological Research / ed. William R. Jordan III, Michael E. Gilpin, and John D. Aber. New York: Cambridge University Press, 1987. P. 307–320.

Calandra 1871 – Calandra C. Manuale Idraulico Legale. Savigliano: Racca e Bressa, 1871.

Calandra 1879 – Calandra C. Sulla Esecuzione della Legge Forestale nella Provincia di Cuneo. Savigliano: Bressa, 1879.

Carega di Muricce, 1875 – Carega di Muricce F. In America (1871–1872), 2 vols. Firenze: Banco Annunzi, 1875.

Carega di Muricce 1880 – Carega di Muricce F. I nostri monti ed il loro rimboschimento. Giornale Agario Italiano 14, 1–2 ,1880. P. 1–7.

Carega di Muricce 1873 – Carega di Muricce F. Saggio di Economia rurale Americana, applicato all’Italia // Atti della Reale Accademia Economico-Agraria dei Georgofili di Firenze, ser. 4, vol. 3, 1873. P. 63–110.

Casanova 1929 – Casanova E. I precedenti storici per la bonifica integrale. n. p., 1929.

Castellani 1818–1819 – Castellan C. Dell’immediata influenza delle selve sul corso delle acque e della necessità di ristabilirle ne’monti e lungo gli alvei si vogliansi prevenire li danni che le acque arrecano alle nazioni e li maggiori che minacciano, 2 vols. Turin: Vicenzo Bianco, 1818–1819.

Catton 1997 – Catton T. Inhabited Wilderness: Indians, Eskimos and National Parks in Alaska. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1997.

Chapline 1933 – Chapline W. R. Forest Range // A National Plan for American Forestry. Senate Doc. 12, 73d Cong., 1st Sess., 1933.

Chapline 1948 – Chapline W. R. Speech // Proceedings of the Society for Range Management. Fort Collins, CO: Society for Range Management, 1948.

Chew 2001 – Chew S. World Ecological Degradation: Accumulation, Urbanization, and Deforestation 3000 BC–AD 2000. Walnut Creek, CA: Alta Mira Press, 2001.

Chiarenza, Vance 1992 – Chiarenza C., Vance W., eds. Immaginari a Confronto; I rapporti culturali tra Italia e Stati Uniti: la percezione della realta’ fra stereotipo e mito. Venice: Marsilio, 1992.

Chupa 2003 – Chupa A. M. Holy Land. URL: http://www.erc.msstate. edu/~achupa/saints/ holy.html (Visited on Dec. 5, 2003).

Cigolla 1928 – Cigolla A. La Ricostruzione della Montagna e il Dominio sulle Acque. Trento: Casimiro AOR, 1928.

Circolare 1912 – Decreto e Norme riguardanti la compilazione dei progetti di sistemazione idraulico-forestale dei bacini montani. Rome: Ministero dei Lavori Pubblici, 1912.

Citro, Foulds 2003 – Citro J., Foulds D. Curious New England: The Unconventional Traveler’s Guide to Eccentric Destinations. Hanover, NH: University Press of New England, 2003.

Clements 1936 – Clements F. E. Nature and Structure of the Climax // Journal of Ecology, 24, 1936. P. 252–284.

Clements 1916 – Clements F. Plant Succession: An Analysis of the Development of Revegetation. Washington, DC: Carnegie, 1916.

Consorzi Idraulici e di Rimboschimento 2, 6, June 1909. P. 165.

Cooper 1838 – Cooper J. F. Travels and Excursions in Various Parts of the World: Interspersed with Numerous Anecdotes of the Manners and Customs of the Inhabitants. Italy, 2 vols. London, 1838.

Cotta 1930 – Cotta A. Il Problema del Rimboschimento in Italia // Il Legno 9, Oct. – Nov. 1930. P. 18–29.

Cottam 1947 – Cottam W. P. Is Utah Sahara Bound? // Bulletin of The University of Utah, 37, 1947. P. 1–40 / Partially reprinted as Extension of Remarks of Hon. Elbert D. Thomas of Utah in the Senate of the United States, Friday, March 21, 1947 // Congressional Record, 80th Cong., 1st Sess. 1947. P. 1174–1176. Washington, DC: GPO, 1947.

Cottam 1961 – Cottam W. P. Our Renewable Wild Lands – A Challenge. Salt Lake City: University of Utah Press, 1961.

Cottam 1945 – Cottam W. P. Resources of Utah. Transactions of the Utah Academy of Sciences, 22, 1945. P. 53–64.

Cottam, Walter 1940 – Cottam W. P., Walter P., Stewart G. Plant Succession as a Result of Grazing and of Meadow Desiccation by Erosion since Settlement in 1862 // Journal of Forestry 38, 8, Aug. 1940. P. 613–626.

Cowell 1995 – Cowell C. M. Ecological Restoration and Environmental Ethics // Environmental Ethics, 15, 1995. P. 19–32.

Cowles 1899 – Cowles H. C. The Ecological Relations of the Vegetation on the Sand Dunes of Lake Michigan // The Botanical Gazette, 27, 1899. P. 95–117.

Cowles 1899 – Cowles H. C. The Physiographic Ecology of Chicago and Vicinity; A Study of the Origin, Development, and Classification of Plant Societies // Botanical Gazette 31, 2–3, Feb. – Mar. 1901. P. 73–108, 145–182. Croft, Bailey 1964 – Croft A. R., Bailey R. W. Mountain Water. Ogden: U. S. Forest Service, 1964. P. 1–64.

Cronon 1989 – Cronon W. Comments on “Landscape History and Ecological Change” / Christensen N. L. Landscape History and Ecological Change // Journal of Forest History, July, 1989. P. 116–125.

Cronon 1992 – Cronon W. A Place for Stories: Nature, History, and Narrative // Journal of American History, 78, Mar. 1992. P. 1347–1376.

Cronon 1992 – Cronon W. The Trouble with Wilderness; or, Getting Back to the Wrong Nature // Uncommon Ground: Toward Reinventing Nature, ed. William Cronon. New York: W. W. Norton, 1995. P. 69–90.

Cronon 1995 – Cronon W. Uncommon Ground: Toward Reinventing Nature. New York: W. W. Norton, 1995.

Cunningham 2002 – Cunningham S. The Restoration Economy: The Greatest New Growth Frontier. San Francisco: Barrett-Koehler, 2002.

Curtin 1995 – Curtin C. G. Can Montane Landscapes Recover from Human Disturbance? Long-Term Evidence from Disturbed Subalpine Communities // Biological Conservation 74, 1995. P. 49–55.

Darling 1956 – Darling F. F. Man’s Ecological Dominance through Domesticated Animals on Wild Lands // Man’s Role in Changing the Face of the Earth, 2 vols., ed. William Thomas L. Chicago: University of Chicago Press, 1956. P. 778–787.

Davidson 1995 – Davidson R. W. Charles A. Platt and the Fine Art of Landscape Design // Shaping an American Landscape: The Art and Architecture of Charles A. Platt, ed. Keith N. Morgan. Hanover, NH: University Press of New England, 1995. P. 75–95.

Davidson 1995 – Davidson R. W. Images and Ideas of the Italian Garden in American Landscape Architecture. Ph. D. diss., Cornell University, 1994.

Davis 1994 – Davis J. A Sidelong Glance at The Wildlands Project // Place of the Wild: A Wildlands Anthology, ed. David C. Burks. Covelo, CA: Island Press, 1994. P. 236–245.

de Beaux 1933 – de Beaux O. Biologisches Ethik // Naturschutz, 14, nos. 5, 6. Berlin: J. Neumann, 1933. P. 1–16.

de Beaux 1932 – de Beaux O. Biological Ethics: An Attempt to Arouse a Naturalistic Conscience // The Italian Mail and Tribune, Mar. 19, Mar. 26, Apr. 2, 1932. Translated by Florence Perkes from Etica Biologica: Tentativo di risveglio di una coscienza naturalistica.

de Beaux 1930 – de Beaux O. Etica Biologica: Tentativo di risveglio di una coscienza naturalistica. Trento: Tip. Temi, ed., a cura dell’Associazione Provinciale Cacciatori Trento e della Commissione per la Liguria del Comitato Protezione Uccelli utili all’Agricoltura-Milano, 1930; reprint, Camerino: L’Uomo e l’Ambiente-25, Universitá degli Studi, 1997. P. 1–29.

de Bérenger 1965 – de Bérenger A. Studii di Archeologia Forestale: Dell’Antica Storia e Giurisprudenza Forestale in Italia. Treviso e Venezia: G. Longo. Ristampata: Firenze, 1965. P. 1859–1863.

Deleage 1991 – Deleage J. Histoire de l’écologie: Une science de l’homme et de la nature. Paris: La Dâecouverte, 1991; trans. as Storia dell’Ecologia: Una scienza dell’uomo e della natura. Napoli: CUEN, 1994.

De’Rossi 1915 – De’Rossi F. Commissione per la riforma della legislazione sulle bonifiche // Consorzi Idraulici e di Rimboschimento 5 (1915): 244–256, 292–311.

Destefanis 1991 – Destefanis G. Il Bacino del Torrente Neraissa (Comune di Vinadio): Proposte di Sistemazione. Laurea thesis, Facoltá di Agraria, Ist. di Idraulica Agraria, University of Torino, 1991.

Devall 1994 – Devall B. Restore Wildness. In Place of the Wild: A Wildlands Anthology. Covelo, CA: Island Press, 1994. P. 308–314.

di Tella 1912 – di Tella G. Il Bosco Contro il Torrente: La redenzione delle terre povere. Milan: Touring Club Italiano, 1912.

di Tella 1909 – di Tella G. La sistemazione dei bacini montani nelle Alpi Marittime Francesi // L’Alpe, 1909. P. 132–151.

di Tella 1909 – di Tella G. Rimboschimenti ed Opere Murarie nella Restaurazione dei Bacini Montani. L’Alpe s. II, a. I, n. 4. Apr. 1914. P. 105–106.

Doni 1865 – Doni G. Rivista Forestale. Oct. 1865.

Downing 1841 – Downing A. J. A Treatise on the Theory and Practice of Landscape Gardening Adapted to North America with a View to the Improvement of Country Residences. 1841; 6th ed., New York: A. O. Moore, 1859.

Draining Italy’s Swamps // The New York Times. 1934. June 17. IV: 3.

Dunlap 1999 – Dunlap T. R. Nature and the English Diaspora: Environment and History in the United States, Canada, Australia, and New Zealand. New York: Cambridge University Press, 1999.

Dunlap 1997 – Dunlap T. R. Remaking the Land: The Acclimatization Movement and Anglo Ideas of Nature // Journal of World History, 8 : 2, 1997. P. 303–319.

Durand 1923 – Durand H. Taming the Wildings. New York: Putnam and Sons, 1923.

Dutton 1878 – Dutton C. E. Irrigable Lands of the Valley of the Sevier River // Report on the Lands of the Arid Region of the United States, by John Wesley Powell, 1878. P. 142–162. Repr.: Cambridge, MA: Harvard University Press, 1962.

Egan 1990 – Egan Dave. Historic Initiatives in Ecological Restoration. Restoration and Management Notes 8, 2 (1990): 83–90.

Egan, Anderson 2003 – Egan D., Anderson M. K. Special Issue: Native American Land Management Practices in National Parks // Ecological Restoration 21, 4, December 2003. P. 1–358.

Elliot 1997 – Elliot R. Faking Nature: The Ethics of Environmental Restoration. London: Routledge, 1997.

Ellison 1949 – Ellison L. Establishment of Vegetation on Depleted Subalpine Range as Influenced by Microenvironment // Ecological Monographs 19, 2, Apr. 1949. P. 114–118.

Ellison 1955 – Ellison L. Our Weight in the Balance of Nature // Transactions of the Utah Academy of Sciences 32, 1955. P. 11–25.

Ellison 1954 – Ellison L. Subalpine Vegetation of the Wasatch Plateau, Utah // Ecological Monographs, 24, 1, 1954. P. 89–184.

Ellison 1943 – Ellison L. What Is Range Improvement? // The Ames Forester 21, 1943. P. 15–22.

Ephraim Enterprise. Newspaper: July 23, 1903; Aug. 8, 1903; Feb. 25, 1904; Sept. 4, 1913; Dec. 14, 1945. Ephraim, UT.

Evelyn 1661 – Evelyn J. Fumifugium: or, The Inconvenience of the Aer, and Smoake of London Dissipated. Together with Some Remedies humbly proposed. London: W. Godbid et al., 1661.

Evelyn 1664 – Evelyn J. Sylva: or, A discourse of Forest-Trees and the Propagation of Timber. London: J. Martyn and J. Allestry, 1664; Menston, England: Scolar Press, 1972.

Exhaustion of Vegetable Mould // London Times, Jan. 6, 1863. P. 7.

Faletto 1981 – Faletto C. Studio geomorfologico-ambientale e geologico-tecnico della media Valle Stura di Demonte e del Vallone di Neraissa. Laurea thesis, Scienze Geologiche, University of Torino, 1981.

Fernow 1907 – Fernow B. A Brief History of Forestry: In Europe, the United States and Other countries. 1907. Cleveland, OH: Clark Co., 1913.

Ferrari 1914 – Ferrari E. Boschi e Pascoli: Storia, Importanza idro-geologica e economicosociale, Studio sommario sulle azioni disordinatrici e restauratrici delle forze naturali e su quelle artificiali, Coltura silvopastorale. Milan: Hoepli, 1914.

Ferrari 1932–1938 – Ferrari N. Valle Della Stura di Demonte // Lo Spopolamento Montano in Italia, vol. 2, rept. 1. Rome: 1932–38. P. 315–350. Flader 1991 – Flader S. Leopold on Wilderness // American Forests, May – June 1991. P. 32–33, 66–68.

Flader, Callicott 1991 – Flader S. L., Callicott J. B. The River of the Mother of God and Other Essays by Aldo Leopold. Madison: University of Wisconsin Press, 1991.

Flores 1985 – Flores D. Agriculture, Mountain Ecology, and the Land Ethic: Phases of the Environmental History of Utah // Working the Range: Essays on the History of Western Land Management and the Environment, ed. John R. Wunder. Westport, CT: Greenwood Press, 1985. P. 157–186.

Foltz 2003 – Foltz R. C. Does Nature Have Historical Agency? World History, Environmental History, and How Historians Can Help Save the Planet // The History Teacher 37, 1, Nov. 2003. P. 9–28.

Fossombroni 1835 – Fossombroni V. Memorie idraulico-storiche sopra la Val-di-Chiana. Montepulciano: 3d ed., ampliata, 1835.

Foster 1998 – Foster Janet. Working for Wildlife: The Beginning of Preservation in Canada. 1978; Toronto: University of Toronto Press, 1998.

France – France R. Landscapes of Restoration // In Healing Natures, Repairing Relationships: New Perspectives on Restoring Ecological Spaces and Consciousness, ed. Robert L. France. Cambridge: MIT Press, forthcoming.

France – France R. Healing Natures, Repairing Relationships: New Perspectives on Restoring Ecological Spaces and Consciousness. Cambridge: MIT Press, forthcoming.

Francis of Assisi 1982 – Francis of Assisi the Canticle of Brother Sun. Francis and Clare: The Complete Works, ed. R. J. Armstrong and Ignatius Brady. New York: Paulist Press, 1982.

Franklin 1997 – Franklin C. Un-dam it! Glen Canyon Institute Says Let a River Run Through It // Wild Earth 7, 3, 1997. P. 55–56.

Free Niagara – Free Niagara: Nature’s Grandest Wonder. Buffalo, NY: Matthews, Northrup, and Co., 1885.

Fulcheri 1930 – Fulcheri M. Lo Spopolamento delle Valli. Cuneo: SASTE, 1930.

Gambi 1974 – Gambi L. Introduzione // Bruno Vecchio, Il Bosco negli Scrittori Italiani del Settecento e dell’Età Napoleonica, I–xiv. Turin: Einaudi, 1974.

Gambirasio 1994 – Gambirasio G. La protezione del paesaggio // Il paesaggio italiano nel Novecento: Le grandi trasformazioni del territorio nei cento anni del Touring. Milan: Touring Club Italiano, 1994.

Garden and Forest, 284, Aug. 2, 1893. P. 322.

Gay 1907 – Gay H. N. Le Relazioni fra l’Italia e gli Stati Uniti (1847–1871) // Nuova Antologia, 127, 1907.

Gemmer 1931 – Gemmer E. W. A Word for Exotics // Journal of Forestry 29, 1931. P. 92–94.

Ghirardo 1989 – Ghirardo D. Building New Communities: New Deal America and Fascist Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Giacobbe 1962 – Giacobbe A. L’ecologia dei rimboschimenti // Annali Accademia Italiana di Scienze Forestali 11, 1962.

Glacken 1967 – Glacken C. Traces on the Rhodian Shore: Nature and Culture in Western Thought from Ancient Times to the End of the Eighteenth Century. Berkeley: University of California Press, 1967.

Glassberg 2001 – Glassberg D. Sense of History: The Place of the Past in American Life. Amherst: University of Massachusetts Press, 2001.

Gleason 1926 – Gleason H. A. The Individualistic Concept of the Plant Association // Bulletin of the Torrey Botanical Club 53, 1926. P. 7–26.

Gobster Hull, 2000 – Gobster P., Hull B., Restoring Nature: Perspectives from the Social Sciences and Humanities. Washington, DC: Island Press, 2000.

Goody Poppi, 1994 – Goody J., Poppi C. Flowers and Bones: Approaches to the Dead in Anglo-American and Italian Cemeteries // Society for Comparative Study of Society and History, 36, 1, Jan. 1994. P. 146–175.

Gordon 1995 – Gordon D. Review of Patrick Hutton’s History as an Art of Memory // History and Theory, 34, 4, 1995. P. 350–351.

Gori-Montanelli 1939 – Gori-Montanelli L. Selvicoltura e Alpicoltura. Faenza: Fratelli Lega, 1939.

Gortani 1913, 1914 – Gortani M. La Foresta e le Acque // Giornale di Geologia Pratica Anno XI, XII,1913, 1914. P. 137–214, 45–128.

Götmark 1992 – Götmark F. Naturalness as an Evaluation Criterion in Nature Conservation: A Response to Anderson // Conservation Biology 6, 3, Sept. 1992. P. 455–458.

Govi 1975 – Govi M. Cartographie, documentation et interprétation de crues et coulés de boue dans les Alpes italiennes. Sonderdruck aus der Tagungspublikation, Band 2, des internationalen Symposions “Interpraevent 1975” in Innsbruck. P. 209–223.

Grese 1992 – Grese R. E. Jens Jensen: Maker of Natural Parks and Gardens. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992.

Grese 1990 – Grese R. E. Historical Perspectives on Designing with Nature // Restoration ‘89: The New Management Challenge. Proceedings of the First Annual Meeting of the Society for Ecological Restoration, ed. H. Glenn Hughes and Thomas M. Bonnicksen. Madison: Society for Ecological Restoration, 1990. P. 39–48.

Griffiths 1901 – Griffiths D. Range Improvement in Arizona // USDA Bureau of Plant Industry Bulletin 4, 1901. P. 1–31.

Grove, Rackham 2003 – Grove A. T., Rackham O. The Nature of Mediterranean Europe: An Ecological History. New Haven, CT: Yale University Press, 2003.

Grove 1995 – Grove R. Green Imperialism: Colonial Expansion, Tropical Island Edens and the Origins of Environmentalism, 1600–1860. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Hall 1997 – Hall M. Co-workers with Nature: The Deeper Roots of Restoration // Restorаtion & Management Notes 15, 2, 1997. P. 173–178.

Hall 1998 – Hall M. Ideas from Overseas: American Preservation and Italian Restoration // The George Wright Forum: A Journal of Cultural and Natural Parks and Reserves 15, 2,1998. P. 24–29.

Hall 2004 – Hall M. The Provincial Nature of George Perkins Marsh. Environment and History,10, 2, May 2004. P. 191–204.

Hall 2001 – Hall M. Repairing Mountains: Restoration, Ecology, and Wilderness in Twentieth-Century Utah // Environmental History 6, 4, 2001. P. 574–601.

Hall 1999 – Hall M. Restoring the Countryside: George Perkins Marsh and the Italian Land Ethic (1861–1882) // Environment and History 4, 1, Feb. 1998. P. 91–103.

Hall, Coates 2003 – Hall M., Coates P. The Native, Naturalized, and Exotic // Landscape Research 28, 1, Jan. 2003. P. 1–137.

Hamblin 1922 – Hamblin S. Increasing Native Perennial Flowers // Landscape Architecture Quarterly 8, 1922. P. 1–18.

Hankins 1985 – Hankins T. L. Science and the Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Harrison 1992 – Harrison R. P. Forests: The Shadow of Civilization. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Haubensak 1997 – Haubensak K. Wildlands Restoration Team // Sempervirens Fund, Los Altos, CA, 1–3. URL: http://www.meer.net/users/taylor/ wildland.htm (on Apr. 3, 1997). See http://www.wildwork.org/.

Haymond 1972 – Haymond J. M. History of the Manti Forest, Utah: A Case of Conservation in the West. Ph.D. diss., University of Utah, 1972.

Heady, Zinke 1978 – Heady H. F., Zinke P. J. Vegetational changes in Yosemite Valley. Washington, DC: DOI, 1978.

Hearings Before a Select Committee on Reforestation // Senate Res. 398, 67th Cong., 4th Sess., Mar. 1923.

Helms 1984 – Helms J. D. Walter Lowdermilk’s Journey: Forester to Land Conservationist // Environmental Review 8, 2, Summer 1984. P. 132–415.

Higgs 1993 – Higgs E. The Ethics of Mitigation // Restoration and Management Notes 11, 2, Winter 1993. P. 138–143.

Higgs 2003 – Higgs E. Nature by Design: People, Natural Process, and Ecological Restoration. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.

Higgs 1991 – Higgs E. A Quantity of Engaging Work to be Done. Restoration and Management Notes 9, Winter 1991. P. 97–104.

Higgs 1993 – Higgs E. What Is Good Ecological Restoration? Conservation Biology 11, 2, Spring 1997. P. 338–348.

Hobbs, Norton 1996 – Hobbs R. J., Norton D. A. Commentary: Towards a Conceptual Framework for Restoration Ecology // Restoration Ecology 4, 2, June 1996. P. 93–110.

Hofmann 1936 – Hofmann A. La Sistemazione Idraulico-Forestale dei Bacini Montani. Turin: Torinese, 1936.

Honker 1999 – Honker A. W. Been Grazed Almost to Extinction: The Environment, Human Action, and Utah Flooding, 1900–1940 // Utah Historical Quarterly 67, Winter 1999. P. 23–47.

Hough 1878–1882 – Hough F. B. Report on Forestry, 3 vols. Washington, DC: GPO, 1878–1882.

Howell, Egan 1990 – Howell A., Egan D. Designing with Prairie: A Heideggerian Hermeneutical Analysis // Prairie Pioneers: Ecology, History and Culture. Proceedings of the Eleventh North American Prairie Conference, 1989, ed. Thomas B. Bragg and James Stubbendieck. Lincoln: University of Nebraska, 1990. P. 271–277.

Hughes 1994 – Hughes J. D. Pan’s Travail: Environmental Problems of the Ancient Greeks and Romans. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994.

Hutton 1997 – Hutton P. Mnemonic Schemes in the New History of Memory // History and Theory 36, 3, 1997. P. 378–391.

Hyland 1977 – Hyland H. L. History of U. S. Plant Introduction // Environmental Review, 4, 1977. P. 26–33.

Il Coltivatore Cuneese, 20, 1889. P. 148–158.

Indagine sulle opere di sistemazione idraulico-forestale. Ministero delle Risorse Agricole, Alimentari e Forestali, Corpo Forestale dello Stato. Rome: la Grotteria, n. d. 1994.

Ipsen 1996 – Ipsen C. Dictating Demography: The Problem of Population in Fascist Italy. New York: Cambridge University Press, 1996.

Italy’s Wasteland Reclaimed; Mussolini’s Bonifica Integrale Plan Makes Rapid Progress // The New York Times. 1931. Nov. 27.

Iverson 1970 – Iverson J. F. Mountain Surgery: A Chapter in the History of Conservation, Focusing on the Contour Trench as a Device for the Restoration of Mountain Watersheds. Master’s thesis, University of Utah, 1970.

Jacini 1976 – Jacini S. I Risultati della Inchiesta Agraria. 1884. Turin: Einaudi, 1976.

Jacks, Whyte 1954 – Jacks G. V., Whyte R. O. The Rape of the Earth: A World Survey of Soil Erosion.1939; London: Faber and Faber, 1954.

Jacoby 2001 – Jacoby K. Crimes Against Nature: Squatters, Poachers, Thieves, and the Hidden History of American Conservation. Berkeley: University of California Press, 2001.

Jacques 1997 – Jacques D. The Progress of Garden Archaeology // Journal of Garden History 17, 1, 1997. P. 2–10.

Jacques 1879 – Jacques D. Hawthorn. London: Macmillan, 1879.

Janko 1997 – Janko J. Two Concepts of the World in Greek and Roman Thought: Cyclicity and Degeneration // Nature and Society in Historical Context, ed. Mikulás Teich, Roy Porter, and Bo Gustafsson. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 18–36.

Janzen 1998 – Janzen D. Gardenification of Wildland Nature and the Human Footprint // Science, 279, 5355, Feb. 27, 1998. P. 1312–1313.

Jardine 1919 – Jardine J. T. Range Management on the National Forests. USDA Bulletin 790, 1919. P. 1–98.

Jones 2000 – Jones L. He’s Worried About Weeds: Uncommon Westerners Profile // High Country News, 32, May 25, 2000.

Jordan 1983 – Jordan W. R. III, Looking Back: A Pioneering Restoration Project Turns Fift // Restoration and Management Notes 1, 3, Winter 1983. P. 5.

Jordan 1983 – Jordan W. R. III The Sunflower Forest: Ecological Restoration and the New Communion with Nature. Berkeley: University of California Press, 2003.

Jordan, Gilpin 1987 – Jordan W. R, Gilpin M. E., Aber J. D. Restoration Ecology: A Synthetic Approach to Ecological Research. Cambridge, England: Cambridge University Press, 1987.

Jordan 1989 – Jordan W. R. III, Packard S. Just a Few Oddball Species: Restoration Practice and Ecological Theory // Biological Habitat Reconstruction, ed. G. P. Buckley. London: Belhaven Press, 1989. P. 18–26.

Judd 1997 – Judd R. W. Common Lands, Common People: The Origins of Conservation in Northern New England. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Kammen 1991 – Kammen M. Mystic Chords of Memory: The Transformation of Tradition in American Culture. New York: Vintage, 1991.

Katz 1992 – Katz E. The Big Lie: Human Restoration of Nature // Research in Philosophy and Technology, 12, 1992. P. 231–241.

Katz 1992 – Katz E. Restoration and Redesign: The Ethical Significance of Human Intervention in Nature // Restoration and Management Notes 9, 2, 1992. P. 90–96.

Kay, Brown 1985 – Kay J., Brown C. J. Mormon Beliefs about Land and Natural Resources, 1847–1877 // Journal of Historical Geography 11, 3, 1985. P. 253–267.

Keck, 1972 – Keck W. Great Basin Station – Sixty Years of Progress in Range and Watershed Research // USDA Forest Service Research Paper INT118, 1972. P. 1–49.

Kern 1992 – Kern K. Rehabilitation of Streams in South-west Germany // In River Conservation and Management, ed. P. J. Boon, P. Calow, and G. E. Petts. Chichester: John Wiley and Sons, 1992. P. 321–352.

Kirby 1994 – Kirby J. T. Gardening with J. Crew: The Political Economy of Restoration Ecology // Beyond Preservation: Restoring and Inventing Landscapes, ed. A. Dwight Baldwin, Jr., Judith de Luce, and Carl Pletsch. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994. P. 234–240.

Klyza 2001 – Klyza C. M. Wilderness Comes Home: Rewilding the Northeast. Hanover: University Press of New England, 2001.

Koopman 1892 – Koopman H. L., ed. Catalogue of the Library of George Perkins Marsh. Burlington: University of Vermont, 1892.

La Conquista della Terra. May 1943, frontispiece.

Langston 1995 – Langston N. Forest Dreams, Forest Nightmares: The Paradox of Old Growth in the Inland West. Seattle: University of Washington Press, 1995.

Le cause apparenti e reali dello spopolamento montano. Memoria presentata dal Consiglio Provinciale dell’Economia di Cuneo al Congresso Internazionale della Popolazione in Roma, 7–10 sett., 1931, 1–15. Cuneo: SASTE.

Leerssen 1995 – Leerssen J. Wildness, Wilderness, and Ireland: Medieval and Early-Modern Patterns in the Demarcation of Civility // Journal of the History of Ideas, 56, Jan. 1995. P. 25–39.

Leopold 1934 – Leopold A. The Arboretum and the University (1934) // The River of the Mother of God and Other Essays by Aldo Leopold, ed. Susan Flader and J. Baird Callicott. Madison: University of Wisconsin Press, 1991. P. 209–211.

Leopold 1933 – Leopold A. The Conservation Ethic // Journal of Forestry 31, 6, 1933. P. 634–643.

Leopold 1936 – Leopold A. Deer and Dauerwald in Germany // Journal of Forestry 34, 4, 1936. P. 366–375.

Leopold 1934 – Leopold A. Notes on German Game Management, Chiefly in Bavaria and Baden // Journal of Forestry, 32, 7, 1934. P. 774–775. Leopold 1921 – Leopold A. A Plea for Recognition of Artificial Works in Forest Erosion Control Policy // Journal of Forestry, 1921. P. 267–273.

Leopold 1949 – Leopold A. A Sand County Almanac; and Sketches Here and There. 1949; New York: Oxford University Press, 1968.

Leopold 1935 – Leopold A. Wilderness (1935) // The River of the Mother of God and Other Essays by Aldo Leopold, ed. Susan Flader and J. Baird Callicott. Madison: University of Wisconsin Press, 1991. P. 226–229.

Lever 1898 – Lever W. H. History of Sanpete and Emery Counties Utah. Ogden, UT: 1898.

Limb 1962 – Limb W. H. The Life and Contributions of Dr. Walter P. Cottam, Educator – Scientist. Master’s thesis, University of Utah, 1962.

Livermore 1987 – Livermore D. Conservancy Opens Great Basin Field Office // On the Land, Aug. / Sept. 1987. P. 1.

Livestock on Farms, Jan. 1, 1887–1935, by States // USDA Bureau of Agricultural Economics. 1938. P. 1–137.

Longobardi 1936 – Longobardi C. Land Reclamation in Italy: Rural Revival in the Building of a Nation. London: King & Son, 1936.

L’Opera del Club Alpino Italiano nel suo cinquantennio (1863–1913). Turin: Grafiche della S. T. E. N., 1913.

Lord 1963 – Lord R. The Care of the Earth: A History of Husbandry. New York: Mentor Books, 1963.

Loria 1889 – Loria A. Analisi della Proprieta Capitalista. 2 vols. Turin: Bocca, 1889.

Loria 1891 – Loria A. The Landed Theory of Profit // Quarterly Journal of Economics 6, Oct. 1891. P. 108–111, 124.

Losin 1996 – Losin P. Faking Nature – A Review // Restoration and Management Notes 4, 2, Winter 1996. P. 55.

Losin 1988 – Losin P. The Sistine Chapel Debate // Restoration and Management Notes, 6, Summer 1988. P. 6.

Lo Spopolamento Montano in Italia. 11 vols. Rome: 1932–1938.

Lowdermilk 1942; 1950 – Lowdermilk W. C. Conquest of the Land through Seven Thousand Years // USDA Soil Conservation Service MP-32, 1942; 1950. P. 1–38.

Lowdermilk 1942 – Lowdermilk W. C. Lessons from the Old World to the Americas in Land Use // I Proceedings of the Eighth American Scientific Congress, 1942. Reprinted in The Smithsonian Report, 1943. Washington, DC: GPO, 1944. P. 413–428.

Lowdermilk 1944 – Lowdermilk W. C. Palestine: Land of Promise. New York: Harper & Brothers, 1944.

Lowdermilk 1969 – Lowdermilk W. C. Soil, Forest, and Water Conservation and Reclamation in China, Israel, Africa, and the United States / An interview conducted by Malca Chall, bound in 2 vols. Berkeley, CA: 1969.

Lowdermilk 1940 – Lowdermilk W. C. Tracing Land Use across Ancient Boundaries, Letters on the Use of Land in the Old World to H. H. Bennett, Chief, Soil Conservation Service. Washington, DC: USDA, 1940.

Lowenthal 1990 – Lowenthal D. Awareness of Human Impacts: Changing Attitudes and Emphases // In The Earth as Transformed by Human Action: Global and Regional Changes in the Biosphere over the Past 300 Years, ed. B. L. Turner et al. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 121–135.

Lowenthal 2000 – Lowenthal D. George Perkins Marsh: Prophet of Conservation. Seattle: University of Washington Press, 2000.

Lowenthal 1958 – Lowenthal D. George Perkins Marsh: Versatile Vermonter. New York: Columbia University Press, 1958.

Lowenthal 1965 – Lowenthal D. Introduction / I George Perkins Marsh, Man and Nature; Or, Physical Geography as Modified by Human Action. New York: Charles Scribner, 1864, ix–xxix. Cambridge, MA: Belknap, 1965.

Lowenthal 1985 – Lowenthal D. The Past Is a Foreign Country. New York: Cambridge University Press, 1985.

Lowenthal 1975 – Lowenthal D. The Place of the Past in the American Landscape // Geographies of the Mind: Essays in Historical Geosophy in Honor of John Kirtland Wright, ed. David Lowenthal and Martyn J. Bowden. New York: Oxford University Press, 1975. P. 89–1 17.

Lucretius 1937 – Lucretius De Rerum Natura, ed. W. H. D. Rouse. London: Heinemann, 1937.

Luken 1990 – Luken J. O. Directing Ecological Succession. London: Chapman and Hall, 1990.

MacCormack 1992 – MacCormack S. History, Memory and Time in Golden Age Spain // History and Memory 4, 2, 1992. P. 38–68.

MacCullum 1992 – MacCullum B. N. Mountain Restoration: Soil and Surface Wildlife Habitat // Geo-Journal 27, 1, May 1992. P. 23–46.

“Man and Nature” book review.

Atlantic Monthly 14, 82, Aug. 1864. P. 262.

The Bibliotheca Sacra 21, 1864. P. 882–883.

Review by J. H. Allen // Christian Examiner 77, 1865. P. 65–73.

The Edinburgh Review or Critical Journal 120, 1864. P. 464–500.

Review by G. F. Baruffi // Gazzetta Ufficiale, Dec. 16, 1864.

Review by Gerolamo Boccardo // L’Indipendenza Italiana, Dec. 19, 1864.

The New York Times. 1864. July 25. № 2.

Review by J. R. Lowell // North American Review 99, 1864. P. 318–320.

Review by Adolphe de Circourt // Nouvelles Annales des Voyages de la Géographie, de l’Histoire et de l’Archéologie 1, 1865. P. 213–231.

Review by Michele Lessona // Nuova Antologia 14, 1870. P. 402–408.

Gazzetta Ufficiale, Dec. 11, 1865; Dec. 15: 1, 1.

Mano 1986 – Mano L. La presenza umana nella preistoria alpina. Il caso della valle Stur // Quaderni della Valle Stura 2, 1986. P. 11–16.

Margalef 1968 – Margalef R. Perspectives on Ecological Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1968.

Marozzi 1929 – Marozzi A. Il concetto integrale della bonifica // L’Italia Agricola 66, 10, Oct. 1929.

Marsh 1888 – Marsh C. C. Life and Letters of George Perkins Marsh, vol. 1. New York: Charles Scribner’s Sons, 1888.

Marsh 1847 – Marsh G. P. Address delivered before the Agricultural Society of Rutland County, Sept. 30, 1847. Rutland, VT: 1848.

Marsh 1874 – Marsh G. P. The Earth as Modified by Human Action: A New Edition of Man and Nature. New York: Scribner, 1874; repr., New York: Arno Press, 1970.

Marsh 1887 – Marsh G. P. Inundations and Floods of Rivers // Johnson’s (revised) Universal Cyclopaedia: A Scientific and Popular Treatise, 351. New York: Johnson & Co., 1887. P. 1874–1878.

Marsh 1874 – Marsh G. P. Irrigation: Its Evils, the Remedies, and the Compensations // Senate Misc. Doc. n. 55, Feb. 10, 1874 / 43d Cong., 1st sess. P. 3–22.

Marsh 1864 – Marsh G. P. Man and Nature; Or, Physical Geography as Modified by Human Action. New York: Charles Scribner, 1864; with introduction by David Lowenthal. Cambridge, MA: Belknap, 1965.

Marsh 1856 – Marsh G. P. Oration [before the New Hampshire State Agricultural Society, Oct. 10, 1856] // In Transactions of the New Hampshire State Agricultural Society, 1856. Concord, NH: Amos Hadley, 1857. P. 35–89.

Marsh 1857 – Marsh G. P. Report made under authority of the Legislature of Vermont on the Artificial Propagation of Fish. Burlington: Free Press, 1857. Marsh 1861 – Marsh G. P. The Study of Nature // The Christian Examiner 68 (Jan. – Mar. 1861). P. 33–62.

Marsh 1872 – Marsh G. P. L’Uomo e la Natura; ossia, La Superficie Terrestre Modificata per Opera del l’Uomo. Firenze: Barbèra, 1870; reprint 1872; with introduction by Fabienne O. Vallino. Milan: FrancoAngeli, 1988.

Martz 1999 – Martz M. Why Hurry through Heaven? A Biography-Memoir of Dr. Walter P. Cottam. Salt Lake City, UT: Red Butte Garden & Arboretum, 1999.

Marx 1964 – Marx L. The Machine in the Garden. New York: Oxford University Press, 1964.

Matteini 1991 – Matteini M. Pietro Porcinai: Architetto del giardino e del paesaggio. Electa, 1991.

McCall 1930 – McCall A. G. Restoring a Wasted Heritage // Report of the Kansas State Board of Agriculture, 1930. Topeka: State Printer, 1930. P. 22–23. McClelland 1998 – McClelland L. F. Building the National Parks: Historic Landscape Design and Construction. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.

McClelland 1993 – McClelland L. F. Presenting Nature: The Historic Landscape Design of the National Park Service 1916 to 1942. Washington, DC: USDI National Park Service, 1993.

McCune, Allen 1985 – McCune B., Allen T. F. H. Will Similar Forests Develop on Similar Sites? // Canadian Journal of Botany 63, 1985. P. 367–376.

McDonnell, Pickett 1993 – McDonnell M. J., Pickett S. T. A., eds. Humans as Components of Ecosystems: The Ecology of Subtle Human Effects and Populated Areas. New York: Springer, 1993.

McNeill 1992 – McNeill J. R. The Mountains of the Mediterranean World: An Environmental History. New York: Cambridge University Press, 1992.

McPhee 1989 – McPhee J. The Control of Nature. New York: The Noonday Press, 1989.

McQuillan 1998 – McQuillan A. G. Defending the Ethics of Ecological Restoration // Journal of Forestry 96, 1, Jan. 1998. P. 27–31.

Meguscher 1859 – Meguscher F. Memoria; la migliore maniera per rimettere i boschi nelle montagne diboschite dell’alta Lombardia e per conservarli e profitarne. 2d ed.; Milan: Istituto Reale Lombardo, 1859.

Meine 1988 – Meine C. Aldo Leopold: His Life and Work. Madison: University of Wisconsin Press, 1988.

Mellana 1930 – Mellana U. La Bonifica Integrale: Principii generali e realizzazioni pratiche. Cuneo: G. Franchino, 1930.

Mellon 1997 – Mellon R. On Faking Nature: A Reply // Restoration and Management Notes 5, 2, Winter 1997. P. 59.

Mels 1999 – Mels T. Wild Landscapes. The Cultural Nature of Swedish National Parks. Ph. D. diss., Lund University, 1999.

Mengotti 1816 – Mengotti F. Idraulica Fisica e Sperimentale; ossia saggio sull’aque correnti. 2 vols. Venice: Francesco Andreola, 1816.

Merchant 2004 – Merchant C. Reinventing Eden: The Fate of Nature in Western Culture. New York: Routledge, 2004.

Merendi 1943 – Merendi A. Ricostituzione dei boschi. Rome: Ramo Editoriale degli Agricoltori, 1943.

Merendi 1962 – Merendi A. Sono da condannare i tradizionali sistemi di rimboschimento? // Annali Accademia Italiana di Scienze Forestali 11, 1962. P. 351–370.

Messedaglia 1864 – Messedaglia A. Analisi dell’opera Le inondazioni in Francia dal VI secolo fino ai giorni nostri di Maurizio Champion e Considerazioni generali sulle avvertenze da aversi nella stima degli effetti meteorici ed idraulici delle foreste e del diboscamento: Memoria // Memorie dell’agricoltura commercio ed arti di Verona 43. 1864; repr., Verona: Vicentini e Franchini, 1865. P. 1–108.

Meyer 1996 – Meyer W. B. Human Impact on the Earth. New York: Cambridge University Press, 1996.

Michelini 1833 – Michelini G. B. Osservazioni Intorno ai Principi sui quali debbono essere fondate le Leggi Forestali. G. Pomba, 1833.

Miller 1997 – Miller C. American Forests: Nature, Culture, and Politics. Lawrence, KS: University of Kansas Press, 1997.

Miller 1988 – Miller C. A. Jefferson and Nature: An Interpretation. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1988.

Miller 1996 – Miller J. E. Rose Wilder Lane and Thomas Hart Benton: A Turn Toward History during the 1930s // American Studies 37, 2, Fall 1996. P. 83–101.

Mitchell 2001 – Mitchell J. H. The Wildest Place on Earth: Italian Gardens and the Invention of Wilderness. Washington, DC: Counterpoint, 2001.

Mozzi 1915 – Mozzi U. Bonifica Meccanica e Bonifica Naturale // Consorzi Idraulici e di Rimboschimento 8, 1915. P. 230–233.

Muir 1912 – Muir J. The Yosemite. New York: Century, 1912.

Mussolini’s Bonifica Integrale Plan Makes Rapid Progress // The New York Times. 1931. Nov. 27.

Nabhan 1997 – Nabhan G. P. Cultural Parallax: The Wilderness Concept in Crisis / Gary Paul Nabhan, Cultures of Habitat: On Nature, Culture, and Story. Washington, DC: Counterpoint, 1997. P. 152–165.

Nabhan 2003 – Nabhan G. P. Destruction of an Ancient Indigenous Cultural Landscape: An Epitaph from Organ Pipe Cactus National Monument // Ecological Restoration 21, 4, Dec. 2003. P. 290–295.

Nabhan 1993 – Nabhan G. P. Songbirds, Truffles, and Wolves: An American Naturalist in Italy. New York: Penguin Books, 1993.

Nash 1978 – Nash R. Nature in World Development: Patterns in the Preservation of Scenic and Outdoor Recreation Resources. A series of lectures delivered to Italian leaders in nature protection at the Bellagio Study and Conference Center, Bellagio, Italy, Dec. 4 & 5, 1976. New York: Rockefeller Foundation, 1978.

Nash 1967 – Nash R. Wilderness and the American Mind. New Haven: Yale University Press, 1967; 3d ed., 1982.

Nash 1990 – Nash R. American Environmentalism: Readings in Conservation History, New York: McGraw-Hill, 1990.

Newton 1971 – Newton N. T. Design on the Land: The Development of Landscape Architecture. Cambridge, MA: Belknap Press, 1971.

Nicolson 1959 – Nicolson M. H. Mountain Gloom and Mountain Glory: The Development of the Aesthetics of the Infinite. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1959; repr., Seattle: University of Washington Press, 1997.

Nolen 1991 – Nolen J. Madison: A Model City. Boston: 1911.

Northrup 1886 – Northrup B. G. Reclamation of Waste Lands. In Proceedings of the American Forestry Congress. Washington, DC: Judd & Detweiler, 1886. P. 72–76.

Novak 1980 – Novak B. Nature and Culture: American Landscape and Painting, 1825–1875. New York: Oxford University Press, 1980.

Nye 2003 – Nye D. Technology, Nature, and American Origin Stories // Environmental History 8, 1, Jan. 2003. P. 8–24.

Olmsted 1865 – Olmsted F. L. Sr. The Yosemite Valley and the Mariposa Big Trees, 1865 // Landscape Architecture 43, 1952). P. 17–23.

Osborn 1904 – Osborn H. F. Preservation of the Wild Animals of North America // Address before the Boone and Crockett Club, Washington, DC, June 23, 1904.

Pace 1983 – Pace A. trans. and ed. Luigi Castiglioni’s Viaggio; Travels in the United States of North America, 1785–1787. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1983.

Pachter 1976 – Pachter M. Abroad in America. Reading, MA: Addison-Wesley, 1976.

Pareto 1865 – Pareto R. Sulle bonificazioni, risaie ed irrigazioni d’Italia; relazione. Milan: 1865.

Patrone 1953 – Patrone G. Il Contributo dello Stato e degli Enti alle Sistemazioni Montane e al Miglioramento e all’Ampliamento dei Boschi e dei Pascoli Montani dal 1867 al1950 //Annali Italiani di Scienza Forestale, 1, 1953. P. 190–195.

Paul, Baker 1925 – Paul J. H., Baker F. S. The Floods of 1923 in Northern Utah // Bulletin of the University of Utah 15, 3, Mar. 1925. P. 3–20.

Pavari 1949 – Pavari A. Alcune grandi opere di bonifica forestale e i loro insegnamenti. Estratto dagli Atti della Accademia dei Georgofili. Firenze: Mariano Ricci, 1949.

Pavari 1952 – Pavari A. La sistemazione forestale // Convegno sulla difesa del suolo e le sistemazioni fluviali e montane. La Ricerca Scientifica supplemento, 4. Consiglio Nazionale della Ricerca, 1952. P. 135–419.

Pedrotti 2001 – Pedrotti F. Biological Ethics in the Thought of Oscar de Beaux //Global Bioethics 14, 1, 2001. P. 39–44.

Perona 1880 – Perona V. Trattato di Selvicoltura. Firenze: Bencini, 1880.

Perotti 1881 – Perotti C. Delle Cagioni Fisiche e Politiche della Grande Estirpazione de’ Boschi in Piemonte da alcuni anni a questa parte. Carmagnola: Barbiè, 1811.

Peterson 1971 – Peterson C. S. Albert F. Potter’s Wasatch Survey, 1902: A Beginning for Public Management of Natural Resources in Utah // Utah Historical Quarterly 39, 3, Summer 1971. P. 238–253.

Peterson 1989 – Peterson C. S. Grazing in Utah: A Historical Perspective. Utah Historical Quarterly 57, 4, Fall 1989. P. 300–319.

Peterson 1973 – Peterson C. S. Small Holding Land Patterns in Utah and the Problem of Forest Watershed Management // Forest History 17, 1, Apr. 1973. P. 4–13.

Peterson, Bennion 1987 – Peterson G. B., Bennion L. C. Sanpete Scenes: A Guide to Utah’s Heart. Eureka, UT: Basin / Plateau Press, 1987.

Pfister 2002 – Pfister C., ed. Am Tag danach. Zur Bewältigung von Naturkatastrophen in der Schweiz 1500–2000. Bern: Haupt, 2002.

Piano generale di bonifica montana comprensorio Valle Stura di Demonte. Cuneo, 1961.

Piccioli 1905 – Piccioli F. Boschi e Torrenti. Turin. Nazionale, 1905.

Piccioni 1999 – Piccioni L. Il volto amato della Patria: Il primo movimento per la protezione della natura in Italia 1880–1934. Camerino: University of Camerino, 1999.

Pickett, White 1992 – Pickett S. T. A., White P. S. The New Paradigm in Ecology: Implications for Conservation Biology above the Species Level // Conservation Biology, ed. P. L. Fiedler and S. K. Jain. New York: Chapman and Hall, 1992. P. 65–88.

Pinchot 1908 – Pinchot G. Foreword // Sampson A. W. The Revegetation of Overgrazed Range Areas: Preliminary Report. USDA Forest Service Circular 158, 1908.

Pinchot 1947 – Pinchot G. Breaking New Ground. New York: Harcourt, Brace, and Co., 1947. Piovene, Guido. De America. Garzanti, 1953.

Pisani 1985 – Pisani D. Forests and Conservation, 1865–1890 // Journal of American History 72, 1985. P. 340–359.

Platt 1993 – Platt C. Italian Gardens. 1894. Portland, OR: Sagapress / Timber Press, 1993. With an overview by Keith N. Morgan.

Pogetti 1871 – Pogetti C. Rimboschimento dei Monti // Il Coltivatore Cuneese: Bollettino del Comizio Agrario Circondariale di Cuneo 2, 1871. P. 171.

Pollan 1994 – Pollan M. Against Nativism // The New York Times Magazine. 1994. May 15. P. 52–55.

Pollan 1994 – Pollan M. Only Man’s Presence Can Save Nature. Harper’s Magazine 280, 1679. Apr. 1990. P. 37–48.

Porcinai 1937 – Porcinai P. Il Cipresso. Domus, July, 1937.

Porcinai 1937 – Porcinai P. Italia giardino d’Europa. Domus (Feb. 1937).

Porcinai 1937 – Porcinai P. La nazione intera deve essere un giardino – Le strade siano alberate creando veri elementi di paesaggio // Domus, Apr. 1937.

Potter 1962 – Potter D. M. The Quest for the National Character // In The Reconstruction of American History, ed. John Higham. London: Hutchinson University Library, 1962. P. 197–220.

Powell 1962 – Powell J. W. Report on the Lands of the Arid Region of the United States with a More Detailed Account of the Lands of Utah. 1878; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1962.

Prest 1981 – Prest J. The Garden of Eden: The Botanic Garden and the Re-Creation of Paradise. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Prezzolini 1971 – Prezzolini G. Come gli americani scoprirono l’Italia. 1933; Bologna: Boni, 1971. Priuli, Ausilio. Le incisioni rupestri di Monte Bego. Ivrea: Priuli & Verluca, 1984.

Quinn, 1992 – Quinn M. L. Should All Degraded Landscapes Be Restored? A Look at the Appalachian Copper Basin // Land Degradation & Rehabilitation 3, 1992. P. 115–134.

Rainey 1994 – Rainey S. Creating Picturesque America: Monument to the Natural and Cultural Landscape. Nashville, TN: Vanderbilt University Press, 1994.

Rauber 2001 – Rauber P. Good Going Bella Italia: The Civilized Approach to Conservation // Sierra Magazine, July / Aug. 2001.

Real, Brown 1991 – Real L. A., Brown J. H. Foundations of Ecology: Classic Papers with Commentaries. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Reclus 1872 – Reclus É. The Ocean Atmosphere and Life: A Descriptive History of the Phenomena of the Life of the Globe. 1872; trans. and ed. A. H. Keane. London: J. S. Virtue, 1887.

Relazione sulla Azienda del Demanio Forestale di Stato, 1910–1914. Rome: Ministero di Agricoltura, Industria e Commercio, 1915. P. 263–266.

Renner 1942 – Renner G. T. The Conservation of National Resources: An Educational Approach to the Problem. New York: J. Wiley & Sons, Inc., 1942. Report on the Forest Conditions of the Rocky Mountains, 2 USDA. Washington: GPO, 1888.

Report of the President’s Committee on Wild-Life Restoration. Washington, DC: GPO, 1934.

Restoration // SER News; The Quarterly Newsletter of the Society for Ecological Restoration 9, 3, Fall 1996. P. 1.

Review of Forest Service Investigations, vol. 2, p. 21. USDA Forest Service. Washington, DC: GPO, 1913.

Reynolds 1921 – Reynolds H. A. Business Methods to Distribute Burden of Forest Restoration // Journal of Forestry 19, 1921. P. 479.

Reynolds 191 1 – Reynolds R. V. R. Grazing and Floods: A Study of Conditions in the Manti National Forest, Utah // USDA Forest Service Bulletin 91, 1911. P. 1–16.

Ridolfi 1868 – Ridolfi C. Lezioni orali di agraria. 3d ed.; Firenze: 1868.

Ringland 1933 – Ringland A. C. Bonifica Integrale. The Italian National Plan of Land Utilization. Washington, DC: USDA Forest Service, 1933.

Ringland 1970 – Ringland A. C. Conserving Human and Natural Resources. Berkeley, CA: Regional Oral History Office, 1970.

Ringland 1933 – Ringland A. C. Mussolini’s Sybarites // American Forests 39, 7, July 1933. P. 291–297, 334.

Robbins 1985 —William G. American Forestry: A History of National, State, & Private Cooperation. Lincoln: University of Nebraska Press, 1985.

Roberts 1933 – Roberts E. A. The Development of an Out-of-door Botanical Laboratory for Experimental Ecology // Ecology 14, 2, 1933. P. 163–223.

Roberts, Rehmann 1929 – Roberts E. A., Rehmann E. American Plants for American Gardens. New York: Macmillan Co., 1929. Reprinted with foreword by Darrel G. Morrison; Athens, GA: University of Georgia Press, 1996.

Robinson 1870 – Robinson W. The Wild Garden or the Naturalization and Natural Grouping of Hardy Exotic Plants with a Chapter on the Garden of British Wild Flowers. 1870; repr., London: 1983.

Romiti, Romiti 1957 – Romiti G., Romiti A. La sistemazione dei bacini montani. Turin: Torinese, 1957.

Roosevelt 1909 – Roosevelt T. Opening Address by the President // Proceedings of a Conference of Governors, May 13–15, 1908. Washington, DC: GPO, 1909.

Rosen 2003 – Rosen C. M. «Knowing» Industrial Pollution: Nuisance Law and the Power of Tradition in a Time of Rapid Economic Change, 1840–1864 // Environmental History 8, 4. Oct. 2003. P. 565–597.

Rossi 1891 – Rossi E. Dall’America del Nord // La Rassegna Nazionale 58, 8, Mar. – Apr. 1891. P. 368–393.

Rossi 1884 – Rossi E. Gli Stati Uniti e la Concorrenza Americana: studi di agricoltura, industria e commercio da un recente viaggio. Firenze: Barbera, 1884.

Rossi 1886 – Rossi E. Nuove Notizie sulla Concorrenza Agraria Transatlantica. Rome: Forzani,1886.

Rothman 1994 – Rothman H. America’s National Monuments: The Politics of Preservation. Champaign: University of Illinois Press, 1989; Lawrence: University Press of Kansas, 1994.

Rowley 1992 – Rowley W. D. Graziers and Reclamationists: The First Foresters? // The Origins of the National Forests, ed. Harold K. Steen. Durham, NC: Forest History Society, 1992. P. 79–92.

Runte 1979 – Runte A. National Parks: The American Experience. 1979; Lincoln: University of Nebraska Press, 1987.

Ryerson 1934 – Ryerson K. A. History and Significance of the Foreign Plant Introduction Work of the United States Department of Agriculture // Agricultural History, 1934. P. 110–129.

Sacco 1918 – Sacco F. La Sistemazione Idrico-Forestale dei Bacini Montani. Pisa: Nistri, 1918.

Sagebrush Saga: The Story of an Opportunity for Rebuilding the Western Range by Eliminating Sagebrush and Planting Grass / USDA Forest Service, Intermountain Region, Jan. 1945.

Sala 1995 – Sala G. Rinaturazione: la nuova frontiera del recupero ambientale // ACER 11, 5, Sept. – Oct. 1995. P. 3.

Salgaro 1994 – Salgaro S. Il “peso” della naturalitá nella percezione e nello sviluppo della montagna // L’evoluzione della Montagna italiana fra tradizione e modernitá, ed. Bernardi R., Salgaro S., and Smiraglia C. Bologna: Patron, 1994. P. 113–129.

Salomone, 1968 – Salomone A. W. The Nineteenth-Century Discovery of Italy: An Essay in American Cultural History. Prolegomena to a Historiographical Problem. American Historical Review 73, 5, June 1968. P. 1359–1391.

Salt Lake Tribune. 1958. Jan. 4.

Salvarezza 1833 – Salvarezza G. Cenni Teorico-Pratici sulla Utilitá della Coltura Boschiva e sul Sistema Forestale in Piemonte. Turin: Pomba, 1833.

Salvemini 1993 – Salvemini G. Le piu Belle pagine di Carlo Cattaneo. Rome: Donzelli, 1993.

Sampson 1924 – Sampson A. W. Native American Forage Plants. New York: John Wiley and Sons, 1924.

Sampson 1919 – Sampson A. Plant Succession in Relation to Range Management. USDA Bulletin 791, 1919. P. 1–76.

Sampson 1918 – Sampson A. Range Preservation and Its Relation to Erosion Control on Western Grazing Lands. USDA Bulletin 675, 1918. P. 1–35.

Sampson 1908 – Sampson A. The Revegetation of Overgrazed Range Areas: Preliminary Report // USDA Forest Service Circular 158, 1908. P. 1–21.

Sampson 1917 – Sampson A. Succession as a Factor in Range Management // Journal of Forestry 15, 2, May 1917. P. 593–596.

Sanpete County Register, May 7, 1891.

Sargent 1876 – Sargent C. S. A Few Suggestions on Tree Planting. Boston: Wright & Potter, 1876.

Sauer 1938 – Sauer C. Themes of Plant and Animal Destruction in Economic History // Journal of Farm Economics 20, 1938. P. 765–775.

Savastano 1893 – Savastano L. Il Rimboschimento dello Appennino Meridionale. Napoli: Giannini, 1893.

Schama 1995 – Schama S. Landscape and Memory. New York: Knopf, 1995.

Scherer 1995 – Scherer D. Evolution, Human Living, and the Practice of Ecological Restoration // Environmental Ethics 17, 1995. P. 362–365.

Schiechtl 1973 – Schiechtl H. Sicherheitsarbeiten im Landschaftsbau. Munich: D. W. Callway, 1973. Trans. as Bioengineering for Land Conservation. Edmonton: University of Alberta Press, 1980.

Schmidt 1938 – Schmidt C. T. The Plough and the Sword: Labor, Land, and Property in Fascist Italy. New York: Columbia University Press, 1938.

Sears 1935 – Sears P. Deserts on the March. Norman, OK: University of Oklahoma Press, 1935.

Sellars 1997 – Sellars R. W. Preserving Nature in the National Parks: A History. New Haven, CT: Yale University Press, 1997.

Sereni 1984 – Sereni E. Storia del paesaggio agrario italiano. 1961; Bari: Laterza, 1984; trans. R. Burr Litchfield as History of the Italian Landscape. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Serpieri 1904 – Serpieri A. Il Rimboscamento dei Nostri Appennini // L’Alpe 2, 5–6, Mar. 1904. P. 199–201.

Serpieri 1909 – Serpieri A. Economia Montana e Restaurazione Forestale. Atti del Congresso Forestale Italiano, Bologna 1909. 2 vols. Bologna: La Società Emiliana. Pro Montibus et Silvis, 1910.

Serpieri 1911 – Serpieri A. Il Bosco, il Pascolo, il Monte. Milan: Touring Club Italiano, 1911.

Serpieri 1948 – Serpieri A. La Bonifica nella storia e nella dottrina. 1948; repr., Bologna: Edagricole, 1991.

Shaler 1912 – Shaler N. S. Man and the Earth. 1905; New York: Duffield and Co.,1912.

Shulman 1994 – Shulman K. Judging the Last Judgment //Art News 93, Summer 1994. P. 67–68.

Siemoni 1864 – Siemoni G. C. Manuale Teorico-Pratico d’Arte Forestale. Firenze: Barbèra,1864; 1872.

Sievert 2000 – Sievert J. The Origins of Nature Conservation in Italy. Bern: Peter Lang, 2000.

Simonetti 1886 – Simonetti M. Dello Intervento Governativo in materia di Boschi. Avellino: Sandulli, 1866.

Sloane 1991 – Sloane D. C. The Last Great Necessity: Cemeteries in American History. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1991.

Smith 1950 – Smith H. N. Virgin Land: The American West as Symbol and Myth. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950.

Smith 1898 – Smith J. Experiments in Range Improvements // USDA Division of Agrostology Circular 8, 1898. P. 1–5.

Smith 1855 – Smith R. B. Italian Irrigation: A Report on the Agricultural Canals of Piedmont and Lombardy. Edinburgh: 1855.

Spence 1999 – Spence M. D. Dispossessing the Wilderness: Indian Removal and the Making of the National Parks. New York: Oxford University Press, 1999.

Spirn 1995 – Spirn A. W. Constructing Nature: The Legacy of Frederick Law Olmsted // Uncommon Ground: Toward Reinventing Nature, ed. William Cronon. New York: W. W. Norton, 1995. P. 91–113.

Spongberg 1990 – Spongberg S. A. A Reunion of Trees: The Discovery of Exotic Plants and Their Introduction into North American and European Landscapes. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Sprugel 1991 – Sprugel D. G. Disturbance, Equilibrium, and Environmental Variability: What Is “Natural” Vegetation in a Changing Environment? // Biological Conservation 58, 1991. P. 1–18.

Stampacchia 1983 – Stampacchia M. Tecnocrazia e Ruralismo: Alle origini della bonifica fascista (1918–1928). Pisa: ETS, 1983.

Starr 1866 – Starr F., Jr. American Forests: Their Destruction and Preservation // Report of the Commissioner of Agriculture for the Year 1865, House Ex. Doc. 136. Washington, DC: GPO, 1866.

Stein, 1993 – Stein S. Noah’s Garden: Restoring the Ecology of Our Own Backyards. New York: Houghton Mifflin, 1993.

Steinberg 2000 – Steinberg T. Acts of God: The Unnatural History of Natural Disaster in America. New York: Oxford University Press, 2000.

Stewart 1941 – Stewart G. Historic Records Bearing on Agricultural and Grazing Ecology in Utah // Journal of Forestry 39, 4, Apr. 1941. P. 362–375.

Stewart 1948 – Stewart G. Utah’s Biological Heritage and the Need for Its Conservation //Transactions of the Utah Academy of Sciences 25, 1948. P. 5–22.

Stewart 1930 – Stewart G. Forest and Range Resources of Utah: Their Protection and Use // USDA Miscellaneous Publication 90, Oct. 1930. P. 1–101.

Stewart 1997 – Stewart M. Cultivating Kudzu: The Soil Conservation Service and the Kudzu Distribution Program // Georgia Historical Quarterly 81, Spring 1997. P. 151–167.

Stoll 2002 – Stoll S. Larding the Lean Earth: Soil and Society in Nineteenth-Century America. New York: Hill and Wang, 2002.

Stoppani 1908 – Stoppani A. Il Bel Paese. 1st ed., 1873; Milan: L. F. Cogliati, 1908.

Sulli 1985 – Sulli M. Boschi e brughiere dell’Altopiano milanese: duecento anni di dibattito // Annali dell’Istituto Sperimentale per la Selvicoltura Arezzo 16, 1985. P. 313–371.

Surell 1870 – Surell A. Étude sur les Torrents des Hautes-Alpes. 1841; Paris: Dunod, 1870.

Tagliolini 1991 – Tagliolini A. Storia del giardino italiano. 1988; Firenze: La Cas Usher, 1991.

Tansley 1935 – Tansley A. G. The Use and Abuse of Vegetational Concepts and Terms // Ecology, 16, 1935. P. 286–289, 303–307.

Tapsell 1995 – Tapsell S. M. River Restoration: What Are We Restoring to? A Case Study of the Ravensbourne River, London // Landscape Research 20, 3, 1995. P. 98–111.

Tarr 1996 – Tarr J. The Search for the Ultimate Sink: Urban Pollution in Historical Perspective. Akron, OH: University of Akron Press, 1996.

Taylor 1998 – Taylor A. “Wasty Ways”: Stories of American Settlement // Environmental History 3, July 1998. P. 291–310.

Thelen 1998 – Thelen D. Making History and Making the United States // Journal of American Studies 32, 3, 1998. P. 373–397.

Thomas 1956 – Thomas W. L. Man’s Role in Changing the Face of the Earth, 2 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1956.

Thoreau 1862 – Thoreau H. D. Walking (1862) // Viking Portable Thoreau. New York: Viking, 1964.

Thorson, Harris 1991 – Thorson R., Harris S. How “Natural” Are Inland Wetlands? An Example from the Trail Wood Audubon Sanctuary in Connecticut, USA // Environmental Management 15, 5, 1991. P. 675–687.

Tishler, Ghenoiu 2003 – Tishler W. H., Ghenoiu E. M. Jens Jensen and the Friends of Our Native Landscape // Wisconsin Magazine of History 86, 4, Summer 2003. P. 2–15.

Tobey 1981 – Tobey R. Saving the Prairies: The Life Cycle of the Founding School of American Plant Ecology, 1895–1955. Berkeley: University of California Press, 1981.

Tocqueville 1945 – Tocqueville A. Democracy in America. 1835; New York: Knopf, 1945.

Toniolo 1933 – Toniolo A. Lo Spopolamento Montano. In Atti del Congresso Internazionale per gli Studi sulla Popolazione, ed. Corrado Gini. Rome: Istituto Poligrafico dello Stato, 1933. P. 529–539.

Torrential Floods in Northern Utah, 1930 / Report of Special Flood Commission appointed by Governor George H. Dern. Circular 92. Logan: Utah State Agricultural College, 1931.

Trauth 1958 – Trauth M. P. Italo-American Diplomatic Relations, 1861–1882: The Mission of George Perkins Marsh, First American Ambassador to the Kingdom of Italy. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1958.

Trifone 1957 – Trifone R. Storia del Diritto Forestale in Italia. Firenze: Accademia Italiana di Scienze Forestali, 1957.

Trocchi 1925 – Trocchi D. Antonio Stoppani // Nuova Antologia 239, 6, 1925. P. 429–434.

Turner 1985 – Turner F. Cultivating the American Garden // Harper’s Magazine 275, 1623, Aug. 1985. P. 45–52.

Turner 1985 – Turner F. The Invented Landscape // Beyond Preservation: Restoring and Inventing Landscapes, ed. A. Dwight Baldwin Jr., Judith de Luce, and Carl Pletsch. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994. P. 35–66.

Turner 1893 – Turner F. J. The Significance of the Frontier in American History (1893) // Turner F. J. The Frontier in American History. New York: Henry Holt, 1935.

Twain 191 1 – Twain M. Innocents Abroad, 2 vols. 1869; New York: Harper and Brothers, 1911.

Tyrrell 1999 – Tyrrell I. True Gardens of the Gods: Californian-Australian Environmental Reform, 1860–1930. Berkeley: University of California Press, 1999.

Vale, Vale 1994 – Vale T. R., Vale G. R. Time and the Tuolumne Landscape: Continuity and Change in the Yosemite High Country. Salt Lake City, UT: University of Utah Press, 1994.

Valentini 1912 – Valentini C. Sistemazione dei Torrenti e dei Bacini Montani. Milan: Hoepli, 1912.

Vallino 1870 – Vallino F. O. Introduzione // L’Uomo e la Natura; ossia la superficie terrestre modificata per opera dell’uomo, by George Perkins Marsh. Firenze: Barbèra, 1870; repr., 1872, XI–CXXVII. Milan: FrancoAngeli, 1988.

Vance 1992 – Vance W. L. Seeing Italy: The Realistic Rediscovery by Twain, Howells, and James // The Lure of Italy: American Artists and the Italian Experience, 1760–1914, ed. Theodore Stebbins. New York: Harry N. Abrams, 1992. P. 94–11 1.

Vasari 1990 – Vasari Y. The Ecological Background of the Livelihood of Peasants in Kuusamo (NE Finland) During the Period (1670–1970) // In The Silent Countdown: Essays in European Environmental History, ed. Peter Brimblecombe and Christian Pfister. Berlin: Springer, 1990. P. 125–134.

Vecchio 1974 – Vecchio B. Il Bosco negli Scrittori Italiani del Settecento e dell’Età Napoleonica.Turin: Einaudi, 1974.

Vecchio 1987 – Vecchio B. La Questione Forestale in Italia nel Secondo ‘800: Le Cognizioni dei Parlamentari nei Dibattiti sulla Prima Legge Forestale Unitaria (1869–1877) // Relazione presentata al convegno “La Cultura del Bosco”, 1–47. Caronia: Oct. 1987.

Vernon 1995 – Vernon C. “Expressing Natural Conditions with Maximum Possibility”: The American Landscape Art (1901 – c. 1912) of Walter Burley Griffin // Journal of Garden History 15, 1, 1995. P. 19–47.

Voltaire 1759 – Voltaire Candide or Optimism. 1759; trans. Robert Adams, New York: W. W. Norton, 1966.

Volterra 1926 – Volterra V. Variazioni e fluttuazioni del numero d’individui in specie animali conviventi // Memorie della Reale Accademia Nazionale dei Lincei, ser. 6, 2, 1926.

Vota 1954 – Vota G. I Sessant’anni del Touring Club Italiano, 1894–1954. Milan: Touring Club Italiano, 1954.

Wali 1992 – Wali M. K., Ecosystem Rehabilitation: Preamble to Sustainable Development. The Hague: SPB Academic Publishing, 1992.

Wall,1994 – Wall D. Green History. London: Routledge, 1994.

Waller 1998 – Waller D. Getting Back to the Right Nature: A Reply to Cronon’s “The Trouble with Wilderness” // The Great New Wilderness Debate, ed. J. Baird Callicott and Michael P. Nelson. Athens: University of Georgia Press, 1998. P. 540–567.

Walter 1990 – Walter F. The Evolution of Environmental Sensitivity, 1750–1950 // The Silent Countdown: Essays in European Environmental History, ed. Peter Brimblecombe and Christian Pfister. Berlin: Springer, 1990. P. 231–247.

Walter 1983 – Walter J. A. You’ll Love the Rockies // Landscape 27, 1983. P. 65–67.

Warrum 1919 – Warrum N. Utah Since Statehood, 3 vols. Salt Lake City, UT: S. J. Clarke Publishing Co., 1919.

Washed Soils: How to Prevent and Reclaim Them. USDA Farmer’s Bulletin 20: 1–21. Washington, DC: GPO, 1894.

Waugh 1925 – Waugh F. A. American Ideals in Landscape Architecture //Landscape Architecture 15, 3, Apr. 1925. P. 151–153.

Waugh 1935 – Waugh F. Landscape Conservation: Planning for the Restoration, Conservation and Utilization of Wild Lands for Park and Forest Recreation. Amherst, MA: Department of the Interior, U.S. National Park Service, 1935.

Waugh 1918 – Waugh F. Landscape Engineering in the National Forests. Washington, DC: USDA Forest Service, 1918.

Waugh 1916 – Waugh F. The Natural Style of Landscape Gardening. Boston: R. A. Badger, 1916.

Webb 1996 – Webb N. R. Restoration Ecology: Science, Technology and Society // Trends in Ecology and Evolution 11, 10, Oct. 1996. P. 396–397.

Wheel 1954 – Wheel R. J. The Forgotten Vermonter: George Perkins Marsh, His Life and Letters While First Ambassador to Italy. Master’s thesis, Saint Michael’s College, 1954.

Whisenant 1999 – Whisenant S. G. Repairing Damaged Wildlands: A Process-Oriented, Landscape-Scale Approach. New York: Cambridge University Press, 1999.

Whitaker 1946 – Whitaker J. R. The Life and Death of the Land. Nashville, TN: Peabody Press, 1946.

Whitaker 1941 – Whitaker J. R. Sequence and Equilibrium in Destruction and Conservation of Natural Resources // Annals of the Association of American Geographers 30, 1, Mar. 1941. P. 129–144.

Whitaker 1940 – Whitaker J. R. World View of Destruction and Conservation of Natural Resources // Annals of the Association of American Geographers 30, 3, Sept. 1940. P. 143–162.

White 1926 – White L. Transhumance in the Sheep Industry of the Salt Lake Region // Economic Geography 2, 1926. P. 414–425.

White 1967 – White L. The Historical Roots of Our Ecologic Crisis // Science 155, 3767, Mar. 10, 1967. P. 1203–1207.

Whited 2000 – Whited T. L. Forests and Peasant Politics in Modern France. New Haven, CT: Yale University Press, 2000.

Wilder 1919 – Wilder L. B. American Plants for American Gardens // Country Life in America, July1919. P. 39–43.

Wilderness Areas in Europe: Resolution Adopted on Behalf of the Fifth World Wilderness Congress, Tromso, Norway, 1993 // Wilderness Associazione Italiana. Jan. 16. 1994. P. 1.

Williams 1989 – Williams M. Americans and Their Forests: A Historical Geography. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Williams 1980 – Williams R. Problems in Materialism and Culture. London: Verso, 1980.

Wilson 1979 – Wilson W. A. Folklore of Utah’s Little Scandinavia // Utah Historical Quarterly 47, 2, 1979. P. 148–166.

Wolf 1983 – Wolf E. Europe and the People without History. Berkeley: University of California Press, 1983.

Wolschke-Bulmahn 1995 – Wolschke-Bulmahn J. Review of Robert Grese’s ‘Jens Jensen: Maker of Natural Parks and Gardens // Journal of Garden History 15, 1, Jan. – Mar. 1995. P. 54–55.

Wolschke-Bulmahn 1992 – Wolschke-Bulmahn J. The “Wild Garden” and the “Nature Garden” – Aspects of the Garden Ideology of William Robinson and Willy Lange // Journal of Garden History 12, 3, 1992. P. 183–206.

Worster 1993 – Worster D. John Muir and the Roots of American Environmentalism // Worster D. The Wealth of Nature: Environmental History and the Ecological Imagination. New York: Oxford University Press, 1993. P. 184–202.

Worster 1977 – Worster D. Nature’s Economy: A History of Ecological Ideas. Sierra Club Books, 1977; New York: Cambridge University Press, 1985.

Worster 1993 – Worster D. Restoring a Natural Order // Worster D. The Wealth of Nature: Environmental History and the Ecological Imagination. New York: Oxford University Press, 1993. P. 171–183.

Wright Dixon, 1933 – Wright G. M., Dixon J. S., and Thompson B. H. Fauna of the National Parks of the United States: A Preliminary Survey of Faunal Relations in National Parks. Washington, DC: GPO, 1933.

Wright 1993 – Wright J. B. Rocky Mountain Divide: Selling and Saving the West. Austin, TX: University of Texas Press, 1993.

Zaitzevsky 1982 – Zaitzevsky C. Frederick Law Olmsted and the Boston Park System. Boston: Belknap Press, 1982.

Zentner 1992 – Zentner J. Zentner on Katz (and Zedler, and Hiss): The Issue of Restorability // Restoration and Management Notes 10, 2, 1992. P. 113–116.

Zielbauer 2002 – Zielbauer P. A Sight That Inspires Ambivalence // The New York Times. 2002. Nov. 12.

Zoppé 1978 – Zoppé L. Il Parco del Gran Paradiso: Uomini, storie e problemi del Parco Nazionale. Milan: Itinera Edizioni, 1978.

Zoppi 2003 – Zoppi M. Paesaggio: Evoluzione di un Concetto // Ri-Vista: Ricerche per la progettazione del paesaggio 1, 0, July – Dec. 2003. URL: http://www.unifi.it/rdrpp, (visited on Dec. 1, 2003).

Zunino 1992 – Zunino F. Ripristinare la Natura Selvaggia // Documenti Wilderness 7, 1, Jan. – Mar. 1992. P. 1.

Примечания

1

Taylor A. “Wasty Ways”: Stories of American Settlement. P. 292.

2

Реклама Сьерра-клуба из The New York Times за 16 апреля 1967 года.

3

The Library of Congress’s. The Evolution of the Conservation Movement, 1850–1920. URL: http://memory.loc.gov/ammem/amrvhtml/conshome.html (дата обращения: 05.02.2002). Коллекция включает в себя 62 книги и брошюры, 140 федеральных статутов и резолюций Конгресса США, 34 дополнительных законодательных документа, выдержки из Congressional Globe и Congressional Record, 360 президентских прокламаций, 170 печатных изданий и фотографий, 2 исторические рукописи и 2 кинофильма. Слово restoration встречается в ней 90 раз, 23 из них – в цитатах из книги «Человек и природа» Марша.

4

Из писавших на эту тему авторов наиболее известны Б. Новак (“Nature and Culture”) и С. Шама (“Landscape and Memory”).

5

Exhaustion of Vegetable Mould // The Times. 1863. Jan. 6. P. 7.

6

Рецензия на книгу «Человек и природа» // The New York Times. 1864. 25 июля. См. также рецензию в The Bibliotheca Sacra и аналогичные комментарии в рецензиях North American Review и Christian Examiner.

7

Рецензия на книгу «Человек и природа» // The Edinburgh Review or Critical Journal. 1864. № 120. P. 464–500.

8

См. рецензии на книгу «Человек и природа» в Nouvelles Annales des Voyages de la Géographie, de l’Histoire et de l’Archéologie. P. 216–217; Gazzetta Ufficiale. 1864. Dec. 16; L’Indipendenza Italiana; Gazzetta Ufficiale. 1865. Dec. 11. P. 1.

9

Саскачеванский заповедник был официально преобразован в Национальный заповедник дикой природы Ласт-Маунтин-Лейк в 1917 году. См.: Foster J. Working for Wildlife. P. 34, 179; Fernow B. E. A Brief History of Forestry.

10

См. заметку в Nuova Rivista Forestale (1879. Vol. II. P. 219) о том, как Марш пожертвовал семена Pinus monophylla (сосна однохвойная) лесной школе Валломброзы.

11

Из корреспонденции Дж. Марша и Дж. Бигелоу за 3 сентября 1863 года. См.: Bigelow J. Retrospections of an Active Life. Vol. 2. P. 51. Полный список книг Марша см.: Catalogue of the Library of George Perkins Marsh; Marsh G. P. The Earth as Modified by Human Action. P. 321–322.

12

Для итальянских отсылок к Маршу см.: Bombicci L. Il Diboscamento sulle Montagne; Calandra C. Sulla Esecuzione della Legge Forestale nella Provincia di Cuneo; Bandi V. Il Problema del Rimboschimento e la Formazione di un Demanio Forestale di Stato; Savastano L. Il Rimboschimento dello Appennino Meridionale; Siemoni G. C. Manuale Teorico-Pratico d’Arte Forestale; Gortani M. La Foresta e le Acque.

13

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, слово reforestation впервые появилось в 1881 году.

14

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, самое раннее применение слова wasteland приходится на 1844 год. Тогда этот термин относился к земле, которая оставалась невозделанной и считалась растраченной впустую. Только позже он приобрел популярность при описании территории, разрушенной в результате злоупотреблений со стороны человека. Марш писал: «При восстановлении и повторном заселении земель, опустошенных из-за человеческой недальновидности или злого умысла и покинутых человеком или занятых только кочевым или малочисленным населением, задача пионера-поселенца имеет совсем иной характер. Он должен стать сотрудником природы в восстановлении поврежденной земли, которая из-за небрежности или распущенности бывших жильцов стала непригодной для проживания» [Marsh 1864].

15

Марш получил автографированные копии следующих книг: Michelini G. B. Osservazioni Intorno ai Principi sui quali debbono essere fondate le Leggi Forestali (1833); Calandra C. Sulla Esecuzione della Legge Forestale nella Provincia di Cuneo (1879); Calandra C. Manuale Idraulico Legale (1871); Perona V. Trattato di Selvicoltura (1880).

16

Ди Телла посетил знаменитый проект Рио-Бордо в сентябре 1908 года (см.: Di Tella G. La sistemazione dei bacini montani nelle Alpi Marittime Francesi).

17

Современный аналитик Дж. Макнейл документирует, что Южные Апеннины Италии в Лукании также переживали драматический отток населения в начале XX века: «Деградация ландшафта была как причиной, так и следствием эмиграции; они были обусловлены влиянием друг друга» [McNeill 1992]. Существует множество исследований, посвященных депопуляции гор Италии, основным из которых является “Lo Spopolamento Montano in Italia”. Исследования, посвященные конкретно депопуляции Кунео: Fulcheri L. Lo Spopolamento delle Valli и Toniolo; Lo spopolamento montano. Отличным обзором депопуляции населения всех сельских регионов Италии является также следующая работа: Ipsen C. Dictating Demography.

18

Цитата Муссолини приводилась на фронтисписе выпуска La Conquista della Terra за май 1943 года.

19

См. [Arnaud 1887]. A Proposito del Vincolo Forestale, 1–21; ACFD-4.

20

Для дополнительной статистики о достижениях bonifica integrale см.: Longobardi C. Land Reclamation in Italy; Schmidt С. T. The Plough and the Sword. P. 84–85.

21

Существует множество документальных подтверждений дефорестации Стуры во время Второй мировой войны, например, в одном отчете говорится, что «на границах провинции военные постоянно рубят деревья». См. ASC-1. См. также AGCC-2.

22

Особая благодарность профессору А. Джордано и доктору С. Феррари из Института сельского хозяйства Туринского университета за помощь в извлечении нескольких дендрохронологических образцов в Нерайссе осенью 1995 года.

23

Draining Italy’s Swamps // The New York Times. 1934. June 17. См. также: Italy’s Wasteland Reclaimed; Mussolini’s bonifica integrale plan makes rapid progress // The New York Times. 1931. Nov. 27. Для сравнения программ строительства образцовых городов в США и Италии 1930-х годов см.: Ghirardo D. Building New Communities.

24

Для обзора множества ранних проблем, связанных с аборигенными и экзотическими видами в Европе и Соединенных Штатах Америки, см.: Hall M. and Coates P. The Native, Naturalized and Exotic.

25

USFSO-18; USFSO-5; USFSO-7.

26

О распространении лианы кудзу см.: Stewart M. A. Cultivating Kudzu.

27

В разное время директорами станции Грейт-Бейсин были такие лица, как А. Сэмпсон (1912–1922), К. Форслинг (1922–1930), Э. Нельсон (1930–1934), Р. Прайс (1935–1938), Л. Эллисон (1938–1947) и А. П. Пламмер (1947–1977).

28

Заметки Эллисона о пастбищной растительности плато Уосатч включены в UDWRE-8. О ранней практике повторной фотографии см.: Review of Forest Service Investigations 2 : 21.

29

Недавнее экологическое исследование, проведенное в Колорадо, показывает, что горная растительность, потревоженная людьми более 100 лет назад, все еще демонстрирует меньшее разнообразие и плотность, чем близлежащая нетронутая. См.: Curtin C. Can Montane Landscapes Recover from Human Disturbance?

30

Из личной переписки с Р. Стивенсом (Отдел ресурсов дикой природы штата Юта), 2 июня 1994 года, Ифрием, Юта. Зная об инвазивных свойствах бассии веничной, Пламмер предупреждал владельцев ранчо, что «любой, недавно интродуцированный однолетник, такой как бассия, может превратиться во вредный сорняк, так что недостатки в конечном итоге перевесят преимущества». См. UDWRE-19.

31

Дж. Т. Реннер также писал о необходимости изучения истории для лучшего понимания консервации, см.: Renner G. T. The Conservation of National Resources: An Educational Approach to the Problem.

32

О садах Платта и возрождении итальянского стиля садоводства в Америке см.: Davidson R. W. Charles A. Platt and the Fine Art of Landscape Design; Images and Ideas of the Italian Garden in American Landscape Architecture.

33

Реставраторов садов иногда называют садовыми археологами, см.: Jacques D. L. The Progress of Garden Archaeology; Tagliolini A. Storia del giardino italiano.

34

Об изменении предпочтений американских художников в отношении природы см.: Novak B. Nature and Culture; Bierstadt A. Letter to the Crayon.

35

Гравюры из “Picturesque America” впервые появились в Appletons’ Journal в 1870 году.

36

Петрарка Ф. Сонет XCVI.

37

История создания национальных парков Италии также освещается в Piccioni L. Il volto amato della Patria.

38

Американский эколог Х. А. Глисон отрицал возможность предсказывать будущие изменения в растительных группах. См.: Gleason H. A. The Individualistic Concept of the Plant Association; Volterra V. Variazioni e fluttuazioni del numero d’individui in specie animali conviventi.

39

Чувствительность ранних американских экологов к антропогенным изменениям в природных системах упоминается в: Cronon W. Comments // Landscape History and Ecological Change.

40

М. К. Тайлер фактически занимал должность профессора американской истории в Корнеллском университете начиная с 1881 года, но только в 1884 году в Висконсинском университете это звание было официально присвоено У. Ф. Аллену. См.: Bellot H. H. American History and American Historians; Bogue A. G. F. J. Turner.

41

Хотя я сделал несколько запросов в различные ведомства, ответственные за Национальную программу охраны исторических памятников, мне так и не удалось определить точную формулировку постановления 1966 года о присвоении Лесному заповеднику Адирондак статуса национального исторического памятника. По всей вероятности, это было признанием заповедника в качестве предшественника Национальной лесной системы США, а не признанием того, что дикая природа имеет культурное прошлое.

42

О современных проблемах ревайлдинга см., например: Devall B. Restore Wildness; Davis J. A Sidelong Glance at The Wildlands Project; Klyza C. Wilderness Comes Home. Для оценки понимания истории американской общественностью см., например: Kammen M. Mystic Chords of Memory; Glassberg D. Sense of History.

43

Классической работой об изменениях в итальянских ландшафтах является Sereni E. Storia del paesaggio agrario italiano. О реставрации как модном веянии см.: Pollan M. Against Nativism.

44

Р. Эллиот утверждает, что копии экосистем никогда не смогут быть столь же ценными, как их первоначальные, нетронутые аналоги. Cм.: Elliot R. Faking Nature; Higgs E. The Ethics of Mitigation.

45

Краткое описание реставрационных терминов и методов см. также: Whisenant S. G. Repairing Damaged Wildlands; Higgs E. Nature by Design.

46

Из личной переписки с доктором М. Аньолетти из Института лесоводства Университета Флоренции за 20 мая 1998 года.

47

Другие модели реставрации были предложены Хоббсом и Нортоном в: Commentary: Towards a Conceptual Framework for Restoration Ecology; Aronson J. and Floc’h le E. Commentary: Hierarchies and Landscape History; Aronson J. and Floc’h le E. Vital Landscape Attributes.

48

См. прекрасную коллекцию эссе: Egan D. and Anderson M. K. Special Issue: Native American Land Management Practices in National Parks.

49

Леопольд писал де Бо, что позаимствовал его эссе у Х. Ллойда из Оттавы. Ллойд был ведущим канадским защитником природы и орнитологом, который, вероятно, знал де Бо или встречался с ним на почве их общего интереса к птицам. Де Бо активно участвовал в работе Лигурийской комиссии Комитета по охране птиц, полезных для сельского хозяйства.

50

То, что некоторые люди по-прежнему больше винят «натуру», чем «культуру», в экологических проблемах наглядно продемонстрировано Дж. Макфи в “The Control of Nature”.

Content

Маркус Холл
Ремонт Земли
Трансатлантическая история экологической реставрации

Список иллюстраций

Список таблиц

Предисловие

Вступление За гранью консервации

Глава первая Два мира Джорджа Марша

Позитивное и негативное влияние человека на землю

Медлительность естественного восстановления

Природа Европы и Америки

Поиск виновных

Марш по ту и другую сторону Атлантики

Итальянские заимствования

Наследие Марша

Наблюдая за чужими землями

Глава вторая Восстанавливая горы Кунео

Глядя в сторону гор

Долина Стура и ее проблемы

Восстановление лесов

Реконструируя горы

Перенаправляя силы природы

Проблемы населения

Комплексная рекультивация

Компенсируя ущерб

Становясь лучшими садовниками

Глава третья Восстанавливая Скалистые горы Юты

Плато Уосатч

Искусственная ревегетация

Заменяя почву

Реабилитация

Глава четвертая Движения и мифы по обе стороны Атлантики

Проектирование итальянских ландшафтов

Национальная мифология природы

Пассивная и активная консервация

Глава пятая Экология и память

Трансатлантическая экология

Экологический менеджмент

Экологический дизайн

Ландшафтная память

Глава шестая Кросс-культурная реставрация

Реставрация садов и диких земель

Три модели реставрации

Глубокая история реставрации

Путешествуя за океан

Заключение За пределами реставрации

Послесловие

Библиография

Примечания